Паола Барбато

Башня из слоновой кости

Paola Barbato

La torre d’avorio

© 2024 Neri Pozza Editore S.p.a., all rights reserved. This edition was published by arrangement with MalaTesta Literary Agency, Milan, and ELKOST International Literary Agency, Barcelona.

© Гордиенко В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Посвящается милой Гацци – моя последняя отчаянная попытка

1

Мара Паладини не сводила глаз с потолка, на котором собиралась капля.

Уже третья за последние две минуты – в этом Мара была уверена, поскольку первые две засекла по часам. Пятно она заметила, выходя с тарелкой в руках из сектора B и направляясь к Узкому проходу. Каждый раз, огибая этот угол, она машинально бросала взгляд на сектор F: сначала на стол, на окно, а потом вверх, на карниз Башни. И вот там, в левом углу, Мара заметила, что цвет немного изменился – как будто появилась едва различимая тень. Но в этом доме не было теней, которые она не знала бы в совершенстве, поэтому Мара остановилась и опустила тарелку. У нее была только прочная пластиковая посуда – осколков она себе позволить не могла, последний разбитый стакан обернулся настоящей катастрофой. Она внимательно осмотрела темное пятно в том месте, где встречались наружная и внутренняя стены. За стеной сектора F была ванная комната – быть может, стоило проверить, не появилась ли тень и там. Мара задумалась, как лучше поступить. Было два способа проверить: бинокль или лестница.

Однако, воспользовавшись биноклем, она вряд ли поймет, от чего образовалось пятно. А вот поднявшись по лестнице, можно будет понюхать воздух. Всякое подобие влажности из дома было изгнано, и если хоть один гигрометр[1] показывал больше сорока процентов, во всех комнатах автоматически включались осушители воздуха. Если в этом сером углу появилась сырость, она сразу почувствует.

К сожалению, лестница стояла в ванной.

Мара посмотрела на тарелку в руках, перевела взгляд на стол в глубине сектора F, потом на стул. Слишком много всего в ограниченном пространстве – чтобы принести лестницу, тарелку придется вернуть в сектор B. На тарелке лежали яичница-болтунья, ложка чечевицы в соусе и кубик сахара, который она сунула в рот и разгрызла. Остальное доест позже. Развернувшись на месте, Мара протиснулась через узкий коридор между стенами Башни в секторе F. Оставив тарелку в секторе B, она отправилась в путь. Мара старалась ходить по квартире не слишком часто, потому что, даже перемещаясь с исключительной осторожностью, боялась задеть коробки. В квартире площадью сто десять квадратных метров, включая ванную и кухню, осталось лишь шестнадцать метров, по которым можно было передвигаться. Вдоль всех стен – от прихожей через коридор, в трех комнатах и кладовке – высились ряды белых коробок, сложенных друг на друга от пола до потолка.

За каждым рядом стоял еще один, а где пошире – и третий. Открывая дверь в любую комнату, входящий видел стену из огромных белых кирпичей. Коробки не были стянуты веревками или связаны между собой – легкие стояли на более тяжелых в порядке убывания веса. Расставленные с небольшим, тщательно рассчитанным уклоном, коробки удерживались в равновесии, если, конечно, их не трогать. Переставив коробки в последний раз, Мара поняла, что, набери она хоть немного веса – поправься в животе или бедрах, – и по квартире не пройти, не задев этих белых стен. Получается, толстеть строго запрещалось, выполнить же это решение оказалось нелегко, поскольку двигалась она мало и только по заданному маршруту. Наверное, стоило выходить на улицу чаще, может дважды в неделю, пройтись несколько километров. Но последние пять лет, за редчайшими исключениями, она выходила только между двумя и тремя часами ночи, а гулять по Милану в одиночестве в такое время было небезопасно. Не то чтобы она боялась нападения – скорее какого-нибудь недомогания или несчастного случая. Не хватало еще очнуться на улице днем, под лучами солнца. Или, что еще хуже, в больнице. А значит, оставалось ограничить питание, не переусердствовав, конечно. Она скачала таблицы калорийности продуктов, купила в интернете весы с функцией сканирования тела и решила, что ее вес ни в коем случае не должен превышать пятидесяти пяти килограммов.

Ей это удалось. Каждый раз, навещая Мару, Валерия, социальный работник, разглядывала ее не меньше минуты.

– Ты точно не похудела?

– Точно.

Пятьдесят пять килограммов. Если совсем честно – пятьдесят четыре и семьсот граммов.

Именно благодаря этим пятидесяти четырем килограммам и семистам граммам Мара в тот день проскользнула в коридор, начинающийся от сектора A, прошла через Узкий проход, повернулась, чтобы стать спиной к стене из коробок, прошагала боком мимо кладовки и наконец добралась до ванной. Она повернула ключ в старой двери с матовым стеклом и сразу подняла глаза к верхнему углу, соответствующему тому месту в секторе F, где заметила тень. Пятна там не было – или, точнее, пока не было. Над унитазом оливково-зеленого цвета, сохранившимся с шестидесятых годов, там, где потолок сходился с двумя стенами, появился крошечный сероватый след. Отметина напоминала остатки паутины, но Мара точно знала, что ничего подобного там нет. Она поддерживала ванную в идеальной чистоте и знала точное количество пауков (ровно столько, сколько нужно, чтобы устранять вредных насекомых, если те появятся) и где они сидят. В ванной Мара держала все, что могло или должно было подвергаться воздействию света и влаги: комнатные растения – единственные живые существа, общение с которыми приносило ей радость. В ванной, рядом с моющими средствами, инсектицидами и удобрениями для растений, стояла лестница. Она была легкой и удобной, но высотой два с половиной метра, а потому протащить ее под низкими дверными проемами квартиры, построенной в эпоху, когда средний итальянец был ростом метр семьдесят, оказалось нелегко. Вышло бы проще, будь за дверью свободное пространство, но его не было. Мара вытащила лестницу из ванной, стараясь ничего не задеть. Ванная комната была маленькой, все в ней удерживалось в шатком равновесии.

Взяв лестницу на плечо, словно копье, она протащила ее под дверным косяком. Затем поставила вертикально, повернулась, заперла дверь и медленно поволокла лестницу по полу. В день покупки она наклеила на ножки фетровые накладки, чтобы заглушить шум, хотя знала, что внизу никто не живет. Тишину Мара ценила превыше всего. Она толкала лестницу, удерживая ее сбоку обеими руками, прижимаясь к стене. Они вместе проскользнули вплотную к стене и мимо двери в сектор E, потом повернули налево, и Мара смогла снова встать лицом вперед. Она провела лестницу через Узкий проход, аккуратно прислонила ее к коробкам справа и прошла сама, слегка задев картон своим худи. Наверное, надо было снять его, если собиралась двигаться быстрее. Преодолев поворот, она снова оказалась в секторе F. Мара подвинула лестницу к столу в глубине и раскрыла ее. Теперь она стояла прямо перед окном – через три дырочки в шторе виднелись кусочек дома напротив, неопределенное пятно на тротуаре и зеленая полоска открытой ставни. Она в очередной раз отметила, что за последние годы потеряла многое, но не зрение. Поднявшись по ступенькам до самого верха, Мара посмотрела на пятно. До угла было около двух метров, три ряда коробок, и темная тень. Пятно вроде бы слегка увеличилось. Она огляделась, размышляя, как бы получше его рассмотреть и не слишком ли поспешно она отказалась от идеи с биноклем. В конце концов пришлось смириться и сделать единственно возможное. Опираясь коленями на ступеньки лестницы и руками на коробки, Мара ощутила знакомое головокружение – в двух метрах над полом все казалось шатким, и еще нахлынул страх: казалось, что стена вот-вот рухнет. Однако на самом деле ничего не шаталось, и даже если бы труд многих лет обрушился, падать все равно было бы некуда. Дождавшись, пока головокружение пройдет, Мара подалась вперед, опираясь всем телом на два ряда коробок, закрыла глаза и вдохнула. Пыль, конечно же. Пыль и старый картон. Медленно выдохнув через рот, она вдохнула снова. Пыль, старый картон, а может, чуть-чуть пахнет нафталином? Она мысленно пробежалась по сектору F: на четвертом уровне лежали какие-то вещи? Не ее – возможно, отцовские. Пиджаки отца. Она снова со свистом выдохнула, вдохнула в третий раз, набирая в легкие как можно больше воздуха. Пыль, старый картон, нафталин, клей… да, клей, пожалуй, а еще…

сырость

Она резко открыла глаза, уставившись в угол, подобралась еще ближе. Да, пятно расползлось. Протечка, течь – похоже, этажом выше лопнула труба или что-то сломалось. Точнее не определить – не с того места, откуда она смотрит. Но ясно одно: это Великий Враг – вода.

за стеной струится вода

ниже – коробки

ниже – моя Башня

* * *

У нее всегда было особое представление о том, что такое Башня из слоновой кости. Все считают, что это неприступное сооружение, возведенное из драгоценного материала. Но Маре никак не удавалось выбросить из головы, что слоновая кость – это бивни животных, а значит, Башня, по сути, состоит из зубов. Омерзительная картина: оказаться запертым в пасти, которая в любой момент может начать тебя пережевывать. Именно в таком состоянии она и хотела провести остаток жизни. Квартира в доме постройки начала шестидесятых годов состояла из трех комнат, а также кухни, ванной и чулана. Мара заранее выяснила точные размеры пространства, чтобы спланировать свою личную Башню. По приезде она обнаружила лишь заказанную мебель: односпальную кровать, стол со стулом и книжный шкаф. Обустроившись, она вновь измерила каждую комнату, переименовав их согласно составленной схеме. Вход стал сектором A, кухня – сектором B, первая спальня – сектором C, вторая – сектором D, чулан – сектором E, а большая комната – сектором F. Лишь тогда она распорядилась доставить первые коробки. Белые, все одного размера. Их производила немецкая фирма, у которой она позже приобрела несколько нестандартных коробок, чтобы заполнить оставшиеся пустоты. Коробки прибывали запечатанными, с буквой, обозначающей сектор, и с этикеткой, на которой был указан перечень содержимого. Следуя тщательно продуманной схеме, над которой она долго работала, Мара расставила коробки вдоль стен. Жизненное пространство резко сократилось, и она дала себе несколько дней, чтобы привыкнуть, прежде чем заказать вторую партию коробок. На оптимальное размещение этих символических «бивней» ушло два месяца, а начала она с сектора F – комнаты, где работала и где расставила более двухсот коробок. В оставшемся пространстве умещались стол, стул и книжный шкаф. Со временем еще две или три коробки она заполнила своими каталогизированными работами. Еще до выхода из «Структуры» она с помощью Валерии отправила резюме в несколько издательств, предлагая услуги носителя языка для перевода с русского. Поступило несколько заинтересованных откликов, и Мара почти сразу подписала контракт с издательством, специализирующимся в основном на политических текстах. Постепенное уменьшение жизненного пространства ее не беспокоило – она не хотела пространства, не хотела свободы действий. Так она жила пять лет, передвигаясь по узкому коридору между картонными стенами, оставив себе лишь тропинки от стола до кухни, от кухни до кровати, от кровати до ванной. В день, когда ей доставили последнюю коробку, она попросила сообщить Луке, чтобы он расторг договор аренды склада. Мара не общалась с ним напрямую – закон это запрещал, но через третьих лиц снова извинилась за доставленные неудобства. Она знала, что сначала он пытался отправить хотя бы ее личные вещи теще, но ее мать их не приняла. Другие родственники, представители редеющей семьи, которая раскололась после смерти старшего поколения, рассеялись по всей Италии и лишь приняли к сведению этот вопрос, чтобы не навлечь осуждения журналистов, которые крутились рядом. В конце концов все они отказались, заявив, что не готовы. Долгие восемь лет, проведенных в «Структуре», Мара надеялась, что Лука примет единственное разумное решение – выбросит все, соберет ее прошлое в кучу и сожжет. Однако ее муж, теперь уже бывший, выбрал самый болезненный путь, личную Голгофу, на которую решил подниматься шаг за шагом, давая себе время пережить утрату и оставить ее позади. Он арендовал склад и отвез туда все, что принадлежало ей: одежду, шторы из гостиной, книги, компьютерные флешки, лекарства из шкафчика в ванной и даже кухонную утварь. Он не оставил ничего, что принадлежало ей или им обоим. Прежде чем продавать дом, он избавился от всей мебели, даже от той, что стояла в детских. Андреа попрощался со своим столом в разноцветных наклейках, а Клара – с прелестной кроваткой под балдахином. Сдав ключи от дома агентству по продаже недвижимости, Лука стер из жизни все следы бывшей жены. И все же ничего не выбросил. Все восемь лет он каждый месяц платил за аренду склада, пока Мара не вышла из REMS – резиденции для обеспечения мер безопасности, которую раньше называли попросту психиатрической судебной больницей.

* * *

Спустившись с лестницы, она открыла журнал со схемой Башни. Сектор F, седьмой уровень, третий ряд, угловая коробка. Там не могло быть ничего действительно важного – она позаботилась о том, чтобы в самых уязвимых местах, у окон, плинтусов или потолков, хранились только вещи, которыми можно было пожертвовать. И в самом деле, в модуле F/35 лежал набор эмалированных кружек, принадлежавших ее матери, столовые приборы с красными пластиковыми ручками, зеленые льняные салфетки, кулинарная книга на русском языке, серебряная сахарница и карточки для рассадки гостей с изображением петухов и кур. На мгновение она погрузилась в воспоминания детства, когда не могла выбрать, кто красивее – белая курица или пестрый петух с переливающимися перьями. Закрыв журнал, она убрала его на третью полку книжного шкафа и снова поднялась на стремянку. Рукояткой швабры она вытянула полотенце, которое четверть часа назад затолкала в угол потолка, когда заметила, что там начали собираться капли. Полотенце не промокло, но стало влажным. Она заменила его на сухое, опять подтолкнув длинной рукояткой швабры. Пора решать, что делать. Возможны только три варианта.

Первый – подождать и посмотреть, не прекратится ли течь сама собой. Почему бы и нет? Дело не обязательно в поломке труб, может, проблема временная. Возможно, кто-то забрался на крышу соседнего дома, сдвинул черепицу и случайно открыл путь воде, скопившейся после недавних дождей. Ручеек побежал по крыше, просочился в трещину в стене, не добравшись до внешнего водостока. И попал на ее потолок. Сложно, но вполне правдоподобно.

Второй – позвонить управляющему домом. Ей не запрещали связываться с ним напрямую, но Валерия не раз намекала, что такие вопросы лучше решать с ее помощью, ведь она единственная навещала Мару. Значит, придется звонить Валерии, та поговорит с управляющим, а он, конечно, захочет войти в квартиру, чтобы все проверить. Такое уже случалось: однажды, когда Башня еще не была полностью достроена, ей пришлось впустить его, чтобы познакомиться, да и, если бы понадобилось что-то ремонтировать, с рабочими договаривался бы он.

Третий вариант вынуждал ее направиться прямо к источнику проблемы: выйти из квартиры, подняться по лестнице и позвонить в дверь этажом выше. В этом доме было всего четыре квартиры, плюс кое-какие помещения на первом этаже, которые раньше служили складами или офисами, а теперь в них устроили кладовые или чуланы для жильцов. Из четырех квартир постоянно заселена была только ее, на первом этаже. Квартира напротив принадлежала какой-то компании, в ней сотрудники ненадолго останавливались четыре-пять раз в год. Мара всегда знала, когда ожидаются гости, потому что за два дня до их прибытия появлялась бригада уборщиц. На втором этаже, над квартирой для сотрудников, снимала жилье пожилая пара, но два года назад они съехали, и Мара не знала куда. Она видела их на лестнице всего пару раз, но изучила все их привычки, сидя за рабочим столом и подглядывая через три отверстия в шторе. С тех пор как они уехали, там никто не появлялся. Оставалась только квартира прямо над ее собственной. Она долго пустовала, но прошлой весной ее занял мужчина лет шестидесяти, который приезжал примерно раз в две недели. Судя по всему, это было его городское пристанище: он приезжал на несколько дней и снова пропадал. Через нижнее отверстие в занавеске Мара наблюдала, как он идет к подъезду от проезжей части. Всегда элегантно одетый, в шляпе, с аккуратно подстриженными седыми усами, даже вечером в темных очках, всегда явно довольный собой. Он немного отличался от живших по соседству, но, возможно, не случайно выбрал этот тихий район. Он не из тех, кто приходит знакомиться с соседями, и Мара это ценила. Возле кнопки звонка не было таблички с именем жильца, а сам жилец не доставлял Маре ни малейшего беспокойства – до сегодняшнего дня. Вода вполне могла протечь из его квартиры, ведь он вернулся только вчера. Эта версия затмила остальные. Конечно, придется открыть дверь, подняться по лестнице, постучать, встретиться с соседом, представиться, заговорить. И в перечне этих действий было как минимум четыре, которые Маре совсем не хотелось совершать. Она посмотрела на полотенце под потолком и ясно услышала, как капля стукнула по ткани. Представила, каким тоном ответит ей Валерия, которая сейчас, должно быть, разъезжает по городу и наверняка не обрадуется ее просьбе. Мара взглянула на дверь. Потом снова на потолок в углу. Опять на дверь. Застегнула молнию худи до самого подбородка и пошла за ключами.

Она никогда не могла похвастаться математическим складом ума, или по крайней мере ей так казалось. В старших классах, когда она начала изучать немецкий, учительница назвала структуру этого языка «математической», как у латыни. Именно этим она объясняла трудности в его освоении, несмотря на то, что с детства свободно говорила на гораздо более сложном языке – русском. Спустя двадцать один год после окончания школы и три года с тех пор, как ее поместили в «Структуру», ей пришлось снова столкнуться с математикой, хотя и в иной форме: с головоломками. В распоряжении пациентов оказалось множество журналов, но большинство были заполнены лишь в самых простых разделах: соедини точки, закрась области, найди спрятанные предметы. Сложные же задания во всех выпусках оставались нетронутыми. Она, всегда неплохо решавшая ребусы и кроссворды, поначалу даже не могла понять принципы этих игр. Но ей нужно было занять время и ум, поэтому она взялась за них всерьез, с терпением и упорством – теми же качествами, с которыми в юности училась, убежденная, что других талантов у нее нет. Именно тогда, заставляя разум развиваться в непривычном направлении, она начала выстраивать концепцию Башни. До ее возвращения к обычной жизни было еще далеко, но она знала, что однажды ей придется иметь дело среди прочего с «воспоминаниями». Так она их называла, не находя подходящего определения. Вещи? Предметы? Наследие? Все, что она накопила за прежнюю жизнь, вместе с тем, что осталось от нажитого ее родителями, ожидало ее на складе. Она прекрасно понимала, что самое простое – все выбросить. Или подарить, поручить кому-то распорядиться, попросить просто избавиться. Понадобились бы несколько согласований, оценки, разрешения, вмешалась бы бюрократия, но в целом это было возможно. И все же она даже не помыслила о таком. Не тогда, не так скоро. На деньги, которые ей завещал отец, она могла позволить себе и другие варианты. После смерти матери Лука нанял нотариуса, который оказался очень доброжелательным: он приехал к ней в «Структуру» и дал подписать бумаги в кабинете Молодой Психиатрини. Недвижимости она не унаследовала – мать все продала, но вещи из дома, где та умерла, перешли ей и должны были отправиться на склад, под ответственность Луки. Среди прочего нотариус упомянул об «инвентаризации». Его ассистентка, по его словам, прекрасно с этим справлялась и была готова помочь, если понадобится. Тогда она отказалась. Смерть матери все еще казалась ей чем-то абстрактным. Она не видела ее после того, как все произошло, а завещание гласило: никаких похорон; кремация и передача праха кому угодно, только не ей. Она размышляла над этим в течение нескольких месяцев, решая сложные головоломки и загадки, которые теперь давались ей легче. В конце концов она раздобыла визитную карточку ассистентки нотариуса и, получив разрешение, связалась с ней, чтобы спросить, не согласится ли та провести инвентаризацию всех вещей, которые Лука запер на складе. Женщина запросила сумму, показавшуюся ей смехотворной, а через две недели приехала с тремя толстыми бухгалтерскими книгами в руках.

– Я решила разделить предметы на три категории, – объяснила она с улыбкой. – В первой – ваши личные вещи, происхождение которых точно известно. Во второй – вещи ваших родителей, отдельно, насколько это было возможно. В третьей – сомнительное.

– Мне принадлежит… нечто сомнительное? – спросила она.

– Возможно, и нет, – улыбнулась женщина. – Но, на мой взгляд, вышло так, и, чтобы не ошибиться…

Они пожали друг другу руки, счет был оплачен через банк, оформили еще бумаги, подсыпали еще песка в шестеренки бюрократии. Она не сразу открыла полученные реестры. Помощница нотариуса проделала огромную работу, даже разбила список на подкатегории, обозначив их буквами алфавита. Она прочитала все, уделив особое внимание реестру «сомнительного». И поняла, что не готова встретиться ни с одним из этих воспоминаний. Но и избавиться от них не могла. Она пришла к выводу, что будет достаточно просто владеть ими, не видя. Превратить эти реестры в нечто осязаемое, в своего рода физический каталог. Все детективные романы матери – в одном месте. Все полотенца из старого дома – в другом. Фоторамки, часы, нижнее белье, DVD-диски, медицинские справки, шарфы в комплекте с шапками, нож для разделки кур, ветряные колокольчики… Она взяла бумагу и ручку и принялась за расчеты, представляя планировку гипотетической квартиры. В итоге она определила идеальный размер базовых модулей, которые, если поставить рядом или друг на друга, могли бы образовать стену воспоминаний: пятьдесят на сорок и на тридцать с половиной сантиметров. Коробка. Точнее, белые картонные ящики, которые можно расставить горизонтально или вертикально. В каждый можно сложить воспоминания одной категории, снаружи пометить буквой и кратко описать содержимое. И запечатать. А дальше… что делать дальше, она пока не знала. Заполнив пару дополнительных формуляров, она заказала сотню таких ящиков и снова связалась с ассистенткой нотариуса, спросив, согласится ли та рассортировать ее воспоминания и запечатать их в коробки. Женщина забрала реестры и через несколько дней сообщила, что ста модулей недостаточно.

Она заказала еще сотню.

* * *

Она никогда не поднималась по лестнице в доме выше своего этажа. Не было ни повода, ни любопытства. Границы ее передвижений были строго очерчены, и эта лестница в них не входила. За пределами квартиры Мара бывала только в двух местах. Первое находилось в том же доме, на первом этаже, рядом с входной дверью. Это было дополнительное помещение при квартире, кладовка, где прежде хранили уголь. Пространство около четырех квадратных метров, куда из подъезда вела старая металлическая дверь. Внутри – три голые бетонные стены и железная заслонка, открывавшаяся на улицу. Она приоткрывалась чуть больше чем на пядь: раньше через нее засыпали уголь, теперь это было окно для «курьерской доставки». Каждый вечер Мара выходила из квартиры, спускалась по лестнице, открывала кладовку и забирала из стоящей под люком продуктовой тележки доставленные за день посылки. Второе место она посещала лишь раз в неделю – между двумя и тремя часами ночи. Тогда она выходила, открывала кладовку, брала тележку и толкала ее сначала к банкомату на главной улице, а затем к круглосуточному супермаркету в пятистах метрах от дома. Делала покупки, расплачивалась только наличными и возвращалась. Других выходов из квартиры не предусматривалось – ни ежемесячных, ни ежегодных, хотя иногда все же случались исключения: например, обязательные медицинские осмотры. Валерия, которая первой попросила ее быть осторожнее, не слишком благосклонно отнеслась к такому добровольному затворничеству. Даже не раз намекала, что у Мары развилась агорафобия – вполне частое явление у тех, кто долго остается запертым в одном и том же месте. Но Мара прекрасно знала, что ее уединение не связано с какой-либо патологией. Ей было одинаково комфортно и в открытых, и в закрытых пространствах. Она просто приняла решение больше не выходить. Потому что, как ей казалось, врачи ошиблись – она вовсе не вылечилась. Оставаясь дома, она по крайней мере никому не навредит.

Первый лестничный пролет остался позади.

Она не бывала в таком чужом месте со времен локдауна, когда, как ни странно, приходилось чаще выходить из дома, даже днем, чтобы сдавать анализы. На вершине второго пролета лестницы была дверь квартиры. Мара вздохнула, досадуя на то, что хотела бы избежать этой ситуации. Она надеялась, что ей не придется вести светскую беседу: постучит, сообщит о протечке, услышит обещание вызвать сантехника и вернется к себе. Надеялась, но не верила. Подойдя к двери, она заметила, что на ней нет таблички, а на звонке снаружи была лишь белая этикетка. Она позвонила. Подождала полминуты и позвонила снова. Вздохнула. Многие не открывают на звонок, притворяясь, что их нет дома, надеясь, что звонят с улицы, от подъезда. Но когда стучат – это уже другое дело.

Она постучала.

Когда постучала во второй раз, дверь приоткрылась. Внутри горел свет, пахло приятно – аромадиффузором, а на дизайнерской вешалке у входа висели пальто и шляпа. Мара узнала их и толкнула дверь.

– Можно? – спросила она.

Недалеко от вешалки стояла пара мужских туфель, дорогих, брендовых.

– Добрый день, я соседка с нижнего этажа.

Тишина. Она шагнула в прихожую

сектор А

и огляделась. Квартира была точной копией ее собственной, с идентичной планировкой, если не считать Башни, конечно. Обставлено уютно, хотя Мара не помнила, чтобы кто-то сюда въезжал.

Впрочем, мебель могла быть здесь и с давних времен, как в квартире напротив, где постоянно сменялись жильцы. Но что-то было не так. Слишком чисто. Сидя у окна, Мара всегда замечала, кто входит и выходит из дома, и в последнее время чужаков не видела. Представить же элегантного господина моющим полы или вытирающим пыль она не могла. Однако, возможно, она ошибалась. Мешало предубеждение, устаревший взгляд на вещи.

– Простите, что вошла, – продолжила она, обращаясь к пустоте перед собой, – но у вас течет вода, и она капает прямо ко мне в квартиру.

Она сделала несколько шагов вперед. Сначала посмотрела налево, где была кухня – современнее ее собственной, но такая же маленькая

сектор В

затем направо.

сектор F

Там была гостиная с телевизором, стереосистемой и видом на крышу соседнего дома. На миг ей захотелось подойти к окну и сравнить, насколько отличается перспектива с верхнего этажа, но она удержалась. Осторожно продвигаясь дальше по коридору, она собиралась было что-то сказать, как вдруг заметила: по полу к ней лениво ползла тонкая струйка воды.

вода

а внизу моя Башня!

Она отбросила сомнения и решительно пошла вперед, держась левой стороны, ступая боком – именно здесь, в ее квартире, находился Узкий проход

Узкий проход

и она привыкла идти именно так. Она не стала заглядывать в среднюю комнату

сектор C

которая в ее квартире была почти недоступна, но заметила, что спальня элегантного господина находилась в том же месте, что и ее собственная.

сектор D

Вода добралась и туда – текла под уклон. Повернув за угол, Мара оказалась перед дверью ванной, такой же, как у нее, с матовым стеклом. Дверь была закрыта, но внутри горел свет.

ему стало плохо

или он умер

принимал ванну, его хватил удар, и он умер

утонул в ванной

с открытым краном, идиот

Она уже собиралась войти, но остановилась. Вода просачивалась из-под двери; если открыть, она хлынет потоком. Мара повернулась к кладовке – той самой, что у нее завалена коробками.

сектор Е

Открыла и, как надеялась, увидела полки с домашним бельем. Схватила стопку полотенец и разложила их на полу в полуметре от двери ванной, затем вернулась за новой партией.

если он и правда мертв, мне придется все объяснять

если он умер – я позвоню Валерии.

и она со всем разберется

Устроив барьер из полотенец, Мара, в промокших войлочных тапочках, открыла дверь ванной, опираясь на раковину, чтобы не поскользнуться. Как и ожидалось, вода хлынула потоком. Мара молча оглядела ванную.

Да, элегантный мужчина был мертв.

Вместо ванны здесь была душевая кабина, довольно современная, с большой насадкой для душа, лежащей на полу. Вода капала, понемногу, но не стекала, как полагается – слив был забит маленьким полотенцем, плотно засунутым внутрь. Элегантный мужчина лежал рядом, полностью одетый. Мара не стала гадать, поскользнулся ли он и ударился головой или у него случился приступ. Она сразу поняла, от чего он умер. Вокруг рта – темные пятна, губы – синюшные, на щеках – следы пены. Глаза налились кровью, под веками – мелкие красные точки. В воздухе – сладковатый запах.

отравление дигитоксином

Мара посмотрела на свою левую руку, лежащую на дверном косяке, а потом на правую, сжимающую край раковины.

сколько отпечатков я оставила по всей квартире?

слишком много

Она отступила, тут же начиная подсчитывать, сколько у нее времени и что она успеет сделать. Дойдя до двери, она вышла, бросив напоследок взгляд внутрь. Ее накрыло волной ностальгии – квартира была в точности как у нее, какой она увидела ее в первый день. Тогда она еще не знала, сколько времени займет постройка Башни. Столько же, сколько ей потребовалось, чтобы стать Марой Паладини.

До того она была Мариэле Пировано, женщиной, которая летом 2011 года отравила смертельной дозой дигитоксина всю свою семью.

27 июля 2011 года

Первым из машины скорой помощи выскочил Франческо Бракали, фельдшер, семь лет проработавший в Красном Кресте. За решетку широко распахнутых ворот коттеджа цеплялась молодая светловолосая женщина в слезах.

– ОНИ В ДОМЕ! – кричала она. – ПОЖАЛУЙСТА, СКОРЕЕ, ОНИ В ДОМЕ!

Не теряя ни секунды, Франческо бросился вверх по ступеням, опередив двух коллег. Внутри, несмотря на открытые окна, остро пахло рвотой. По рации сказали, что звонила женщина – вероятно, та, что у ворот, – и сообщила о трех отравленных. На первый взгляд в просторной гостиной, почти полностью белой и залитой светом, никого не было. Но, обогнув диван, фельдшер заметил темное пятно и остановился: на полу лежал ребенок, на боку, на губах пузырилась пена. Он тяжело дышал, хрипло постанывая. Франческо бросился к нему, перевернул, проверяя пальцами дыхательные пути. К нему подбежала Арианна Изолери, самая младшая в бригаде «скорой».

– Что у нас? – спросила она, запыхавшись.

– Мальчик, лет одиннадцать-двенадцать. Где-то еще двое, найдите их.

Она умчалась, а следом прибежал Джузеппе Мезьяно, самый опытный из троих.

– Ты справишься? – спросил он, проходя мимо.

– Вызови центр, нужна еще одна машина, – ответил Франческо, проверяя зрачки мальчика.

Повернув его, он заметил под ним лужу рвоты. Хороший знак, если отравление было пищевым или медикаментозным, или плохой, если речь шла о химикатах. Губы мальчика были синюшными, но ожогов, которые обычно появляются при употреблении кислот и тому подобных веществ, не было.

– Они выживут?

Голос донесся сзади. Женщина – видимо, мать – рыдала навзрыд.

– Мы сделаем все возможное, – ответил он, и в этот момент сверху раздался крик Арианны:

– Нашлись!

Франческо поднял взгляд и рассмотрел плачущую женщину. Если бы не зеленоватое пятно на платье, она могла бы сойти за модель с обложки журнала. Очень красивая, хрупкая, изящная, безупречно одетая, накрашенная и причесанная.

– Вы можете рассказать, что произошло? – спросил он.

Она покачала головой, но все же ответила – этот жест он запомнил и позже упомянул в своих показаниях.

– Мы ели. Все вместе, а потом Клара начала задыхаться.

– Кто такая Клара? – спросил он, измеряя жизненные показатели мальчика.

Уровень содержания кислорода в крови был критически низким.

– Моя дочь. Ей всего восемь.

С верхнего этажа по лестнице сбежал Мезьяно.

– Франческо, наверх.

– Но мальчик…

– Вторая машина уже едет, им займутся. Скорее.

– Держите его голову чуть приподнятой и не двигайтесь, – сказал Мезьяно женщине. – Если что-то случится, неважно, что, зовите меня.

Не дожидаясь ответа, он помчался обратно. В отличие от нижнего, верхний этаж был ярким, разноцветным: на дверях детских комнат висели деревянные буквы, составлявшие имена – Андреа и Клара. В ванной мелькнули оранжевые куртки с флуоресцентными полосами. Чтобы попасть туда, Франческо пробежал через спальню родителей и заметил на полу мужчину, слабо стонавшего, почти без сознания. Он лежал на боку, в той же позе, что и мальчик.

Должно быть, так их уложила женщина – в безопасную позицию, которой учат на курсах первой помощи. В ванной Джузеппе и Арианна реанимировали девочку, которой на вид не дать больше семи лет.

– Пульс потеряли, не дышит, – доложила Арианна.

Франческо занял ее место, убрал кислородную маску и попытался открыть девочке рот – челюсти были сжаты. Губы девочки были темными и холодными, под глазами начали проступать черные синяки. Франческо начал вдувать воздух, следуя ритму массажа сердца, который делал Джузеппе. Вдалеке послышалась сирена. Арианна выбежала, чтобы встретить вторую бригаду.

Когда ее торопливые шаги застучали по лестнице, раздался новый звук. Сначала Франческо показалось, что это свист или шипение, но потом он понял, что это кричит женщина – мать, жена, – которая вопреки его указаниям поднялась наверх. Это был непрерывный, высокий, раздражающий звук. Франческо хотел что-то сказать, но был слишком занят, пытаясь спасти девочку. Звук становился все более отчетливым, превращаясь в заунывную мантру, затем – в повторяющиеся слова, одни и те же.

– Я ошиблась, я ошиблась с дозой, я ошиблась…

2

Мара неторопливо спускалась по лестнице. В голове у нее одновременно крутились три мысли, и терять нить ни одной из них было нельзя.

Во-первых, в квартире этажом выше убит мужчина. Но она не собиралась вызывать полицию или звонить Валерии. Пусть кто-то другой поднимет тревогу, сообщит о смерти элегантного господина, уведомит тех, кому следует, – это не ее дело, и винить себя она не станет. Спешить некуда: он мертв уже несколько часов, ушел тихо, не издав ни звука. Дигоксин в первую очередь поражает легкие – даже если бы он хотел закричать, не смог бы. Ни «скорая», ни врач, ни спасатели – никто бы не помог, даже если явись они в тот миг, когда он только что принял

проглотил?

выпил?

вдохнул?

яд. Ему уже ничем не поможешь.

Во-вторых, сейчас в этом ветхом доме были только она и он – и это уже слишком много. Ей нужно исчезнуть: она наследила в квартире мужчины, и у нее нет времени вытирать свои следы или пытаться что-то предпринять – что угодно. Каждая секунда на счету, другого выхода нет. Она готовилась к этому дню пять лет, надеясь, что он никогда не наступит, что никогда полицейские не постучат в ее дверь, что ее оставят в покое – гнить в своей Башне.

и все же я не готова

Не настолько, насколько надеялась. Она всегда допускала, что однажды может потерять контроль, что личная тюрьма, где она заперла себя в окружении своих грехов, ее не удержит и что-то в ней пробудится. Поэтому она разработала план: изучила пути отступления, маршрут, определила первое убежище. В секторе А, ряд один, уровень три, ячейка два хранился минимальный набор для побега. Никаких документов. Телефон, новый, еще в упаковке, пауэрбанк, два билета на метро, блокнот с записями и ручка, двадцать евро мелочью, пять тысяч евро наличными, которые ей понадобятся, чтобы пересечь границу и двигаться на восток, где ее родной язык очень пригодится, маленький электрошокер – неудобный, но всегда заряженный, многофункциональный нож, темно-каштановая краска для волос, две пары одноразовых перчаток, черная шапка-бини, солнцезащитные очки, энергетические батончики, большая бутылка воды. В зависимости от времени года она добавляла или убирала термобелье и брюки из тонкой синтетики. Сейчас, в начале осени, дополнительная одежда была на месте. Все помещалось в сумку через плечо – достаточно взять ее и уйти. Это подводило к третьему пункту.

В-третьих (что было причиной во-вторых, но и следствием во-первых), этот мертвый человек здесь из-за нее. Жертва отравления дигитоксином не окажется случайно в квартире, если этажом ниже живет женщина, осужденная за отравление трех человек тем же дигитоксином.

может, это другой яд?

но запах

Таких совпадений не бывает. Здание муниципальное, принадлежит региону – всего четыре квартиры и несколько заброшенных помещений. Одна квартира пустовала, другая использовалась время от времени какой-то фирмой, третья служила временным или запасным жильем, а в четвертой уже пять лет жила она, замурованная заживо. Случайности здесь исключены. К тому же протечку явно устроили, чтобы заставить ее подняться по лестнице.

Она остановилась перед своей дверью, сосредоточившись только на этой мысли.

уверена?

уверена

Значит, через пять минут она будет далеко. Мара взялась за дверную ручку, но, прежде чем нажать, замерла. Она приняла кое-что за данность, а этот факт вовсе не был столь очевидным. Элегантный господин мертв уже несколько часов? Без сомнения. Он умер достаточно давно, чтобы струйка воды из его душевой насадки заполнила ванную, просочилась через потолок и начала капать в ее квартиру. Сколько прошло времени? Два часа? Три? Пятно она заметила около полудня. Отнимаем три часа – получается десять утра. Его убили в десять утра?

И она ничего не услышала?

не может быть

Она прожила в этом пустом доме пять лет. Улица за окнами узкая, машины и пешеходы появляются редко – Мара хорошо изучила все звуки дома и окрестностей. Если бы кто-то вошел в подъезд, поднялся по лестнице, встретился с мужчиной наверху, отравил его, устроил засор в сливе, стер следы, оставил дверь его квартиры приоткрытой, а потом…

ушел?

остался?

Она приняла за данность, что в доме только она и труп.

а если нет?

Мара затаила дыхание. Оборачиваться было не нужно, она и так знала: за спиной, в десяти шагах, – дверь гостевой квартиры. На двери глазок. Если кто-то сдвинул внутреннюю заслонку и смотрит – она бы не услышала. Зрение у нее отличное, а слух не особенно чуткий. Наконец она вошла в сектор А и заперла за собой дверь на два оборота, оставив ключ в замке. Мара посмотрела на вторую коробку слева, на третьем уровне переднего ряда. На вид как все остальные, но только эта коробка открывалась спереди. Одно движение – и в руках будет сумка. Однако Мара осталась стоять в прихожей, между сектором А и сектором Б, глядя на окно сектора F, на три дырочки в шторе. Она не шевелилась, потому что только так могла сосредоточиться и вспомнить все до мелочей. Она собрала все мысли. Отключила их. И в тишине вспомнила.

* * *

Когда внутри башни еще можно было передвигаться, Маре предстояло решить, откуда смотреть на улицу. Кухня и обе спальни выходили во внутренний дворик дома, а гостиная и ванная – на улицу. Окно в ванной было слишком далеко от угла, выходящего на главную улицу, из него мало что было видно, если только не открыть створку и не высунуться наружу. Но окно Мара приоткрывала лишь на несколько сантиметров, чтобы проветрить растения, и никогда бы не высунулась. Одно из двух окон гостиной должно было навсегда остаться закрытым коробками – рано или поздно придется опустить жалюзи, чтобы солнце не повредило картон. Оставалось окно ближе к двери, рядом с которым она собиралась поставить книжный шкаф. В таком случае вдоль этой части стены коробки не уместились бы в два ряда, а значит, угол идеально подошел бы для стола и стула, которые можно было бы аккуратно поставить перед окном, образуя проход из сектора F к кухне. Из этого окна она видела начало своей улицы, дом напротив и часть дороги. Прямо под ним находилась кладовка с жестяной дверью и заслонкой, выходящей наружу. Мара подумала, что заслонка могла бы заменить почтовый ящик, избавив ее от необходимости выходить. Вернувшись с одной из первых ночных прогулок за покупками, она поставила под заслонку тележку из супермаркета. Получилось удобно: водителю фургона можно было давать указания через окно, не высовываясь и не показываясь полностью. Так она годами получала посылки. Для наблюдения за улицей, прикурив сигарету – одну из немногих, что себе позволяла, – она проделала в белой шторе, закрывавшей окно, три отверстия. Одно – внизу справа, чтобы видеть улицу до самого поворота; второе – по центру, вверху, чтобы следить за теми, кто подходил к подъезду; и третье – слева, на средней высоте, чтобы видеть начало улицы. За пять лет, глядя сквозь эти три дырочки, оставаясь невидимой, Мара составила схему привычек всех соседей, включая расписания передвижения и их связи. Глядя из окна на кухне, много не узнаешь: внутренний дворик, общий с соседним домом, давно был заброшен, и туда редко кто выходил, разве что покурить или развесить белье. О соседях по двору она знала ровно столько, сколько нужно, и предпочитала тех, кто жил через улицу: вышибала из Ганы, охранявший черный ход клуба напротив, всегда с приколотой к синему пиджаку булавкой с флагом; девушка, что жила этажом выше, окна которой смотрели прямо на квартиру Мары и которая никогда не жаловалась на громкую музыку, потому что возвращалась с работы на рассвете и днем все время спала или вычесывала кошку; посудомойщик из ресторана, тайком выбрасывавший мусор в чужие баки; пожилой мужчина, который появлялся из-за поворота, проходил мимо и никогда не возвращался – возможно, двигался по кругу. Мара наблюдала за всеми и отмечала их передвижения. И вовсе не из любопытства: она просто следила за окрестностями, из которых внешний мир мог вторгнуться в ее маленький мирок. Она долго боялась, что ее узнают, увидев, как она выходит ночью за покупками, но этого не случилось. Даже после того, как двое пожилых жильцов с верхнего этажа съехали, она не ослабила бдительности, опасаясь новых соседей, но и тут ей повезло – все оставалось без изменений. Элегантный мужчина из квартиры наверху тоже занял место в рутине ее наблюдений, не вызвав беспокойства. Он приходил и уходил – логично было предположить, что у него в городе любовница, но его никто не навещал, по крайней мере, в этой квартире. Он лишь входил и выходил, всегда элегантно одетый, в солнцезащитных очках, шляпе, с аккуратными усами. Проводил вне дома долгие часы, возвращался только переночевать или переодеться. Так было и накануне. Мара заметила его через левое отверстие, когда сидела за компьютером. Время ужина давно прошло. Она услышала, как он вошел, поднялся по лестнице, щелкнул замок, и дверь закрылась. Который был час? Десять? Наверное. В течение следующего часа она слышала, как он двигался, пару раз спустил воду в туалете, потом все стихло. Она легла спать в три и проснулась в шесть. Она годами спала мало, урывками: в «Структуре» ее заставляли соблюдать больничный режим, рано гасили свет, и она часами смотрела в потолок, а стоило уснуть, начинался обход. Так и установился ее «полифазный» – многоразовый, короткий – сон. Она предпочла бы спать днем, но врачи были против, и она спала мало, когда получалось, иногда после еды, и привыкла. Той ночью, в шесть утра, на улице никого не было. Она приготовила кофе в секторе B, не включая свет. Бросила взгляд на соседей по внутреннему дворику, на первые загоравшиеся лампы, на ранних пташек, уходящих на работу. Потом села за компьютер и занялась делом.

Сверху не доносилось ни звука. Позже, утром, она сварила еще чашку кофе, ждала, когда доставят заказанный картридж для принтера. На улице было тихо. Никто не входил, никто не выходил, в этом она была уверена, потому что, если не спала, всегда отчетливо слышала щелчок подъездной двери. Она услышала бы его из любого сектора, даже из ванной. Больше с рабочего места она не вставала, пока не начала готовить обед. В 14:27 – в этом она была уверена, потому что как раз сохранила файл и время зафиксировалось. Итак, сосед сверху вернулся в десять вечера, до одиннадцати нормально передвигался по квартире, не шумел до трех утра и не издавал звуков с шести до 14:27. Когда же они вошли, другие люди? Глубокой ночью, пока она спала и старались не шуметь? Возможно. С трех до шести у них было достаточно времени, чтобы отравить его, все убрать

жертву рвало

дигитоксин всегда вызывает рвоту, но в ванной ничем таким не пахло

и устроить потоп. Потом они ушли, и теперь…

что теперь?

Следят за домом снаружи? Ждут, пока она найдет тело? И так более восьми часов? И что дальше? Как они поймут, что все случилось и она попалась в ловушку?

три часа

чтобы войти, убить человека, устроить ловушку, убрать все следы, уйти…

достаточно?

Если предположить, что они вошли, как только она легла спать, и вышли за несколько минут до того, как она проснулась, то как они выбрали время? Знали ее привычки? Слишком много случайностей. Они действовали быстро, но, похоже, не допустили ошибок. Скорее всего, их было двое, если не трое, но она их не заметила.

Она кружила вокруг этой мысли, не желая сосредоточиться на ней напрямую, ведь все уже произошло – она видела тело. Но спланировать и довести до конца такую операцию можно лишь двумя способами. Первый: они координировали свои действия с ней посекундно, используя ее как единственную точку отсчета.

но откуда они знали, что я делаю?

Второй: в определенный час, решив, что она спит, они вошли, все сделали, но потом не вышли. Потому что подъездная дверь больше не открывалась.

они внутри

они все еще в доме

* * *

Наверху мертвец.

Двое, а может, трое прячутся в квартирах, которые должны быть пустыми, ждут ее.

Застыв в позе, позволявшей ей с максимальной точностью вспомнить все, что произошло с момента возвращения элегантного господина накануне, Мара сняла промокшие тапочки. Нужно было надеть стоявшие у двери туфли – неприметные, удобные, как и вся ее одежда, – но и носки тоже промокли. Она сняла их, балансируя на одной ноге. Не хотела отходить от двери.

а если я ошибаюсь?

а если я права?

Может, все это ее выдумки.

кроме мертвеца

дигитоксина

и того, что я тут живу

Но, как бы то ни было, эту задачу не решить, подбросив монетку. Она должна быть уверена, что сможет…

сбежать

выйти из дома, не дав никому повода ее остановить.

Или обвинить. Или схватить.

почему я?

почему выбрали меня?

Чтобы взять сухие носки, пришлось бы пройти через Узкий проход в сектор D, отдалившись от сектора А и двери. Опасно. Сверху – ни звука, в углу сектора F все еще капает, и ей хотелось только одного: уйти, сбежать, пока ловушка не захлопнулась.

тише

не дыши

Она закрыла глаза и прислушалась. Что это? Она ждала, пока звук не повторился. Едва уловимый шум. Он раздался где-то за дверью.

из квартиры напротив?

из той, где жили старики?

Тихий, едва слышный звук – если бы она не стояла в секторе А, то и не услышала бы и, возможно…

Снова шум. Щелкнула, приоткрываясь, дверь, или, может, ручка вернулась в исходное положение. Но это не подъездная дверь – та щелкает громко, ни с чем не спутаешь. Мара мысленно пересчитала все двери в доме. Четыре квартиры, дверь угольной кладовки, дверь левого склада, дверь склада в глубине, ведущая…

И тут ее осенило.

Она вспомнила, как впервые вошла в этот дом. Валерия без умолку разглагольствовала, как ей повезло получить эту квартиру, сколько было других кандидатов и так далее. Потом показала угольную кладовку, сказала, что там удобно держать велосипед или мопед, но пока лучше посидеть дома. Поднимаясь по лестнице, Валерия вскользь упомянула два склада, сказав, что они пусты: один выходил на улицу, другой – во двор.

оттуда они и пришли

С той стороны мог войти любой, у кого был ключ, просто через соседний дом. Его могли заметить, но зато не щелкнет подъездная дверь, никаких ограничений по времени и не обязательно выходить из здания. На лестнице раздался еще один звук, и она повернулась к двери.

они больше не осторожничают

Да и зачем? Она уже побывала наверху, оставила повсюду свои отпечатки и, возможно, даже ДНК – хватит одного волоса.

что делать?

Мелькнула мысль позвонить Валерии. Мара доверяла ей, хоть та и была сложным, колючим, недоверчивым человеком. Но честным.

вот именно

Валерия всегда будто бы сомневалась в ее исцелении, не была уверена до конца. А если она не поверит? Если она видела слишком много рецидивов, чтобы делать ей поблажки?

мне больше не к кому обратиться

Одно имя мелькнуло в ее голове и исчезло, как вспышка, и она сделала вид, что не подумала о нем. Она двинулась вперед, медленно, проскользнула в Узкий проход, прошла вдоль коробок, добралась до сектора D, достала два пары носков. Одну надела, вторую сунула в карман. Бросила взгляд на дверь ванной. Сквозь матовое стекло виднелось зеленое буйство ее растений.

И вдруг, ни с того ни с сего, она подумала: кто же будет их поливать?

Послышался тихий шум, и она резко повернула голову к сектору А, быстро прошла обратно через Узкий проход, втянув живот, не дыша. Ни в коем случае не задеть кирпичи Башни, только не сейчас. Запыхавшись, она вернулась в сектор А. Да, теперь она ясно слышала звуки за дверью. По лестнице кто-то поднимался или спускался, стараясь не шуметь, но если ночью у них получилось, днем все оказалось сложнее. Она была начеку и все слышала.

что они мне сделают?

я заперлась изнутри

Если она останется взаперти, хватит анонимного звонка, полиция приедет, найдет тело и постучит к ней.

но никто не звонит

они знают, что я поднималась, оставила отпечатки, но не звонят и не уходят

Получается, хотели, чтобы именно она нашла тело. Анонимный звонок выглядел бы подозрительно.

а что, если я этого не сделаю?

По коже побежали мурашки. Они все устроили так, чтобы смерть элегантного мужчины выглядела как убийство, совершенное безумной отравительницей.

Что ж, отличное прикрытие для

чего?

любого другого убийства. А если не сработает – инсценировать самоубийство было бы столь же эффективно.

слишком буйное воображение

но по лестнице кто-то ходит, в доме, где убили человека

Этого было достаточно. Она надела ботинки, накинула легкую синюю куртку – неприметную, висевшую на крючке у косяка, открыла вторую коробку первого ряда на третьем уровне и взяла сумку. Подошла к кухонному окну и посмотрела через дыру в шторе. Во дворе никого, у окон тоже – мертвый час, никто не возвращался домой на обед. Ее взгляд скользнул по плите, холодильнику, брошенной тарелке. Она окинула взглядом плиту, холодильник, брошенную тарелку. Схватила горсть холодной чечевицы и засунула в рот – на двух чашках кофе далеко не убежишь.

бежать?

Бежать. Во двор – это единственный путь: на улице могут заметить, как она выходит, и будет только хуже. Она схватила коробку с кубиками сахара и бросила в сумку. Тяжелая, но пригодится. Шорох у двери вернул ее к реальности. Они были снаружи. Если она отодвинет заслонку дверного глазка, то увидит их лица.

и даст им отличный повод войти

В этот момент раздался звонок в дверь.

Мара прижала руку ко рту. Покачала головой – нет, она не откроет, не сдастся так просто. Повернувшись к кухонному окну, она распахнула его в третий или четвертый раз за пять лет. Посмотрела вниз. Прыгать придется с высоты: даже если спуститься, держась до последнего, она упадет метров с двух прямо на бетон. Такой вариант в плане побега она не учла, иначе бы запаслась веревкой или связанными простынями. Теперь времени не было.

а если я сломаю ногу?

кончу, как лошадь

Звонок прозвенел снова, на этот раз дважды. И Мара, уже стоя одной ногой на подоконнике, поняла. Звонили не они. Забыв об осторожности, она пронеслась через сектор B, сектор A и сектор F и оказалась у письменного стола. Вскочила на него, встала на колени, подползла к окну и распахнула его, крикнув:

– Эй!

Снизу на нее смотрел Ананд. Он улыбался.

* * *

Нельзя сказать, что Валерия была единственным человеком, с которым Мара общалась в последние пять лет. Был еще ее редактор, Патрицио, с которым она говорила чаще всего – не реже двух раз в неделю. Хотя он и не был носителем языка, но проверял переводы, которые ей поручал. Маре присылали самые разные материалы, она их переводила, и Патрицио неизменно обращался к ней с вопросами по поводу выбора слов. Он считал, что она смягчает формулировки. Были еще работники ночного супермаркета, Матьяж и Цилька, муж и жена; иногда за кассу вставал один из их сыновей. Они были словенцами, управляли небольшим магазинчиком с национальными продуктами, которые иногда предлагали ей, но она отказывалась. Еще был участковый врач-терапевт, доктор Мандони, с которым она общалась только по электронной почте и встречалась лично лишь пару раз. Он выписывал лекарства, рекомендованные врачами из «Структуры», Валерия забирала рецепты и привозила их раз в месяц. Мара исправно принимала таблетки, но была уверена, что они не действуют. И, наконец, был Ананд, парень из доставки. Он работал в курьерской службе, которая привозила большинство ее покупок. Ему поручили этот район, потому что его фургон был у́же других и легче маневрировал по односторонним улицам, вроде этой. Первые несколько раз, когда он звонил в домофон, она отвечала:

– Да?

– Посылка для синьоры Паладини.

– Положите в ящик.

– В какой ящик?

– Рядом с подъездной дверью, видите заслонку?

– Но это же не для почты!

– Все равно положите, пожалуйста.

У юноши был сильный бергамский акцент, голос молодой, легкий, и даже в неизбежных прощаниях слышалась улыбка:

– Хорошего дня!

– Берегите себя!

– До скорого!

Мара наблюдала за ним сквозь все три дырочки в занавеске. Он был индийцем, высоким и худым, с черными как смоль волосами и челкой, зачесанной набок, из-за которой казалось, будто у него шишка на голове. Почти каждый день, в солнце или дождь, индийский курьер с бергамским акцентом звонил в ее звонок, который он определил, перепробовав все остальные. Однажды днем пришел слишком большой пакет, не помещавшийся в заслонку, и Маре пришлось спуститься и открыть дверь подъезда. Ананд встретил ее ослепительной улыбкой.

– Наконец-то я вижу вас! Таинственная синьора Паладини!

Она натянуто улыбнулась и резко оборвала разговор. Потом пожалела о своей резкости и в следующий раз открыла окно вместо ответа по домофону.

– Посылка? – спросила она.

– Да! Но на этот раз обычная! – ответил он, улыбаясь до ушей от неожиданности.

– Положи в ящик, – сказала Мара, поколебалась, а затем все же решила, что ничего страшного в этом нет. – Как тебя зовут?

– Ананд! Ананд Дхаван!

– Спасибо.

Больше они почти не общались. Он звонил, она отодвигала штору, махала рукой, он клал посылку в ящик. Иногда он жестом просил открыть окно, она приоткрывала, и он говорил что-нибудь: например, что упаковка повреждена или что чуть не перепутал ее посылку с другой. Два слова, улыбка – больше и не требовалось.

И сейчас Ананд улыбался, стоя одной ногой на подножке фургона, смотрел на синьору Паладини, которая вдруг распахнула окно, глядя прямо на его красно-синий фургон, припаркованный у тротуара.

* * *

Мара мысленно прикинула. Расстояние от окна сектора F до крыши фургона было меньше, чем от окна сектора B до бетонного двора, плюс крыша фургона не твердая – это натянутый пластиковый тент. Но всего в двадцати метрах – широкая улица, и кто угодно мог увидеть, как она прыгает.

это может плохо кончиться

но все лучше, чем участь искалеченной лошади

Ей показалось, что за дверью послышались звуки, возможно, даже голоса. Она снова посмотрела наружу. В юности она была спортивной, почти бесшабашной. Какое-то время по настоянию матери, выступавшей в молодежной сборной своего региона, она занималась прыжками с шестом.

два метра

или те, кто за дверью

Она перекинула сумку за спину и забралась на подоконник.

– Синьора Паладини! Что вы делаете? – закричал Ананд.

Он только что выкрикнул ее новое имя посреди улицы, рискуя привлечь любопытные взгляды прохожих. Узнай об этом Валерия, шкуру бы с него спустила. Но Мара не обратила внимания, сделала глубокий вдох и прыгнула. Приземлилась на тент, чуть не отскочила, как на батуте, но вовремя ухватилась за какую-то веревку, пока ноги болтались в воздухе.

– Синьора, вы с ума сошли? Так и покалечиться недолго!

Мара почувствовала, как руки Ананда коснулись ее ног, и с ужасом бросила взгляд на главную улицу. Там никто не стоял, не смотрел, никто не шел мимо. Она прикинула, сколько времени понадобится тем, кто за дверью, чтобы понять, что она выпрыгнула из окна, и сползла по боку фургона. Ее ноги снова коснулись земли, а перед ней оказалось потрясенное лицо парня.

– Вы не поранились? Зачем вы это сделали?

Она схватила его за плечи.

– Ананд, ты меня знаешь, я хороший человек, ко мне в квартиру вломились мужчины, они хотят меня убить, увези меня отсюда!

Она выпалила это на одном дыхании. Курьер в панике оглянулся на окно, потом машинально бросил взгляд на крыльцо и снова уставился на нее. Мара уже приготовилась сорваться с места и бежать со всех ног. Но молодой индиец больше не колебался:

– Залезайте!

Она не стала обходить фургон, а влезла через открытую водительскую дверь и перебралась на пассажирское сиденье, нечаянно сев на какие-то посылки. Ананд запрыгнул следом и рванул с места. Центрального зеркала заднего вида не было, и Мара не видела того, что видел парень в боковом. Она только слышала, как он пробормотал:

– Боже… Пресвятой Боже… Господи, помоги нам!

4 сентября 2019 года

– Вот документы. Мы оставили только инициалы, помните, мы это обсуждали?

Судья Даниэла Бруненго, в очках с толстой оправой, с искусственно завитыми волосами и в цветастом костюме, который, как ей казалось, ей не идет, протянула женщине бумаги. Та, прежде чем взять их, взглянула на сопровождающую, социального работника, которая в ответ едва заметно кивнула. Так всегда и бывает: в любых учреждениях, включая исправительные, неизбежно складывались мелкие иерархии власти. Судья предпочла не заострять на этом внимание и продолжила:

– Итак, с сегодняшнего дня вы – Мара Паладини. Это единственное, что изменилось, вместе с первыми шестью символами налогового кода. Все остальное осталось прежним: дата и место рождения, получение водительских прав, диплом об образовании – естественно, только в виде заверенной копии. Это ничего не изменит, уверяю вас.

Снова обмен взглядами, на этот раз социальный работник наклонилась вперед.

– Ты поняла? – спросила она тоном, каким обычно говорят с тугодумами.

– Да, – ответила женщина, которая с этого момента стала Марой Паладини.

Судья Бруненго попыталась разрядить напряжение.

– Потренируйтесь с подписью. Может понадобиться для оформления каких-нибудь бумаг, например, в банке. Вы не представляете, какие подозрительные там сотрудники. Если что-то случится, не беспокойтесь. Валерия все уладит. – Она указала на социального работника, которая самодовольно улыбнулась. – Хотя, по закону, все конфиденциально… Но вы же знаете, как бывает. Поверьте мне – лучше потренироваться.

– Да.

На этот раз ответ прозвучал без подсказки.

Судья поднялась и обошла письменный стол. Остальные две женщины, словно по команде, тоже поднялись – и при этом одна едва заметно придвинулась к другой. Что это ей взбрело в голову, этой овчарке в юбке? Что после восьми лет в «Структуре» без единого замечания за неподобающее поведение этой бедной несчастной вдруг взбредет в голову напасть именно на нее? Вопреки ожиданиям охранницы, судья проигнорировала ее и взяла женщину за руки. Вложила ей в ладони два ключа, соединенные колечком.

– Это отличная квартира, не слишком далеко от центра Милана. Дом не новый, но в хорошо обустроенном районе. Я сама убедилась, что рядом есть все, что вам может понадобиться. Первые месяцы будут трудными, и вам придется полагаться на Валерию.

Она подарила улыбку социальному работнику, чтобы польстить ей.

– Новость о вашем освобождении попадет в газеты – этого не избежать. Поэтому по крайней мере в первые недели я рекомендую соблюдать осторожность. Вы сильно изменились по сравнению с тем, какой вас помнят, но лучше не рисковать.

Женщина опустила глаза. Да, она изменилась. Сильно. На фотографиях, сделанных во время ареста и скоротечного суда, она выглядела молодой, ухоженной, даже чересчур красивой. Волнистые светлые волосы до плеч, голубые глаза, аккуратный нос, идеально очерченные губы – словно актриса с обложки журнала. Теперь перед судьей стояла женщина средних лет, с коротко подстриженными седыми и выцветшими волосами, с впалыми щеками и бледными, потускневшими губами. Жаль, что она так изменилась, но это было и к лучшему.

– Вы все начинаете заново, – подчеркнула судья, сжав ее единственную свободную руку. – Все меняется: имя, город, дом, но главное – изменились вы. Вы это понимаете, правда?

На этот раз женщина лишь кивнула, а социальный работник за ее спиной прикусила язык.

– Той женщины больше нет, – настаивала судья. – Теперь есть ЭТА женщина. И эта женщина – хороший человек, у которого есть полное право на жизнь.

Не дожидаясь ответа, она порывисто обняла ее. Их разделяло меньше десяти лет, но судья почувствовала порыв обнять ее как мать.

Она так долго держала судьбу этой женщины в своих руках и каждый раз, откладывая ее возвращение в общество, знала, что в глазах других пациенток «Структуры» совершает несправедливость. И все же ей нужна была уверенность. Восемь лет не прошли даром ни для одной из них, и ни одна не изменилась к лучшему.

Мара, уже не Мариэле, терпеливо ждала, пока судья первой разомкнет объятия, затем посмотрела на ключи, будто все еще сомневаясь, что они означают.

– Ну? Что нужно сказать? – вмешалась социальный работник, явно не в силах больше сдерживаться.

– Спасибо, – прозвучал наконец тихий ответ.

Судья кивнула, с трудом сдерживая волнение. Она подумала, что эта женщина вскоре освободится от опеки социального работника. Снова станет самостоятельной, даже финансово. И тогда – возродится. Она видела, как это происходит, и не раз.

– Желаю вам всего самого лучшего, дорогая. И, хоть мне и грустно это говорить… думаю, мы с вами больше никогда не увидимся.

3

План побега, который она разработала не один год назад, состоял из семи шагов:

– выйти из дома с сумкой;

– сесть на метро и добраться до общественного туалета;

– покрасить волосы;

– доехать до вокзала Порта Гарибальди;

– купить в автомате билет на поезд;

– смыть краску в туалете поезда;

– дойти до укрытия и провести там сорок восемь часов.

Из этих шагов ей удалось осуществить только первый. Остальные в данный момент были невыполнимы.

Мара никак не могла собраться с мыслями, выстроить события в логическую цепочку – ее план побега уже претерпел слишком много изменений. Главное, конечно, заключалось в том, что она была не одна. С тех пор как они тронулись, Ананд ни на секунду не умолкал.

– Кто это был? Они на вас напали? Позвоните в полицию, вот, возьмите мой телефон!

– Со мной все в порядке, Ананд. Пожалуйста, давай уедем как можно дальше.

для начала

проблема в том, что будет потом

– Да, конечно.

Парень вдавил педаль газа и проскочил перекресток на красный – ему со всех сторон загудели.

так не годится, не привлекать внимания, не выделяться

Мара посмотрела в боковое зеркало со своей стороны фургона, пытаясь сообразить, следят ли за ними, и стараясь при этом не высовываться. Она не знала, получится ли так что-то увидеть, ведь за последние пять лет смотрела наружу только через три отверстия в шторе. Вроде бы никто за ними не гнался.

– Сколько их было?

– Тех, что вышли? Трое, – поспешно ответил парень.

– У них было оружие? Ты не заметил?

– Они были как бешеные, вот что я заметил. Чуть не лопались от злости. – Он прикусил губу. – Простите.

– Ничего, все нормально.

– Едем в полицию?

Мара покачала головой. Ей нужно было все обдумать. Она была благодарна спасителю, но огромная удача обернулась и огромной проблемой. Мара посмотрела на приборную панель фургона. Это был «Ивеко Дейли», с красным передом и синим тентом – довольно заметный в потоке машин, выследить его будет несложно. У лобового стекла лежала папка с прикрепленной таблицей, рядом – терминал для цифровых подписей клиентов. Мара подумала, что у курьеров есть расписание, и если Ананд не доставит, как положено, следующие посылки, это заметят.

вызовут его по рации

проверят, где он, через геолокацию

– Куда ты ехал? – спросила она.

– Что?

– По какому адресу у тебя следующая доставка?

– Не помню, но это неважно, сейчас у нас проблема поважнее.

у нас

вот уже и «мы»

– Выясни адрес и доставь посылку. Не опаздывай, если задержишься…

– Да плевать! Что, если нас догонят и начнут стрелять?!

– Нас не преследуют. Скорее всего, сами дали деру, и в любом случае у тебя фургон, а по Милану сейчас ездят сотни таких фургонов. Пожалуйста, поезжай по следующему адресу, дай мне подумать, а потом решим, что делать.

Молодой индиец, нахмурившись, посмотрел на нее. Он явно не мог понять, почему женщина, которой пришлось выпрыгнуть из окна, спасаясь от троицы злодеев, не хочет звонить в полицию или просить о помощи. Но возражать парень не стал, взял с панели список, прочитал адрес и покачал головой.

– Слишком близко. Поменяю местами доставки. Сгоняю сначала в Порта Венеция, потом вернусь.

Мара знала Милан только по картам, которые изучала, составляя план побега, и не могла так сразу сообразить, где находится Порта Венеция. Но ей было достаточно и того, что она выиграла время. Она бросила взгляд на грузовой отсек фургона, никак не отделенный от кабины – если перегородка и была, ее убрали. Там, в темноте, среди посылок, ей было бы удобнее сосредоточиться.

– Можно я пересяду назад? – спросила она. – Побуду в тишине.

Ананд ответил неожиданно резко, в его голосе зазвучали страх и раздражение:

– Ничего не понимаю! Почему мы не едем в полицию?

надо ему хоть что-то рассказать

иначе он не поможет

– Потому что я в программе защиты. Государственной или полицейской – называй, как хочешь. Я скрывалась пять лет, но те, кто меня искал, нашли. Я не могу просто выйти на улицу и попросить помощи. Ничего не получится.

Глаза у парня округлились.

– Вы под защитой? Как раскаявшиеся мафиози?

– Не совсем, но я жила в особом, безопасном месте. Это сложно объяснить, Ананд, но если подумаешь, сам поймешь. Я всегда была дома, в любое время, никогда не выходила. Ты хоть раз видел, чтобы я выходила? Или пускала тебя внутрь?

– Нет.

Он понимающе кивнул. В конце концов, она не лгала – просто недоговаривала.

– Конечно, садитесь назад. Опустите спинку сиденья, так будет удобнее пролезть. Я развезу посылки по трем адресам, а потом вы скажете, что делать.

– Спасибо.

Мара потянула рычаг и перебралась в заднюю часть фургона.

Села прямо на пол, поставив сумку между ног. Закрыла глаза и мысленно повторила:

туалет

метро

поезд

укрытие

Четыре ключевые точки. Первые шаги продуманного до мелочей побега. Вот только, когда она составляла план, о мертвых соседях и не помышляла. Ее план побега подпитывал страх. А боялась она только одного – себя.

* * *

Фургон ехал, останавливался, водитель выходил, возвращался – и они снова трогались. Мара проверяла содержимое сумки и мысленно повторяла первые шаги плана, но ее мысли неизменно возвращались к одному и тому же: как они ее нашли? Вопросов было много, но этот сидел в центре всей паутины. Без ответа на него задавать остальные вопросы не имело смысла. Освободили ее по строжайшему протоколу. После суда ее фотографию – точнее, множество фотографий, но одну в особенности – демонстрировали везде: в газетах, по телевидению, в интернете. Счастливая улыбка, завитые на концах светлые волосы – как у американской домохозяйки 50-х, идеальная помада, голубые глаза, слегка подчеркнутые макияжем, – этот снимок не сходил с экранов бесконечных телепередач. О ней рассказывали долго и подробно, и ее лицо отпечаталось в памяти публики. Затем последовали восемь лет в «Структуре», где она похудела, а в светлых волосах появилась седина. Сначала она носила локоны распущенными, а на третий год заключения, во время одной из редких разрешенных прогулок, собрала в низкий хвост. Кто-то ее сфотографировал, получилось довольно четко, и новые снимки опять разлетелись повсюду. В таких учреждениях, как то, где она была заперта, всегда найдется желающий продать информацию – и вот за несколько сотен евро сведения об этой прогулке просочились наружу. Фотографии снова пошли по рукам с неизбежными комментариями о ее дьявольской красоте. Тогда она и попросила разрешения коротко постричься – и вышла от парикмахера с каре, будто скинув несколько лет. А потом подговорила Мойру украсть ножницы и ночью, тайком, состригла волосы под мальчика, оставив челку набок. Надзирательницы сразу это заметили, ей вынесли выговор, и к вечеру в «Структуре» появилась Валерия.

– Ты решила спустить все к чертям, да?! – вне себя от злости кричала она.

Мариэле (тогда она еще не стала Марой) ответила:

– Я не хочу выходить с тем же лицом, с каким вошла.

Валерия скрестила руки на груди.

– И что дальше? Напялишь мешковину, обуешь сандалии и отрастишь волосы под мышками?

– Если понадобится, – ответила она.

– Не понадобится.

Валерия отвернулась и, прежде чем уйти, предостерегающе бросила:

– Больше не делай глупостей.

Мариэле переглянулась с Мойрой.

– Она права. Ты похожа на Мадса Миккельсена[2] в женском платье. С каре ты хотя бы казалась стервой.

В следующие пять лет седых волос у нее прибавилось, но они не слишком выделялись на ее светлой шевелюре. Она вспоминала, как мать поседела буквально за одну ночь. «У нас в семье у женщин так всегда, – сказала она. – Ложишься блондинкой – просыпаешься седой». Мара часто смотрелась в зеркало, проверяя, как оседают ткани, как пустеют щеки, как появляются гусиные лапки. Она медленно отдалялась от образа Мариэле Пировано, Отравительницы из Сестри-Леванте, и превращалась в безликую Мару Паладини, которая будет жить затворницей. Поэтому судья Даниэла Бруненго выбрала для нее Милан – город, где легко затеряться, – подобрала тот район, ту улицу, ту квартиру. Именно поэтому Мара ни с кем не поддерживала связи: в ее жизни не было ни телефонных звонков, ни писем, ни электронных сообщений.

У нее были новые документы, новая работа, и она постоянно находилась под наблюдением государственных служб.

И все же ее нашли.

как?

Неправильный вопрос.

кто?

Вот что действительно имело значение.

«Зачем», она уже знала: чтобы повесить на нее вину за убийство, точнее, за отравление. Значит, кто-то ее предал. И этот кто-то знал ее прошлое, ее адрес, ее привычки. Этот кто-то знал ее раньше или узнал. И это меняло все. Она решила пока следовать первоначальному плану – хотя бы добраться до укрытия. А там подумает, что делать дальше. Как ни странно, у нее было одно неожиданное преимущество – если смотреть с новой точки зрения. Тот, кто убил элегантного мужчину, выбрал козлом отпущения Мариэле Пировано.

Не Мару Паладини. То есть тридцатишестилетнюю красавицу с обложки журнала, а не угасшую, измученную женщину под пятьдесят, исчезнувшую из поля зрения на долгие тринадцать лет, и которую узнал бы разве что профессионал.

теоретически за последние пять лет моих фотографий не существует

значит, меня подставили, не зная, как я выгляжу

И даже если они следили за ней в те редкие ночные вылазки, даже если запомнили привычки, даже если сфотографировали – какой смысл публиковать эти снимки? Тем самым они бы показали, что за ней следили. А значит, кто-то на нее нацелился. Абсолютно невыгодный ход. Особенно теперь, когда она сама сделала им великолепный подарок – сбежала.

они и не воображали, что я на такое способна

я и сама не верила

В тот миг она ошеломила и их, и себя, одновременно заняв место главной подозреваемой. Разве невиновные убегают?

* * *

– Ты можешь где-нибудь припарковаться?

Ананд вернулся в фургон, и Мара снова заняла переднее сиденье. Парень проехал совсем немного и остановился. Они долго смотрели друг другу в глаза, впервые так близко, почти в упор. Мара заметила, что у него удлиненное, слегка лошадиное лицо, неровные зубы. Но он казался моложе и по-прежнему смотрел на нее по-дружески. Сделав над собой небольшое усилие, она отогнала навязчивую мысль.

ты ему ничего не сделаешь, прекрати

Мара коснулась его руки.

– Прежде всего, спасибо. Я попала в ужасное положение, если бы не ты, не знаю, чем бы все закончилось.

– Не стоит благодарности, синьора Паладини.

Он расплылся в широчайшей улыбке и порывисто схватил ее за обе руки. Мара внутренне содрогнулась от ужаса, но сумела сдержаться и не отшатнулась.

– Понимаешь, для таких ситуаций есть определенный протокол. Как в кино, но фильмы всегда основаны на реальности. Мне нужно позвонить с безопасного номера, и за мной приедут.

– Конечно! Вот, возьмите мой телефон!

Парень отпустил одну ее руку и уже потянулся к бардачку, где лежал смартфон. Мара остановила его на полпути.

– Нет, мне нужен номер, который ни на кого не зарегистрирован. Одноразовая сим-карта. Продается в любом табачном киоске. Я дам тебе деньги.

– А… телефон?

– Телефон у меня есть.

С облегчением высвободив вторую руку, она порылась в сумке и показала ему запакованный телефон. Ананд недоверчиво посмотрел на коробку.

– Хорошо. Значит, я покупаю сим-карту, вы вставляете ее в новый телефон и звоните. И за вами приезжают.

– Именно так.

– А вы пока подождете в моем фургоне.

– Нет.

Все складывалось сложнее, чем она ожидала. Парень возомнил себя рыцарем без страха и упрека – а ей это было совсем ни к чему.

– Отвезешь меня к Монументальному кладбищу. И уедешь. За мной сразу явятся, обещаю.

– Ни за что! Вы серьезно? Предлагаете бросить вас на кладбище? Сейчас почти пять, скоро стемнеет. А если они не приедут?

– Приедут, не беспокойся.

– Хорошо, а если не приедут? Можно я останусь поблизости? Ну, если вдруг что-то пойдет не так?

Мара вздохнула.

– Ладно, если не хочешь помогать, я выхожу прямо сейчас.

Это был откровенный шантаж. Она открыла дверь, и парень бросился ее удерживать.

– Нет, что вы делаете? – Он буквально перелез через нее и захлопнул дверь. – Так нельзя, я никогда себя не прощу! Я за вас в ответе, понимаете? Вы могли бы быть…

Он не договорил, но Мара с радостью закончила за него:

– Твоей матерью?

– Нет, я хотел сказать… кузиной. У меня много кузин старше меня, – попытался выкрутиться он.

– А я могла бы быть твоей матерью. Сколько тебе лет?

– Тридцать один.

Выглядел он моложе.

– А мне на двадцать больше, – солгала она. – И я знаю, о чем говорю, знаю, чем рискую, и знаю, что, если останусь с тобой, будет только хуже.

Он нерешительно посмотрел на нее снизу вверх. Потом очень тихо, почти шепотом спросил:

– Это… русские?

Мара опешила.

– Что?

– За вами гонятся русские? Просто я заметил, что на некоторых посылках, которые я доставлял вам, были надписи по-русски…

Мара едва удержалась от смеха, заставив себя сохранить невозмутимое выражение лица. Она неопределенно кивнула. Ананд посмотрел на нее с безграничным восхищением, воображая бог весть какую шпионскую историю. Только тогда он согласился поехать к табачному киоску.

* * *

Пока Ананд покупал сим-карту, Мара распечатала новый телефон и специальным ключиком выдвинула слот для карты. От денег Ананд отказался, но она сунула сорок евро в бардачок. Его это, вероятно, оскорбит, но она терпеть не могла оставаться в долгу. Она видела, как он возвращается, на ходу отсоединяя сим-карту от пластика. Ананд открыл дверь и протянул ей карту, настороженно оглядываясь. Мара вставила карту, включила телефон и сразу подсоединила его к зарядному устройству в сумке.

– Пин-код, – попросила она.

– Сейчас, только сотру защитную полоску.

Парень оперся на руль и соскреб ногтем серебристое покрытие.

– Двадцать семь восемьдесят девять. Запомните?

– Запомню.

Он завел двигатель, и через пятнадцать минут они подъехали к Монументальному кладбищу. Фургон остановился в стороне от входа. Ананд нервничал.

– Вы уверены, что они приедут? Почему бы не позвонить прямо сейчас? Я подожду, если хотите.

Она улыбнулась и, снова пересиливая себя, слегка коснулась его плеча.

– Спасибо за все. И пожалуйста – поезжай.

– Вы будете осторожны, синьора Паладини? С этими шутки плохи.

Осознавая, что сама наполовину из «этих», Мара открыла дверь и вышла. На мгновение она замешкалась. Ей вдруг захотелось сказать, что в ближайшие дни он услышит о ней много всего, и почти все это будет правдой. Но не последнее, только не последнее. Однако она решила, что проще захлопнуть дверь и быстро зашагать ко входу на кладбище. Мара не обернулась, даже когда услышала, как мотор фургона заурчал и вскоре растворился в шуме городского транспорта.

Мара никогда не бывала на этом кладбище и понимала, что у нее остается все меньше времени, чтобы отыскать общественный туалет до закрытия. Она вошла в ворота, слегка замедлив шаг, чтобы не привлекать внимания. Надела черную шапку, натянув ее до ушей, и попыталась сориентироваться. Она не раз видела карту этого места, но реальность редко совпадает с бумажной схемой. Наконец она нашла указатель и добралась до туалета. Вошла в одну из кабинок и заперлась. Достала из сумки краску для волос, инструкции к которой выучила наизусть, надела одноразовые перчатки, быстро смешала содержимое двух флаконов и вылила смесь себе на голову, энергично втирая. Она слышала, как кто-то входил и выходил, и боялась, что запах аммиака привлечет внимание. Не имея возможности проверить результат, она снова надела шапку, вытащила из сумки солнцезащитные очки, собрала мусор в коробку, вышла и выбросила все в урну у входа. Проходя через огромные ворота, она огляделась, проверяя, нет ли поблизости красно-синего фургона – нет, уехал. Спустилась в метро, использовала один из билетов и села на сиреневую ветку. Вышла на станции Порта Гарибальди и отыскала на табло поезд до Ро – следующий отходил через двадцать минут. Она купила билет, расплатившись мелочью в автомате, и стала ждать на платформе, притворяясь, что играет на телефоне, как все вокруг. В этот телефонный аппарат было загружено всего два игровых приложения, и она не умела ими пользоваться, но главное – не отрывать взгляд от экрана. С лязгом подкатил старый локомотив, Мара села в вагон и выждала десять минут, прежде чем пойти в туалет. Она знала, что воды из-под крана будет недостаточно, да и на раковине останутся темные следы, поэтому надела вторую пару перчаток, достала из сумки бутылку воды, задержала дыхание, наклонилась над унитазом, и без того грязным, и смыла краску, как смогла. В зеркале она увидела странную женщину с ее лицом и черным пятном на голове. Она не стала разглядывать отражение, вывернула шапку и пожалела, что не покрасила и брови. Вернулась на место. Убедившись, что телефон зарядился, она выключила его и остаток пути смотрела в окно. Выйдя на станции Ро, Мара купила в автомате две бутылки воды и попыталась сориентироваться. Путь к укрытию по карте она выучила наизусть, но никогда не бывала в этих местах лично. Шла она быстро. Сумка стала намного легче, но Мара все равно сутулилась, как бездомная. Наконец она увидела больницу. И мысленно поблагодарила Валерию.

* * *

План побега Мара начала разрабатывать, как только окончательно достроила Башню. Валерия в те дни навещала ее каждую неделю, часто без предупреждения. Она входила и внимательно осматривалась. Очевидно, что картонное сооружение казалось ей безумным, но она никогда не позволила бы себе произнести это вслух, особенно сказать это своей подопечной. Ей, безусловно, не нравилось, как обустроена квартира. Собственно, и Маре тоже не нравилось, но она была уверена: окружив себя напоминаниями о своих проступках, зная, что всего в нескольких сантиметрах от нее, в коробках, покоятся предметы, напоминающие о браке, о детстве ее детей, о той изматывающей комедии, которую она разыгрывала годами, притворяясь дочерью, женой и матерью – той, кем она никогда не была, – все это должно было удержать ее на месте, словно цепью. Однако Башня оказалась менее действенной, чем она ожидала. Мара была крайне строга к себе, отказываясь от любых радостей и удовольствий, но при этом не ощущала в душе ни малейших следов страдания или раскаяния. Годы в «Структуре» прошли тяжело, но не из-за жизни в заключении, строгих правил или бесед с психиатрами, а потому, что ей пришлось встретиться лицом к лицу с чувством вины. Которого просто не было. Она говорила об этом врачам: да, она знает, что совершила ужасное, осознает это, но не страдает. Ей стыдно, она себя ненавидит, она хочет наказания – но это все рациональные реакции, не эмоциональные.

– Мариэле, ты слишком строга к себе, – повторяла ей Молодая Психиатр. – И именно эта строгость мешает тебе распознать истинные эмоции. Ты чувствуешь вину, но не признаешь ее, потому что не хочешь. Потому что, если признаешь, придется принять и то, что ты идешь на поправку. Но ты не позволяешь себе исцелиться, ты хочешь превратить остаток жизни в вечное искупление. И все же, уверяю тебя, ты выздоровеешь, хочешь ты этого или нет.

Мара так и не поверила врачам и потом, оказавшись за пределами стен институции, была вынуждена заточить себя сама, потому что государство не справилось. Поэтому она и задумалась о побеге. В тот день, когда она почувствует, что снова теряет контроль, она возьмет свой набор, отправится на землю своих предков и совершит какое-нибудь преступление – и тогда ее точно снова изолируют.

Она была уверена, что Валерия думает о том же. Не о побеге в Россию, конечно, но о ее неспособности к выздоровлению. Валерия наблюдала за многими бывшими пациентками, вышедшими из «Структуры» или подобных мест, и научилась никому не доверять. Когда она хотела что-то выяснить, то задавала один и тот же вопрос дважды, в разное время и разными словами, чтобы убедиться, что ей не лгут. Она часто под выдуманным предлогом отправляла Мару в другую комнату, а сама рылась в ящиках стола и, если удавалось, даже в коробках. Валерия никогда не теряла бдительности. И все равно искренне ее любила. Через пару лет визиты стали реже, и Валерия всегда предупреждала о них заранее. Сидела с Марой за кухонным столом, варила им кофе, говорила по душам. Впрочем, ничего слишком личного не раскрывала – жаловалась на бесконечные командировки, задержки с выплатами, на пациентов, которых переводили без ее ведома, и тому подобное. Однажды она рассказала о бывшем подопечном, которого сбила машина. Все подумали, что он сбежал, но оказалось, попал в больницу в Ро. И Валерии приходилось ездить туда каждый день, потому что родственников у него не было. Место ей не нравилось – стоянки для автомобиля найти было сложно, а заведующая отделением, где лежал ее подопечный, вела себя высокомерно.

– Гордиться там вообще нечем, а они еще и выпендриваются, – как-то сказала она. – Представляешь, годами не замечали, что за больницей, в убогих жестяных сараях, жили бомжи. Спохватились только, когда один из них умер от холода.

И понеслось: жалобы на развал здравоохранения, на то, куда уходят региональные средства… Мара слушала и кивала, как научилась еще в «Структуре». Валерия всегда хотела быть уверенной, что ее слушают. После ее ухода Мара полезла в интернет и стала искать больницу и те самые жестяные постройки. Она увидела их на спутниковых снимках – недалеко от морга. Отметила место как возможное укрытие. В последующие годы она с особым вниманием следила за местными новостями этого небольшого городка. Он редко попадал на первые полосы, ничего из ряда вон там не случалось. Она решила, что место подходящее. Теперь предстояло проверить, была ли она права.

* * *

Чтобы добраться до жестяных сараев, нужно было перелезть через невысокую калитку. Мара сначала перебросила сумку, потом с некоторым трудом перебралась сама. Стемнело, и громада больницы маячила за спиной, нависая погруженными в ночь корпусами без единого огонька в окнах. Ей вспомнились бесконечные ночи в «Структуре», когда в девять тридцать выключали телевизоры, все должны были ложиться спать, и горе тому, кто осмеливался говорить. Конечно, они все равно разговаривали, многие прятали фонарики, чтобы читать под одеялом, а самым везучим позволяли досмотреть фильм в общей комнате. Теперь Мара была снаружи, вне стен, бежала от обвинений в убийстве, которого не совершала, совсем одна – и все же ни за что не вернулась бы назад. Первые два сарая были заперты на висячие замки – старые, которые, вероятно, можно было бы сбить парой камней, но шуметь она не хотела. Третий – тоже заперт. И четвертый… но сбоку оказался выломан один из жестяных листов, и, если его приподнять, можно было протиснуться внутрь. Там царил хаос: садовые инструменты, пустые консервные банки, тачка, грязные пластиковые пленки. За тонкими стенами оказалось не теплее, чем снаружи: металл не защищал от холода. Но осень только началась, насмерть не замерзнешь.

мне нужно продержаться всего два дня

По ее расчетам, двух дней будет достаточно. Кто-нибудь обнаружит тело, поднимет тревогу, вызовет полицию. Если рассуждать логически, полиция начнет стучать во все двери и, не получив ответа, установит личности жильцов.

Ее не найдут – сообщат Валерии, а потом и судье. Вскроют квартиру, обыщут, вызовут криминалистов, те найдут отпечатки в жилище того элегантного господина. И начнется охота, результат которой будет зависеть от двух факторов: совершила ли она ошибку на тщательно спланированном маршруте и проследил ли за ней Ананд.

и предаст ли он меня

как и следовало бы

От Монументального кладбища до станции в Ро она добиралась, не поднимая головы и, насколько возможно, прикрывая лицо. Но если ее и найдут, она сдастся без сопротивления. Ведь очевидно: как любое животное, выросшее в неволе, она не сможет выжить во «внешнем мире». Однако, если пройдет вторая ночь и никто за ней не явится, она снова тронется в путь. Куда – пока неясно. Мара развернула скомканные пластиковые пленки, стиснула зубы, разделась, надела термобелье, снова натянула одежду и куртку и завернулась в грязь и мусор. Было всего десять вечера, и она была уверена, что не сомкнет глаз. Через три минуты она уже спала глубоким сном.

18 октября 2024 года

– Сбежала?

– Да, выпрыгнула из окна.

– Но это невозможно!

– Еще как возможно. Мы стояли за дверью и слышали, как кто-то позвал ее снаружи.

– Кто? Что за хрень вы мне тут несете?

– Какой-то парень. Он ждал ее – с фургоном!

– Она его вызвала?

– Не знаем. Может быть.

– А Пироцци, мертвого, она видела?

– Да, сначала все шло по плану. Пятно на потолке она заметила не сразу. Мы рассчитывали, что она встревожится раньше, но в итоге все-таки поднялась в ту квартиру.

– И видела его, вы уверены?

– Уверены. Вошла, позвала, сказала, что протечка, все как по сценарию.

– А потом выпрыгнула из окна.

– Не знаю, что сказать, мы были наготове. Ждали, может, она в шоке.

– Почему ждали? Чего вы, черт возьми, ждали?!

– Думали, она закричит, сделает что-нибудь, может, у нее начнется истерика. Она увидела труп, люди в таких случаях обычно орут или что-то делают. А она – ничего.

– Как это – ничего?

– Вот так. Вышла, как будто ничего не случилось, не бежала, не плакала. Спокойно спустилась по лестнице, постояла у двери, потом заперлась у себя, и все.

– Но я не… вы уверены, что она его видела?

– Видела, трогала ручку двери и внутрь зашла. Так что это ничего не меняет.

– Меняет. Меняет, к чертям собачьим, меняет!

– Нет, говорю тебе. Она сбежала на этом фургоне, а мы ушли. И все. Нас никто не видел.

– А чей был этот долбаный фургон? Кто ей кричал с улицы?

– Не знаю! Фургон красно-синий, парень позвонил в звонок, она открыла окно и выпрыгнула, наверное, на крышу кузова, не знаю. Когда мы выбежали из подъезда, они уже уехали.

– Вы вышли на улицу?

– Ну да, пришлось.

– И Сабадини тоже?

– Э-э-э… об этом мы как-то не подумали.

– Какого хрена! Нам гарантировали, что у нее никого нет. НИКОГО! Номер машины выяснили?

– Найдем, Руджеро и Ливио раскопают.

– И не облажайтесь там! Соберите информацию, ничего не трогайте! Ничего, поняли? Вас там не было, она все сделала сама. Пришла, убила и выпрыгнула из окна! Господи, это вообще реально? Мне говорили, что она… ну, как мертвая, зомби, заперлась в своей берлоге. Как будто куклу ударить, и все. А теперь посмотри, какой бардак!

– Ничего не бардак. Пироцци мертв, полиция, небось, уже ее ищет, и соцработник этой девки тоже. Увидишь, завтра это будет во всех газетах.

– Слушай.

– Что?

– А как Сабадини?

– Ушел. Был на взводе.

– Найдите его. И ее. Потому что иначе мы дело не закроем.

– В смысле?

– Нам слили неправильную инфу. Мы не платим.

– Вот дерьмо.

– Она уже должна была быть в тюрьме. Или на том свете. А не разъезжать с приятелем на фургоне! Нам обещали, что все пойдет как по маслу, легко. Полгода работы коту под хвост! А если ее найдут?

– Посадят, и с концами. Если не закроем дело, будет хуже.

– Хуже? Кому? Ты уверен, что эта стерва вас не видела? А тот парень в фургоне?

– …

– То-то же! Так кому будет хуже? Вы – тупые козлы! Я хочу знать, кто этот тип. И где она. Найдите ее и сделайте так, чтобы она исчезла. Ясно?

– Ясно.

– И на этот раз не попадитесь.

– Кому?

– …

– Сам знаешь, если не заплатим – всплывет все.

– Тогда пусть и они ее ищут. Если найдут и прикончат, я расплачу́сь и еще сверху прибавлю.

– Они не обрадуются.

– А говорили – «кукла». Вот дьявольщина.

4

По первоначальному плану она должна была провести два дня в жестяном сарае, а потом осторожно, передвигаясь только на местных поездах, добраться до границы со Словенией, которую она собиралась пересечь пешком, через лес. После этого ей предстояло медленное путешествие: сначала на восток, потом на север. Ничего конкретного она не планировала, ведь война принесла с собой слишком много неизвестных. Она надеялась, держась в тени, исчезнуть недели на две. Добравшись до территории России без документов, хорошо владея языком, но прикидываясь умственно неполноценной, она рассчитывала на печальный, но вполне определенный конец. Какой – неважно. План получился не бог весть какой, но она составила его, исходя из единственной гипотезы: она снова сойдет с ума. Эта гипотеза не предполагала, что кто-то будет ее искать, речь шла только о побеге. Теперь, второй день подряд прячась в жестяном сарае за больницей, она была вынуждена пересмотреть все пункты по очереди, потому что ночью ей предстояло уйти. Ответить на вопрос «куда?» – самый насущный – она могла только после того, как найдет ответ на вопрос «кто?».

кто?

кто сдал меня этим людям?

За последние тридцать пять часов, когда она не спала, не пила, не ела, не куталась в пластиковую пленку, чтобы хоть немного согреться, не справляла нужду в уголке, закапывая все ночью, она составила в блокноте список всех, кто знал ее настоящее имя и адрес, по которому она жила последние пять лет. Она в очередной раз перечитала получившийся список.

Точно знали:

Лука, Андреа и Клара

Валерия

Мойра, Беатриче, Мария Грация, Фьямма

две врачихи и врач

судья

адвокат

Под вопросом:

управляющий домом

Патрицио (никогда не встречались лично, но он мог узнать голос?)

доктор Мандони (назначен Валерией)

банковский служащий, управляющий ее счетом (имя? назначен Валерией)

Матьяж и Цилька и их сын из супермаркета

люди, близкие к Луке, Андреа и Кларе

персонал учреждения (доступ к конфиденциальным документам – маловероятно)

двое стариков с верхнего этажа (редко встречались)

кто-то из компании, управляющей жильем (мог обойти охрану?)

нотариус и помощник (знали ее настоящее имя, но не встречались с ней вне «Структуры»)

соседи из дома напротив и по двору

Ананд?

В первых тринадцати она не была полностью уверена. Психиатры, по идее, не обязаны были знать ее адрес, но теоретически могли. Так же, как и судья, – возможно, у нее был помощник, которого она не включила в список. Адвокат после суда с ней не общался. Она помнила, что между ними был посредник – возможно, сама судья, возможно, Валерия, возможно, кто-то из врачей. Тот период она почти не помнила – медикаменты сделали свое дело. Тринадцать человек. Если не один из них, то это мог быть кто угодно.

сосредоточься на этих

Она вычеркнула имена Мойры, Беатриче, Марии Грации и Фьяммы. Себе она не доверяла, но этим четверым – доверяла полностью. Осталось девять. Она направила карандаш на трех врачей. Юридическая и психиатрическая стороны в «Структуре» никогда не пересекались. Конечно, у них был доступ к внутренним данным, они знали, кто ее адвокат, имя судьи, были знакомы с Валерией – но чтобы узнать не просто ее новое имя, а точный адрес – нужно было иметь серьезные связи в суде. Она вспомнила каждого по отдельности. Молодая Психиатриня, восторженная, оптимистка, жила в мире радуг и единорогов. Короткие ногти, всегда чистые, ухоженные кудрявые волосы. Одевалась в стиле кэжуал. Приезжала в «Структуру» на машине, но не производила впечатления состоятельной дамы. Не замужем – или, если замужем, кольцо не носила и вряд ли снимала его. Живущие в мире радуг и единорогов не снимают кольца перед работой и не носят их на цепочке. Если она и узнала ее адрес, то как?

как?

не продала, но, может, обмолвилась кому-то?

просто сказала?

весь адрес – целиком?

а потом его продали

зачем?

За деньги. Деньги – единственная веская причина продать ее тем, кто обвинил бы ее в преступлении. Значит, она, психиатриня, поддалась на уговоры того, кому так отчаянно нужны были деньги, что он связался с криминалом.

нет, не сходится

Она вычеркнула Молодую Психиатриню. А потом вычеркнула и Опытную Психиатриню. У той не было в жизни ни радуг, ни единорогов, зато были деньги. И не только: она была уверена, что сама по себе ого-го. Мара улыбнулась. Это выражение она позаимствовала у Валерии – так она определяла людей с манией величия. Про Опытную Психиатриню Валерия как-то обмолвилась, еще когда навещала ее в «Структуре», что та «мнит себя ого-го». Да, она была права. Такая женщина, оставшись без денег, не пошла бы к бандитам или ростовщикам. Она бы продала золотые серьги, жемчужное ожерелье, пару колец, включая обручальное. К тому же у нее были дети – их фотографии стояли на ее столе, а психиатр с детьми не станет связываться с мафией, она слишком ясно представляет последствия.

Психиатр-мужчина – другое дело. Усталый человек. Он был ненамного старше Мары – лет на пять-десять, но все еще работал в том же учреждении, без заметных карьерных достижений. Был несчастен, это чувствовалось. Женат – носил обручальное кольцо, однажды упомянул и внуков, сказав, что у него дома больше нет спокойного уголка. У Мары сложилось впечатление, что ему не нравилось быть мужем, отцом и дедом. Смирившийся, потухший человек.

так почему бы и нет?

Она обвела его имя. Были и другие подозреваемые.

Судья?

не верю

Но нужно подумать.

все равно не верю

Могло произойти что угодно: судья оставила документ на столе, кто-то проник в ее кабинет, хакер взломал ее компьютер, она могла заболеть, возможно, психическим расстройством, уйти на пенсию или умереть – и документ оказался в чужих руках.

тогда эти руки – в списке сомнительных

Она вычеркнула судью. Ее адвокат после суда ни в чем не участвовал и не получал разрешения на посещения. Она не помнила почему; возможно, из-за ее состояния это просто стало ненужным. Его отстранили, но она не знала, кто это сделал. Возможно, он, оставшись не у дел, решил отомстить?

идиотизм

И все же она обвела имя адвоката вторым кружком. Осталось четыре имени: бывший муж, дети и социальный работник. Валерия была не самой приятной личностью, сложной в общении. Мара ей доверяла, но одновременно чувствовала какую-то скрытую враждебность. Валерия постоянно жаловалась: на нехватку денег, на безумные рабочие часы, на людей, с которыми ей приходилось иметь дело и которых она предпочла бы избегать. Это был самый близкий Маре человек. Так что если – и это было очень большое «если» – кто-то выяснил, что преступники пытались ее подставить, первые подозрения пали бы на Валерию.

которая, возможно, уже сбежала с деньгами

И сколько же это могло быть денег?

столько, сколько стоит жизнь элегантного мужчины

Мара собралась было обвести ее имя, но заколебалась: приставила кончик карандаша к бумаге, потом убрала. Поставила рядом вопросительный знак и перешла к трем самым худшим вариантам. Сколько лет сейчас Андреа и Кларе? Ему двадцать четыре, ей двадцать один. Она не видела детей с того дня, как их забрали в больницу, ни лично, ни на фотографиях, кроме тех, что однажды попались ей в газетах. Узнала бы она их, если бы встретила на улице?

нет

можно сколько угодно рассуждать о материнском сердце, но все равно – нет

Андреа сейчас, наверное, похож на Луку. У Клары в детстве были светлые волнистые локоны и голубые, хотя скорее серые, глаза. Она не походила ни на нее, ни на бабушку. Лука говорил, что пошла в его семью, но, по правде говоря, тогда Клара не была похожа ни на кого. Помимо того что Мара не знала, как они теперь выглядят, она никогда не получала от детей ни звонков, ни писем. Конечно, до восемнадцати лет Лука им наверняка запрещал такое общение, но Андреа стал совершеннолетним, когда она еще была в «Структуре». Он мог бы сделать выбор.

и сделал

Ей запрещалось знать, где они живут. Она тысячу раз могла бы их найти, когда вышла на свободу, но не сделала этого. А они, напротив, знали, где она. Это у нее были ограничения по отношению к бывшей семье, хотя все трое теперь стали взрослыми.

значит, они знали

и могли кому-то сказать

Она глубоко вздохнула и вычеркнула Луку. Нет, он бы ее не предал. Хотя бы ради того, чтобы не привлекать внимания к детям.

может, у них не все так радужно

может, отец и дети ненавидят друг друга

Неважно. Лука был человеком безупречным, и все.

ТЫ ДОЛЖНА БЫЛА ЕЕ СПАСТИ!

Воспоминание пронзило ее, как стрела, и она с усилием отогнала эту мысль, тряхнув головой. Она не будет думать об этом, не сейчас. Мара быстро обвела имена сына и дочери и захлопнула блокнот. Она редко включала телефон, берегла зарядку только на случай, если нужно было выйти в интернет. Время определяла, ориентируясь по смене света и тьмы. Сквозь щели в жестяных стенах было видно, что солнце садится, – пора было подключаться к сети. Она до сих пор не обнаружила в новостях сообщения об отравленном мужчине в миланской квартире, в центре города. Как это понимать? Неужели у него не было семьи, друзей? Он казался человеком общительным, кто-то должен был знать, что он остановился в той квартире.

а может, и нет

вполне мог быть из тех, кто порой исчезает на пару дней

И, похоже, даже его убийцы не были заинтересованы в том, чтобы тело нашли.

они хотели, чтобы это сделала я

Мара нажала кнопку включения, и телефон засветился. Пролистав заголовки в газетах, она проверила посвященные пригородам Милана группы в социальной сети.

Ничего.

Она вздохнула. Не думала, что так нуждается в определенности. На вопрос «кто?» она так и не смогла ответить, сократив список подозреваемых до четырех. Теперь нужно было заняться вопросом «куда?», исходя из времени, расстояния и возможностей.

Но это был блеф.

Она прекрасно знала, куда направится.

* * *

Мара вышла из хижины на рассвете, но на вокзал отправилась не сразу. Сначала она побродила, роясь в мусорных баках вдоль дороги, чтобы ее заметили редкие проезжающие машины. Загнанная беглянка не роется в мусоре, и Мара таким поступком навязывала окружающим образ, не совпадающий с образом Мариэле Пировано, сбежавшей убийцы. Помедлив, она дождалась часа пик, чтобы сесть на поезд в толпе. Всю дорогу она надеялась увидеть кого-нибудь с газетой в руках, но видела только телефоны, школьные конспекты, пару книг небольшого формата. Она доехала до Варезе, там пересела на поезд до Комо. Там перекусила на вокзале и села на автобус до Лекко. От Лекко до Сан-Пеллегрино-Терме было еще два часа пути, но на станции она обнаружила автомат с бесплатными газетами – ее первый нецифровой источник информации. И неожиданно на первой странице увидела заметку. Несколько строк – новость, видимо, прислали вечером, незадолго до отправки в печать, после того как она проверяла ленты новостей. В заметке туманно упоминался мужчина, найденный мертвым в квартире в центре города. Предполагали преступление на почве страсти. Также говорилось о пропавшей «соседке», имя которой не указывалось.

как будто никто его не знал

кроме владельца квартиры

кроме Валерии

кроме полиции, которая, вероятно, уже ворвалась в мою Башню

Она отогнала эту мысль – только спокойствие, не терять головы. Проверила дату: газета была напечатана утром того же дня, и за последние часы могли появиться новые подробности. Проверит в поезде.

В онлайн-газетах заметки были значительно подробнее. Элегантного мужчину звали Эудженио Пироцци, он был промышленником из Кремоны. Женат, часто в разъездах, а квартира в Милане – вроде бы любовное гнездышко, где, как полагали следователи, он встречался с той самой соседкой.

следователи полагают…

но видели ли они его?

видели ли они меня?

Все как всегда: в печать попадали слухи – неподтвержденные сведения. Ни полиция, ни прокуратура не были заинтересованы в раскрытии того, что «соседка» – это она. Иначе им пришлось бы признать, что они выпустили на свободу дикого зверя.

хотя я его не убивала

но сейчас это неважно

Сойдя в Сан-Пеллегрино-Терме, она собралась с силами: ей предстоял самый опасный участок пути – до городка Доссена. Нужно было сесть на последний автобус – тот, которым пользовались в основном местные жители, знакомые лица, почти никаких туристов в такое время и в такую пору. В горы они приедут, когда начнут сгущаться сумерки, и Мара не была уверена, что успеет дойти до цели. Она поднялась в салон, опустив голову. Контролер, проверив билет, даже не посмотрел на нее, но одна из женщин в автобусе бросила короткий взгляд. Что это, мимолетный интерес к незнакомому лицу или… узнала по фотографии?

по какой?

Может, ее лицо уже мелькало на всех экранах, включая телефонные дисплеи.

или я просто выгляжу как бродяжка

и от меня воняет?

После двух дней в жестяной лачуге и целого дня в пути это было неизбежно. Мара пыталась привести себя в порядок в туалете пригородного поезда, но ей удалось лишь кое-как умыться.

сейчас не время думать об этом

В Доссену она приехала раньше, чем рассчитывала. С автобуса сошло всего несколько человек, солнце опустилось почти к самому горизонту, но городок все еще жил своей жизнью. Ей предстояла пешая прогулка. Она взглянула на часы, прикидывая, успеет ли добраться до биопарка, пока он открыт для посетителей. Помнила, что парк закрывается в шесть, то есть оставалось меньше часа. Мара решила, что если не успеет, то переночует в лесу, лишь бы не рисковать. Уж лучше перетерпеть холод и непонятные ночные шорохи, чем рисковать, общаясь с людьми. Надо было собраться – на вход в парк у нее был всего один шанс. На окраине городка деревянные указатели, написанные от руки, показывали дорогу. Прохожих было немало – тусклое солнце манило на прогулку. Несколько человек возвращались с подвесного моста или со смотровой площадки у «Бекко», так что Маре не составило труда затеряться в толпе – пусть и шла в обратном направлении.

Когда солнце уже почти коснулось верхушек гор, указатель на повороте направо сообщил, что до биопарка «Парина» осталось восемьсот метров. Она ускорила шаг – устала, но чувствовала: нужно торопиться. Миновала большие щиты с перечнем спасенных видов животных и предназначенными для зоотерапии. Читать подробности времени не было – Мара и так знала все об этом месте. Здесь содержались раненые или покалеченные дикие животные, спасенные от жестокого обращения домашние питомцы и бедолаги, уцелевшие в цирках и недобросовестно организованных зоопарках. Добравшись до конца грунтовой дорожки, она увидела, что высокие белые деревянные ворота еще открыты. У входа толпились семьи с детьми, которые шумели, носились туда-сюда и явно не собирались уходить. Девушка в синей кепке следила за порядком. Мара подошла к ней, стараясь дышать ровнее.

– Я еще успеваю? – спросила она.

Девушка посмотрела на часы.

– Если пройдетесь быстро, то – вполне.

Мара улыбнулась, сунула в ящик для пожертвований купюру в двадцать евро, взяла рекламную брошюру и вошла в парк. В загонах, где, судя по табличкам, содержались дикие свиньи, было пусто – животные уже скрылись в своих хижинах. Горные козы с любопытством бродили по полянке, просовывая морды между досками забора в надежде на угощение. Все куры и индейки собрались в курятнике. Повернув к большим стойлам, Мара заметила несколько овец, по крайней мере одну лошадь и осла. Где-то должны были быть пони и вольер с хищной птицей, повредившей крыло. Немногочисленные посетители гладили в зоне отдыха кроликов, и она прошла мимо них быстрым шагом, притворяясь, что ищет что-то на карте. Она пробыла внутри уже пять минут, и биопарк оказался обширнее, чем она ожидала.

где ты?

Вот и коровники. Неподалеку был магазинчик с сувенирами и, вероятно, местными фермерскими продуктами, но она не удостоила его взглядом. Подошла к порогу. Коровы уже вернулись с пастбища и лениво мычали. Комаров почти не было – похолодало. Где-то за кормушками слышался шорох, будто чем-то скребли. Может, лопатой.

если войду и выяснится, что я ошиблась, меня выведут из парка

если останусь здесь и встречу охранника, меня все равно выведут

Она выбрала компромисс. Заглянула внутрь и позвала:

– Элена?

Скрежет прекратился. Мара затаила дыхание.

– Элена? – позвала она еще раз, опасаясь ошибки.

Тишина. Если бы ее окликнули по имени незнакомым голосом, она бы тоже замерла. И тоже молчала бы. Горло сжалось от волнения, и на третий раз голос прозвучал хрипло.

– Мойра?

Из-за стены, отделяющей стойла от закутка с инструментами и водяным насосом, вышла женщина с лопатой в руке. Высокая, с орлиным носом, седые волосы повязаны платком. Они посмотрели друг на друга и долгие мгновения не отводили взгляда. Пять лет разлуки – это много.

– Иди сюда, медленно, коровы не любят резких движений, начнут мычать, и кто-нибудь придет. Марио или Каролина, – сказала женщина, отзывающаяся и на Элену, и на Мойру.

Мара медленно приблизилась, чувствуя, как от усталости и облегчения начинают ныть мышцы, кости, мысли. Остановилась перед женщиной. Они медленно сблизились, соприкоснувшись лбами.

– Как ты подурнела, – сказала Мойра.

– Это не я, – ответила Мара.

– Мертвец в Милане?

– Да.

Они сказали все, что нужно. Женщина с лопатой отступила на шаг, кивком приглашая идти следом. Они вышли за коровник, к контейнерам для органических отходов. Женщина открыла большой прямоугольный деревянный ящик, и Мара без колебаний забралась внутрь, задержав дыхание из-за вони.

– Это не навоз, мы скидываем сюда траву, но спустя какое-то время и она воняет.

– Ничего.

– Тебе нужно продержаться три часа, пока все не уйдут.

– Хорошо.

– Потом я вернусь.

Женщина уже собиралась опустить крышку, но передумала, подняла ее, ушла в конюшню и вернулась с одеялом.

– По вечерам холодно. Это для телят, не грязное, но и не слишком чистое.

Мара взяла одеяло, и крышка над ней закрылась. Воняло невыносимо, но ящик был деревянный, сделанный вручную, с тысячами щелей, которые пропускали воздух. По крайней мере, она не задохнется. Она развернула одеяло и накрылась им. Пахло скотиной, но было мягким и теплым. Мара сняла сумку с плеча и положила под голову. Знала, что заснет мгновенно, и успела только услышать, как женщина снаружи говорит по рации:

– Каролина, на заднем дворе я всех разогнала, перед закрытием проверь загон с гусями, они что-то расшумелись.

Мара представила, как девушка в синей кепке уходит от входа, чтобы проверить гусей. Так и покажется, что последняя посетительница ушла вместе с остальными. Через несколько секунд она услышала, как лопата снова начала скрести остатки навоза, оставленного коровами после возвращения с пастбища. Она вспомнила первую встречу с этой женщиной в «Структуре» – она была высокой, элегантной, даже надменной, в кимоно. Выглядела безупречно. На ней было несколько украшений, которые каким-то чудом прошли строгий досмотр.

– Мойра, – представилась она, протянув руку. – Как три богини судьбы в греческой мифологии.

Это было не настоящее ее имя, она сама его выбрала. В документах она все еще значилась Эвелиной Корианджели и провела почти всю жизнь, работая в банке – с цифрами, процентами и таблицами. Теперь, в «Биопарке Парина» она стала Эленой Кастромаре. И занималась тем, что чистила навоз. Все потому, что пятнадцать лет назад соседка по дому заняла ее парковочное место в гараже.

И она ее убила.

11 августа 2009 года

С тех пор как Эвелина Корианджели возглавила корпоративный отдел в головном офисе банка, она поднялась по карьерной лестнице, ей повысили зарплату, и она стала возвращаться домой на полчаса раньше. Работой мечты это, конечно, не назовешь, но стоять за банковской конторкой или выступать в роли консультанта ей нравилась еще меньше – ей никогда не нравилось общаться с людьми. Говорили, что она слишком много о себе мнит, и это было правдой. А почему бы и нет? Она с отличием окончила факультет банковского и страхового дела и получила работу еще до того, как отправила резюме. Ее переводили из одного филиала в другой, но она точно знала, на какой следует нацелиться, – и в итоге получила именно то, чего, по ее мнению, заслуживала. Милан был дорогим городом, но и Варезе, откуда она приехала, нельзя было назвать дешевым. Единственная дочь в состоятельной семье, Эвелина хотела лишь жить в комфорте, к которому привыкла, и позволять себе маленькие радости. У нее были мужчины, и она давно поняла, что семейная жизнь не для нее. У нее была квартира в центре города, стоившая целое состояние, но благодаря покровительству генерального директора она выбила ипотеку под смешной процент. К парикмахеру она ходила раз неделю, к косметологу – дважды в месяц, а за покупками – только когда нервничала. Ее гардероб ломился от одежды, обуви и украшений, что должно было стать тревожным сигналом. Но Эвелина не любила принимать гостей, и никто не заметил, как ее прогулки по магазинам превратились в зависимость. Ее кое-что раздражало. Точнее – кое-кто. Эвелина жила в квартире 4D, а соседняя, 4C, принадлежала молодой бездетной паре. У них было две машины: у него – «Мерседес», у нее – уродливый длинный «Фиат 500» бутылочно-зеленого цвета. На всех жильцов мест в гараже не хватило, обеим квартирам на четвертом этаже выделили по одному парковочному месту в подземном гараже: Эвелине – № 5, соседке – № 11. Место № 11 было угловым и узким, и предыдущий владелец квартиры Эвелины когда-то поменялся местами с жильцами 4C, потому что у него был мотоцикл, а не машина. Когда Эвелина заняла квартиру 4D, она не сразу разобралась, какое место принадлежит ей. Место № 5 всегда было занято, и она ставила машину там, где видела свободное место. Когда другой жилец указал ей, что место, где она припарковала машину накануне вечером, не ее, Эвелина обратилась к управляющему, сверилась с документами и позвонила в дверь 4C. Дверь открыл муж, который извинился, объяснив, что «Мерседес» – широкая машина, а ее «Форд», более компактный и маневренный, легко влезет на 11-е место. К тому же она никогда не возит пассажиров, разве ей не все равно, вполне может парковаться вплотную к стене. Но Эвелине было не все равно. Сосед уступил, и на следующий день место № 5 освободилось. Но уже через неделю на месте № 5 стоял «Фиат 500». Эвелина снова пошла звонить в соседнюю квартиру, и на этот раз ей открыла жена. Они живут здесь десять лет, а она, едва вселившись, требует, чтобы они меняли свои привычки из-за ее каприза? Эвелина вызвала администратора, который попытался уладить ситуацию мирно – безуспешно. Тогда она обратилась к муниципальной полиции, но те заявили, что это не их юрисдикция, раз дело происходит не на общественной территории. Однажды вечером, обнаружив свое место занятым, она просто припарковала свой «Форд» за «Фиатом», заблокировав соседке выезд. Утром в дверь яростно звонили, но Эвелина не открыла. Соседи вызвали администратора, потом полицию, но безрезультатно. В итоге Эвелина соизволила спуститься и переставить машину, выслушав от соседки, которую муж не смог успокоить, что она «сука и потаскуха». Обе угрожали друг другу судами, вмешались другие жильцы, и было окончательно решено, что место № 5 – ее, а «Фиат» должен парковаться на улице. Через десять дней все четыре колеса ее машины были проколоты. Она подала заявление в полицию «на неизвестных лиц», потребовала установить камеры в гараже – жильцы были против. Тогда она установила камеру на свою машину. Оставалось отомстить за оскорбление и порезанные шины. За сто евро она уговорила сына знакомого, чтобы тот ночью нацарапал гвоздем непристойное изображение на зеленом «Фиате». Вернувшись вечером с работы, она обнаружила, что на ее двери вырезана свастика. Так они воевали месяцами: каждый день Эвелина уходила с работы пораньше, чтобы вернуться домой раньше соседки, закинуть в ее почтовый ящик собачье дерьмо, а потом находила свою квартиру кишащей тараканами; она устраивала короткое замыкание их электрощита, а ее номер телефона оказался на порносайте. Используя навыки, полученные на курсах кибербезопасности в банке, она тратила большую часть времени, выслеживая соседку в соцсетях, регистрировала фейковые профили, выдавала себя за ее коллег или знакомых, чтобы знать, где она, что делает и с кем, и действовать соответственно. Коллеги в банке забеспокоились, заметили, что Эвелина измотана, предположили даже, что она серьезно больна, но она прямо заявила, что это не их дело. Потом соседи уехали на десять дней в отпуск. Они выкладывали в социальной сети фото с пляжа, а она лихорадочно копировала изображения на свой компьютер в знойной духоте рабочего августа. Ей показалось, что это идеальный момент, чтобы сообщить кому следует, мол, квартира пустует и без присмотра. Той ночью она услышала, как за стеной работают воришки, и возликовала, не рассчитав, что соседи, узнав о краже, бросятся домой. Возвращаясь вечером с работы, она въехала по пандусу в гараж и увидела зеленый отблеск на месте № 5. И еще, рядом, – эту суку, загорелую до безобразия, которая вызывающе стояла перед багажником своей машины и показывала ей средний палец. И тогда Эвелина, без единой мысли в голове, переключила передачу и нажала на газ.

5

Кухня была целиком из необработанного дерева: массивный стол, шкафчики, стулья – все сделано вручную.

– Это сотворил Грег, тот самый, кто выкупил этот парк, – объяснила Мойра, наливая ей чашку кофе.

Она разбудила Мару в половине десятого в том же ящике для травы.

– Попрощайся с коровами, им пора отдыхать.

Мара последовала за ней без возражений, хотя, если бы дело дошло до обсуждения, она бы предпочла вернуться в ящик и спать дальше. Мойра привела ее в небольшой каменный домик неподалеку от сувенирного магазина. Домик был крошечный: одна большая комната с кухонным уголком, маленькая спальня и ванная.

– Снимай все это и иди помойся. Я приготовлю ужин, – сказала Мойра, когда они вошли.

После душа Маре стало гораздо легче: грязь начала ее раздражать, и к тому же она впервые за долгое время позволила себе такую роскошь. Она надела халат, который был ей велик: ее метр шестьдесят пять и пятьдесят четыре килограмма семьсот граммов…

теперь, наверное, уже пятьдесят четыре триста

…резко контрастировали с ростом метр восемьдесят и семьюдесятью восемью килограммами Мойры, у которой не было ни грамма жира, только мышцы. В плотных холщовых брюках, мужской рубашке и жилете со множеством карманов, она едва ли напоминала ту утонченную женщину в шелковом кимоно, которую Мара встретила в «Структуре», хотя держалась она по-прежнему величественно. Мара пришла на кухню, где Мойра доставала из духовки что-то вроде запеканки из овощей.

– Готовила не я, – тут же сказала она. – Здесь полно соседок, обожающих стоять у плиты, они и приносят. Я все замораживаю. Еды хватит на два месяца.

Она поставила блюдо на середину стола и посмотрела Маре в глаза.

– Отвратно выглядишь, брюнетка, – заметила она.

– Знаю. Но все равно лучше, чем в тюрьме.

Они улыбнулись. Эти абсурдные диалоги сопровождали их восемь лет в «Структуре»: каждая вела свою линию разговора, параллельно, но в итоге они всегда понимали друг друга. Мойра появилась там раньше и ушла позже. Дважды ее переводили, давая возможность отбывать наказание в другом месте, но каждый раз привозили обратно.

– Что ты натворила? – спрашивала Мариэле.

– Не сошлись во взглядах, – отвечала Мойра.

На несколько дней она запиралась в своей комнате, а потом выходила, всегда элегантная, будто и не в психиатрическом учреждении для преступников. Несмотря на пережитое – превращение в хищницу, мучительницу и убийцу, Мойра однажды решила, что больше никогда не будет лгать. И сдержала слово. Она говорила только то, что думала, без обиняков, и не думая о том, как другие воспримут ее слова. Мариэле, после стольких лет притворства, тянулась к этой безжалостной честности. Она понимала, что делает Мойра, и хотела бы подражать ей, если бы смогла. Однако социальные условности – как плющ, который трудно вырвать с корнем.

Они стали подругами и за годы в «Структуре» так сблизились, что Мойра как-то призналась:

– Я не выздоровела, они ошибаются.

Когда дело доходило до выписки, другие пациентки часто говорили: «Я еще не готова», «Я не выздоровела». Но не в этом случае. За стенами «Структуры» Мойру ждал немалый капитал, унаследованный от родителей, умерших во время ее заключения. Мариэле встречалась с ними – они несколько раз навещали дочь, и ее удивляло, какими любящими они были и как дочь отвечала им взаимностью.

– Я ушла из дома, потому что они стали слишком от меня зависеть. Я не хотела быть им матерью. Но никогда не переставала их любить, – объяснила она.

Этот любовь теперь обернулась в шестизначную сумму на ее банковском счете, которая на свободе позволила бы ей жить на проценты. Но Мойра не доверяла себе.

– Во мне будто спит зверь, – призналась она. – Спит крепко, почти в коме, но зверь жив. И пока я не удостоверюсь, что он умер, я отсюда не выйду.

Мара испытывала те же чувства, только не могла выразить их с той же ясностью. Мойра видела ее насквозь. Она никогда не относилась к Маре как к сумасшедшей куколке или пустой оболочке, которая однажды взорвалась. С самого начала она поняла, что эта прелестная блондинка точно такая же, как она, – так же умна и так же больна. Поэтому она взяла ее под крыло, выбрала доверенной подругой, и поэтому сейчас они вместе ели овощную запеканку.

– Если съешь слишком много на пустой желудок после двух дней голодовки, тебе станет плохо.

Она села напротив, наблюдая за гостьей, закурила сигарету, потом сварила кофе на двоих – и стала ждать.

– Как поживаешь, Мойра?

– О, сначала любезности. Хорошо.

– Нет, мне правда интересно.

Та тряхнула седыми кудрями, спускавшимися до плеч.

– Хорошо. Мне здесь нравится. Животные нравятся. Горы нравятся и холод тоже. Я никого не убила.

Они улыбнулись друг другу.

Мойра отчаянно боролась против освобождения, но, когда пришло время условно-досрочного и новых документов с именем и фамилией с прежними инициалами – Элена Кастромаре вместо Эвелины Корианджели, – она выдвинула одно условие: отправить ее как можно дальше, в уединенное место, на физическую работу. Никаких компьютеров, никаких цифр, никаких размышлений – только руки, покрытые мозолями. Понадобилось время, чтобы найти, проверить и одобрить предложение о работе смотрителем в биопарке в горах. Днем она должна была заботиться о животных, ночью – охранять их. Мойра сразу подписала контракт.

– Часто тебя проверяет твой куратор? – спросила Мара.

– Алессандра? Приезжает иногда, где-то раз в месяц. Но думаю, она на связи со Стефанией, женой Грега, которая управляет этим местом. Мы ее почти не видим, она занимается всей бумажной волокитой из офиса в городке. – Мойра выдохнула дым. – Хорошо, что ты пришла ко мне. Твои вещи в стиральной машине, на ночь я тебе что-нибудь подыщу, но потом понадобится новая одежда.

Мара кивнула и опустила взгляд в чашку.

– Пока ты была в ду́ше, я почитала новости, – продолжила Мойра. – Там негусто: в пустой квартире найден труп, соседка пропала. Так что, как все было? Или сначала хочешь узнать, вошла ли я в менопаузу? Вошла, с чем себя и поздравляю.

– Я построила Башню, – ответила Мара.

Мойра расхохоталась, закашлялась, а потом снова засмеялась.

– Черт, я знала, что ты это сделаешь, – кивнула она. – Валяй дальше.

– Я почти не выхожу, никого не вижу. Валерия заглядывает редко, иногда звонит. Я делаю переводы, с началом войны работы стало в два раза больше. Живу в доме с четырьмя квартирами, две всегда пустуют, в третьей иногда появлялся какой-то мужчина, нерегулярно, время от времени.

– Ты его знала?

– Ни разу не обменялись ни словом, я только видела его из окна.

– А он знал, что ты там живешь?

– Думаю, да. Иногда он, наверное, слышал звонок в дверь. Шума от меня немного, но, скорее всего, управляющий ему рассказал.

– О чем?

– О том, что на первом этаже под ним живет странная женщина. Немного не в себе.

Мойра затушила сигарету, закурила новую и протянула пачку Маре.

– Хочешь?

Мара покачала головой – ей хотелось курить, но она предпочла отказаться.

– Хозяин дома знает, кто ты?

– У дома нет хозяина. Моя квартира принадлежит региону, я плачу за аренду управляющей компании. Квартира убитого, похоже, частная, как и две другие. Иначе ее не рискнули бы сдать неизвестно кому.

– Разве что он тоже был как мы. Бывший заключенный.

Мара задумалась на мгновение, потом покачала головой.

– Нет. И не агент под прикрытием, и не русский шпион. Просто человек, который изредка приезжал в Милан.

– Один?

– Да.

– Без женщин, без мужчин?

– Нет, всегда один.

– Точно?

– Абсолютно.

– Ладно. А теперь расскажи, как он умер.

– Отравление дигитоксином.

– Ты уверена?

– Да.

Мара слегка склонилась к ней.

– Видишь ли, все отравления похожи, их можно условно разделить на три-четыре категории, но пероральные – те, что попадают в организм через рот, – можно определить только по анализу крови. С дигитоксином то же самое в целом, но не в этом конкретном случае. У меня была своя формула. Я потратила годы, чтобы ее довести до совершенства, и тщательно подобрала, чем смягчить горчинку…

Мойра поудобнее устроилась на стуле.

– Ромашкой. Потому что ее любили твои дети.

Мара кивнула.

– Угадай, чем пахло в той ванной?

– Уверена?

– Уверена.

– Значит, они воспроизвели твой яд. Дозировка?

Мара на мгновение задумалась, покачивая головой.

– Чтобы сработало так быстро… Думаю, миллиграммов пять.

Мойра смотрела на нее с живым интересом, покуривая и улыбаясь. Мара позволила ей себя разглядывать. Между ними шел безмолвный диалог, в котором подруга отмечала, что ее познания в ядах нисколько не поблекли, а Мара как бы отвечала – именно в этом и была ошибка врачей: зря их досрочно освободили, она все еще опасна.

они не вылечили ни тебя, ни меня

– Рассказывай дальше.

– Три дня назад с моего потолка начала капать вода. А у меня, как ты знаешь, коробки, которым сырость противопоказана. Я поднялась наверх и позвонила. Дверь была открыта, в коридоре стояла вода, а ванная была заперта. Я открыла – и нашла его там.

– Голого?

– Нет.

– Жаль.

Они улыбнулись.

– Почему собралась вода?

– Слив в душе был забит.

– Ну, конечно, если хочешь принять душ, первым делом забиваешь слив, – Мойра глубоко затянулась. – И что дальше?

– А дальше я их услышала. Они прятались в других квартирах, не знаю, в каких. Я стояла на лестнице, пока не убедилась, что мне не кажется. Вернулась домой, схватила сумку и сбежала.

Наступил тот самый момент, когда следовало рассказать об Ананде и прыжке из окна, но она этого не сделала, сама не зная почему. Мойра задумалась, и Мара тоже сидела молчала.

– Ты знаешь, кто эти люди? Кто это устроил?

– Убил его? Нет.

– Я имею в виду, кто все организовал, чтобы свалить вину на тебя?

Мара покачала головой, потом огляделась, нашла свою сумку, достала блокнот и показала Мойре. Та молча прочитала два списка подозреваемых.

– Не знаю, – сказала она, возвращая блокнот. – Здесь два больших вопроса. Во-первых, этого человека убили не просто так. И причина должна быть веской, потому что они потратили уйму времени на этот спектакль: яд, заткнутый слив, ты. Особенно ты. Вот подумай: я хочу убить какого-нибудь Пинко Паллино. Так, найду-ка я судимую отшельницу, думаю я, заставлю ее снять квартиру этажом ниже, а потом подстрою все так, чтобы ее обвинили.

– И они взяли не первый попавшийся яд, а именно тот самый…

Мара не договорила.

– Точно. Во-вторых, как они тебя нашли? Что было сначала – курица или яйцо? Сначала решили убить его, а потом узнали, что ты живешь внизу, или сначала нашли тебя, а потом подселили его?

– Эти версии мне не нравятся – ни та, ни другая. Если его заставили переехать, почему он не заподозрил неладное?

– Может, дураком уродился?

– Все бывает. Но я бы не сказала, что он держался настороженно, скорее наоборот. Обычный мужчина, уверенный в себе, приходил, уходил, всегда безупречно одет, всегда ходил быстрым шагом, будто направлялся на важную встречу.

– А вместо этого шел спать?

– Да, – Мара нахмурилась, – почти всегда. Иногда ужинал вне дома, но возвращался вовремя.

– Всегда один?

– Всегда.

– Может, у него был роман, и он возвращался после секса, потому что не хотел оставаться там на ночь?

– Хорошая гипотеза. Хотя он всегда приходил идеально одетым и причесанным.

– Как и большинство мужей после бурной встречи с любовницей.

Они синхронно кивнули. Мойра затушила сигарету.

– Готова?

– Готова.

– Давай посмотрим, что нам расскажет сеть.

* * *

Ноутбук Мойры не производил особого впечатления – обычный слегка потрепанный черный лэптоп. Но стоило его включить, и загрузился он молниеносно, куда быстрее, чем компьютер Мары, которому было всего несколько лет. Сначала они прошлись по сайтам крупнейших газет – везде примерно одно и то же, пересказ слов главы следственной группы, заместителя комиссара Массимо Дионизи. Сопоставив официальные данные, сплетни, слухи, показания «информированных лиц» и догадки таблоидов, они вычленили неоспоримые факты: Эудженио Пироцци на момент смерти был шестьдесят один год. Он приехал в Милан по работе. Владел строительной фирмой по ремонту зданий, с офисами в Кремоне, Пьяченце и Павии. Отделение в Павии занималось историческими объектами и строго соблюдало законы об охране культурного и природного наследия. Не филантроп, но и не типичный спекулянт недвижимостью. Жил в Сончино с женой, две дочери были замужем и жили отдельно. Проверки его поездок в Милан, два-три раза в месяц на деловые встречи, нашли подтверждение, хотя часто неполное. Встречи, отмеченные в ежедневнике незадолго до смерти, подтвердили заинтересованные лица – крупные бизнесмены или промышленники плюс видный политик – все были потрясены тем, что оказались последними, кто видел его живым. По крайней мере, такое впечатление они производили на первый взгляд. Потом Мойра свернула с проторенной дорожки и начала «побочные» поиски. Тут же начали всплывать предсказуемые тени. Секретарша, под давлением журналистов местной телекомпании, нехотя признала, что никогда не бронировала боссу гостиницу, поскольку Пироцци утверждал, что в Милане всегда гостит у друзей. Похоже, она действительно не знала о квартире. В подтверждение этой версии обнаружилось, что за последние месяцы в Милане платежей за отели не было, тогда как в других местах расходы по корпоративной карте были регулярными. Журналист общественного телевидения разыскал хозяина квартиры, который подтвердил, что полгода назад мужчина снял квартиру через агентство. Конспирологи уверенно указали, что и дом, и трехкомнатная квартира были значительно ниже его уровня жизни, но никто другой, кажется, не обращал на это внимания. Получалось, что о квартире знали только сам покойный, агентство и владелец. Даже его бухгалтер ничего не подтвердил – но и не опроверг. Пироцци тщательно скрывал ее существование. Это наводило на мысль о какой-то личной, нерабочей причине – например, той самой «соседке», что исчезла. Жена промышленника признала, что в прошлом у Пироцци бывали внебрачные связи – все-таки он был красивым, ухоженным, явно состоятельным мужчиной, женщины к нему липли. Но то были мимолетные романы. Он всегда возвращался к семье. А вот на этот раз…

– Стоп, – сказала Мара.

Мойра собиралась открыть очередной репортаж местной кремонской телекомпании, но ее палец замер над мышкой.

– Они хотят, чтобы читатели поверили, будто бы вот такой красавчик, вокруг которого вьются модели, актрисульки и всякие прочие, снял квартиру, чтобы встречаться со мной?

Она встала со стула, на котором сидела последние двадцать минут, ошеломленно глядя на экран, и указала на то, что скрывалось под огромным халатом Мойры.

– Никто не говорил, что у него был хороший вкус, – заметила та.

– Не шути, это серьезно. Точнее, нелогично. Они выяснят, кто я, как выгляжу и, главное, что из себя представляю. Никто не поверит!

– Поверит, и еще как, – возразила Мойра. – Более того, это гениальный план. Как в мыльной опере. Он – красавец, богач, уставший от женщин. Всю жизнь ищет ту, кто даст ему отпор, – и тринадцать лет назад находит ее на первой полосе газеты: волшебная сирена, горгона с ангельским лицом…

– Может, хватит?

– Я серьезно, Мариэле.

Мара вздрогнула, услышав свое настоящее имя, но Мойра сделала вид, что ничего не заметила.

– Тринадцать лет назад ты была прелестной крошкой. Сколько мужчин тогда написали бы тебе или попытались навестить в тюрьме? Может, кто-то и пытался или даже писал – но письма от психов нам не передавали, а свидания разрешали по капле и со скрипом. Но, если тебе так проще, давай сделаем вид, что тогда этого не было, что этот Эудженио только в прошлом году каким-то чудом узнал, кто ты. Может, увидел тебя на улице, может, шпионил за тобой. Мог узнать тебя где-то, откуда нам знать?

– Я сама себя не узнаю, Мойра. Повторяю, что-то здесь не сходится.

– Ладно, но нам и не нужен идеальный реализм. У нас мыльная опера. Этот красивый и обреченный мужчина узнает, что ты – это ты. Его накрывает синдром прекрасного принца – он решает тебя спасти. Снимает квартиру над твоей, ухаживает осторожно. Ты – его самая желанная добыча, потому что он любит играть с огнем.

– Отвратительный сюжет.

– Верно, отвратительный. И все же – правдоподобный. А тем, кто тебя подставил, большего и не нужно. У него не было причин жить над тобой – а он там жил. И никто не сможет засвидетельствовать, что вы не были знакомы. Никто не знает, что происходило между вами, когда он возвращался домой. В конце концов, ты ведь… безумная.

– Но не в том смысле… безумная.

Мара снова села, провела руками по лицу, зачесала темные волосы назад.

Мойра вздохнула, уступая.

– Да, не в том смысле. Но кому какое дело? А теперь садись рядом – посмотрим фотографии.

– Какие фотографии?

– Фотографии Эудженио Пироцци, его жены, дочерей, коллег, всех. Посмотришь и скажешь, кого узна́ешь.

– Я никого не узна́ю, Мойра, я никого не знаю. Я показала тебе список, помнишь? В нем более-менее реальные варианты.

– Все равно посмотри.

Они просмотрели фото. Сначала те, которыми иллюстрировали статьи под заголовками «Разыскивается соседка». В основном одни и те же снимки: аккуратные усы, зачесанные назад седые волосы, солнцезащитные очки. Он жмет руки, говорит в микрофон, сидит за столом с другими промышленниками. Личных фото почти не было: он с женой на открытии, на свадьбе одной из дочерей, на море с коктейлем в руке.

– Спорим, у него был профиль в «Тиндере»? – сказала Мойра.

– Вряд ли мне это поможет, – ответила Мара.

– Все пригодится. Ну что, никого не узнаешь?

– Никого, кроме него. Хотя я видела его только издали, через дырку в шторе.

– Через дырку?

– Потом объясню. Я точно знаю, что это был он. Но вблизи я его видела один раз – с почерневшими губами, налитыми кровью глазами. Мертвым.

– Ладно. – Мойра закрыла ноутбук. – Пока хватит, тебе надо поспать. Я выйду пару раз на обход, не пугайся, просто проверю, как там животные. Я встаю очень рано, на рассвете, так что проснешься одна. Кое-какие правила: оставайся в доме, я закрою ставни в спальне – сможешь пользоваться компьютером, и снаружи ничего не будет видно. Не шуми, не включай свет. В туалет можешь ходить – там только маленькое окошко, но не спускай воду. Будет шумно – сначала придут работники парка, потом посетители. Сюда никто не зайдет – это мой дом, я смотритель, и для всех это частная территория. Но снаружи будет громко.

– Я буду сидеть тихо и не подойду к окнам, – пообещала Мара.

Она не спросила, надолго ли сможет остаться, зная, что Мойра будет прятать ее столько, сколько нужно. Но не бесконечно. Рано или поздно всплывет имя Мары Паладини, а за ним и Мариэле Пировано. Тогда в опасности окажется уже Мойра. И не только она. Они вместе дошли до спальни, Мара вернула халат и осталась в свободных трусах и пижамной рубашке с длинными, свисающими ниже пальцев рукавами.

– Завтра достану тебе одежду, я каждый день на пару часов спускаюсь в долину, занимаюсь делами парка и своими. Схожу за покупками, возьму тебе что-нибудь недорогое на местном рынке. Там я бываю часто – никто ничего не заподозрит. А сейчас марш в мою кровать, не спорь. Я лягу на диване, но сначала еще покопаюсь в сети. По-своему, – добавила она с легкой усмешкой.

Мара кивнула. Ни объятий, ни сантиментов – они обе этого терпеть не могли.

– Только осторожнее, не вляпайся в неприятности.

Мойра рассмеялась и закрыла дверь. Мойра умела искать. Делала это годами. Говорила, что ее банк прикрывает мелкие незаконные схемы и что, захоти она, могла бы отправить в тюрьму сотню человек. К счастью для них, ей было плевать. Прошло пятнадцать лет, но в таких делах навык не теряется. Если в смерти элегантного господина…

его звали Эудженио Пироцци

…было нечто, скрытое от общественности, она это выяснит.

Мара легла и поняла, что уснет буквально через несколько секунд. Похоже, что дело не только в усталости. Еще в молодости, если ее что-то сильно тревожило, она засыпала мгновенно, где угодно. Ее муж даже боялся, что это нарколепсия[3], но в «Структуре» ей объяснили: это просто защитный механизм мозга – он выключается, чтобы не перегрузиться. Потому что ее мозг не должен перегружаться. Никогда.

не в том смысле… безумная

У нее особый вид… безумия.

1 марта 2012 года

– Доктор Рота, не могли бы вы объяснить, что такое синдром Мюнхгаузена по доверенности?

– Конечно. Это психическое расстройство, которое обычно развивается у людей, заботящихся о слабых или уязвимых. Чаще всего это родители. Такие люди намеренно наносят физический вред тем, за кем ухаживают, чтобы это выглядело как симптомы болезни. Так они привлекают к себе внимание и вызывают сострадание окружающих.

– Можете привести пример?

– Известен случай Джипси Роуз Бланшар, американской девочки, которую мать объявила инвалидом, заставляя ее принимать лекарства, переносить операции и даже химиотерапию, хотя она была совершенно здорова.

– Понятно, спасибо. На основе ваших исследований, личного опыта и встреч с обвиняемой, Мариэле Пировано, за последние месяцы в учреждении, где она сейчас содержится, считаете ли вы, что она страдает этим синдромом?

– Да, безусловно.

– Каковы основания для вашего диагноза?

– В течение двух лет синьора Пировано систематически травила ядами всех членов своей семьи. Один раз даже себя. Все экстракты были растительного происхождения. Она готовила яды сама и хранила, чтобы подмешивать в еду. Согласно предоставленной мне информации, ее муж дважды попадал в больницу из-за проблем, вызванных отравлением, старший сын – четыре раза, младшая дочь – восемь.

– Теперь прошу высказать ваше профессиональное мнение помимо текущих экспертиз: что, по-вашему, побуждало синьору Пировано действовать таким образом?

– Основываясь исключительно на наших с ней беседах, я сделал вывод, что она страдала от сильного комплекса неполноценности по отношению к своей семье. Она чувствовала себя недостойной женой, плохой матерью, никчемной домохозяйкой. Бесполезной. В сущности, она считала себя лишней, не видя активной роли в семейной жизни.

– Каковы могут быть источники этого комплекса неполноценности? Мне известно, что у синьоры было счастливое детство, она получила хорошее образование, была хорошо интегрирована в общество. Тогда в чем причина? Быть может, ее муж, сеньор Лука Фольцони, был с ней строг? Критиковал? Давил на нее?

– Что касается детства, его не так просто классифицировать как счастливое или несчастное, корни многих расстройств могут оставаться скрытыми всю жизнь. Относительно синьора Фольцони – по имеющимся данным, он не был тираном. Напротив: по словам самой обвиняемой и других свидетелей, он был заботливым, любящим мужем и очень внимательным отцом. И именно это, как ни парадоксально, только усиливало ее чувство неполноценности.

– Не могли бы вы пояснить?

– С самых первых лет семейной жизни синьора ощущала собственную «ничтожность» по сравнению с мужем. Она не понимала, почему такой одаренный человек выбрал ее – женщину, которая, по ее мнению, кроме привлекательной внешности, ничего не могла предложить. У меня сложилось впечатление, что она никогда не верила в любовь мужа, убедив себя, что он выбрал ее из какой-то неясной «жалости». И это, на мой взгляд, первый симптом того, что позже развилось в синдром Мюнхгаузена по доверенности.

– Не понимаю, как это связано.

– Исходя из этого глубокого чувства неадекватности, в первый раз, когда ее муж заболел, синьора Пировано почувствовала себя нужной. Он был болен, а она за ним ухаживала. Наконец-то она испытала чувство удовлетворения. Есть даже недавний фильм на эту тему – слабое звено делает сильное уязвимым и тем самым меняет роли.

– А дети? Они же не были сильными звеньями.

– Естественно. Именно поэтому синьора Пировано сохраняла некий баланс, пока они были маленькими и полностью зависели от нее. Когда дети начали подрастать и отец стал участвовать в их воспитании, чувство неадекватности вернулось.

– И созрело решение их отравить?

– Нам это может показаться безумием, но да, именно так. Однако я бы не называла это отравлением, скорее интоксикацией. Синьора Пировано очень хорошо разбиралась в растениях, из которых извлекала токсины, и строго следила за дозировкой. Она не хотела, чтобы дети страдали, она лишь желала ослабить их, чтобы заботиться и защищать.

– Но она была достаточно хитра, чтобы при необходимости отравить и себя.

– Это случилось лишь раз, когда у девочки, Клары, проявились более острые симптомы и вся семья отправилась в больницу. Тогда синьора Пировано и приняла препарат, чтобы это выглядело как пищевое отравление, поразившее всех.

– Значит, если я правильно понял, ей нужно было только одно – иметь возможность о них заботиться, быть полезной. Можно назвать это формой власти?

– Возможно, но я бы скорее назвала это формой самоутверждения.

– Что же произошло двадцать седьмого июля прошлого года?

– Воспоминания сеньоры Пировано очень спутанны, событие было травматичным, и она до сих пор не может выстроить четкую последовательность фактов. Лето было жарким, и она особенно сильно беспокоилась, потому что муж и дети часто проводили время в саду, где она выращивала свои растения. Синьор Фольцони купил надувной бассейн, в котором проводил послеобеденное время с детьми. По причинам, которые синьора Пировано не может объяснить, она чувствовала себя чужой, будто исключенной из их мира. Лично я считаю, что дело было в саде – месте, которое она считала преимущественно своим и которое, так сказать, «осквернялось». Она начала подмешивать микродозы токсина заранее, за несколько дней. В тот день Клара жаловалась на боли в животе и головную боль. Муж и старший сын чувствовали лишь усталость и винили в этом жару.

Синьора Пировано помнит, что синьор Фольцони предложил выйти в сад, посидеть в тени и включить разбрызгиватели – нечто среднее между игрой и попыткой спастись от жары. Но синьора Пировано хотела, чтобы они остались в доме и легли спать. Далее в ее воспоминаниях – провал. Я предполагаю, что в приступе фрустрации она добавила больше одной дозы в еду. Она упоминала фруктовые коктейли…

– Лимонад.

– Лимонад, да. Как видите, ее воспоминания неточны. Так вот, я считаю, что она добавила больше одной дозы. Две, возможно, три. Но этот токсин имеет накопительный эффект – реакция организма, особенно у детей, оказалась не вдвое, а вдесятеро сильнее.

– Но тогда почему, осознав, что детям и мужу плохо, она вызвала «скорую», вместо того чтобы лечить их самой?

– При таких расстройствах нет четких схем поведения. Это сложные психиатрические состояния. Сеньора Пировано никогда не хотела их убивать. Она хотела, чтобы они нуждались в ней, чтобы только она могла помочь. А когда поняла, насколько все серьезно, – осознала, что есть лишь один способ удовлетворить эту потребность.

– Вызвать «скорую»?

– Нет. Признаться.

6

Ей приснилась Клара – такая, какой она видела ее в последний раз. На больничной койке, с трубкой в горле, с капельницей в руке и пищащим рядом монитором. Столько трубок, столько простыней – хрупкое тело девочки едва можно было разглядеть. Не изменились только локоны – светлые, между самым светлым оттенком блонда и каштановым, рассыпанные по подушке. Волосы были последним, что она видела у своей дочери, прежде чем ее увели полицейские. Это было самое последнее воспоминание о ней. Не раз за годы в «Структуре» Мара просила хотя бы фотографию дочери и сына, но ей каждый раз отказывали. Она не верила, что так решил Лука, и предполагала, что дети сами не захотели.

совсем маленькие?

Никогда не рано начать ненавидеть мать, особенно если она отправила тебя в кому и пыталась убить. Эти слова пришли ей в голову во сне, и Мара открыла глаза.

лучше проснуться, чем вспоминать

Она встала. В комнате было темно – Мойра сдержала обещание: ставни были закрыты. В ванной она нашла свою высохшую одежду и записку на унитазе: «Не смывай». Заглянув в комнату, служившую одновременно гостиной, кухней, столовой и кабинетом, она не нашла следов Мойры. В таком маленьком и заставленном мебелью пространстве ей было спокойно: просторнее, чем Башня, но все равно «закрытое».

здесь я пока в безопасности.

Она не обольщалась – долго это не продлится. Министерство юстиции было заинтересовано в том, чтобы оттянуть разглашение ее личности, но она была уверена: у полиции уже есть все данные. Еще несколько дней или даже часов – и информация просочится в прессу. На табурете в ванной ее ждал завтрак: термос с уже остывшим кофе, нарезанный хлеб, масло, джем и еще одна записка: «Поешь, унеси все в спальню и прочитай распечатанные страницы». Она послушалась. Мойра, как всегда, превзошла себя. За годы работы в банке и преследования соседки она поняла, что интернет не так уж отличается от многоквартирного дома. Много уровней, много дверей, и для каждой нужен свой ключ. Ключи найти трудно, но возможно. Первое, что бросилось Маре в глаза, – Мойра имела доступ к учетным данным и пароли Алессандры Ровато, своего куратора, как к рабочей почте, так и к полицейской системе, а также учетные данные соцработницы с полным доступом к медицинским службам системы здравоохранения. Искомую информацию Мойра получила, воспользовавшись эффектом домино: Алессандра напрямую контактировала с соцработниками Мойры, которые, в свою очередь, связывались с соцработниками Мары и других. Ночью, между чашками кофе, Мойра заметила тревожный сигнал – код из двенадцати цифр. Она его выписала и нарисовала рядом стрелку фломастером, приписав: «ЭТО ТЫ!» Указывалось на исчезновение (предположительно добровольное) объекта, который значится под этим кодом. Отмечалось, что пропавшая опасна и разыскивается полицией. Дата – через два дня после ее побега, когда она еще пряталась в жестяном сарае у больницы в Ро.

ни один из убийц не поднял тревогу

даже если они были в доме

даже если знали, что я видела тело

они ждали, пока его найдет кто-то другой

Кто именно нашел тело – нигде не сообщалось. В сети социальных служб циркулировали инструкции, Алессандра отвечала на запросы коллег и обменивалась сообщениями с судьей, подписавшей освобождение Мары, Даниэлой Бруненго.

должно быть, она во мне разочаровалась

Мара открыла ноутбук и выбрала популярное онлайн-издание. Когда страница загрузилась, она замерла. Заголовок кричал: «МАРА ПАЛАДИНИ: КТО ГЛАВНЫЙ ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ В УБИЙСТВЕ ЭУДЖЕНИО ПИРОЦЦИ?»

Мара Паладини.

Всплыло ее фальшивое имя, а это означало, что скоро доберутся и до настоящего – того, которым она не пользовалась пять лет. В статье громоздилась куча ничего не значащих новостей. Администратор дома отказался давать комментарии, жильцы дома напротив утверждали, что ее окна всегда закрыты, компания, владеющая квартирой на ее этаже, отрицала какое-либо общение с ней. Была только одна значимая деталь: описание женщины от продавцов круглосуточного мини-маркета.

Матьяж и Цилька.

Они описали ее как женщину средних лет, затворницу, которая ходит за покупками только ночью, с тележкой, которую, вероятно, толкает от дома. В общем, полоумная. Но кем на самом деле была Мара Паладини, «соседка», никто не знал. Она открывала другие страницы, переходила по ссылкам в поисках заголовков, обещавших сенсационные разоблачения, но находила только снимки своих окон и десятки фотографий Эудженио Пироцци. В стену домика что-то глухо ударило снаружи – Мара вздрогнула. И замерла. От второго удара – затаила дыхание. Послышалось мычание. Это стадо коров шло на пастбище под звуки низкого мужского голоса.

– О-о-о, о-о-о, о-о-о!

Они были меньше чем в двух метрах от нее. Ощущение покоя рассеялось. Да, она была в безопасном уголке, но в то же время взаперти. Не как в Башне – здесь она была заперта, как в «Структуре», а может, и хуже: если сбежит, ее не просто поймают и вернут в

стойло

то есть в клинику, а отправят в тюрьму. На этот раз никто и не заикнется о психической нестабильности – психически больные не убивают любовника, чтобы потом пуститься в бега.

но я его не убивала

И кто в это поверит?

Остаток утра она провела, обновляя страницы новостных сайтов, пока из-за стен доносилось эхо голосов, обрывки разговоров, шаги людей, проходивших мимо, не подозревая, что она прячется внутри. В полдень вернулась Мойра – вошла с несколькими желтыми пластиковыми пакетами в руках, закрыла дверь и приложила палец к губам, даже не окинув взглядом комнату. Из одного пакета она достала спортивные штаны, две футболки, носки, нижнее белье.

слишком много вещей

Она вошла в спальню и положила все на кровать. Мара беззвучно произнесла:

Слишком много, мне нужно бежать налегке.

Вместо ответа Мойра сунула ей в руку блок стикеров и маркер, кивнула, чтобы писала, и ушла в гостиную. Там она открыла холодильник и принялась возиться с остатками вчерашней запеканки, посыпая ее сыром. Включила микроволновку и повернулась к Маре с горящими глазами и серьезным выражением лица.

«Мара», – беззвучно произнесла она.

«Я знаю», – так же молча ответила Мара.

Тогда Мара открыла маркер, написала и показала записку, стоя на пороге комнаты: «Можешь включить телевизор?» И на втором листке: «Чтобы заглушить разговор?»

Мойра подошла к столу, взяла листок и написала: «Я никогда его не включаю. Снаружи Марио с коровами, он знает, что я не смотрю телевизор и не слушаю музыку».

Мара кивнула. Мойра прошла мимо, взяла стул из спальни и поставила его у дверного проема. Мара села. Мойра выложила половину оставшейся запеканки с расплавленным сыром на тарелку и принесла ей, потом села за стол, доедая остатки прямо из формы. Она снова взяла листок и написала: «Какой у тебя план?»

Мара пожала плечами и покачала головой.

Мойра проглотила еще кусок и написала: «Россия?»

Мара снова покачала головой и, встретив недоверчивый взгляд подруги, взяла другой стикер и написала: «Это не я».

Мойра развела руками, Мара еще раз покачала головой и снова показала записку. Хозяйка домика выпрямилась, удобно откинувшись на спинку стула.

«У тебя нет выбора», – беззвучно произнесла она.

Мара в третий раз показала записку. Она не была уверена, что Мойра поймет, но, несмотря на годы самобичевания и усилий не забывать о своих ужасных поступках, она не могла принять чужую вину. Свои грехи ее вполне устраивали, она лелеяла и питала их с любовью тринадцать лет, но этот грех – не ее. Пусть ее ненавидят Лука, Андреа и Клара, пусть мать умерла с презрением, пусть весь мир желает ей страданий – все справедливо. Но это убийство – не на ее совести. Мойра смотрела на нее, как на упрямого ребенка. В дверь постучали. Мара вздрогнула, собираясь отодвинуть стул, но Мойра испепелила ее взглядом.

– Да? – ответила она.

– Элена, можешь выйти? – раздался женский голос снаружи. – Дети кидались камнями в уток и напугали их, мы не можем найти одного утенка из последнего выводка.

– Иду.

Мойра встала и неторопливо направилась к выходу. Она казалась усталой великаншей с длинными руками и тяжелыми сапогами, призраком той безупречной дамы, которой когда-то была. Выйдя, она хлопнула дверью. Мара еще добрых четверть часа не решалась опустить тарелку или вилку на пол. Нет, это точно не похоже на Башню. Мойра вернулась промокшей до бедер, сбросила грязные ботинки, разделась и включила душ. Потом выглянула и поманила Мару в ванную.

– Утята всегда прячутся в одном и том же месте, – прошептала она, словно делясь великой тайной. – Но сегодня это нам на руку, под шум воды можем поговорить. Что у тебя на уме? Я думала, ты попросишь помощи, чтобы уехать в Швейцарию.

– Я не поеду в Швейцарию. Я не убивала того человека.

– Пусть так, но тебе никто не поверит. Они все хорошо подстроили, когда всплывет твое имя – никто не усомнится.

– Ты же усомнилась.

– Я тебя знаю, и я умнее большинства.

хоть госпожой, хоть крестьянкой, она оставалась верна себе

– Я не хочу, чтобы моя семья верила, что это я.

Мойра посмотрела на нее скептически.

– Семья? Серьезно? Семья, которая тебя бросила и отреклась? Это твоя главная забота?

– Я могу жить с виной, с их ненавистью, могу всю жизнь расплачиваться, я построила Башню, чтобы она терзала меня каждый день, но я не приму обвинение в том, чего не делала!

– Тогда, дорогая, тебе лучше сдаться, потому что других путей у тебя нет. Либо ты бежишь, и тебя обвиняют, либо сдаешься, и тебя обвиняют.

– Мы не знаем. Мы предполагаем, что те, кто меня подставил, не допустили ошибок. Я их слышала, они ждали меня на лестнице, а когда ушли, их могли заметить. Кто сказал, что их план был идеальным? Он был бы идеальным, если бы я осталась дома.

– И ты полагаешь, что, сбежав, улучшила свое положение?

Мара приблизилась, встав почти вплотную к ее лицу.

– Мойра, меня взяли с поличным. Я знаю, как это бывает, и ты тоже. Если бы меня поймали в этот раз, у меня не было бы шансов. А теперь есть хоть какой-то.

Та беззвучно рассмеялась, закончила раздеваться и встала под душ. Между ними не было стыдливости, в «Структуре» они тысячу раз видели друг друга голыми. Через пару минут она вышла, завернулась в свой огромный халат, включила фен, чтобы заглушить голоса, положила его на табурет и присела на пол рядом с Марой.

– Ладно, я притворюсь, что разделяю твой оптимизм, который, между нами говоря, в тебе видеть непривычно, и попытаюсь представить, что есть способ тебя оправдать. Я не буду убеждать тебя принять единственное разумное решение – уехать за границу, но и сказки рассказывать не стану. Я тебя спрятала, но ты лучше меня знаешь, что можешь остаться здесь, только пока твое имя не всплывет.

– Хорошо.

– Нет, не хорошо, потому что найдут тебя быстро. Твоя мать умерла, они пойдут к твоему мужу и детям, допросят твоего соцработника, а потом неизбежно дойдут до нашей четверки.

Мара почувствовала, как тяжелеет в груди.

Мойра, Фьямма, Мария Грация, Беатриче.

нет, ее, пожалуй, не спросят, Беатриче была в «Структуре» меньше года

кого ты обманываешь?

Беатриче была с нами; конечно, будут искать и ее!

Ее соратницы по заключению, единственные, кто стал для нее «своими».

– К счастью, у нас есть немного времени, – продолжила Мойра. – К остальным, скорее всего, уже приходили, но у меня особый статус. У нас с тобой новые имена, мы – новые личности. Мы не имеем права разгуливать, рассказывая, кто мы, а чтобы нас допросить, нужно разрешение суда. А это – бюрократия, протоколы, все должно быть зафиксировано.

– И что?

– А то, что я вовремя установила шпионскую программу в почту Алессандры, – ухмыльнулась она. – Среди прочего.

– Что бы это значило?

– Неважно, главное, что, если ей пишут, я получаю сообщение. Я прочитала все ее письма за последние два года. Половина – такая тоска, но зато полезно. Каждый раз, когда она писала, что я в порядке, в следующий раз я устраивала ей сцену, и она усиливала контроль. Я всегда говорила: с меня глаз нельзя спускать.

Они улыбнулись, соучастницы в этом безумии.

– Поэтому, если они захотят допросить меня – сперва напишут ей. Нужно разрешение суда. Все должно быть по протоколу.

– Значит, ты будешь последней.

– Вот именно. Но если до сих пор не пришли – значит, остальные молчат, и кодовая система сработала.

Мара не удержалась и снова прижалась лбом к ее лбу.

– В «Ла Преальпина»[4] ничего? – спросила она шепотом.

– Нет, я настроила оповещение: если всплывет хоть одно из пяти слов – получу письмо. У нас есть время, пока ты все еще Мара Паладини.

Мойра выключила фен. Пошла в спальню, надела чистую одежду, закинула мокрую в стиральную машину и запустила ее. Пожала плечами.

– Так тебе будет удобнее ходить тут.

Она вышла, не доев запеканку. Мара вернулась в комнату, доела то, что было на тарелке, выпила остатки кофе из термоса и собрала сумку с новой одеждой. Снова проверила заголовки газет, потом не удержалась и зашла на главную страницу «Ла Преальпина». Мойра, конечно, уже авторизовалась на сайте. Мара перешла в раздел объявлений и начала читать. Ничего, как и следовало ожидать.

потому что писать придется нам

мне

* * *

На пятый год ее заключения в «Структуру» привезли Беатриче. Мойре не пришлось придумывать ей прозвище: она была воплощенным ангелом. У Беатриче были длинные локоны с рыжинкой, большие, широко распахнутые глаза, белоснежная кожа, и она дрожала, как олененок. Позже они узнали, что ее отправили в клинику из Палермо по настоянию семьи, которая, приложив необходимые усилия, добилась, чтобы дочь поместили в учреждение как можно дальше от Сицилии. Сначала все четверо думали, что это из-за стыда, но оказалось, что так ее пытались защитить: мать с младшей сестрой сняли виллу всего в двадцати километрах. Семья рассказывала знакомым, что Беатриче лечится от болезни, и добилась того, чтобы ее имя не фигурировало в местной прессе. Психолог, к которой ее сразу прикрепили, тоже подтвердила ее хрупкое психическое состояние, и опека распространилась и на правовую сферу. Родители хотели, чтобы она вернулась домой с высоко поднятой головой, без бремени позора. С ее возвращением домой, к семье, все было решено: ее отдельная квартира в Палермо сразу была выставлена на продажу. Никакой самостоятельности. Никакой свободы.

– Но я растеряю всех друзей! – плакала она. Никто не ответил.

Мать и сестра навещали ее при каждой возможности, но после визитов Беатриче все сильнее тревожилась, плакала, замыкалась в себе. Конечно, первой к ней подошла Мойра, пригляделась, а потом расправила крыло, под которым Беатриче укрылась. Вскоре присоединилась Фьямма, но Фьямма всегда присоединялась ко всем, так что это не в счет. Мариэле сблизилась с ними неохотно. Беатриче, которой не было и тридцати, казалась совсем юной и напоминала ей Клару. Новенькая позволила им окружить себя, словно стае стервятников, и съежилась, но не оттолкнула поддержку. Спустя некоторое время к ним присоединилась и Мария Грация.

– Она мне не нравится, – сказала Мария Грация, указывая коротким кивком на девушку и нервно поправляя волосы.

– Потому что вы полные противоположности, – изрекла Мойра. – Ты активная, она пассивная, ты огонь, а она вода.

– Тихая заводь, – вставила Мария Грация.

Но сила группы победила, и до конца того года заключения Беатриче оставалась под их покровительством. Когда ей объявили о скором освобождении, у нее случилась истерика.

– Как я справлюсь там одна? У меня никого нет!

– У тебя есть семья, – возразила Мариэле.

– Нет, – Беатриче посмотрела на нее с отчаянием, – у меня никого нет.

Два дня они выносили непрерывный плач Беатриче, а потом Мойра созвала собрание в своей комнате.

– Итак, малышка, ты знаешь Глорию?

– Ту, что мочится под себя? – пропищала Беатриче.

– Точно. Глория каждую неделю получает журнал. Мы его никогда не видим, потому что у нее особая подписка.

– И это несправедливо, – вмешалась Фьямма, мимоходом отмечая, что регулярно его крадет.

Мойра бросила на нее испепеляющий взгляд и продолжила:

– Я здесь семь лет и никогда не просила ничего особенного, только крем для кожи, который можно заказать онлайн, остальное присылают родители. Так вот, мне кажется, пришло время соскучиться по дому.

Все посмотрели на нее с удивлением: Мойра ненавидела Варезе и с радостью бы подожгла этот город.

– Поэтому я собираюсь оформить подписку на «Ла Преальпина». Газета будет приходить в день выхода – я смогу читать местные новости, некрологи, объявления о работе, знакомства и так далее.

Беатриче села и вытерла слезы.

– Хорошо, – сказала она.

Она явно не поняла, к чему клонит Мойра, но речь казалась многообещающей.

– Мы не можем сами давать объявления, но, получая газету, – мы можем их читать.

– То есть когда я выйду, напишу вам?

– Нет, – терпеливо вздохнула Мойра. – Мы не имеем права получать сообщения от других пациенток, пока здесь, и даже потом не сразу. Если ты напишешь что-то очевидное, явно для нас, я потеряю подписку, а ты – канал связи.

– И что мне делать? – Беатриче снова всхлипнула.

– Мариэле придумает шифр.

Та вздрогнула, выходя из оцепенения, в которое часто впадала, слушая разговоры, но не участвуя в них.

– Я? Почему я? – спросила она.

– Потому что ты умеешь придумывать. Составлять схемы.

Проект Башни уже был в работе, и все об этом знали. Отказаться было невозможно.

– И какой код я должна придумать? – нахмурилась она.

– Простой код, чтобы Беатриче могла сообщить, как дела, что делает, где находится и все такое. И конечно, ты должна придумать пять имен, чтобы она могла отправлять сообщения каждой из нас. – Мойра повернулась к Беатриче. – Хочешь писать каждой из нас по отдельности, малышка?

– О да, очень! И, если разрешите, – торопливо добавила она, – имена у меня уже есть!

Все напряглись.

– Не стоит, малышка. Мариэле что-нибудь придумает, – попыталась сказать Мойра, но было поздно.

Пятнадцать лет назад Беатриче влюбилась до одержимости в поп-группу Lollipop – пятерку девушек, собранных на телешоу, предшественнике современных шоу талантов. Группа родилась на глазах зрителей, но успех пятерки оказался недолговечным. Lollipop распались рано, и молодые певицы, изредка воссоединяясь, занялись другими проектами. Но в сердце Беатриче они остались навсегда. Она уселась на кровать, словно русалка, и начала:

– Мариэле, милая и тихая, – это Доминик, однозначно. Мария Грация – Роберта, всегда такая шикарная, Фьямма – Вероника, с ее взрывной энергией, Мойра – Марта, лидер, похожая на Джей Ло, а я, – она опустила глаза, – Марчелла, малышка.

Остальные переглянулись с усталой покорностью, но не нашли причин ей отказать. В последующие дни Мариэле работала над кодом и наконец объявила правила:

– Ты подашь объявление – о работе, купле-продаже, брачное, любое. Платное, чтобы наверняка опубликовали. Минимум двенадцать слов. Четыре слова из них будут сообщением для нас – второе, пятое, седьмое и девятое. А мы будем переставлять их в нужном порядке. Подпись – всегда «Марчелла».

– Только четыре слова? – расстроилась Беатриче.

– Можешь подать несколько объявлений, но осторожно. И помни: номер телефона или адрес электронной почты должны быть настоящими, иначе тебя…

– Иначе тебя вычислят, – закончила за нее Мария Грация. И это звучало скорее как пожелание.

Беатриче вышла через неделю. Мойре понадобилось десять дней, чтобы оформить подписку на «Ла Преальпина», а до того, как сицилийка отправила свое первое сообщение в разделе «Личные объявления», прошел месяц.

«Праздник без друзей невозможен. Я безумно тоскую: у вас всегда грандиозные сюрпризы!» Марчелла

То есть: «Я без вас тоскую».

– Ровно двенадцать слов, – ядовито прокомментировала Мария Грация. – Прямо Мата Хари.

– Научится, – улыбнулась Мойра.

– А когда я выйду, можно и мне так? – спросила Фьямма.

Хотела пошутить. Но получилось всерьез.

* * *

За последние пять лет они обменивались в «Ла Преальпина» важной информацией: писали о своем состоянии, поддерживали друг друга, говорили о привязанности и верности дружбе. В конце концов, они познакомились в «Структуре», а не в клубе рукоделия, и узы, возникшие в таких местах, обычно длятся всю жизнь. Ближе к вечеру Мара набросала несколько вариантов послания. Отправить его должна была Мойра, как всегда, подписавшись «Марта», но сообщение должно было быть от ее имени. Возможно, классика вроде: «Это сделала не я». Мойра вернулась вскоре после того, как стадо прошло: она подождала, пока парк закроется, и оставшиеся дела отложила на вечер.

– Что в новостях? – спросила она, распахнув дверь.

– Ничего. Полиция копает в рабочем окружении Пироцци, но газеты продолжают твердить, что обо мне ничего не известно. Один пожарный описал мою квартиру и коробки вдоль стен – теперь писаки выдумывают всякое. Опубликовали фото закрытого окна, называют мою квартиру «домом тайн», а владельцы моего любимого супермаркета описали меня не слишком лестно. Есть что-нибудь насчет письма Алессандры?

– Ничего. – Мойра сжала губы. – Мне это не нравится.

– Может, они уже кого-то прислали, следили за тобой сегодня в парке?

– Возможно, но вряд ли. Все, что касается меня, – «конфиденциальная информация»… Они могли связаться со Стефанией, директрисой, или с Грегом – он, скорее всего, считает меня бывшей алкоголичкой. В лучшем случае они узнали, что я весь день отработала как обычно.

Мара сделала шаг вперед, теперь она всегда входила в гостиную крайне осторожно.

– Слушай, опубликуй сообщение для остальных, я составила несколько вариантов. – Она протянула листок. – Я ухожу. Я посмотрела карту, если пойти лесной тропой, должна выйти…

– Ночью? В лесу? Даже я там заблужусь, – тут же отрезала Мойра.

– Тогда возьми меня в фургон и высади где-нибудь утром.

– Ты насмотрелась шпионских фильмов.

Мойра вздохнула, взяла листок и потянулась за ноутбуком.

– Я тоже составила сообщение. Если опубликую сейчас… – она взглянула на часы, – …выйдет послезавтра. В последнее время личных объявлений мало, так что у нас больше шансов попасть в приоритет.

Она села и начала печатать.

– Что в объявлении?

– «Дружочек, отправляемся в путь искать жаркое пламя[5], которое мы потеряли в прошлом. Жду тебя. Марта»

– Отправляемся искать Фьямму? Кто отправляется? Ты не едешь, – встревожилась Мара.

– Еду.

– Нет, Мойра. Мы договорились помогать друг другу, не подставляя себя.

– Мне все равно не вывернуться. Я не умею лгать. Если меня спросят – я расскажу правду. И ты знаешь, что со мной будет. – Она пристально посмотрела на Мару. – Таким, как мы, никогда не верят. Если тебя уже обвинили заочно, хотя ты никого не убивала, то что говорить обо мне? Я тебя здесь укрывала – значит, для всех я уже соучастница.

Мара хотела было возразить, но, как назло, звякнул телефон Мойры. Она не обратила внимания, продолжая печатать.

– Мойра…

– Это уведомление с почты Алессандры. Поздно вечером – значит, пишут обо мне. С этой минуты у нас час на подготовку, а потом – пять часов форы.

Она нажала «отправить».

– Я готова, можем выходить прямо сейчас, – ответила Мара.

– А я – нет. – Мойра закрыла ноутбук. – Мне нужно покормить коров.

20 октября 2024 года

Валерия пыталась дозвониться до Мары трижды. Первый раз – нехотя, она была в Милане по делам другого подопечного и посчитала некрасивым не отметиться. Она ненавидела это в себе – чувство долга, чувство долга, вечное чувство долга. Не получив ответа, она удивилась, но решила, что, может, еще рано. Паладини устроила себе непонятный и явно нездоровый режим: ложилась спать чуть ли не на рассвете, ела, когда придется, и может, сейчас принимала душ – если, конечно, ей удалось расчистить ванну от хлама. С такой квартирой она могла бы хотя бы кладовку держать в порядке. Но нет. Валерия постаралась не думать об этих проклятых коробках и поехала на встречу. Через час Мара так и не ответила – ни звонком, ни сообщением. Тогда Валерия позвонила снова – теперь уже дожидаясь автоответчика.

– Мара, это Валерия. Я в Милане, просто хотела перекинуться парой слов по телефону, но тебя нет. У тебя что-то запланировано, может, прием у врача? Перезвони.

Она села в машину, но вместо того, чтобы ехать на кольцевую, направилась в центр. На втором светофоре позвонила еще раз. Снова автоответчик.

– Мара, я начинаю волноваться. Перезвони, иначе я приеду.

Ответа не последовало. Через полчаса она кое-как припарковалась перед домом, где поселили Паладини, и вышла, взяв с собой ключи. Валерия всегда носила ключи от квартир всех своих подопечных – мало ли, вдруг какой приступ, что-то случилось, чрезвычайная ситуация. Чертово чувство долга. На полпути к подъезду она увидела полицейских: один говорил по телефону, другой смотрел на окна. Валерия ускорила шаг.

– Боже, что случилось? – обратилась она к тому, кто не говорил по телефону.

– Вы здесь живете, синьора?

– Нет, тут живет моя подопечная, я соцработник.

– Она дома? Мы обошли все квартиры, но никто не открывает.

– Она и мне не отвечает. Вот почему я приехала. У меня есть ключи.

– Галандо, слесарь не нужен. У синьоры есть ключи.

– Его уже вызвали, – отозвался второй.

Валерия, встревожившись, принялась открывать дверь.

– Но почему вы ее ищете? Что случилось?

– Мы ищем не ее, а другого жильца или, может, гостя. Он пропал, а его телефон засекли в этом доме.

Валерия облегченно выдохнула.

– Тут три квартиры, я знаю, что одна пустовала, но в двух других, возможно, кто-то живет – точно не знаю. Мы с Марой не обсуждаем соседей. – Она направилась к двери.

Пока полицейские звонили в соседнюю квартиру, Валерия вставила ключ – и почувствовала сопротивление: изнутри тоже был вставлен ключ. Она постучала.

– Мара? Мара, открой! Это Валерия.

Из квартиры не доносилось ни звука. Полицейские пошли по лестнице наверх, и Валерия снова попыталась дозвониться. Линия была свободна, и она услышала – пусть глухо и издалека, – как за дверью звенит телефон. Значит, она дома, что-то точно случилось – она почувствовала себя плохо или эти чертовы коробки свалились ей на голову. Она начала стучать по двери ладонью.

– Мара? Мара?

Один из двух полицейских, тот, которого звали Галандо, стремительно сбежал вниз.

– Синьора, я должен попросить вас покинуть здание.

– Она не отвечает! Телефон внутри звонит, но она не отвечает.

– Может, она вышла. Пожалуйста, следуйте за мной на улицу.

– Нет! – Валерия заговорила спокойным и профессиональным тоном, она всю жизнь имела дело с полицией и знала, что сказать. – Послушайте, она человек с расстройствами, хрупкая. Если ей стало плохо, а мы не поможем, ответственность будет на вас.

Полицейский заколебался.

– Вы не можете открыть ключом?

– Дверь заперта изнутри, и там вставлен другой ключ.

– Мы разберемся, скоро приедет слесарь, а вы выйдите, мы позовем вас, когда дверь откроют.

Разволновавшись, пытаясь дозвониться до своего непосредственного начальника, Валерия вышла, не особенно задумываясь, почему ей нельзя остаться внутри. Снаружи она подняла взгляд на окна квартиры Мары и замерла. В трубке зазвучал голос начальника, но она уже не слушала.

– Окно распахнуто! – сказала она полицейскому, стоявшему на пороге и следившему за улицей.

Он посмотрел вверх.

– Да, но послушайте… – начал он.

– У нее агорафобия! – тут же выдумала Валерия, чтобы упростить объяснение. – Она никогда не открывает окна, это ненормально!

– Синьора, я ничего не могу… – начал другой, но Валерия уже говорила по телефону со своим начальником.

– Альберто, Паладини не отвечает, окно ее… – она не знала, как назвать комнату, – рабочей комнаты распахнуто, а она никогда бы его не открыла. Телефон звонит, никто не берет трубку. Вызови пожарных.

– Нет, синьора, послушайте, у нас тут такая ситуация… – вмешался полицейский, но Валерия его оборвала:

– У нас тоже ситуация. Женщина, которая не отвечает, не обычный человек. Мы обязаны войти в квартиру немедленно!

Вызванные службы прибыли в таком порядке: патрульная машина, пожарные и наконец слесарь. Валерия лишь мимоходом отметила, что полиция никого не подпускает к дому, а подъезд пересекает желтая лента. Ее взгляд был прикован к окну. Стиснув руки, она смотрела, как пожарный поднимается по лестнице и входит в квартиру через окно. Она в двух словах объяснила ему ситуацию с коробками, и все равно он, через минуту открыв дверь изнутри, выглядел ошарашенным.

– Ключ был в замке, но в доме никого. По крайней мере, насколько мне удалось осмотреться, это просто невероятно…

Валерия прошла мимо него и решительно обратилась к полицейским:

– Дайте мне все, что нужно надеть – бахилы, перчатки, – что угодно. Я обязана убедиться, что моей подопечной в квартире нет.

После короткого обсуждения ей выдали все необходимое, и она поднялась по лестнице в сопровождении полицейского. Тот бросил взгляд внутрь и выдохнул:

– Что за черт?.. – Валерия и бровью не повела.

Она вошла в «Башню», прошла через «Узкое место» и осмотрела все сектора. Увидела лестницу, прислоненную к столу, и на столе телефон, на экране которого отображались ее пропущенные вызовы. Мары не было. Валерия не знала, чувствовать ли облегчение или ужас. Решение подсказал голос полицейского за ее спиной:

– Простите, вы можете объяснить, кто здесь живет?

7

Минивэн двигался почти в полной темноте, освещая дорогу лишь габаритными огнями. Первые пятнадцать минут Мара сидела неподвижно, вцепившись в ремень безопасности, опасаясь, что они вот-вот сорвутся в пропасть. Но вскоре она поняла: ночные поездки для Мойры – дело привычное. В конце концов, покидая биопарк, она обязана предупреждать куратора – она же под надзором. Но ночью, когда никто не заметит ее отсутствие, она свободна.

куда она ездила?

Это не имело значения. Покормив коров, Мойра собрала дорожную сумку, закинув туда ноутбук и пачку папок из ящика. По пути они прошли мимо большой клетки в форме колокола – в ней содержалась хищная птица с подрезанным крылом.

– Ее назвали Аидой, но я тайком зову ее Медеей, – доверительно шепнула Мойра. – Я буду по ней скучать. Эта птичка здесь мне ближе всех. Представляешь, она может замереть, как каменная, дожидаясь, пока в клетку не попадет мышь или змея. А потом – как только добыча пройдет чуть вглубь, отдаляясь от прутьев, бросается на нее. Это инстинкт, дорогая. Инстинкт не подрезать.

Как и орлица, Мойра не отказывалась от тех немногих элементов свободной жизни, которые могла себе позволить. Она усадила Мару в «Форд Транзит Коннект», приспособленный для перевозки животных. Он был полностью белым, без логотипов биопарка или наклеек, указывающих на животных внутри.

– Это развалюха, мы заводим его только в экстренных случаях. Так что это почти моя личная машина. Уже много лет только я на ней и езжу.

Они вдвоем закрыли белые ворота. Мойра ни разу не обернулась, чтобы посмотреть на место, которое стало ее домом на последние четыре года.

она знает, что вернется

Маре стало чуть легче от этой мысли. Ведь это она вовлекла подругу в свой побег, разрушая ее жизнь. Около полуночи они отправились в путь.

– У тебя есть телефон? – спросила Мойра, когда они ехали почти вслепую по проселочным дорогам.

Ее собственный остался включенным на обеденном столе в домике биопарка.

– Да.

– Они знают, что он твой?

– Нет, он новый, симку я купила прямо перед приездом.

Снова она умолчала об Ананде, снова не заполнила этот пробел в своем рассказе, снова не поняла почему.

– Хорошо, включи фонарик и достань из моей сумки розовую папку. Нам нельзя включать свет в салоне, пока не выедем на шоссе, так что посвети телефоном.

Мара послушалась. В сумке Мойры лежало десять разноцветных папок. Она безошибочно выбрала нужную – знала, что в каждой собрана информация либо об одной из них, либо об иных «интересных» людях. Мойра всегда так делала, даже в «Структуре», когда вместо компьютера использовала свою память. Она предпочитала ничего не записывать, чтобы не оставлять следов. Красная папка, естественно, была посвящена Фьямме. Мара пропустила предысторию, связанную с пребыванием в «Структуре», и сразу перешла к настоящему. После освобождения в 2017 году Фьямма Берганти переехала из Костальпино (Сиена) в Сансеполькро (Ареццо). Преступление ее было не таким уж тяжелым, поэтому менять имя не потребовалось. Видимо, Фьямме удалось вести себя незаметно – найти работу, обзавестись знакомыми, не вызывая сплетен. Она вела себя тихо, как писала Мойра, «принюхивалась к обстановке». Потом начала встречаться с местными мужчинами – все были холостыми и в возрасте. Ей было тридцать три, для них – совсем молоденькая. Параллельно она завела фетиш-аккаунт на OnlyFans (ник: Mirtillamoltocontenta), где публиковала фото своих ног. У нее был крупный, приплюснутый большой палец – очень необычный, настоящая находка для фетишистов. Но Фьямма была разборчива: никому моложе шестидесяти фото не отправляла. Так она начала хорошо зарабатывать, а затем «диверсифицировала доходы».

– Что это значит? – спросила Мара, на миг выключив фонарик телефона, который держала над документами.

– Скорее всего, она стала встречаться с некоторыми за деньги.

– Ты уверена?

– Нет, не уверена. Может, она банк ограбила. Но факты не спрячешь: за последние два года она сменила квартиру, машину, гардероб. И немного подтянула подбородок.

– То есть официально она больше не работает? Я имею в виду «нормальную» работу.

– У нее есть какая-то мутная работенка, вроде «кол-центр на дому». В общем, все та же каша. И поскольку ее больше не считают социально опасной, никто и не вмешивается. В конце концов, прошло уже восемь лет. Не думаю, что ее кто-то еще контролирует.

– Хорошо.

Новости ее не шокировали. Замкнувшись в своей Башне из слоновой кости, Мара никогда не интересовалась судьбой подруг – ни тех, у кого были соцсети, ни тех, у кого их не было. Но то, что Фьямма пошла по этому пути, казалось вполне в ее характере.

– Значит, мы едем в Сансеполькро?

– Пока нет. Сначала выберемся как можно ближе к побережью Адриатики – там еще остались туристы. Нужно будет купить продуктов: скорее всего, пару дней придется ночевать здесь, и чем меньше мы будем мелькать на людях, тем лучше. Так что ищем большой супермаркет, как две пожилые туристки, и берем все необходимое.

– Согласна.

Мара убрала розовую папку обратно в сумку Мойры. Несколько минут она размышляла.

– На кого еще, кроме нас четверых, у тебя здесь данные?

– На мужа женщины, которую я убила, на моего куратора, на мужа Марии Грации, есть кое-что о темных делишках семьи Беатриче, еще – о твоем муже и детях.

– Хочешь еще что-то выяснить?

– Нет.

– Уверена? Может, тебе станет легче.

– Нет.

Они ехали по сельским дорогам, пока не забрезжил рассвет.

* * *

Парковка у торгового центра в Пьове-ди-Сакко была забита машинами. «Форд Транзит» втиснули между кемпером, домом на колесах, и «СЕАТом Арона», а его пассажирки быстро направились к главному входу. Кепки оставили на сиденье, но надели солнцезащитные очки и договорились все время болтать, чтобы не привлекать внимания. На телефоне Мары они проверили объявления в «Ла Преальпина», но, как и ожидалось, их сообщение еще не вышло. В популярных газетах все еще фигурировало фальшивое имя Мары Паладини и обсуждали, кто же она такая, а вот о погибшем мужчине появилось кое-что новенькое. Выяснилось, что его отравили, – сочная деталь, теперь от следователей точно не отстанут.

– Сейчас, наверное, у меня дома снимают отпечатки, – усмехнулась Мойра. – Думаю, они уже разослали всем постам номер фургона, но сперва будут искать нас у швейцарской границы. В любом случае давай-ка поторопимся.

Они вошли в гипермаркет с корзинами, которые наполнили бутылочками воды, влажными салфетками, батончиками-мюсли, фруктами, шоколадом, готовым кофе в стаканчиках. Мара взяла упаковку сахарных кубиков. Мара взяла и коробку с рафинадом – Мойра заметила это, но промолчала. У кассы она спросила рассеянно:

– Ты заплатишь?

Мара растерялась, полезла в карманы под пристальным взглядом кассирши. Рюкзак остался в фургоне, но купюры она при себе держала – Мойра это знала.

– Неважно, я сама, а то с тобой не уедешь, – сказала она, доставая кошелек и протягивая кассирше три двадцатки.

проверка

не знаю, на что, но это была проверка

Они сложили покупки в три пакета и вышли. Мара хорошо изучила эту схему поведения. Провокация, вызов – так Мойра завоевала лидерство в «Структуре». Мара, заметив в кошельке подруги все документы – права, удостоверение, банковскую карту – и пытаясь выиграть время, спросила:

– Зачем ты взяла с собой документы?

– Им понадобится время, чтобы достать мои фото. Их не так много, я всегда отворачиваюсь, когда приходят посетители.

О фотографиях в документах Мара не подумала.

зачем мне документы, если я все равно ехала в Россию сдаваться властям?

Они загружали пакеты в заднюю часть, предназначенную для перевозки животных, когда Мойра, словно вдруг вспомнив, сказала:

– Подожди меня, я на минутку.

Не дожидаясь ответа, она скрылась в торговом центре.

Мара села на пассажирское сиденье, растерянно оглядываясь.

она передумала

логично – ведь рушится вся ее жизнь

Мара приготовилась к тому, что Мойра вернется с охранником. Но через пару минут та появилась с двумя стаканчиками кофе.

– Ехать еще долго, надо не заснуть, пока не доберемся до цели.

Она села в машину, протянула кофе. Мара взяла.

– Сахар не кладешь? – спросила Мойра.

рано или поздно это должно было случиться

– Нет, пью черный.

Мойра кивнула.

– Волк меняет шкуру, но не натуру.

* * *

Они заправились на пустой станции самообслуживания, где Мара прислонилась к капоту минивэна, чтобы закрыть номерной знак.

– Бесполезно, – заметила Мойра. – Если догадаются, куда мы едем, найдут в любом случае.

Вскоре они снова свернули с асфальта и припарковались в сосновом лесу недалеко от парка Дельта-дель-По – где летом полно туристов и кемперов. Сейчас там было пусто. Мойра медленно въехала вглубь рощицы и заперла обе двери. Женщины перебрались в заднюю часть, где их ждали два одеяла и две подушки. Они начали молча разбирать покупки. Мара касалась только предметов гигиены и пластиковых упаковок, но не еды. Мойра долго терпеть не стала.

– Ну, сколько ты принимаешь в день?

Мара отложила упаковку сахарных кубиков, открыла свою сумку и достала такую же.

– Две капли. Примерно миллиграмм.

– Примерно?

– Миллиграмм с чем-то, – тихо призналась она.

– Это дигитоксин?

Мара кивнула.

– Черт, давным-давно ты говорила, что так и сделаешь, но я думала, ты шутишь.

– Я тогда еще говорила, что построю Башню, ты тоже думала, что я шучу?

Мойра села, подложив подушку между спиной и металлической стенкой.

– Есть разница между тем, чтобы жить среди коробок и травить себя каждый день.

Мара улыбнулась.

– На самом деле нет. – Она посмотрела на подругу. – Я не жду, что ты поймешь или одобришь. Я годами подмешивала это своей семье, всегда через сахар. Только один раз я сама выпила пару капель, просто чтобы… – Она покачала головой.

– Чтобы прикрыть задницу, – закончила за нее Мойра. – И что? Если ты отравишь себя – это вернет Луке долг? Сделает тебя хорошей матерью? Возместит Кларе месяцы комы?

Мара открыла коробку с кубиками сахара, почти пустую, достала флакон. Мойра прочитала этикетку.

– «Три масла». Интересно.

– Мне нужна была упаковка с хорошим дозатором. Я правда принимаю только две капли в день. Максимум три. Я привыкла. Бывает тошнит, усталость, сердце сбивается… но…

– Но зачем? Мариэле, серьезно.

Мара дважды моргнула, привыкая снова слышать свое имя.

– Затем, что я не страдаю, Мойра. – Она посмотрела ей в глаза, ища понимания. – И не чувствую вины. Я испугалась, когда они все заболели и когда Клара не просыпалась. Я боялась и страдала, или по крайней мере мне кажется, что страдала. Но потом, когда узнала, что они вне опасности… ничего.

– Да, я поняла. Ты это уже говорила. Тринадцать лет назад.

– Я ничего не почувствовала, когда мне запретили к ним приближаться после освобождения, ничего не почувствовала, когда умерла моя мать, и знаешь, что еще? Я ничего не чувствовала, когда увидела того беднягу мертвым.

– Ладно, не будем драматизировать. Есть люди более эмпатичные и менее. Яд ведь не вызывает эмоции.

– А вот и вызывает.

Мойра была так ошарашена, что Мара рассмеялась.

– Он помогает. Я не страдаю, не раскаиваюсь, не искупаю в полном смысле, но я плачу́. Немного. По капле. Но плачу́. И я это знаю.

– Хорошо, допустим. Тогда объясни вот что: передай мне пачку крекеров.

Мойра протянула руку, Мара не шевельнулась.

– Эта дура, твоя соцработница, никогда не замечала, что ты ничего не трогаешь, если нужно передать другим?

– Только если речь о еде.

– Неправда. Сегодня, когда я попросила тебя заплатить, ты растерялась. Не хотела касаться денег и передавать их кассирше.

– Но я бы заплатила, если бы ты настояла.

– Конечно, я не стала давить, чтобы не привлечь внимание. Но я видела – у себя дома, в машине, в супермаркете. Не рассказывай мне сказку о том, что ты стала ядовитой, как эта зеленая дура из «Бэтмена»[6], только потому что пьешь яд.

– Я знаю, что это глупость, Мойра.

– Тогда объясни. Или передай мне эти чертовы крекеры.

Мара прикусила губу.

– Кормить кого-то для меня значит… вот это. Это автоматически, само собой, даже сейчас, даже с тобой. Знаешь, сколько ядовитых растений у меня дома? Пять. Иногда я беру стебли, листья, цветы и делаю настой. Я его не пью, но все равно делаю. Потому что я стараюсь никого не любить, так проще, если я никого не люблю. Но если вдруг… если вдруг передо мной окажется кто-то, кого я люблю, кто мне дорог… и если он будет голоден или захочет пить, тогда… – Она проглотила окончание фразы. – Боже.

Мойра порылась в карманах, достала пачку сигарет, взглянула на нее с молчаливым вопросом, предложила сигарету – безуспешно – и закурила.

– Ты многих любишь, Мариэле?

– Нет, – призналась та. – Детей и Луку, наверное. Валерию в каком-то смысле. И вас четверых.

Мойра кивнула.

– Значит, крекеры я возьму сама. И кофе ты мне никогда не принесешь.

– Именно.

– Из осторожности.

– Из осторожности.

Мойра выдохнула дым, уставившись в потолок салона.

– Расскажу тебе кое-что. Когда я увидела ту бедную стерву перед ее машиной на моем парковочном месте, когда она показала мне средний палец – у меня в голове стало совсем пусто. Я ни о чем не думала. Если бы я сказала, что решила: сейчас я ее убью – это была бы ложь. Я просто нажала на газ. Я могла бы и сама погибнуть, откуда мне было знать. Но нажала. И вот уже много лет я спрашиваю себя: а если бы я подождала секунду? Если бы в голову вернулась хоть одна разумная мысль – что бы тогда было?

Мара помолчала, потом медленно покачала головой.

– Да, я бы все равно это сделала. – Она глубоко затянулась. – Нас не должны были выпускать. Это была ошибка.

– Я это говорю уже много лет. И что теперь?

Мойра докурила сигарету и без церемоний затушила ее о металлическую обшивку.

– Теперь еще раз проверим объявления, перекусим и немного поспим.

В сосновом лесу телефон Мары плохо ловил сеть, и страница загружалась с трудом. В разделе «События» под заголовком «Встречи» появилось объявление:

«Дружочек, отправляемся в путь искать жаркое пламя, которое мы потеряли в прошлом. Жду тебя. Марта».

Они удовлетворенно улыбнулись.

Мойра проснулась на рассвете, по привычке. Вышла осмотреть лес, сходила в кусты, кое-как умылась влажными салфетками, вернулась и завела двигатель.

Мара тоже проснулась, но услышала голос подруги:

– Переедем чуть южнее. Спи дальше, если можешь.

Мара осталась под одеялом, но сон не вернулся. Включила телефон – заряд показывал пятьдесят процентов, но она решила не подключать, сэкономить батарейку. Ответа на их объявление не было – слишком рано. В разделе новостей появились обновления: на четвертый день после обнаружения тела Эудженио Пироцци стала распространяться версия, что Мара Паладини – вымышленное имя, а личность пропавшей женщины намеренно скрывают соответствующие органы. Мара будто бы увидела, как ползут трещины по стене молчания прокуратуры. Они добрались до регионального парка Вена-дель-Джессо и снова припарковались среди деревьев.

– Фургон уже слишком грязный – пыль, хвоя… – заметила Мойра. – Начинаем бросаться в глаза. Надо будет его как-то отмыть.

Они выпили два готовых кофе, которые Мойра хорошенько встряхнула, и съели по паре печений, которые она же разложила на бумажных салфетках. Убирая припасы, она заметила, что новая упаковка сахарных кубиков уже открыта. Ничего не сказала. Они молчали, почти не разговаривая. Каждая представляла, что происходит там, откуда они сбежали: замешательство коллег Элены Кастромаре, страх семьи Мариэле Пировано.

– Едем дальше? – спросила Мара.

– Сначала дождемся подтверждения.

Обе понимали, хоть и не говорили этого вслух, что полагаться на Фьямму – не лучшее решение. Объявление появилось в 18.30.

«С восемнадцати лет мажорные мелодии убежище в пансионе моей души нашли. Сердце мое живет в тебе, как твое во мне, любовь моя. Вероника».

– Господи, да эта пишет похлеще Беатриче, – выпалила Мойра. – Восемнадцать, убежище, пансион, мажорные. «Убежище» я понимаю, но остальное?

– Может, «пансион» – это отель, – предположила Мара.

– Совсем спятила? Мы в бегах, а она нас в отель посылает?

– Посмотри, есть ли поблизости отель с названием «Маджоре», недалеко от Сансеполькро.

Крупные пальцы Мойры раздраженно застучали по экрану телефона.

– Нашла, целых четыре.

– Как четыре?

– И ни одного в Сансеполькро. Один в Перудже, «Фонтана Маджоре», но это слишком далеко. Один в Болонье, в центре. Третий Виэсте. И четвертый – отель «Релэ Маджоре», в местечке Сан-Северо, провинция Ареццо.

– Ну, этот ближе всех к Сансеполькро, верно?

– Мы по-разному понимаем, что такое «близко», – проворчала Мойра.

– Сколько отсюда ехать?

– По проселкам… часа четыре.

– Попробуем?

Мойра вздохнула.

– Если это не тот отель, нас поймают.

– Мойра, скажем прямо: нас все равно поймают.

Они забрались в фургон и поехали, сверяясь с картой каждый час, чтобы не разрядить батарею. Ошиблись лишь пару раз и через пять часов, недалеко от Ареццо, свернули в сельскую местность. Им все время чудилась сирена позади, но они знали – это просто усталость и нервы. Добравшись до Сан-Северо, они решили, что «Релэ Маджоре», должно быть, обанкротился, – никаких указателей не было. Но вот сквозь ветви пробился желтый свет – неужели фонарь? Они поехали на свет и оказались перед большой виллой с закрытыми ставнями и одним фонарем над дверью. К их облегчению, на парковке стояло несколько машин.

– Идеальное жилище для семейки каннибалов, – заметила Мойра, выходя.

С сумкой, рюкзаком и продуктами они подошли к входу под лампой, переглянулись для уверенности и постучали. Никто не ответил. Они нажали на ручку – дверь открылась. Обе чуть не расхохотались: сцена казалась взятой из третьесортного фильма ужасов. За крошечной стойкой стоял мужчина в ливрее, вызывающе элегантный, с бульдожьими щеками. Мойра достала кошелек и подошла. Они договорились, что, если это не то место, спросят, можно ли снять номер без документов. Откажут – сбегут. Но спросить они не успели.

– Номер восемнадцать? – поинтересовался мужчина, не дожидаясь обращения.

Они переглянулись и молча кивнули. Бульдог протянул ключ с массивным брелоком, на котором было выгравировано число восемнадцать. Они поблагодарили, взяли ключ и поднялись на второй этаж. Везде – ковролин, резкий запах пыли и дезинфекции. Из комнат не доносилось ни звука. Они открыли номер восемнадцать, дверь мягко прошуршала по ковру. Их встретила на удивление тяжеловесная обстановка: бархатные шторы, двуспальная кровать с балдахином, покрытая бордовым покрывалом, и кресла, обитые чуть ли не парчой.

– Черт возьми, это тот самый отель, – сказала Мойра. – Из каждого угла воняет Фьяммой.

На кровати лежали четыре вечерних платья: два в пайетках, два более сдержанных, темных. Пара париков-каре – фиолетовый и цвета фуксии. На подушках стояли коробки, вероятно, с туфлями на каблуках. Рядом с платьями пригласительный билет в клуб D’Or. На обороте, размашистым почерком с огромными заглавными буквами, было написано:

«Жду вас на вечеринке, милые мои. Очень жду. Ф.».

24 декабря 2015 года

Фьямма Берганти начала проявлять интерес к мужчинам необычайно рано. Ее мать следила за ней, как только та выходила из школы, потому что девочка могла исчезнуть в мгновение ока, а потом ее находили в каком-нибудь переулке, где она обжималась со взрослыми мужчинами.

– Это она начала! – протестовали те. – Она сама!

Мать лупила их, хватала дочь и тащила домой.

– Ты в своем уме? У тебя вся жизнь впереди, еще наиграешься с мужиками! – кричала она, пинками загоняя дочь домой.

Стоило матери отвлечься, как Фьямма снова убегала на охоту. Сверстники, несмотря на их любовные и сексуальные предложения, ее не интересовали. Она искала взрослых мужчин, желательно не слишком привлекательных, лучше – несчастных. Когда они в обожании падали перед ней на колени, ее накрывало волной удовольствия. Ей нужен был их голод, их вожделение. В остальном родным было не на что жаловаться: Фьямма хорошо училась, пела в церковном хоре, помогала по дому, заботилась о младших братьях и бабушке с дедушкой.

– Хорошая девочка, – вздыхала мать. – Если бы не бросалась на мужчин. Да еще так рано.

Никто, включая мать, не заметил, что общение с детьми и стариками тоже было проявлением ее жажды власти. Младшие братья не доставали до шкафчика со сладостями, и, чтобы дать им конфету, Фьямма требовала подарки: школьные принадлежности, детские сокровища. С бабушкой и дедушкой она действовала иначе: грустила, намекая, что в семье кто-то болен или что родители не ладят. Старики тревожились, не зная, спрашивать ли у дочери и зятя или молчать. Эти манипуляции рано или поздно всплывали, и мать ругала Фьямму, иногда отвешивая ей пару пощечин. Отец никогда не вмешивался в эти перебранки, сидя за столом и качая головой. Схватка жены и дочери была битвой титанов.

Едва достигнув совершеннолетия, Фьямма съехалась с пятидесятилетним мужчиной, только что разведенным, которому запретили видеться с детьми старше ее. Их связь длилась несколько месяцев, потом она ее оборвала. Эмоциональной зависимости этого мужчины ей стало мало. Вкус запретного угас. Ей хотелось большего, уже не хватало отказывать братьям в сладостях, изводить бабушку с дедушкой, мучить мать. Она переехала в Сиену, устроилась продавщицей, перекрасила волосы в рыжий и начала посещать бары для одиночек. За пять лет она завела десятки связей, всегда с мужчинами старше, слабыми, нуждающимися в ней. Одновременно она создала профиль в приложении для знакомств, поддерживая отношения на расстоянии, в основном с теми, кто был неспособен к ней приехать, подпитывая их разочарование от несостоявшихся встреч. Ей нравилось смотреть на видеозвонках, как они, умоляя показать хоть что-то, копошатся в штанах. Но даже это ее не насыщало.

Фьямма научилась меняться в зависимости от того, кто оказывался перед ней. Уловив потребность, она мгновенно превращалась в женщину, способную ее удовлетворить. Но со временем ее перевоплощения становились все более похожими, и ее тянуло искать что-то новое, потом опять, и снова. Пока однажды не получила запрос от Стефано. Уже в первых нескольких строчках, пришедших от него, чувствовалась горечь человека, заранее признавшего поражение. Он писал, что такая, как она, никогда не заинтересуется таким, как он. Фьямма тут же насторожилась и попросила фото. Стефано стеснялся и не хотел отправлять. Почему? Он изуродован? Инвалид? Она настояла, получив явно старую фотографию, сделанную лет пятнадцать назад. Тогда Стефано был большим и крепким парнем с начинающим выпирать животом. Она сделала все возможное, чтобы добиться видеозвонка, и в тот момент, когда Стефано появился на экране, она поняла, что ее мечты наконец-то сбылись. Из-за врожденного заболевания ног мужчина сильно поправился и почти не двигался в своей квартире в Костальпино, недалеко от Сиены.

Фьямма отправила ему откровенное видео и настояла на встрече. Через две недели она переехала к нему, все еще не верящему в свою удачу. После смерти матери, которая всю жизнь о нем заботилась, Стефано перешел под опеку социальных служб. Ему помогали двое мужчин: один занимался личной гигиеной, другой доставлял еду и решал бюрократические вопросы. Фьямма избавилась от них, уверяя, что сама прекрасно справится со всеми нуждами Стефано. Поначалу ее часто проверяли, и она встречала кураторов в фартуке домохозяйки, у плиты, за приготовлением диетических блюд по рецептам матери. Стефано был в восторге: у него уже много лет не было сексуальной жизни, и Фьямма казалась даром небес. Когда же соцслужбы ослабили надзор, все изменилось. Стефано должен был ежедневно выполнять простые упражнения, чтобы мышцы ног не атрофировались, но новая подруга воспротивилась, сначала мягко, затем все более жестоко и прибегая к манипуляциям.

– А если у тебя оторвется тромб? Знаешь, сколько сгустков, должно быть, в твоих ногах? Представляешь, ты начнешь двигаться, а они оторвутся и попадут в легкие, мозг или сердце?

В итоге она убедила его в опасности упражнений и велела как можно меньше двигаться. Она даже вернула в магазин укрепленную инвалидную коляску, заявив, что они купят другую, более подходящую для веса Стефано. Новая коляска, конечно, не появилась, а для перемещений она использовала старую, слишком узкую и легкую, из гаража. Убедившись, что он не может передвигаться по дому самостоятельно, Фьямма резко изменила его рацион, чередуя дни, когда кормила его жирной жареной пищей, с днями, когда не давала ни есть, ни пить.

– Не видишь, какой ты отвратительный? Знаешь, от тебя воняет? Твои ноги воняют из-за язв, а твой жирный зад воняет, потому что полон дерьма!

– Это ты меня не моешь! – плакал он.

Фьямма решила, что он будет носить подгузники, но, не находя достаточно больших, приклеивала углы скотчем прямо к коже. Если он робко пытался сопротивляться, она на пару дней становилась ласковой, занимаясь с ним сексом и заявляя, что любит его так, как никогда никого не любила. Потом издевательства возобновлялись. Она отобрала у него телефон, а на стук в дверь отвечала, что он отдыхает. Когда полицейские, которых вызвал священник, ворвались в квартиру, они нашли Стефано в ужасном состоянии, плачущего и молящего о помощи. У него загноились пролежни, и потребовалась госпитализация. Он не выходил из дома больше года. Фьямму арестовали в канун Рождества по обвинению в похищении человека.

8

Обувь они оставили свою. Мойра категорически отвергла каблуки: «Если эти крикливые девицы разгуливают в вечерних платьях и армейских ботинках, почему мы не можем?» Мара же отказалась, потому что давно отвыкла от такой обуви.

Обе выбрали темные платья и согласились на парики – возможно, причуда Фьяммы, а может, и нет. Переоделись быстро, не умываясь, не поев, усталые и неловкие. Мобильный телефон ничего интересного о клубе не рассказал.

– D’Or, диско-паб, Сан-Северо. В двух шагах.

– Спросим у портье.

Мойра не возразила – говорить об осторожности было уже смешно. «Бульдог» в ливрее выслушал их с бесстрастным видом и указал на конец коридора, противоположный входу.

– Выходите через ту дверь и следуйте за огоньками. Дойдете за пару минут.

Мара надела куртку и повесила сумку на плечо, не желая оставлять ничего в отеле. Мойра вышла, закинув рюкзак на голое плечо, шагая властно, не обращая внимания на холод и бормоча что-то о придурках, которые пытаются подражать Дэвиду Линчу, но ни черта не получается. Действительно, от задней двери тянулась тропинка из тусклых огоньков – на земле стояли наполовину потухшие свечи, отмечающие путь.

– Полная фигня. Чуешь, как воняет фигней? А мы, идиотки, идем прямо на запах, – ворчала Мойра.

– Фьямма в нашей пятерке в таких делах лучше всех. Она умеет лгать, маскировать, искажать реальность. И ты это знаешь, потому что сама решила просить ее о помощи.

Мара говорила спокойно, хотя эта эльфийская атмосфера ее совсем не радовала. Она всегда противилась искусственному украшению природы. Однажды Лука купил летающие фонарики, и дети…

Она замерла.

почему я думаю о Луке, почему?

Мара яростно тряхнула головой.

– Что такое? – спросила Мойра.

– Ничего, комар.

Та хмыкнула.

– Подтверждаю, лучше всех из нас врет Фьямма.

Наконец до них донеслась приглушенная музыка, и на горизонте вырисовался темный куб с красными огоньками у входов. Снаружи выглядело крайне непривлекательно. Ничего не сказав, они подошли к двери в конце тропинки. Открыл мужчина, одетый так же, как «бульдог» из отеля.

– Приглашение? – спросил он, оглядев их.

Мойра протянула карточку из номера. Он впустил их. Двух шагов хватило, чтобы понять: это частный клуб для приватных дел между людьми, которые, вероятно, час назад не были знакомы. Видно было немного: пара полуодетых девушек сновала туда-сюда, клиенты – мужчины и женщины – сидели на диванчиках вокруг площадки для танцев на шесте.

– Клуб для свингеров. Шик-блеск, я-то думала, они вышли из моды еще в девяностых, – заметила Мойра.

Чтобы не выделяться, Мара сняла куртку и отдала ее гардеробщице – кудрявой девушке с восточным разрезом глаз, которая, бросив на гостей угрожающий взгляд, забрала и рюкзак Мойры. Еще неделю назад самым «разнузданным» местом, которые посещала Мара, был круглосуточный минимаркет, а теперь вот она здесь. Она кивнула подруге идти вперед – не вечно же торчать у входа. Обе чувствовали себя неловко. Минуя пустую площадку для танцев, на которую, вероятно, желающим следовало подняться, они увидели ее. Фьямма болтала с двумя мужчинами лет шестидесяти, и с первого взгляда ни Мара, ни Мойра ее не узнали. Фьямма исхудала, платье из ламе[7] обтягивало ее худое тело, едва сдерживая огромные груди – явно недавнее приобретение. Кудрявые ярко-рыжие локоны сияли даже в приглушенном свете. Они поняли, что это она, когда, увидев их, Фьямма отмахнулась от мужчин и пошла навстречу, протягивая к гостьям руки в длинных перчатках до локтей.

– Дорогие, какая радость! Сколько лет, сколько зим! – воскликнула она, подражая манерным интонациям Ванды Осирис. – Сегодня вы мои почетные гостьи! Я приготовила для вас особую комнату!

Она схватила их за руки, закружилась и потащила за собой, как мать двух упрямых детей. У Мары перехватило дух. Она знала, что это Фьямма, но не могла ее узнать.

прошло семь лет

я думала, мы, пятеро, всегда узнаем друг друга

Мойра тоже нахмурилась – магия воссоединения не сработала. Они прошли мимо пары комнат, где явно происходило что-то интересное, но ведущая их за руки женщина, вся в силиконе и блестках, не сбавляла шаг.

– Это настоящая жемчужина, классика в моем переосмыслении! – тараторила она, пока Мара и Мойра молчали, неловко шагая в вечерних платьях, скрывая неловкость под париками.

Фьямма распахнула темную, блестящую дверь.

– Темная комната! – объявила она звонко. – И если вы забыли, как себя вести, вот простые правила: правил нет!

Она расхохоталась и втолкнула их внутрь.

– Здесь звукоизоляция, камер нет, если только вы сами не захотите их арендовать, и главное… – Она захлопнула дверь.

Ее голос оборвался.

Внутри горели красные светодиоды. Фьямма поспешила к занавеске, за которой был небольшой электрощит, и включила свет. Темная комната была полностью обита черной искусственной кожей, с выступами на разных уровнях, на которые можно было присесть или опереться, с тяжелыми бархатными шторами вокруг и неизбежным пространством в центре, чтобы прилечь. Они посмотрели друг на друга.

– Боже, это и в самом деле вы, – дрожащим голосом сказала Фьямма.

И вдруг снова стала собой. Сбросив высоченные туфли с пайетками, она прыгнула на Мойру, обвила ее ногами, как обезьяна, прижалась лбом ко лбу. Не давая вздохнуть, осыпала ее лицо поцелуями, смеясь и плача одновременно. Ошеломленной Мойре удалось сохранить самообладание лишь на несколько секунд.

– Мадонна, как ты нас напугала! Явилась какой-то одержимой! – воскликнула она, отвечая на объятия и кружа ее.

Фьямма взвизгнула и рассмеялась еще громче.

– Боже! Вы НАСТОЯЩИЕ, первые настоящие люди за… не знаю, за ВЕЧНОСТЬ!

Кружась, она протянула руку к Маре, сжав кулак, словно дочь, зовущая мать. Мара присоединилась к подругам, стараясь держать ладони вниз, не касаться их, но Мойра схватила ее за руки и заставила обняться со всеми. Ее лоб встретился с их лбами, и внутри что-то растаяло.

нет, пожалуйста

мне нельзя слишком сильно их любить

Но это чувство было сильнее ее. Сильнее их всех.

* * *

– Ну, в итоге путь через постель всегда самый простой, – сказала Фьямма.

Они сидели втроем на полу, парики валялись в углу вместе с блестящими туфлями. Фьямма закурила сигарету – это была уже третья за несколько минут, а Мойра неспешно докуривала первую. Они оставили свет включенным и запустили кондиционер, потому что темная комната, похоже, перегревалась.

– Когда я вышла, мне было тридцать четыре. В тридцать четыре многого уже не достичь. Если ты девчонка, привлекаешь извращенцев, если тебе двадцать – пятидесятилетних, но в тридцать четыре у тебя два пути: фетишисты или, как говорится, те, кто помешан на сексе.

– Я ничуть не сомневаюсь, что ты в состоянии выражаться иначе, – улыбнулась Мойра.

Фьямма фыркнула – она ненавидела говорить «прилично», но приказы Мойры не обсуждались.

– Боже мой, вечно ты со своими поучениями, да? Ладно, скажем так: альтернатива фетишистам, которые приносят деньги и удовольствие, но склонны расширять запросы или менять поставщиков, – это старики, которые получают секс только за деньги. Я выжала все из первых, а теперь работаю только со вторыми – это совсем другая жизнь. Клиентов выбираю тщательно: холостые, чистоплотные, не слишком богатые, иначе они сменят меня на кого-нибудь моложе и раскованнее. Три-четыре таких старичка – это как один миллионер. Они будут благодарны и верны вечно. Если один из них умрет в ближайшие пять лет, мне, может, и наследство перепадет.

– И тебе не противно, – подытожила Мойра.

Фьямма постучала накрашенным ногтем по губе, затем указала на подруг по очереди.

– Эта – замуровала себя заживо в доме из коробок. А эта – чистит навоз за коровами. – Она улыбнулась. – Нет, мне не противно.

– Ладно, – уступила Мойра и посмотрела на Мару – теперь ее очередь. Начинать с нуля каждый раз – труднее всего.

– Может, ты и знаешь, почему мы приехали, а может, и нет. В общем, в квартире надо мной убили человека, используя мой яд. Это не я, но все думают, что я.

– Ох, дорогая, понимаю. – Фьямма положила руку в перчатке ей на колено. – Я тоже так подумала.

Под их растерянными взглядами Фьямма закатила глаза.

– Ладно, скажем, я НАДЕЯЛАСЬ. Это был бы сдвиг, побег от скуки, встряска после стольких лет…

– Если на то пошло, бежать от полиции тоже совсем не скучно, – заметила Мара.

– Умница, дорогая, вот это настрой! – Фьямма сжала ее колено, затушила сигарету и закурила новую. – Как бы то ни было, с бегством покончено, теперь ты в безопасности.

– Где? – Мара огляделась. – Здесь?

Фьямма рассмеялась.

– Если я чему и научилась за последние годы, Мариэле, так это тому, что таких мест официально не существует. Ты не представляешь, сколько людей сюда ходит и КАКИХ. К ним не нагрянешь без предупреждения. Так что полицейские, если захотят нас навестить, сначала позвонят. Что здесь, что в соседнем отеле – нас нет, мы невидимки.

– Клуб принадлежит тебе? – вмешалась Мойра.

– Не совсем. Я купила двадцать пять процентов акций, но неофициально.

– На тебя могут выйти? Знают, что ты здесь?

– Конечно нет. Сегодня я дома, в Сансеполькро, как и каждую ночь.

Мара и Мойра с восхищением смотрели на подругу.

– Дома у меня Джерри. Друг, добрый и милый. Нашел одну девицу, у нее волосы как у меня. Кажется, она работает где-то под Прато, но это неважно. Когда мне нужно выйти, Джерри заезжает в мой гараж, а эта девица прячется в машине. Она входит в дом, а я ухожу.

– И как ты выходишь? – с искренним удивлением спросила Мара.

Фьямма ответила тихо, словно открывая тайну:

– У меня много друзей.

Мойра и Мара невольно переглянулись.

– Знай мы о твоих талантах, не стали бы так мучиться. Попросили бы у тебя убежища, и дело с концом, – заключила Мойра.

– И дело с концом, – эхом отозвалась Фьямма, выкуривая полсигареты за одну затяжку.

всегда дели слова Фьяммы пополам

Такое они вывели золотое правило еще в «Структуре». Фьямма лгала, но в основе ее лжи всегда лежала крупица правды. Возможно, дома у нее в этот момент действительно был мужчина по имени Джерри, который включал и выключал свет, но один он или с проституткой-двойником – неизвестно. То, что клуб частично ее, сомнительно, но вполне вероятно, что владелец клуба позволял ей считать его своим. Не исключено, что в клуб ходят влиятельные люди, но это не помешает полиции наведаться… Мара крепко прижала к себе сумку, все еще висевшую у нее на плече.

– Прошу тебя, ответь мне честно, – начала она.

– А до сих пор я как отвечала? – притворно возмутилась Фьямма.

– К тебе уже приходили с вопросами из полиции?

Та хихикнула.

– Хватит смеяться, Фьямма, – одернула ее Мойра.

– Приходили, – ответила она, выдохнув очередное облако дыма. Без кондиционера темная комната давно бы стала газовой камерой.

– Когда?

– Два дня назад. Рано утром.

– Кто?

– Заместитель начальника полиции из Милана и двое полицейских. Он специально приехал поговорить со мной, кажется, обошел всех, – она посмотрела на Мару с намеком, – начиная с Луки и детей.

– Фьямма, не будь стервой, – оборвала ее Мойра.

Та ответила раздраженным взглядом, скрестила ноги иначе. Это было сильнее ее, как притворство у капризного ребенка. И вдруг она изменилась.

щелк

В этот миг нужно было быть честной и надежной, и она стала такой. Поразительно, как самая лживая и неуправляемая из них сумела обмануть психиатров, убедить всех в полном излечении и выйти на свободу, все еще пребывая в эйфории своего всемогущества.

особый талант Фьяммы – лгать так убедительно, что сама верит

– В общем, приезжал один тип из Милана, угрюмый, будто его втянули в это дело против воли. Задавал кучу вопросов о тебе, и я рассказала все, абсолютно все до семи лет назад. Сказала, что мы очень сблизились в «Структуре», подтвердила, что нас было пятеро, но нам запретили общаться после освобождения. Сказала, что это было тяжело, потому что на воле так одиноко, но я поняла, что так будет лучше. Особенно после того, что ты только что сделала. Я отдала телефон и планшет, предложила кофе, он отказался, и тогда я стала говорить о себе. Рассказывала долго, такая грустная и жалкая, несчастная женщина, чья молодость ушла, и она отчаянно пытается привлечь внимание.

щелк

Она закурила очередную сигарету, улыбка и рассеянный вид вернулись.

– В итоге допрос закончился, но полицейскую машину у меня под окнами все же оставили. Тогда я вызвала Джерри и его девицу.

– Потому что знала, что мы приедем, – подытожила Мара.

– Потому что знала, что вы приедете. И я все подготовила.

* * *

Словно вдруг оказавшись в бункере безумного выживальщика, Мойра и Мара потрясенно смотрели, как Фьямма вытаскивает из-за тяжелых штор два больших черных чемодана. Они подошли, на миг испугавшись, что там всякие фетиш-штучки, но подруга не соврала: она действительно все продумала.

– Здесь пять новеньких спутниковых телефонов – по одному каждой из нас. Сим-карты новые, иностранные, не связанные ни с кем. Джерри настроил все так, чтобы звонки не сразу передавали местоположение спутнику. Если знаете, что вас могут отследить, звоните один раз и меняйте телефон. Если же за вашим собеседником не следят, пользуйтесь сколько угодно.

дели пополам

– Не сколько угодно, – поправила Мойра. – Даже военные телефоны оставляют след, а эти явно не такие.

Фьямма фыркнула, и Мара смягчила резкие слова подруги:

– Но если пользоваться аккуратно, они нам очень пригодятся. И отлично подойдут для выхода в интернет.

– Не нужно. В чемодане есть планшет и ноутбук с новыми сим-картами. В другом – всякое для маскировки: очки, краска для волос, хотя, Мариэле, вижу, ты уже покрасилась – ужасно, зато эффективно.

– Мара.

– Что?

– Если можешь, зови меня Мара.

– А если не могу?

Грозный взгляд Мойры положил конец спору.

– Что до машины, мне предоставили шикарный автомобиль с тонированными стеклами. Немного громоздкий, но надо, так надо. Так что избавляемся от этого ужасного фургона.

– Этот ужасный фургон мой, и я намерена вернуться на нем домой, когда…

Мойра замолчала – не ей решать когда. Она посмотрела на Мару, давая понять, что снова ее очередь, хоть той и не нравилось говорить.

– Да, в общем, я хочу выиграть время, чтобы оправдаться.

– О! – воскликнула Фьямма. – Интересно. И каким образом?

– Не знаю. Найду доказательства в свою пользу.

– Например?

– Ну, у них только косвенные улики или стечение обстоятельств. Я жила этажом ниже, значит, у меня были возможность, и повод, и, по их мнению, мотив, которого на самом деле нет. Но возможно, этого недостаточно, чтобы меня обвинить.

– Хватит и еще останется. У тебя в квартире нашли яд.

Мара побледнела и тяжело опустилась на один из выступов темной комнаты, чтобы не упасть.

– Нашли?

– Конечно. А ты что думала? Они перевернули все вверх дном, конфисковали растения и, где бы он ни был – яд нашли.

Фьямма улыбалась – злая девочка в ее душе всегда побеждала добрую.

они открыли мои коробки

они все знают

– Дай ей воды! – рявкнула Мойра.

– У меня нет воды, только шампанское!

– Не видишь, что она сейчас в обморок упадет, глупая? Бегом за водой!

Фьямма бросилась к двери, но перед выходом…

щелк

…спустила бретельки платья, обнажив недавно сделанную грудь, размазала помаду тыльной стороной руки и выскользнула, хохоча во все горло.

– Успокойся, Мара. Успокойся, – тихо повторяла Мойра. – Ты же знаешь, Фьямма такая, такта у нее как у слона в хрустальной лавке. Но ты должна была ожидать, что они вломятся к тебе домой и найдут то, что искали.

Мара кивнула. Она не хотела рассказывать Мойре, где спрятала яд, и не хотела говорить, что мысль о ее растениях, унесенных из ванной и изученных в лаборатории с неправильной температурой и слишком низкой влажностью, причиняет ей боль. Но еще больнее было думать о другом.

они нашли яд и сообщили Фьямме

значит, если они действительно сначала видели Луку…

Дверь распахнулась, и в вихре кудрей, сверкая обнаженной грудью и ламе, вернулась хозяйка с широкой улыбкой, держа две бутылки воды.

щелк

– Черт возьми! – воскликнула она, и улыбка растаяла.

– Фьямма, полегче! – двинулась к ней Мойра, намереваясь забрать воду.

Но выражение лица подруги ее встревожило.

– Что такое? – спросила она. – Что-то случилось?

– Звонил Джерри. Здесь ничего не ловит, хорошо, что я вышла. И слава богу, что я дала вам парики!

Она сунула бутылки Мойре и нырнула за очередную штору, вернувшись с двумя пультами. Нажав кнопки первого, подняла бархатную занавеску, за которой был экран. Потом начала возиться со вторым пультом. Мойра налила Маре бокал газированной воды и второй для себя, предчувствуя, что он понадобится. Наконец Фьямма настроила круглосуточный спутниковый канал. Вопросов ей не задавали – не о чем было спрашивать. Пришлось ждать, пока пройдут новости о крушении самолета, последствиях наводнения и разводе знаменитостей. Потом на весь экран вышло фото Мары – не домохозяйки из пятидесятых, а ее официальное фото из паспорта.

– Наконец раскрыта истинная личность женщины, которая в ночь с семнадцатого на восемнадцатое октября отравила своего любовника, промышленника Эудженио Пироцци, шестидесяти одного года, токсичным настоем из наперстянки пурпурной, растения, которое она выращивала в своей квартире. Это случай рецидива, поскольку за именем Мары Паладини скрывалась Мариэле Пировано, Отравительница из Сестри-Леванте, ставшая известной в одиннадцатом году после попытки убийства мужа Луки Фольцони и двоих детей, Андреа и Клары Фольцони. Пировано провела восемь лет в психиатрической клинике и была освобождена, поскольку не считалась более опасной для общества.

Мойра взяла Мару за руки, и та позволила. Фьямма подошла, все так же с обнаженной грудью, обвила их талии. Фото на большом экране сменилось.

– Черт возьми, это просто свинство! – выпалила Мойра.

Ее фото, появившееся крупным планом, было не с удостоверения личности или водительских прав – это был снимок, сделанный для документов при приеме на работу в биопарк. Честно говоря, ужасный.

– Путь бегства Пировано, исчезнувшей сразу после смерти Пироцци, удалось проследить до места жительства другой бывшей заключенной, Эвелины Корианджели, которая в девятом году насмерть сбила на автомобиле соседку по дому в разгар ссоры.

– Все было не так, – заметила Фьямма.

– Журналисты никогда не говорят всего в точности, – подтвердила Мойра.

– Они познакомились в исправительной клинике. Предполагается, что сейчас эти две женщины вместе в бегах, возможно, направляются к границе государства. Всем, кто их увидит, просьба сообщить по единому номеру…

Фьямма выключила экран. Мойра кивнула в пустоту.

– Если никто не против, я бы сходила в туалет. И сразу говорю «нет», – рявкнула она на хозяйку, – я не пойду с голой грудью. Я извращенка, но стыд не растеряла!

Когда она вышла, Мара сделала два глубоких вдоха, чтобы вернуть спокойствие и ясность мысли. Ее всегда обвиняли в холодности, и сейчас ей как раз нужна была эта холодность.

– Фьямма, ты помнишь, как звали того полицейского, который приходил к тебе?

– Нет. Но его называли в другом репортаже, еще когда звучало только твое фальшивое имя.

– Пожалуйста, найди. Я хочу с ним поговорить.

21 октября 2024 года

Заместитель квестора[8] Массимо Дионизи вошел в квартиру только после окончания осмотра криминалистов. Он был из тех, кто делает карьеру вопреки желанию, никогда не лез вперед и не славился амбициями. В полиции он был бы доволен ролью канцелярского работника, но судьба распорядилась иначе, подкинув пару крупных дел, которые, к его несчастью, он раскрыл. Теперь он считал годы до пенсии, утешаясь тем, что, похоже, избежал встречи с другим отталкивающим аспектом жизни – женитьбой. Коллеги и друзья не понимали, почему умный, образованный и привлекательный мужчина сам себя ограничивает. Дионизи соглашался с ними и поступал по-своему. Он смирился с тем, что ему предстоит еще несколько важных дел, но ни одной громкой медийной бури – от таких он подустал.

Но вот…

Смерть Эудженио Пироцци повлекла за собой цепь осложнений. Во-первых, у жертвы нашлось множество высокопоставленных знакомых, и раскрытие факта его любовной связи большинству из них не понравилось. На стол Дионизи ложились жалоба за жалобой, и ему же досталась неблагодарная задача допрашивать жену, детей и личного секретаря о любовной связи, о которой, как ни странно, никто не знал. Странно, потому что не знали даже ближайшие друзья, спутники в заграничных приключениях, люди, имевшие право быть в курсе его личных дел. Все говорили, что да, конечно, у Эудженио были подруги по всей Италии, но это были мимолетные интрижки, ничего серьезного – подарок, быстрый секс, и конец. Квартира? Никакой информации. Соседка? Ноль данных. А потом выяснилось еще кое-что, очень странное. По заключению судмедэксперта, Пироцци был отравлен в ночь с четверга 17 на пятницу 18 октября 2024 года, но тело обнаружили только 20-го. В первые сутки никто его не хватился – Пироцци был эксцентричным, любил спонтанные поступки, уже исчезал раньше, уезжал в отпуск без предупреждения. Но на второй день секретарь забеспокоилась, а к вечеру жена подала заявление. И за эти два дня подозреваемая в убийстве женщина исчезла.

С той самой минуты, как полиция пообщалась с ее соцработником, Дионизи стали звонить с весьма высоких уровней. Просили проверить, неопровержимы ли улики против женщины, уточнить, какой использовали яд, узнать, что криминалисты обнаружили в доме. В итоге он решил все проверить сам. Улица была боковой, односторонней, заваленной мусором. Стены домов исписаны граффити. Напротив дома, в котором нашли потерпевшего, находился задний выход ночного клуба, владельцев которого спросили, есть ли у них записи с камер наблюдения – оказалось, что записей нет. Он поднялся по ступеням подъезда, потом по лестнице к квартире, приняв все меры, чтобы не загрязнить место происшествия. Ему объяснили, что он увидит, но множество белых коробок, разбросанных по квартире, выбили его из колеи. Он не понимал, как здесь мог жить нормальный человек.

– Сосчитали их? – спросил он оперативника.

– Двести девятнадцать, но это предварительно – мы не знаем, как считать промежуточные модули за двойными рядами.

– Промежуточные модули? – приподнял бровь Дионизи.

– Да, мы нашли список всего содержимого. Коробки расставлены по схеме. Самые важные – в центре тройных рядов, в самых труднодоступных местах.

– В каком смысле самые важные?

– Самые важные для этой женщины. Среди прочего у нас есть: «детская одежда», «свадебный альбом» и «материалы дела».

Дионизи почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом, – ощущение, которого он очень надеялся никогда больше не испытывать.

– Что с документами этой женщины?

– Все здесь: удостоверение личности, права, медицинская карточка. Она ничего с собой не взяла. Нашли также немного денег.

Дионизи прочитал имя на правах и позвонил в офис своему помощнику.

– Спаллетти, знаю, что мы уже проверяли, но хочу еще раз уточнить по Маре Паладини, родившейся 15 января 1975 года. Должны быть судебные документы, не знаю, насколько серьезные.

Обращаясь к человеку, показавшему ему реестр, он спросил:

– В каком модуле материалы дела?

За работу взялись сразу трое, используя две лестницы – коробки нельзя было выносить из квартиры, но и места, чтобы сложить их, не было.

– Проклятый тетрис, – пробурчал Дионизи.

Через час они добрались до коробки F-2–4. На этикетке значилось: «материалы дела».

– Может, это просто штрафы и всякая ерунда, – сказал он, сам в это не веря, и открыл коробку.

Следователь пролистал несколько страниц, и кровь медленно отхлынула от его лица. В кармане задребезжал телефон, и Дионизи ответил, не глядя, кто звонит.

– Спаллетти, забудь, я знаю, что ее не существует. Найди мне судью Даниэлу Бруненго, она, возможно, на пенсии, это срочно. – Он прервал связь.

Оперативники молча смотрели на него, ожидая указаний.

– Зовите еще людей, всех, кто свободен, – вздохнул он, думая о неизбежном скачке в карьере. – Надо открыть все коробки.

9

– Полиция, добрый день, желаете что-то сообщить?

– Да, добрый день, я Мариэле Пировано. Можно поговорить с синьором Дионизи, заместителем квестора?

Неожиданно выяснилось, что мужик по имени Джерри действительно существует. Именно ему звонила Фьямма, все больше раздеваясь при каждом выходе из темной комнаты, чтобы не потерять доверие гостей.

– Он сказал, что пришлет кое-кого. Ждать через полчаса, – объявила она подругам при третьем возвращении, почти голая.

– Кое-кого? И кто он, генерал армии? Босс мафии? Пенсионер, который пришлет своего кузена на «Фиате Панда»? – вспылила Мойра.

щелк

– Я разберусь, – ответила Фьямма, внезапно входя в образ лидера. – А вы пока поспите, потому что полицейскому все равно нельзя звонить на рассвете, когда все психи и выдумщики спят. Надо звонить, когда все придут на работу. Важно смешаться с теми, кто будет жаловаться на всякую ерунду, и нам нужно понять, сколько времени Мариэле можно держать телефон на линии, прежде чем вызов отследят.

– А как же спутниковые телефоны, которые нельзя отследить? – съязвила Мойра.

– Оставь ее в покое, – вмешалась совершенно измученная Мара.

Они легли на пол в темной комнате, и, как ни странно, обе заснули. А когда проснулись, от той Фьяммы, что встретила их всего несколько часов назад, не осталось и следа.

щелк

Теперь с ними была женщина в военной форме, с рыжими волосами, собранными под кепку, в очках-авиаторах и с двумя огромными чашками кофе с изображением американского орла. Мара расхохоталась и взяла чашку, а Мойра пробормотала что-то про «ерунду», «маскировку» и «чокнутых, которых надо держать под замком».

– Джерри прислал одежду и для вас, чуть поскромнее.

– Серьезно, кто он? Отставной генерал американской армии? – спросила Мара.

– Нет, просто коллекционер всякой всячины. Но о военных делах он знает больше, чем вся армия. И говорит, что звонить надо из леса, где никого нет. Еще надо проверить, чтобы ваш телефон не ловил сигнал.

– Из леса, – прокомментировала Мойра, закатывая глаза и начиная раздеваться.

– Да, Джерри говорит, что полиция все организует наспех и сегодня еще не будет полностью готова отслеживать звонки. Говорит, что эти единые линии экстренной помощи похожи на кол-центры: отвечает полиция, но из разных мест. Особенно сегодня, потому что дали разрешение на похороны, будет похороны Пироцци в Кремоне, и половина полицейских, ведущих расследование, будет занята. Он считает, что сегодня – самый удачный момент для звонка.

– Ну, если Джерри так считает… – пробурчала Мойра.

– Можете принять душ, в клубе пусто. К сожалению, не очень чисто – если вы брезгливы, ничем не могу помочь, уборку я заказала на попозже, – заметила на прощанье Фьямма, выходя покурить.

Мылись они долго. Спали всего шесть часов, но этого хватило, чтобы вернулись силы. Стоя перед зеркалом, отделанным черной рифленой плиткой, они молча вытерлись, причесались и натянули одежду, которую прислал Джерри. Мойра пару раз открывала рот, словно собираясь что-то сказать, но каждый раз передумывала. Мара же была спокойна. За восемь дней, прошедших с момента ее прыжка из окна, она наконец поняла, что́ может сыграть ей на руку – и вовсе не те трое мужчин, которых видел только Ананд…

его нашли?

опознали?

он все рассказал?

ему поверили?

…и не разница между ядом, которым отравили Пироцци, и тем, который готовила она…

они не могут быть идентичны

…и который, как она теперь была уверена, нашли у нее дома. Доказательство в ее пользу – не то, что есть, а то, чего нет. Собравшись, Мара и Мойра посмотрели друг на друга: вид у них был такой, будто подруги собрались на охоту.

– Уж лучше платья с блестками, – заключила подруга.

* * *

Они ехали на машине, похожей на броневик, за рулем был водитель, лица которого никто не видел. У Мары несколько раз вырывался смех, тогда как Мойра и Фьямма держались очень серьезно, но по разным причинам. Фьямма полностью вжилась в роль женщины-босса, вооруженной и готовой ко всему, а Мойра искала все новые поводы, чтобы не дать ей пощечину. Поездка длилась около получаса, и наконец они забрались в настоящую глушь – вокруг были только леса и горные пейзажи.

– Сейчас твой Джерри выйдет, окажется серийным убийцей, и поездка плохо кончится, – внезапно заметила Мойра.

– Ой, за рулем не Джерри. Он все еще у меня дома, уверяет всех, что и я там.

Они решили переменить тему. Отошли от машины, убедились, что мобильник Мары не ловит сигнал, и включили спутниковый телефон. Мара набрала единый номер для сообщений и услышала мужской голос.

– Полиция, добрый день, желаете что-то сообщить?

– Да, добрый день, я Мариэле Пировано; можно поговорить с заместителем квестора Дионизи?

Молчание.

Они переглянулись. Как и предсказал Джерри, полиция явно не была готова услышать ее голос.

– Подождите минуту, пожалуйста.

Фьямма засекала время звонка. Джерри не смог точно выяснить, как работает спутниковое отслеживание, и решил ориентироваться на четыре минуты.

– Каждые четыре минуты вешаем трубку.

В трубке снова зазвучал голос полицейского.

– Синьора, будьте добры, повторите ваше имя.

– Я Мариэле Пировано, та, кого вы ищете. Могу я поговорить с заместителем квестора Дионизи?

– Давайте для начала подтвердим вашу личность.

– Или вы сейчас же соедините меня с ним, или я вешаю трубку.

– Это невозможно, синьора, заместитель квестора…

Мара нажала красную кнопку.

– У тебя было еще две минуты с лишним, – отметила Фьямма.

– Если твой друг Джерри ошибается, и через пять минут тут приземлится вертолет, я хотела бы удостовериться, что эти пять минут прошли не зря, – ответила Мара и снова набрала номер.

На этот раз ответила женщина.

– Полиция, оперативный сотрудник Де Гресси; желаете что-то сообщить?

– Добрый день, оперативный сотрудник, я Мариэле Пировано, и я хочу поговорить с заместителем квестора Дионизи. Я уже пыталась связаться с ним с помощью вашего коллеги, но безуспешно. Может, вы справитесь?

– Минуту.

Молчание.

Как это раздражает… – а ведь у полиции такой великолепный шанс доказать, что они…

– Алло? – Мужской голос.

– Это Массимо Дионизи?

– Да. Вы синьора Пировано?

Мару охватило чувство удивительного облегчения, хоть она и не знала почему.

арестуйте меня, пожалуйста, приезжайте и арестуйте

– Да. Я звоню, чтобы сообщить, что не убивала Эудженио Пироцци, не была его любовницей и даже не была с ним знакома.

– Синьора, скажите, где вы?

– Нет, не скажу.

– Синьора Корианджели с вами? С ней все в порядке?

– Синьора… – Мара посмотрела на Мойру. – Конечно, с ней все в порядке, почему ей не быть в порядке?

– Могу я поговорить с ней, чтобы убедиться лично?

Мара растерянно опустила телефон, посмотрела на него и протянула Мойре.

– Он хочет поговорить с тобой.

Они так и не узнали, что Дионизи собирался спросить у Мойры, потому что Фьямма вырвала телефон из их рук и отключила связь.

– С ума сошли? Джерри сказал – четыре минуты, а вы тут базарите? – вернула телефон Маре. – Четыре минуты. Начинай сначала.

Мара вздохнула. Мужской голос.

– Полиция, желаете что-то сообщить?

– Я Мариэле Пировано, говорила с Массимо Дионизи, связь оборвалась. Можете нас соединить?

– Минуту.

Тишина.

Мойра в отчаянии развела руками. Но голос Дионизи вернулся.

– Синьора Пировано, запишите мой прямой номер, чтобы не терять время, раз вы решили отключаться каждые пару минут. Есть чем писать?

Мара посмотрела на Мойру, та на Фьямму, которая вытащила из кармана еще один телефон, о существовании которого они не знали. Фьямма записала номер, и Мара прервала звонок.

– Звоню в последний раз, – объявила она.

Набрала прямой номер, и Дионизи ответил.

– Хорошо, синьора Пировано, скажите, что хотели, а потом обсудим вашу ситуацию.

Мара глубоко вздохнула – четыре минуты не так уж много, чтобы спасти свою жизнь.

– Моих отпечатков нет в доме Пироцци. Точнее, есть те, что я оставила, входя, и я могу сказать, где: на двери, в прихожей, в коридоре, в бельевом шкафу, на двери ванной и в самой ванной. В спальне их нет, что для любовников странно, но даже если бы мы предпочитали это делать на кухне или в гостиной, там тоже нет. Не найдете их на тарелках или столовых приборах, не будет их на унитазе или личных вещах Пироцци, ничего, ноль. И не говорите про уборщиц, ни одна уборка не стирает все отпечатки в доме. Если я его навещала, а он меня, наши отпечатки должны быть. В его доме или в моей Башне! В моем доме они должны быть – и мои, и его. Я не требую поверить мне на слово, но прошу проверить. Найдите хоть один мой отпечаток вне коридора от входа до ванной, и я сдамся.

Она замолчала и посмотрела на подруг, которые кивнули. Почувствовав, что Дионизи собирается что-то сказать, она в последний раз прервала связь. Как и договорились, этот телефон они больше использовать не будут.

Вертолет над ними не появился, однако они тут же двинулись обратно в отель. Фьямма снова сменила роль.

щелк

Из женщины-босса она превратилась в хозяйку клуба, орущую в телефон, требуя немедленной уборки, особенно в темной комнате, где творилось черт знает что, угрожая урезать зарплату гардеробщице, которая жаловалась на недомогание. Звонки шли один за другим, она постоянно переключалась между ролями. Когда Фьямма начала подробно описывать, где они были и как прошел разговор с Дионизи, стало ясно, что она позвонила Джерри.

– Не знаю, бесит меня ее самоуверенность или это меня корежит от зависти, – призналась Мойра и посмотрела на Мару. – И что дальше?

– Буду ждать. Если Дионизи, хотя бы из осторожности, проверит дом Пироцци и не найдет моих отпечатков, тогда, возможно, рассмотрят другие версии. – Она опустила глаза. – Мойра, тебе, наверное, лучше вернуться домой.

– Еще чего, меня освободили условно-досрочно, а я сбежала. Дома меня ждут только неприятности. Их время придет.

Мара понизила голос.

– Рядом со мной опасно. Серьезно, я поняла, что плоховато контролирую свои эмоции.

– И что с того? Можно подумать, если с нами ты счастлива, то кинешься всех травить?

– О чем вы там шепчетесь? – Фьямма закончила говорить по телефону и теперь…

щелк

…с раздражением стягивала военную куртку. Под ней обнаружился только кружевной лифчик. На этот раз Мойра попыталась склонить ее на свою сторону.

– Мара хочет, чтобы я вернулась домой, потому что уверена: если мы слишком долго пробудем вместе, то она меня отравит.

– Ее отравишь, а меня нет? Почему это? – тут же возмутилась Фьямма, закуривая сигарету.

– Может, хватит уже? Все очень серьезно, я не гарантирую, что отвечаю за свои поступки.

Мара чувствовала, как постепенно деревенеют мышцы. Подруги считали, что она шутит. А все было очень серьезно. Мойра слишком приблизилась к опасной черте и отказывалась понимать самую суть.

– Знаешь что? Выкинь яд – и нет проблем, так ведь?

– У нее с собой яд? – взвизгнула Фьямма.

– Мойра, перестань, – попросила Мара.

– Конечно, у нее с собой яд, она годами себя травит!

– Какая прелесть! А я ногти грызу, когда нервничаю, – хмыкнула Фьямма.

Они подъехали к отелю «Релэ Маджоре». Мара вышла первой, решив забрать сумку из багажника и попросить отдельный номер, но остановилась, услышав вопль Мойры.

– ГДЕ МОЙ МИНИВЭН?

Мойра выпрыгнула из машины и бросилась к гостинице, за ней побежала Фьямма…

щелк

…внезапно принявшая роль дипломата.

– Любовь моя, сокровище, детка, я велела его убрать.

– Как убрать – ключи у меня?

– Ну, эвакуатору ключи не нужны.

– Если вы не вернете его в том же виде, клянусь, я найду тебя и этого чокнутого американофила, и вы у меня так попляшете!..

– Знаю, дорогая, с тобой шутки плохи, но твой минивэн в надежных руках.

Пока они орали друг на друга, Мара забрала сумку и вошла в отель. В холле было пусто, за стойкой больше не возвышался портье с бульдожьими щеками. Тяжело ступая, она поднялась на второй этаж. После такого напряженного утра у нее осталось единственное желание: запереться в ванной с кубиком сахара и дозатором.

глупо было ждать, что они поймут

Защитная оболочка рассеялась. Пора было возвращаться к реальности. Эти женщины – не подруги, а лишь спутницы по несчастью, вместе с которыми она пережила травматический опыт: психическое расстройство, заключение. Их связывало не родство душ, а процесс выживания, как пациентов с одной болезнью или уцелевших в авиакатастрофе.

может, мне просто уйти

Она всерьез обдумывала эту мысль, когда открыла дверь и увидела на кровати человека.

– Я не хотела сюда приезжать, – первым делом произнесла Мария Грация.

* * *

Мара застыла в изумлении. Мария Грация провела в «Структуре» три года и одиннадцать месяцев, вышла и вернулась к прежней жизни, словно отбытое наказание было лишь паузой. Тот же нос с горбинкой, светлые глаза, коренастая фигура, привычка поправлять длинные темные локоны, отдаленное сходство с Анной Маньяни[9] – в ней ничего не изменилось. Она была в той же одежде, какую носила на работе в почтовом отделении: белая блузка, юбка до колен, синий кардиган. То же суровое выражение светлых глаз, хмурое, почти угрожающее, как прежде. Этот взгляд удерживал Мару на пороге, не давая сделать и шага вперед.

она не хотела сюда приезжать, она не лжет

– Мне жаль, – только и успела сказать Мара, как в коридоре послышались шаги, и она отступила от двери.

Мойра и Фьямма сначала замерли, как она. А потом рыжая…

щелк

сорвалась с места и завизжала:

– Мадонна, вот это благодать! – и бросилась на Марию Грацию.

Та крепко обняла ее, и они стали кататься по кровати, прижавшись лбами друг к другу, в слезах. Одна твердила:

– Чудо! Это чудо!

А вторая повторяла:

– Я не хотела приезжать, не хотела, это все вы!

Мара заметила, что Мойра качает головой, ее глаза блестят. Она была рада видеть Марию Грацию, как и Мара, но и прекрасно понимала: из всех пятерых только римлянка действительно вышла из лечебницы и физически, и морально. Вернуть ее назад было бы смертным грехом. Наконец Мария Грация вырвалась из объятий Фьяммы и позвала остальных:

– Давайте, идите сюда. Что сделано, то сделано.

И были поцелуи, объятия, слезы… Мару гладили по щекам.

– Конечно, это не ты, о чем речь? Я так и сказала тому полицейскому: вы ошибаетесь, Мариэле никогда бы этого не сделала.

И руки, сплетенные с руками Мойры, как в те летние вечера, когда они сидели на подоконнике, все вместе, и пели похабные песни сверчкам, как девчонки на лесной прогулке. Тогда они и придумали этот жест – их жест: лоб ко лбу, разум к разуму, безумие к безумию. Сейчас все было одновременно прекрасно и ужасно. Наконец, после безуспешной попытки Фьяммы заказать шампанское, все четверо сели на кровать с балдахином. Они ввели Марию Грацию в курс дела: что случилось с Марой, как они попали в этот отель, где и будут скрываться, ожидая поворота в расследовании.

– Я рада, что вы защитили Мариэле, именно эта мысль меня и подтолкнула. К Луиджи нагрянул заместитель квестора, и мы решили, что это неплохой повод съездить к морю. Он укатил на кемпере, а я приехала сюда.

В комнате повеяло холодом.

– Значит, Луиджи знает, что ты здесь? С нами, с Мариэле? – спросила Мойра.

– Конечно, знает. Он мой муж. И никому ничего не скажет, потому что он мой муж, – заключила Мария Грация, с олимпийским спокойствием поправляя длинные черные волосы на плече.

Они тут же сменили тему. Каждая кратко рассказала о своей жизни, притворяясь, будто другие, или хотя бы Мойра, не знают всего. У Марии Грации жизнь была самой простой, самой обыденной.

– Конечно, к работе с посетителями меня не допустили, но перевели в архив, и мне даже понравилось. Там тихо, во всем порядок, я одна, сама распоряжаюсь временем. Знала бы, попросила бы перевести меня раньше. Дети выросли, Микеле в этом году заканчивает пятый класс, в июне будет выпускной – сплошная головная боль. Бьяджо молодец, он в третьем классе, учителя им довольны. В общем, так и живем, мои родители постарели, говорят, что в Риме жить невозможно, каждый год обещаем вернуться, но знаем, что не вернемся…

Мария Грация смотрела на остальных – почтовая служащая улыбалась хозяйке клуба, смотрительнице животных и отшельнице-переводчице, недавно обвиненной в убийстве. Она с облегчением спустила ноги с кровати.

– Я рада, что не нужна вам. Не считайте меня эгоисткой, но я хочу оставить все это позади. – Она взяла сумочку и перекинула ее через плечо. – Поймите, дело не в вас. Вы в моем сердце, девочки. Всегда, каждый день, я навечно с вами. Но я не могу вернуться назад.

– Иди сюда! – улыбнулась Фьямма, распахнув объятия.

Они снова обнялись все вместе, прижавшись лбами, как регбисты перед матчем, обменялись напутствиями, обещаниями, поцелуями, всплакнули. Только у двери Мария Грация замешкалась. Заправила локоны за уши.

– А что Беатриче? – спросила она. – Не появилась?

– Она на Сицилии, ей сложнее сюда приехать, это бросилось бы в глаза, – тут же оправдала ее Мойра.

– Возможно, – ответила Мария Грация сухо, как будто щелкнула пальцами.

Старые обиды умирают с трудом. Мария Грация вышла, но перед тем, как исчезнуть, послала Маре воздушный поцелуй.

– Я сказала тому полицейскому, что он ошибается, не потому, что ты не убийца, а потому, что ты бы никогда не сделала такую гадость Луке. Как я не сделала бы этого своему Луиджи.

Красный коридор поглотил ее. Мара, Мойра и Фьямма молча смотрели на пустое зеркало на двери – наконец кто-то тихо произнес:

– Вот проклятый.

8 мая 2014 года

– Да я шучу, любовь моя, шучу! Ух, какая обидчивая мама!

И хохот. Луиджи Монтемарио работал охранником в фирме своего брата, благодаря чему вся семья переехала из Рима в Павию, из хаоса и постоянного напряжения в порядок и покой. За это они все были ему благодарны. Каждый вечер он ужинал с детьми, целовал их, тщательно экипировался и отправлялся на обход. Ему дали спокойный район, он проходил, оставлял записки в воротах, дверях, окнах, иногда задерживался, чтобы его заметили и никто не вздумал шалить. Он был крепко сложен, внушал уважение, и у него был пистолет под стать габаритам – «Беретта» 9-го калибра, который он хранил в ящике прикроватной тумбочки, никогда не запирая. Раз в месяц он показывал его детям. Микеле, старший, пугался, а Бьяджо приходил в восторге.

– Это папин пистолет. Что делают с папиным пистолетом?

– Не трогают, – хором отвечали дети.

– А если тронете, что будет?

– Ты больше не будешь нашим папой и уйдешь навсегда.

Луиджи был доволен, всегда считая, что единственная стоящая власть – психологическая.

– А если мама тронет? – неизменно спрашивал Бьяджо в конце, потому что дальше звучало самое смешное.

– Упаси боже! – Луиджи хватался за голову. – Мама прострелит себе одну ногу, а потом, проверяя, настоящая ли дырка, прострелит и вторую!

Дети хохотали. Мария Грация, его жена, была против, она хотела запирать ящик, потому что так не защищают детей.

– Ну и как же их защищать? – спросил Луиджи, когда она единственный раз осмелилась заговорить об этом серьезно. – Если в дом залезет вор, что ты сделаешь? Ударишь его печатью? Мама ударит вора печатью! – И снова смех, притворные удары печатями по головам детей, которые умирали от хохота. Каждый раз, в конце, он добавлял: – Да ладно, я же шучу!

Но это была не шутка. Он искренне считал жену никчемной. И любил ее, конечно. Выбрал ее в будущие жены, когда она была еще подростком – честная девочка, да и внешне не подкачала, хоть и вечно поправляла волосы. Но на почте кто угодно сможет работать. Сидишь в кабинете, за стеклом, выдаешь пенсии старухам, и сколько? Полдня? А потом свободна. Не то что он, ночи напролет не спит да еще рискует. У него были важные обязанности – и оружие.

– У меня на работе тоже важные обязанности, – возражала Мария Грация.

– Какие? Считает за тебя калькулятор, марки печатает машина, максимум, что тебе выпадает – поругаешься с клиентами, которые не берут номерок.

Она отвечала, что все не так, и дулась. Луиджи знал, что она метит в директрисы своего отделения, и теоретически шансы были, через пару лет. Но на деле у Марии Грации был угрюмый нрав, как у всех чочар[10], с которыми Луиджи довелось встречаться.

– Неудивительно, что ты вечно злишься, у тебя же фамилия – Яфрате![11] Я бы на твоем месте просто взбесился!

Было ли дело в фамилии или нет, но когда ей приходилось иметь дело с недовольными – теми, кому не поступили деньги, кто должен платить штрафы, явился с пустым бланком уведомления, – Мария Грация отвечала на оскорбления тем же.

– Директриса сказала, что если так продолжится, получу выговор, – пожаловалась она однажды за ужином.

– Выговор? Ух, теперь мама не будет спать ночами! – прокомментировал Луиджи.

– Мама дура! Мама дура! – хором закричали Микеле и Бьяджо.

– Луи, прекрати! Ты же понимаешь, что дети повторяют за тобой?

– Да я шучу, Мари, боже, какая ты зануда!

Луиджи не любил школу, а латынь и вовсе не учил, так что для него фраза gutta cavat lapidem («капля камень точит») не имела смысла. Он не понимал, что именно это происходит с его женой. Каждый раз, когда дома – там, где ей хотелось чувствовать себя в безопасности, – он высмеивал ее, прикрываясь шуткой, в ней словно выдалбливалась пустота, которая рано или поздно чем-то заполнится. Однажды утром, когда Луиджи вернулся и лег спать, перед тем как отвести детей в школу, Мария Грация сделала решительный шаг: взяла его пистолет. Спустя несколько месяцев, на судебном процессе, Луиджи узнал, что его мелкий шантаж, направленный на детей, совершенно не подействовал на жену. В суде зачитали ее письменное свидетельство, потому что обвиняемая не могла присутствовать, в котором она призналась, что с пистолетом в кармане работа становилась совсем другой, приятной. Все проблемы она разрешала с улыбкой превосходства, потому что знала, ЗНАЛА, что́ у нее есть. Дома она возвращала пистолет в ящик, и Луиджи ничего не замечал. Если он говорил детям, что мама каждую неделю ходит к парикмахеру, чтобы тот заодно промыл ей мозги, на следующее утро она брала пистолет. Луиджи сравнивал маму с неумелым игроком, который может промахнуться даже по пустым воротам (в шутку, конечно), и на следующий день сумка Марии Грации тяжелела. Когда после трагедии ее спросили, осознавала ли она, что незаконно присваивает оружие и становится опасной, она ответила: нет, нет, она просто хотела показать его, пистолет, только показать.

Gutta cavat lapidem. Вслед за Луиджи над ней стали смеяться и дети, на которых она никогда бы не подняла руку, но которые теперь дразнили ее даже на школьной лестнице. Шуткам всегда находилась новая публика: его семья, ее семья, коллеги, друзья. Ведь Луиджи шутил, смеялся так заразительно, что никто не видел в этом зла. Однажды утром в почтовое отделение пришла женщина, требуя закрыть счет без полагающихся документов. Мария Грация попросила ее принести документы, та отказалась, посыпались резкие слова, вызвали директрису, та снова упомянула «выговор», и Мария Грация достала пистолет и выстрелила. Полицейские, приехавшие ее арестовать, заявили, что стрелявшая была в ступоре, с остекленевшими глазами, ни на что не реагировала. Директриса осталась парализованной – пуля прошла через кишечник и задела позвоночник. После множества психиатрических консультаций и опросов родственников и знакомых ей диагностировали тяжелейший нервный срыв, приведший к вспышке, то есть временное психическое расстройство.

Мария Грация находилась в «Структуре» с мая 2014 года до начала 2018-го. Как только врачи разрешили, ее родители регулярно привозили ей на свидания детей, а жертва сама захотела навестить ее, попросить прощения за то, что не заметила, до какого отчаяния ее довели. Мария Грация рыдала, уткнувшись лбом в колени директрисы, молила о прощении. Луиджи каждый день приходил в лечебницу, но она отказывалась его видеть. Психиатры рассказывали о его слезах, раскаянии, запоздалом осознании, что все из-за него. Они обещали показать письма, которые он писал, передать подарки, но она все отвергала и не желала ни видеть мужа, ни говорить с ним. Тысячу четыреста два дня Луиджи приходил в клинику, пытаясь искупить вину, в надежде на прощение. Когда Мария Грация вышла, он ждал ее у входа с детьми. Она села с ними в машину и вернулась домой.

10

Словно взмахнув крыльями, улетела Фьямма, то ли чтобы сыграть одну из своих многочисленных ролей, то ли просто показаться в Сансеполькро, успокоив следящих за ней полицейских. В отеле, явно работавшем в паре с клубом D’Or, воцарилась тишина. Хотя день только разгорался, Мойра и Мара легли спать, перекусив кое-какими мелочами из своих припасов.

– Обещала-обещала, а в итоге омара в номер так и не подали, – притворно жаловалась Мойра.

Мара слабо улыбнулась, она совершенно вымоталась и не сразу поняла, почему так устала за последние часы.

отвыкла общаться с несколькими собеседниками одновременно

и так долго

так интенсивно

Ей хотелось бы восхищаться тем, как прекрасно все складывается, но лишь мечтала вернуться к своим белым коробкам, ступать по нескольким свободным квадратным метрам, сжавшись, как насекомое. Спала она беспокойно, слышала, как Мойра ворочается, шепчет что-то, встает, ложится обратно.

одиночество – привычка, с которой трудно расстаться

Ее размышления в полусне прервал какой-то звук, похожий на тихий звон. Она села, растерянно оглядываясь, Мойры в кровати не было. Та бродила по комнате в трусах и бюстгальтере.

– Где, черт возьми, я его оставила? – ворчала она.

– Что, будильник? – спросила Мара, с трудом шевеля языком.

Снаружи было темно – то ли еще, то ли уже, она не знала, который час, ее телефон был выключен.

– Нет, ищу один из телефонов, которые дала Фьямма. Я оставила его в той дурацкой военной куртке, но твою нашла, а моей нет.

Пока Мойра металась по комнате, а Мара выбиралась из постели, чтобы помочь, звонок стих.

– Наверняка звонила она, больше некому, – предположила Мара.

– Наверное, зовет на очередную вечеринку, но я ни за что не вернусь в ту вонючую дыру! Даже в скафандре!

Звон возобновился. Мара подошла к креслу, подняла свою куртку и вытащила куртку Мойры.

– Вот он.

прямо под носом

– Ну тогда отвечай.

Из динамика с сокрушительной силой вырвался голос Фьяммы. Наверное, Мара нажала случайно что-то не то, включив громкую связь.

– УХОДИТЕ! БЕГОМ, БЫСТРО, УБИРАЙТЕСЬ!

– Фьямма? – спросила Мара, глядя на Мойру округлившимися глазами.

– ПОТОМ ОБЪЯСНЮ, НИЧЕГО НЕ БЕРИТЕ, ОДЕВАЙТЕСЬ И БЕГОМ ИЗ ОТЕЛЯ!

– Нет, объясни сейчас, нельзя так нас пугать и выгонять на улицу, мы разобьемся на первом же повороте! – вмешалась Мойра. – Нас нашли? Отследили звонок? Они едут сюда?

Фьямма на миг замолчала, потом тихо заговорила с кем-то.

– Нет, – наконец ответила она, стараясь говорить спокойно. – Но вам надо уехать оттуда, мы с Джерри уже выехали из Сансеполькро. Встретимся прямо…

– Не по телефону, – прервал ее мужской голос.

– Короче, встретимся. Уходите.

– Понятно, уходим. А куда? На север, на юг? Без разницы?

Мара кивнула Мойре на разбросанную одежду. Та закатила глаза, но пошла одеваться, пока из трубки доносились переговоры вполголоса.

– Джерри говорит – поезжайте в Рим.

– В Рим? – переспросила Мара.

– В Рим! – прогремела Мойра из ванной.

– Все дороги ведут в Рим, – напомнил мужчина.

– Все дороги… – начала повторять Фьямма, но Мара ее остановила:

– А теперь, Фьямма, послушай меня, и синьор, который с тобой, тоже пусть слушает, я не против. Ты общаешься с двумя очень нервными женщинами с тяжелым прошлым и не можешь просто вышвырнуть нас на улицу. Неопределенность хуже всего, поверь. Скажи, что случилось.

Долгое молчание, скорее всего, означало новый обмен репликами между Фьяммой и Джерри.

– Моя гардеробщица умерла, – наконец произнесла Фьямма и разрыдалась.

Мара застыла на месте. Она не знала, что сказать, просто не могла найти слов. Оглянулась на ванную, но Мойра, что бы ни делала, не отвлеклась от своих занятий.

– Мне жаль… – начала Мара.

что говорят в таких случаях?

– Ее отравили, – добавила Фьямма, всхлипывая.

это не я

Вот что говорят в таких случаях.

– Это не я, – машинально вырвалось у Мары.

– Конечно, не ты! Когда бы ты успела? – крикнула Фьямма, смеясь сквозь слезы.

Только Фьямма могла одновременно испытывать три разные эмоции. Но у Мары был ответ и на этот вопрос. Она вспомнила, как входила в клуб, как ее пригласили пройти по коридору, как милая девушка с миндалевидными глазами протянула к ней руки.

она взяла мою куртку

не сумку, сумку я бы ни за что не дала, но куртку – да

мою куртку

В голове вспыхнула безумная мысль, от которой она не могла избавиться, хотя логика подсказывала, что это бессмыслица. Даже если бы она настолько пропиталась ядом, чтобы стать токсичной, ей пришлось бы изрядно пропотеть в той куртке, а девушке – замочить ее в специальном реактиве, вытянуть яд по капле и выпить залпом, как стакан воды. Чушь. Но она все равно верила.

– Хорошо, – ответила она бесцветным голосом, – берем новую машину, едем в Рим, вы нас найдете.

– Да, милые мои, мы вас найдем. Выезжайте немедленно.

Мойра вышла из ванной молча. На ней были военные штаны, ее футболка и что-то вроде кардигана.

– Я засунула остатки еды в свой рюкзак и попыталась впихнуть туда же, что смогла, из вещей Фьяммы. Могла бы, кстати, подарить нам чемодан. Какая она, все-таки непрактичная!

– Мойра, гардеробщица умерла. Ее отравили. Я дала ей свою куртку.

– Ну да, а я – свой рюкзак. И что? Не начинай опять с этой своей манией насчет убийства прикосновением, сейчас только этого не хватало.

– Который час?

– Десять.

Мара посмотрела на дверь.

– Наверное, скоро начнут подъезжать клиенты.

– Еще чего, на такие дела собираются попозже. Вчера, когда Фьямма нас позвала в клуб, сколько было? Час ночи? Два?

– Час тридцать восемь.

Мойра улыбнулась.

– Вот, ты приходишь в себя. Час тридцать восемь. Ты посмотрела на часы, потому что все контролируешь, все записываешь. И правильно делаешь, надо мыслить ясно, рационально. Отравили гардеробщицу? Вывод только один.

– Какой?

– Они тебя нашли.

– Кто они? Те, кто убил Пироцци?

– Вот именно. – Мойра сунула ей в руки охапку одежды, ведь Мара так и стояла полуголой. – У тебя две минуты. Не забудь сходить в туалет – нам уже не двадцать, и останавливаться по дороге времени не будет.

Она собиралась отойти, но Мара схватила ее за запястье.

– Мойра.

Кожа к коже – то, чего она хотела избежать больше всего. Мойра посмотрела на руку, потом на нее.

– Если они меня нашли, они уже здесь.

Подруга положила свою руку поверх ее.

– Конечно, они уже здесь. И сразу отвечу: да, они будут нас преследовать. Но есть одно «но». Им не нужен твой труп. Самоубийство из раскаяния – пожалуй, но не смерть в аварии при погоне, это испортит бы им финал. Иначе они бы тебя уже убили или похитили, к тому же при свидетелях вроде меня, которых тоже пришлось бы убить и правдоподобно объяснить их смерть. Представляешь, сколько всего могло бы пойти не так? Так что они убили девушку, которая была там, где появилась ты. И снова на тебя все свалят. Чисто. Логично.

– О боже.

– Вот именно. У нас осталось тридцать секунд. Одевайся, я придумала, как от них оторваться.

* * *

Они закрыли дверь номера, даже не пытаясь стереть отпечатки. В конце концов, они убегали не от полиции. Спустились по лестнице и вышли к маленькой стойке. Портье все еще не было. Положили ключ на стойку и бросились к двери. Ни одна из них не подумала, что отель переделан из небольшой загородной виллы и в нем максимум двадцать пять номеров. И что владельцам, судя по всему, не пришло в голову поставить на дверь замок с кнопкой – когда дверь открыта, то открыта, когда закрыта – закрыта.

Сейчас было закрыто.

Парадная дверь открывалась без ключа, и они побежали к задней, выходящей на тропинку со свечами. Но и задняя дверь была заперта – без видимого замка и ключа в нем.

– Может, ключи на стойке. Если портье отошел в туалет, не будем его ждать, – решила Мойра.

Они вернулись к стойке и начали рыться в том немногом, что там было. Документов не увидели, только несколько квитанций. Выдвижные ящики были пусты, в них лежали лишь визитки, ручки и фирменные бланки. Наконец они обнаружили ключи от всех номеров, но не от парадного и заднего входов.

– Черт, какой номер у соседних с входом комнат? Откроем и выйдем через окно, – взорвалась Мойра.

Мара побежала проверять.

– Три и четыре.

– А куда делись один и два? – возмутилась Мойра.

наверное, в подвале

Мойра появилась с ключом от комнаты номер четыре.

– Почему не три? – услышала она.

что за вопрос

– Не люблю нечетные числа.

Мойра вставила ключ в замок четвертой, и Мару вдруг охватила уверенность.

они внутри

они внутри, ждут нас

Включив свет, они оглядели пустую комнату. Мойра распахнула окно: на нем были решетки.

– Да что за хрень! – крикнула она, ударив по ним ладонями.

– Нам не выбраться, – прошептала Мара.

– Ой, пожалуйста, не начинай. На втором этаже решеток нет, я точно знаю, потому что открывала окно. В крайнем случае спустимся оттуда, как ты уже делала.

на этот раз Ананд не поможет, если одна из нас покалечится

если Мойра покалечится

– Или найдем портье. Или ключи. Не могут же нас запереть, Мойра, это невозможно.

– Почему невозможно?

– Потому, что ты сама сказала. Если это те, кто меня подставил, зачем запирать меня здесь? Чтобы вызвать полицию? А кто ее вызовет? Неизвестный? Анонимным звонком? Кто-то из клуба? Может, Фьямма, решившая разрушить свою двойную или тройную жизнь?

Мойра посмотрела на нее с сомнением.

– Да, бессмыслица какая-то. Но и в том, что портье исчез, а отель заперт именно тогда, когда должен быть открыт, тоже смысла нет.

– Так давай искать портье. Ключи у него.

Они вернулись в коридор – за стойкой было пусто, двери заперты. Под лестницей на верхний этаж скрывался закуток, из которого можно было попасть к подсобкам и кухням.

или в подвал

не надо думать о подвалах

– Слушай, брюнетка, давай начистоту, – сказала Мойра, прежде чем нырнуть под лестницу. – Это не ужастик, мы включим все огни и оставим все двери открытыми, договорились?

Они вошли на кухню, очень просто обставленную и довольно чистую.

– Есть кто? – спросила Мойра, переступая порог.

Никто не ответил. На всякий случай она вытащила нож из колоды, которая стояла на виду. Мара нахмурилась, и Мойра ответила ей раздраженным взглядом. За кухней обнаружилась маленькая прачечная, а дальше – приоткрытая деревянная дверь, за которой был включен свет.

– Есть кто? – повторила Мойра. – Мы из восемнадцатого номера, хотим выйти.

И в тот самый миг Мара что-то почувствовала. Она машинально схватила за плечо Мойру и дернула назад. Та в панике выставила нож, заслонив подругу, которая вцепилась в нее, начиная дрожать.

– Что? Кто там?

– Это не я.

Мойра поняла, что прачечная пуста, а Мара дрожит всем телом.

– Что с тобой? Что случилось?

– Это не я.

Зубы Мары стучали так сильно, что она запиналась, и Мойра, возможно, не разобрала бы ни слова, если бы та не произнесла то же самое несколько секунд назад.

– Что – не ты? Мара, только без истерики в этих катакомбах, ясно? А то как тресну!

Мара покачала головой и уставилась ей в глаза, чтобы та поняла…

что?

как я?

…она в смятении, но в себе. Коснулась носа и быстро вдохнула. Мойра тоже глубоко втянула воздух и повернулась к приоткрытой двери.

– Да, пахнет рвотой…

Она подошла и толкнула дверь кончиком ножа. Портье лежал на полу, лицо его стало почти черным. В комнатке повсюду была рвота, портье замер у кровати, вытянув руку, будто пытаясь ухватить простыни. Обе застыли.

– Это не инфаркт, правда? – спросила Мойра.

– Кровь в глазах. Петехии[12]. Запах, – пробормотала Мара сквозь стук зубов.

Мойра наморщила лоб и глубоко вздохнула.

– Ладно, у них есть план. Я его не понимаю, но план должен быть.

Мара кивнула. Ей хотелось объяснить Мойре, что она узнала не просто запах рвоты, а рвоту, смешанную с ядом, – тем самым, ее ядом, дигитоксином с ромашкой. Но может, не стоило этого говорить.

– Ладно, ему мы уже ничем не поможем, давай заберем ключи.

Мойра ждала ее согласия, и Мара кивнула. Они присели, стараясь не задеть засохшие лужи рвоты, и начали переворачивать тело. Мужчина был твердый, как камень.

– Он умер несколько часов назад, – прошептала Мара, ее голос дрожал.

– Не время играть в мисс Марпл, ищи ключи.

– Во сколько мы вернулись?

– Мара, помоги мне, вспомним в машине, ладно?

Ключей в ливрее не оказалось – зря старались. Это явно была личная комната портье, так что они осмотрелись, проверили ящик тумбочки.

– Слава тебе господи, вот они. – Мойра тут же направилась к двери. – Идем.

Мара двинулась было, но замерла. Она смотрела на руку, которая теперь тянулась не к кровати, а к тумбочке. Она снова взглянула в лицо мужчины с бульдожьими щеками – куда более уродливое, чем у элегантного синьора, но бесконечно более невинное.

– Идем! – настойчиво повторила Мойра.

Мара присела и заглянула под кровать. Просунула руку и вытащила мобильный телефон. Показала его Мойре.

– Зачем тебе?

– Он хотел позвать на помощь. И ему помешали.

– Кто? Зачем? Откуда ты знаешь, может, он уронил, и телефон отлетел. Когда я что-нибудь роняю, откатывается на километр! Идем!

– Нет, тут ковер. Он не мог так далеко улететь.

– Хочешь диплом криминалиста? Получите-распишитесь, ты самая умная, идем, черт возьми!

– Здесь был кто-то, пока он умирал. Кто-то пнул телефон и смотрел, как он умирает.

Мойра закрыла глаза, собирая остатки терпения.

– Но это была не ты. Ты была наверху, спала со мной.

Мара на миг задумалась, потом кивнула. И они наконец вышли.

* * *

Машина была вроде того же «танка», на котором они ездили утром. Мойра быстро освоилась.

– Большие машины не так уж отличаются от сельхозтехники. Сейчас заведем этого зверя и покатим по дороге, ничего сверхъестественного.

Мара молчала.

– Итак, следуем указателям на Рим. Они нас найдут. Если это машина Джерри, наверняка в нее встроен GPS, вроде тех, по которым ищут авто на больших парковках.

Молчание.

– Слушай, не знаю, что ты собиралась делать с тем беднягой в отеле, хотела постоять рядом и помолиться или что, но Фьямма дала нам две минуты, а мы потратили минимум двадцать и только-только сели в машину.

– Но она не перезвонила.

– Еще бы, она там с адмиралом Нельсоном, который велит не болтать по телефону! Он наверняка знает наизусть все теории заговоров.

– И все равно они нас найдут, да?

– Да, найдут.

– Или нет, – бросила Мара.

Мойра промолчала из осторожности. Она догадалась, что у подруги есть козырь, и не хотела давать ей возможность его отыграть.

– Или ты можешь высадить меня сейчас, – все равно выстрелила Мара.

– В этой глуши? Даже не думай.

– Нет, на трассе. Съедешь на первом повороте, оставишь меня на заправке, на виду, чтобы все знали, что я там, и поезжай. Я позвоню в полицию и сдамся.

– Ага, как же иначе.

– Ты хочешь умереть?

– Я не умру, Мара. Не начинай.

– Ты. Или Фьямма. Или Мария Грация, или, может, Беатриче, бедняжка. Почему нет? Два человека уже мертвы из-за меня.

– Соглашусь только с первой частью: два человека мертвы. Знаешь, Мариэле, люди умирают даже без твоего участия.

– Нет, Мойра, ты ошибаешься. Сначала я не понимала, но ты всегда была права: они составили идеальный план. Они снимают квартиру для мужчины, может, по договору пользования, потому что знают, что этажом ниже живет отравительница. Когда приходит время, они его убивают, и она единственная, кто может это обнаружить, потому что они оставляют открытым кран, а больше в доме никого нет. Нормальный человек вызвал бы «скорую», полицию, кричал бы, выбежал на улицу. Но не она. Не я. Я ничего этого не делаю. Я сбегаю. А раз я сбегаю, они должны меня преследовать и устроить что-то еще, пока полиция не выяснит, например, что в той квартире нет моих отпечатков. Что означало бы: либо я была любовницей с манией уничтожения следов, либо это не я. Поэтому они идут за мной и убивают еще. Гардеробщицу, портье… и чем дольше я бегу, тем больше людей умирает. Сегодня похоронили беднягу Пироцци, и если бы я осталась дома, это были бы единственные похороны. Меня бы посадили, и все бы закончилось.

– То есть теперь ты хочешь, чтобы тебя посадили, а убийцы остались на свободе?

– Ну, может, из тюрьмы я докажу свою невиновность и помогу их поймать.

– В Италии? В наши дни?

– Да. Как ни странно, я верю в справедливость.

– И, по-твоему, это справедливо – запереть тебя за одно, нет, за три убийства, которых ты не совершала?

Мара наклонилась к лобовому стеклу, чтобы лучше ее было лучше видно.

– Я могу распознать запах своего яда в рвоте человека, мертвого двенадцать, тринадцать часов назад. Скажешь, я не монстр?

– Я говорю, что ты не убийца. Напомни, сколько людей ты убила?

Мойра отвела взгляд от дороги и впилась в Мару пристальным взглядом.

– Я тебя обставлю – сто к нулю, милая.

На первом же съезде они свернули на трассу в сторону Рима.

25 октября 2024 года

Саманта Ольястра осталась за стенами церкви вместе с остальной толпой. Ей хотелось хотя бы приблизиться, увидеть гроб, но когда подъехал катафалк и гроб подняли, чтобы внести по ступеням храма, она увидела за частоколом из голов лишь огромный венок, возложенный сверху. Кто-то сказал, что гроб черный. Черный. Эудженио был бы категорически против, он бы потребовал белый гроб, как для молодых. Ведь он и чувствовал себя молодым. Что-то подступило к горлу, и она подавила рыдание. Слезы она выплакала дома, явилась сюда без лишней капли жидкости, чтобы не устраивать сцен, ведь о скандале теперь уже не могло быть и речи. И все же, когда из динамиков раздался голос священника, она достала платок.

– Мы собрались здесь, чтобы проститься с нашим братом Эудженио, которого слишком рано и без всякой жалости отнимает у нас земля…

Это было уже слишком. Прижав платок к губам, она снова заплакала, едва заметно, беззвучно. Кто-то из толпы шагнул вперед и встал рядом. Саманта молилась, чтобы снова не посыпались насмешки вроде тех, которые звучали до прибытия похоронного кортежа: «Да ладно, нечего из него святого лепить». «Его прикончила любовница, а не грабитель». «Вся эта пышность, церковь в центре, цветы от властей – только чтобы отмыть его репутацию». Они не знали его, повторяли лишь то, что писали газеты, просто слухи – Эудженио им был безразличен.

– Возьмите вот этот платок, хлопковый, – раздался нежнейший голос справа.

Рука в перчатке протянула ей большой мужской платок. Саманта никогда бы не взяла его, если бы передала его не женщина и если бы ее бумажный платок не превратился в кашу.

– Спасибо, – всхлипнула она.

– На похороны я теперь ношу только тканевые, они лучше поддерживают, даже морально, – улыбнулась женщина. Потом вдруг наклонилась и коснулась ее щеки поцелуем. – Держитесь, – добавила она.

Саманта внимательно посмотрела на нее. Она была молодой, не старше тридцати, и очень красивой. Детали одежды, элегантность, безупречный макияж выдавали достаток. А уверенность в обращении говорила о том, что она знала, кто перед ней. Это напугало Саманту. Полиция обещала максимальную конфиденциальность, но она боялась, что, как и в многих других случаях, все будет иначе. Женщина словно почувствовала ее настроение и сразу положила нежную руку ей на спину.

– Не бойтесь. У меня особое чутье на такие вещи. Вы пришли раньше других, чуть ли не самая первая, но не расписались в книге соболезнований. Значит, для вас это важно, но вы не хотите, чтобы кто-то узнал. И я не думаю, что дело в репутации, в том, что писали о синьоре Пироцци. Напротив, мне кажется, ваша сдержанность связана именно с образом покойного. Я ошибаюсь?

В последние дни Саманта не видела ни капли тепла или понимания. Когда появилась новость о смерти Эудженио, ей даже пришлось притвориться больной, чтобы не ходить на работу. Ее траур не мог и не должен был быть публичным. Поэтому эти добрые слова и забота, в момент когда она так в них нуждалась, смели все стены, которые она возвела вокруг себя. Она яростно покачала головой.

– Это не из-за денег. Вовсе не из-за денег, – и снова разрыдалась, обнимая незнакомку.

– Я понимаю, дорогая. Отойдем? В следующие полчаса ничего примечательного не случится.

– Но я хочу помолиться, – встревоженно ответила Саманта.

– Помолимся и в паре метров отсюда. Дух бедного Эудженио не обидится, обещаю.

Они отошли от толпы, и женщина в перчатках увела молодую любовницу Эудженио Пироцци подальше от журналистов. Там она вытерла ей глаза, поправила размазанную косметику.

– Вот так, – удовлетворенно сказала она.

– Как вы меня узнали? – спросила Саманта.

– Я была на многих похоронах, – ответила женщина, которая вблизи казалась лет примерно тридцати пяти. – И умею отличать настоящую боль от притворной, скрытую от показной, внешнюю от душевной. Ваша боль кричит, дорогая. Боль многих вдов без кольца на пальце, оттесненных в конец нефа[13], в укромный угол, чтобы не вызвать скандала, словно любовь может быть скандальной.

Она говорила с акцентом, который так сразу не определить – не иностранный, но явно из другого региона, возможно, с юга.

– Итак, – продолжила женщина, – это длилось долго?

– Вы журналистка?

Женщина тихо рассмеялась, одновременно уважительно и заразительно.

– Боже, нет! Нет, я одна из тех, кто внес небольшой вклад в организацию этой церемонии. Времени было мало, и я представляла трудности семьи.

– Вы знали Эудженио?

– При жизни – нет. Но я знаю кое-кого, кто его знал, и с тех пор, как я здесь, будто установила с ним связь. Я охотно предложила помощь, чтобы эта церемония воздала ему должное, хотя, признаюсь, не почувствовала вокруг него много любви. Поэтому я ждала, не уловлю ли ее в толпе…

– Его семье было на него наплевать. Они только брали. Все только брали, Эудженио всегда говорил: «Я огромное вымя, все присасываются и сосут». – Саманта улыбнулась воспоминанию. – Он не хотел бы черный гроб.

– О, гроб не совсем черный! С золотыми инкрустациями, – тут же оживилась женщина с необычным акцентом. – Вот почему я здесь, я подарила гроб! Отчасти китч, но эксцентричным личностям как раз подходит, а судя по фотографии бедного Эудженио, он и был эксцентричным.

– О, да, – невольно улыбнулась любовница, – он любил все броское, преувеличенное, «порождения природы», как он выражался.

Ее улыбка тут же угасла. Мариэле Пировано тоже была «порождением природы». Узнав об их связи, Саманта застыла в изумлении. Пятидесятилетняя женщина? Трехкомнатная квартира в том доме? Какое отношение это имело к Эудженио, который в ресторанах всегда требовал новые приборы? Но потом она поняла, что рассуждала с неверной точки зрения. Мариэле Пировано была именно той женщиной, которая могла привлечь любопытного Эудженио. Если Саманта не находила ее привлекательной, еще не значит, что у той женщины не было дьявольского обаяния, поддавшись которому влюбленный мужчина совершенно менялся. Кто она, бедная простая сотрудница турагентства, перед этой валькирией?

– О чем задумались, дорогая? – спросила женщина с хлопковыми платками.

– Думаю, что не проиграла той, что его убила. Я лишь любила его и, как умела, старалась одарить счастьем. Я даже рассказала об этом полиции, я сама пришла дать показания. Да, когда он бывал в Милане, то навещал меня, но никогда не оставался на ночь, говорил, что предпочитает останавливаться у друзей. А вместо этого ходил к ней. Он, такой свободный дух… она, должно быть, его околдовала.

– Возможно, – сказала та, повернувшись к быстро приближающемуся мужчине.

– Синьорина Сантьяпики? – тихо позвал он.

– Да? – ответила прекрасная женщина.

– Беатриче Сантьяпики?

– Да, – подтвердила она.

– Могу я поговорить с вами наедине?

– Конечно.

Она повернулась к Саманте и поцеловала ее еще раз.

– Спасибо за все, дорогая, и плачьте, плачьте свободно. На любых похоронах должна быть хотя бы капля настоящей боли.

Она отошла, но, поколебавшись, вернулась.

– У вас есть монетка? Хоть пять центов.

Саманта порылась в сумочке.

– Вот, есть пятьдесят, – сказала она, показывая монету.

Женщина взяла ее.

– Платок ваш. Если я просто подарю его вам, прольете еще немало слез.

11

– Как нам предупредить Беатриче?

Это были первые слова Мары, как только они сели в машину Джерри. Сначала они с Мойрой ехали по трассе E78, потом по A1, пока на спутниковый телефон Мойры не пришло сообщение: «Заправьтесь».

На первой же заправке они остановились, и к ним подъехала другая машина. Стекло опустилось, и они увидели Фьямму с ослепительной улыбкой на перепачканном размазанным макияжем лице.

– Спокойно, милые мои, теперь все в руках Джерри.

– Дозаправьтесь и припаркуйтесь подальше, – добавил мужской голос рядом с ней, и машина уехала.

Они выполнили указания и, вытащив свои вещи, пересели во вторую машину – в другого черного гиганта, на этот раз бугристого, как динозавр.

– Как нам предупредить Беатриче? – снова спросила Мара.

Мысль о самой младшей из них, которая приедет в полном одиночестве в отель посреди глуши, не давала ей покоя.

– Уже сделано, Джерри обо всем позаботился, – ответила Фьямма.

Наконец они смогли рассмотреть знаменитого стратега, спутника Фьяммы. На нем была качественная камуфляжная одежда, словно сшитая на заказ. На руках – три крупных кольца, одно с американским орлом, явно золотое. Седые усы, седые волосы – если можно так назвать редкую корону вокруг сияющей лысины. Он сидел на подушке. Мара прикинула, что его рост едва ли достигает метра шестидесяти. Чем ниже мужчина ростом, тем выше он себя мнит. Ее охватил приступ нервного смеха, но Мойра мгновенно пришла на помощь, протянув руку между передними сиденьями жестом непререкаемой благодарности.

– Спасибо за все, что вы для нас делаете. И за все, что вы сделали для Фьяммы до сих пор.

Он взял ее руку левой, пропустив под правой, не отрывая глаз от дороги.

– Это мой долг, – отрезал он.

– И спасибо, что защитили Беатриче, она самая хрупкая из нас, – добавила Мара.

Он кивнул. Фьямма оставалась верна роли женщины-босса. Она не курила – какая редкость! – и молчала, если ее не спрашивали. Подруги на заднем сиденье переглянулись, пожав плечами. Пережить такое приключение стоило хотя бы ради того, чтобы увидеть Фьямму безмолвной.

Через несколько минут мужчина изрек:

– Мы свернем без предупреждения. Скорее всего, смену машины заметили. На предыдущую, вероятно, поставили маячок-трекер. Это авто, к счастью, сложнее отследить, оно создано для ночной дезориентации. Но все равно я сверну в последнюю секунду без сигнала, так что держитесь крепче.

На слове «дезориентация» Мойра и Мара едва сдержали смех. У Джерри был низкий, певучий голос, но он так играл тональностями, что все фразы заканчивал «в нос». Мара вцепилась в поручень и подумала, что все еще способна улыбаться. Она слишком устала, чтобы корить себя за эту мысль. В Аттильяно Джерри внезапно вырулил с шоссе, стремительно промчавшись по съезду, пересек мост и, пролетев через пункт оплаты с Telepass[14], повернул машину на девяносто градусов и спустился в поле у кирпичного домика. Там, в темноте, они остановились и заглушили мотор. За пять минут проехало только три машины.

– Записать номера? – озадаченно спросила Мойра.

– Не надо, камера машины все фиксирует, – отрезал Джерри.

Они ждали, пока небо не начало светлеть, потом поехали снова. Направление было неясно, Фьямма молчала, Мойре не хотелось расспрашивать. В конце концов все трое заснули и проснулись от звонкого голоса Джерри, когда машина остановилась.

– Приехали! – объявил он.

Маленький мужчина спрыгнул с водительского сиденья, обошел машину и галантно открыл дверцу Фьямме.

– Моя сладкая мечта, у меня один приказ: в постель. И нет, меня не жди, тебе надо отдохнуть, пока я готовлю для всех потрясающий ужин.

Пока она выходила, настал черед дверцы Мойры.

– Синьора Корианджели! – Джерри щелкнул каблуками и поклонился еще сонной женщине. – Для меня честь принимать вас. Я все о вас знаю. Вы женщина сильная и стильная. Фьямма мне многое рассказывала о вас, и я вами восхищаюсь.

Мойра ошеломленно пробормотала благодарность и оперлась на его руку, чтобы выйти. Стоя друг напротив друга, они выглядели очень странно: Джерри едва доставал Мойре до подбородка, но смотрел так гордо, будто был с ней одного роста. Последней подошла очередь Мары. Джерри буквально извлек ее из машины, словно хрустальную, указывал, куда ставить ноги, крепко держал за руку и локоть, несмотря на ее сопротивление, и говорил горестным тоном, как с неизлечимо больной:

– Синьора Пировано, не перенапрягайтесь, умоляю. Вам, как никому, нужен отдых и покой. Что за печальные времена настали, если наше государство обрушивается на женщин, вместо того чтобы их защищать. Я молился, чтобы этот день не настал, но вот мы здесь. К счастью, теперь у вас есть я, и вам больше не о чем беспокоиться.

Мара следовала за ним, благодаря в редких паузах его цветистой болтовни, во время сложнейших маневров сопровождения. Сориентировалась она не сразу. Они были в холмистой местности, хотя полной уверенности у нее не было, поскольку обзор закрывала живая изгородь.

Владение, в котором они оказались, было огромным: английский газон, уже накрытый защитной крышкой к осени бассейн, стоянка на пять больших машин, монументальный гараж и вилла. Ничего подобного Мара никогда не видела вблизи: всего один этаж, но дом просторный, вдвое больше отеля «Маджоре». В основном из камня, с огромными витражами, крыша покрыта южнотирольской черепицей – «лозе», так назывались эти плитки, хотя, возможно, Мара путала их с деревянными.

– Добро пожаловать в мой дом! – сказал Джерри, поклонившись и открывая дверь на террасу, ведущую в гостиную.

Почему они не вошли через парадную дверь – загадка, как и причина, по которой этот мужчина маленького роста, который всю дорогу молчал, вдруг заговорил так красноречиво и торжественно. Внутри дом был отделан в американском стиле, с памятными вещицами и джукбоксом – музыкальным автоматом, но ничем не напоминал дизайнерские квартиры, в которых никто не живет. Дом был теплым, уютным – к такому месту она могла бы привыкнуть.

– Ваш дом прекрасен, – заметила она.

– Ах, нет, он не мой. Это дом моего племянника, – тут же поспешил уточнить Джерри, продолжая по-хозяйски вести их по комнатам.

– Это дом для отдыха, я приезжаю сюда иногда, если вдруг тянет побыть в тишине. Конечно, как гость моего племянника. Дом старый, и в свое время, когда племянник его перестраивал, здесь устроили гостевую зону, в которой спальни расположили по три комнаты, отделив их от остальных помещений. Так вот, вам я оставил ту тройку, что ближе к этой гостиной – тихой, уединенной, с видом на закат.

– С таким окном мы точно не пропустим закат, – постаралась вежливо поддакнуть Мойра.

– Стекло бронированное, – поспешил подчеркнуть Джерри, – и во всем доме так. Двери, окна… Разумеется, есть и система видеонаблюдения с замкнутым циклом, записи никогда не стираются.

Когда разговор переходил на тему безопасности, Джерри реагировал очень бурно, поддаваясь порыву. При этом Фьямма продолжала молчать.

– Хорошо. Безопасный дом, – подытожила Мара.

Джерри тут же схватил ее за руки, так быстро, что она не успела отпрянуть.

– Да, здесь вы в безопасности. Пока вы не будете полностью оправданы.

Три гостевые спальни были оформлены в зеленых, красных и лиловых тонах. Мара выбрала зеленую, пахнущую свежестью и чистотой, Мойра – красную, Фьямма – лиловую. Джерри исчез, чмокнув Фьямму в губы, чтобы «приготовить ужин». Женщины переглянулись.

– Потом? – спросила Мара.

– Потом, – устало ответила Фьямма.

Три двери захлопнулись одновременно.

* * *

– «Эквиталия»?[15]

– «Эквиталия».

Фьямма расхохоталась. После сна и ужина, который приготовил Джерри, почти целиком мясного, они уединились в комнате Мары, чтобы поговорить о своем, о девичьем, и Фьямма ожила. Рыжие волосы взорвались копной тонких кудрей, без макияжа она выглядела моложе своих лет, а без публики снова стала просто Фьяммой.

– Джерри работал на высокой должности в «Эквиталии», во всех ее ипостасях, под всеми возможными названиями, с семьдесят восьмого по две тысячи восемнадцатый. Сорок лет взыскания налогов, раскрытия махинаций, начислений штрафов. Каждый раз, закрывая на что-то глаза, получал взамен услугу, и так, услуга за услугой, собрал четыре дома, несколько машин, две или три частные оружейные коллекции и возможность получить почти все, что захочет. У него ни жены, ни детей – только сестра и племянник, на которых почти все и оформлено.

Она снова рассмеялась, выпуская дым очередной сигареты.

– Классический комплекс Наполеона, – прокомментировала Мойра. – А когда у него появилась одержимость Америкой?

– О, это у него было всегда. Когда мы познакомились, он был одет точь-в-точь как Кеннеди на той знаменитой фотографии на яхте.

– У него есть яхта?

– Две. Пользуется редко. И они, конечно, записаны не на него.

Мойра покачала головой и налила себе на два пальца виски с непроизносимым названием, который, по заверениям Джерри, был из Техаса.

– Не боится, что кто-нибудь присвоит то, что на него записано? Например, племянник? И вообще, где этот племянник? Когда мы приехали, тут никого не было.

– Смылся. Пока мы ехали за вами, Джерри ему позвонил, велел освободить дом и все подготовить. Не знаю, успел ли тот, потому что племянник, Адельмо, тот еще бабник и водит сюда полмира. Джерри запретил ему входить в некоторые комнаты и следит через камеры видеонаблюдения, но на остальное закрывает глаза, главное, чтобы не трогал его вещи. И, в конце концов, Джерри всегда получает то, что хочет. Адельмо, бедняга, не появится, пока не получит разрешение. Насколько я знаю, у Джерри на мальчика компромат, запертый в сейфе адвоката. Поэтому он хранит дом как зеницу ока и не высовывается.

– А что он оформил на тебя? – спросила Мара.

– Часть клуба и часть отеля, я миноритарный акционер обоих владений, – улыбнулась Фьямма.

– И какой у него компромат на тебя?

Фьямма потянулась, как кошка.

– Никакого. Только любовь.

Мойра допила свой стаканчик и скривилась:

– Я могла бы сказать кое-что очень неприятное, но, по сути, Джерри спасает задницы всех нас, да?

– Всех пятерых, – поправила Фьямма. – Джерри любит точность, он заботится и о Марии Грации, и о Беатриче. Ничего особенного, просто проверяет, все ли с ними в порядке.

Раздался дверной звонок, и в саду тут же зажглись автоматические фонари. Из комнаты Мары была видна накрытая бассейном площадка, ярко освещенная. Это был второй звонок за вечер, но первый прозвучал, когда еще не стемнело. Все вскочили.

– Спокойно, – опомнилась Фьямма, – сюда никто не войдет.

– Уже поздновато, – заметила Мара.

– Племянник – бабник, – повторила женщина-босс. – Видно, не успел предупредить очередную подружку, что сегодня не его день.

В дверь тихо постучали. Поколебавшись, Фьямма пошла открывать. Увидев Джерри, улыбающегося и добродушного…

щелк

…она вернулась к роли гейши.

– Простите, что прерываю, но я решил провести брифинг сегодня, чтобы завтра мы могли все организовать без лишних забот.

– Кто приходил? – спросила Мара.

– Никто, – улыбнулся Джерри. – Не желаете ли пройти в гостиную…

Брифинг начался с раздачи каждой из них распечаток с несколькими слайдами, которые Джерри подготовил лично. Это были досье на них пятерых, их близких, тех, кто мог бы свидетельствовать против и кто – в их пользу. Мойра пробежала взглядом по строчкам, приподняв брови:

– Вот это да, это удар ниже пояса: я собрала только половину этой информации. Я дилетантка.

– Дорогая синьора Корианджели, я бы так не сказал. Просто у вас более скромные возможности. – Затем он обратился к трем женщинам, будто выступая перед большой аудиторией: – Подведем итоги по ключевым пунктам?

Фьямма энергично кивнула, чему Джерри явно обрадовался.

– Итак, синьора Пировано стала жертвой подлости с целью возложить на нее вину за смерть Эудженио Пироцци, шестидесяти одного года, промышленника. – Он посмотрел на Мару, ожидая подтверждения, и она, застигнутая врасплох, кивнула с той же горячностью, что и Фьямма. – Официальная версия: у синьоры была связь с Пироцци, и ради этой связи он арендовал квартиру над ее жильем. Все верно?

– Да, только это неправда.

– Естественно, – улыбнулся Джерри. – Итак, столько усилий: предоставить ему квартиру, скорее всего бесплатно, приглашать его в Милан по рабочим делам, чтобы он там ночевал, следить за синьорой, изучая ее привычки, чтобы использовать их, – все это приводит к вопросу: зачем его убивать? Простите, уточню: зачем убивать с такими сложностями? У меня есть гипотеза.

Он порылся в записях, а Мойра и Мара переглянулись.

– С седьмого по пятнадцатый год доходы Пироцци растут. Ничего подозрительного, на банковском счете все чисто, однако его расходы должны превышать доходы, а этого не происходит. Он покупает имущество – машины, часы, предметы роскоши, используя лишь часть денег со счета. Остальные деньги появляются, но неизвестно, откуда.

– Простите, – перебила Мара, – значит, по состоянию Пироцци проводились налоговые проверки?

Он удивленно посмотрел на нее.

– Нет. Зачем? С точки зрения налогов он был безупречен. Но достаточно взглянуть на его образ жизни опытным глазом, чтобы понять: у него было больше денег, чем он зарабатывал.

– То есть деньги грязные? – прощебетала Фьямма.

– Скажем, призрачные деньги, моя крошка. И, учитывая, что это продолжалось до сих пор, причем все заметнее, и не только опытному глазу, поскольку Пироцци выставлялся напоказ, я бы искал мотив убийства в этих деньгах.

– Черт… возьми… – восхищенно выдохнула Мойра.

Джерри слегка поклонился.

– Благодарю, мадам.

– То есть, если Пироцци вел дела с криминалом или мафией, это они его убили?

– Да… – Джерри покачал головой. – Но я бы не назвал это… как бы сказать? «Демонстративным», вот. Когда убивают, чтобы наказать, преступники обычно оставляют «подпись», а здесь ничего такого нет. Вас, с позволения сказать, – назначили тряпкой, чтобы все оттереть.

– Черт, да вы промахнулись с профессией, – заметила Мойра. – Вам бы в полицию!

– Боже упаси, – рассмеялся Джерри. – Но продолжим. Вы, синьора Пировано, сбежали, нашли синьору Корианджели, затем связались с Фьяммой, и вот вы здесь. Побег окончен. Вы в безопасности. Можете оставаться здесь месяцами, никто вас не потревожит, вы мои желанные гостьи.

– А полиция?

– У них будет время понять, что они ошиблись, в том числе благодаря вашему умному намеку: отсутствие отпечатков. Пусть полиция идет своими извилистыми путями. Нас волнует только одно: знает ли заместитель квестора Дионизи, где вы? Нет. Но знает ли он, где вы были? Да. Они отследили звонок со спутникового телефона, зафиксировав временную позицию. Значит, они знают, откуда вы выехали, откуда звонили и, конечно, где делали покупки и где ночевали.

– Стоп. – Мойра вскочила в сильном раздражении. – Где ночевали – понятно, найдут мертвого портье и наши отпечатки в номере. Но почему покупки?

– Из-за кассирши, – улыбнулся Джерри.

– Какой кассирши?

– Отравленной.

* * *

Джерри, заметно огорчившись, поспешно достал вырезку из газеты и выдал женщинам пару планшетов для поиска в интернете.

– Я был уверен, что вы знаете, – повторял он. – Я это считал само собой разумеющимся, ни за что не хотел бы шокировать синьору Пировано!

Услышав об отравлении кассирши, Мара отреагировала очень бурно, как когда-то на сообщение о смерти девушки в гардеробе клуба. Держа дрожащими руками газетную вырезку, она читала и перечитывала заметку о смерти Патриции Консолато, молодой кассирши гипермаркета в Пьове-ди-Сакко, которая три дня назад обслуживала их с Мойрой. Причиной смерти, похоже, было некое отравление. Жертве было всего двадцать четыре года.

я ее не касалась

Все как всегда: она не касалась, но отравила ее. Согласно статье, в тот вечер, когда они делали покупки, Патриция, закончив смену, почувствовала головную боль и решила, что у нее жар. Дома ее начало рвать, и жених сразу отвез ее в отделение неотложной помощи. Пока Мойра и Мара ночевали в сосновом лесу, неудобно устроившись в задней части минивэна и отправляя сообщение Фьямме в «Ла Преальпина», Патриция Консолато впала в кому и не очнулась. Диагноз – отравление дигитоксином – встревожил врачей, и они вызвали из Милана бригаду криминалистов. Примерно та же участь постигла накануне Амиру Таманьи, гардеробщицу клуба D’Or, которая вернулась с работы с жуткой головной болью и которую позднее соседка обнаружила в сильных судорогах на кровати.

Об этих случаях сообщили в Милан, тогда как портье отеля «Релэ Маджоре», принадлежавшего Джерри, исчез куда тише.

– Семье скажут – «инфаркт». Его родственники, кстати, живут не в Италии.

– И что это значит? Если они иностранцы, у них нет права его оплакивать? – вспыхнула Мойра.

– Я лишь говорю, что они вряд ли потребуют тело, будет проще, если я оплачу похороны и похороню его на более чем достойном кладбище.

Прежде чем Мойра успела прочесть лекцию о приличиях, звонок раздался снова, на этот раз дважды. Был уже час ночи.

– Кто еще в такое время? – удивилась Мойра.

– Никто, друзья моего племянника, – раздраженно выдохнул Джерри. – А ведь я категорически требовал соблюдения достойного распорядка!

Фьямма взглядом попросила его проверить, и он, с нарочитой небрежностью достав из кармана пистолет, сунул его за пояс брюк и пошел к воротам. Мойра и Фьямма обменялись безмолвным взглядом, обещавшим бурную ссору, когда придет время. Как только Джерри вышел, у Мары сдали нервы.

– Трое! Я убила троих! – воскликнула она и разрыдалась.

– Да какие убийства, глупышка! – возразила Фьямма.

щелк

Фьямма бросилась к Маре, но Мойра тут же ее оттеснила.

– Ты сейчас же возьмешь себя в руки, потому что мы это уже обсуждали. Тебе жаль, и это нормально, было бы странно, если бы нет, правда, Фьямма?

– Что?

– БЫЛО БЫ СТРАННО, ЕСЛИ БЫ ЕЙ НЕ БЫЛО ЖАЛЬ!

Фьямма кивнула. Мара, плача, качала головой.

– Но все случилось там, где была я. Если бы я осталась дома… почему я не осталась дома?

– И что с того? Я тоже там была, если на то пошло. И в клубе, и в отеле была Фьямма, и Мария Грация в отеле, ну же!

– Я не понимаю, зачем они это делают! – Мара разрыдалась.

– Потому что хотят свести тебя с ума.

– Еще немного – и у них получится.

Джерри вернулся с обеспокоенным видом.

– Все в порядке. Хотите чего-нибудь покрепче, синьора? – обратился он к Маре, показывая маленькие бутылочки, зажатые в кулаках. – У меня личный запас мини-бутылочек дорогих американских ликеров, некоторые – очень редкие. Все в вашем распоряжении!

– Нет, может, просто нужно было чуть больше такта, как думаете? – парировала Мойра.

Невысокий мужчина растерянно посмотрел на Фьямму.

– Мне очень жаль. Я был уверен, что синьора знает.

щелк

Фьямма обвила его шею руками и жадно поцеловала. Мойра, не в состоянии выносить эту сцену ни секундой дольше, поднялась и потянула за собой Мару.

– Отведу ее в постель, пусть отдохнет.

– Я с вами! Спокойной ночи, любовь моя! – отозвалась Фьямма.

За их спинами послышался стук каблуков Джерри.

– Тебе пора объяснить ему кое-что, – тихо сказала Мойра, когда они дошли до прихожей у трех гостевых спален. – Например, как сообщать плохие новости, или, если он хочет таскать с собой пистолет, мог бы делать это незаметнее. Зная, что такой мужчина вооружен… У него вообще есть разрешение?

– Конечно, есть, – удовлетворенно ответила Фьямма. – На любое оружие.

– Боже, какое убожество… – Мойра почувствовала, как Мара положила руку ей на плечо.

– Мойра, хватит.

– Ладно, ладно. Просто я не выношу, когда она такая.

– Какая? – спросила Фьямма.

– Какая? – передразнила Мойра язвительно. – Послушная жена: «да, милый», «конечно, милый», «как скажешь, милый».

– А что, только Мариэле такое разрешалось?

щелк

Обе подруги замерли.

– Что ты сказала? – спросила Мара.

– Ну, в этой роли ты мой идеал, единственная совершенная женщина, с которой я знакома лично. Я делаю, как ты, и в этом нет ничего плохого, потому что ты притворялась, и я притворяюсь.

Мара распахнула дверь своей комнаты, не зная, что ответить.

– Знаешь, как ему нравится это безоговорочное, слепое, абсолютное послушание? – проговорила Фьямма, будто делясь страшной тайной. – Он просто с ума сходит. Говорит, что делать, что говорить, запрещает мне курить… А когда думает, что окончательно меня подчинил, я угрожаю уйти, донести на его махинации, покончить с собой. Закатываю жуткие сцены ревности. Иногда перестаю есть, даже попадала в больницу. И он этого не понимает. Психические расстройства для Джерри – тайна, в которую он решил не верить. Но есть я, и я настоящая, он знает, насколько я настоящая. Я трещина в его мире правил, где он всегда побеждает. И когда чувствую, что он вот-вот сломается, я прихожу в себя. Становлюсь покорной, милой, послушной. Влюбленной. Он слишком умен, чтобы верить в мою искренность, но если не поверит, ему придется признать, что я нестабильна, опасна, безумна. А он не может. Не хочет.

Она пожала плечами с той дерзкой миной, которая всегда пугала остальных четырех.

– А теперь спать, ладно? – оборвала излияния Мойра.

Они обняли Мару с привычными напутствиями: не мучай себя мыслями, это сделали преступники, им место в тюрьме, а не тебе. Наконец она осталась одна. Села на кровать в темной комнате и повернулась к стеклянной двери, выходившей в сад, где мерцали маленькие, спрятанные в траве фонарики.

издалека их не видно, браво, Джерри, я бы сделала так же

Она не злилась на него, он просто бесчувственный, как Фьямма, как Мойра, как она сама. Не всегда сразу узнаешь себе подобного. Она попыталась лечь и отдаться на милость усталости и стрессу, но не получалось. Комната была слишком большой. Передвинуть кровать у нее не хватило бы сил, а забраться в шкаф, в поисках утешительного чувства заточения, как в Башне, невозможно – это был открытый гардероб. Она ворочалась полчаса, потом час. Наконец решила выйти в сад. Открыла стеклянную дверь, и тут же зажглись автоматические фонари. Она не сделала и шага наружу, потому что посреди сада кто-то стоял.

ну вот и все

Она не испугалась. Если это Джерри, то все нормально, это его дом. Или пусть это окажется загадочный племянник, подглядывающий в окна. Она даже пожелала, чтобы это был кто-то из банды отравителей, пришедший закончить дело, чтобы больше никто из-за нее не умер. Но вот глаза привыкли к свету, и она его узнала. Ногам стало горячо, но она не успела понять, что обмочилась, потому что потеряла сознание.

Посреди сада стоял элегантный мужчина.

Эудженио Пироцци.

26 октября 2024 года

Габриэле Стефани всегда неохотно сообщал плохие новости. Вот уже одиннадцать лет он работал дактилоскопистом в криминальной полиции, и все последние усовершенствования в области оборудования сделали его работу еще увлекательнее. Он любил приезжать на место преступления и каталогизировать сотни отпечатков. Он побывал в доме той женщины, Мариэле Пировано, а потом провел и работу в квартире этажом выше, которую снимал Эудженио Пироцци. Когда заместитель квестора Дионизи вызвал его, чтобы провести дополнительный осмотр, Габриэле очень удивился, поскольку был уверен, что все сделал безупречно и тщательно и в первый раз. Но Дионизи поставил задачу неожиданным образом.

– Нужно найти в доме Пировано хотя бы один отпечаток Пироцци. Один, больше не надо, подойдет на шариковой ручке, на чайной ложке, главное, чтобы был.

– Хорошо, найду.

– А потом нужно найти отпечатки Пировано в любом другом помещении дома Пироцци, кроме уже осмотренных.

Просьбы прозвучали не слишком странно, и Габриэле взялся за работу с охотой. Но в доме Пировано, помимо уже зарегистрированных, он нашел только другой тип отпечатков – старые следы кого-то, кто трогал коробки. Довольно маленькие руки, вероятно, женские или юношеские. И больше ничего. Он перешел в квартиру Пироцци и там изрядно попотел. Проверял и перепроверял, но результаты не менялись. Можно было отправить их Дионизи по почте и избежать хлопот, но заместитель квестора был хорошим человеком, и это дело его уже изрядно измотало. Габриэле поднялся на второй этаж управления и, глубоко вздохнув, постучал в дверь.

– Входи.

Дионизи сидел за столом с привычным видом побитой собаки. Увидев вошедшего, он чуть оживился.

– А, Стефани. Заходи, заходи, нашел что-нибудь?

– Кое-что нашел. – Габриэле подошел к столу и, не садясь, протянул папку.

Дионизи даже не открыл ее.

– Плохие новости?

– Плохие… это как посмотреть, – замялся дактилоскопист, но взгляд собеседника был слишком настойчивым. – Если по вашему запросу, то да, новости неутешительные.

Дионизи откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул.

– Никаких отпечатков Пироцци в доме Пировано, – подытожил он.

Стефани покачал головой.

– И никаких отпечатков Пировано в доме Пироцци?

То, что это был вопрос, подразумевало надежду, но Габриэле пришлось снова покачать головой.

– Я не ограничился отпечатками, искал любые следы и ничего не нашел. Только в кладовке и ванной были отпечатки, пот, волосы, даже ресница. Но спальня чистая, как и все остальные комнаты, включая кухню.

– То есть теория о романе становится менее правдоподобной.

– Я не делаю выводов, я просто выполняю свою работу.

– Знаю, и ты все сделал безупречно. Спасибо.

Но Габриэле не уходил.

– Что еще?

– Кое-что все же всплыло.

– И чего ты ждешь? Говори.

– Я нашел отпечаток, частичный, под крышкой унитаза.

– Пировано?

– Нет, и не Пироцци. Поскольку это был единственный чужой отпечаток, я решил проверить его в системе и нашел совпадение. Он частичный, поэтому результат тоже частичный. Но он в базе и принадлежит Джованни Сабадини.

– Кто это? – удивился Дионизи.

– Мелкий преступник, два приговора за кражу, пустяки, квартирный вор.

– А где сейчас этот Сабадини?

– Не знаю, это не моя…

– …работа, ты прав. Хорошо, Стефани, молодец. Все в папке?

– Да, но… – Габриэле чувствовал себя неловко.

– Ради бога, не тяни кота за хвост. Есть что-то еще?

– Да, точнее, нет, ничего нет.

Дионизи отличался ангельским терпением, но сейчас ему хотелось поскорее закончить этот разговор.

– Стефани, говори уже.

– Вы просили искать отпечатки Пировано во всех комнатах, кроме прихожей, коридора, кладовки и ванной. Я искал. Обшарил все остальные комнаты буквально по сантиметру.

– И не нашел, понял.

– Там вообще не было никаких отпечатков.

Дионизи нахмурился.

– Но это невозможно.

– Я тоже так подумал, даже самая дотошная уборщица не оставляет такой чистоты. При этом, уверяю вас, в квартире было чисто, но не стерильно. И все равно – никаких отпечатков.

– Да, странно, – задумался Дионизи.

– Вы меня слышите?

– Конечно, слышу.

И все же Габриэле почувствовал, что его слышали, но не слушали. Поэтому он сказал прямо:

– Никаких отпечатков ни в одной комнате. Ничьих. Даже жертвы.

12

Мара открыла глаза, и ее встретил вихрь светлых волос. Это были локоны блондинки, слегка рыжеватого оттенка, и первым ее порывом было протянуть руку и сказать: «Клара».

Но лицо, которое склонилось к ней, чтобы коснуться лбом ее лба, принадлежало не дочери.

– Я всегда знала, что ты думаешь, будто я похожа на нее. Хоть ты и не говорила, – прошептала Беатриче.

Мара не слышала этот голос семь лет, и волна чувств, захлестнувшая ее, оказалась сильнее смятения и ужаса от увиденного в саду. Она крепко обняла молодую женщину и закрыла глаза…

она уже не девочка

даже Клара уже не ребенок

…и ощутила покой, хотя знала, что на это не имеет права. Она позволила этому мгновению длиться как можно дольше, но потом воспоминания вернулись, очень ясно. Она снова открыла глаза. Беатриче все еще была здесь, за ее спиной стояли Мойра и Фьямма, чуть поодаль – Джерри. Они находились в зеленой комнате, Мара лежала на своей кровати, опираясь на гору подушек.

– Ты правда здесь? – спросила она у девушки, которая уже не была девушкой.

– Я приняла приглашение, – улыбнулась Беатриче.

– Чье приглашение?

– Синьора Кастанья.

– Ради бога, никаких фамилий! – вмешался Джерри из глубины комнаты.

– Хватит, не смеши нас! – огрызнулась Мойра, садясь с другой стороны кровати.

Небо светлело, призраков не было – их всегда прогоняет свет.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Мойра.

Мара устроилась поудобнее на подушках. Болело плечо, и она была уверена, что на левой ягодице, которая первой коснулась земли, расползается синяк размером с Гренландию.

– Я видела призрака.

Она не то чтобы верила в это, но не хватало сил ходить вокруг да около.

– Но я еще не приехала! – тут же улыбнулась Беатриче.

– Это был мужской призрак, – улыбнулась в ответ Мара.

– О, они не выбирают. Являются тем, кто призывает их с добром.

– Нам слушать эту сказку, или вы хотите остаться наедине? – снова вмешалась Мойра, стараясь говорить строго, но получалось у нее плохо.

Мара рассказала, как ей привиделся в саду элегантный мужчина. Волосы зачесаны назад, усы, привычный костюм хорошего кроя. Объяснять, как она испугалась, не пришлось – это и так было очевидно.

– Это невозможно! – воскликнул Джерри.

– Напротив, вполне возможно, – возразила Беатриче, уже воодушевившись. – Меня они часто посещают, я и не думала, что у нас с Мариэле есть и эта общая черта.

Впервые с пробуждения Мара заметила, как оживилась Фьямма. Она закатила глаза – и на этом все. Да, все возвращалось, как в «Структуре», в те годы.

Беатриче пробыла там всего год, но будто никогда не уходила.

– Короче, – подытожила Мойра, внося ясность, – тебе не спалось, ты вышла в сад, зажглись автоматические фонари, ты увидела призрак Пироцци и упала в обморок.

– Это невозможно! – упорствовал Джерри из дальнего угла.

Мойра раздраженно обернулась.

– Мы знаем, что это невозможно, никто не говорит, что явился призрак покойника, хватит констатировать очевидное!

Джерри явно обиделся, но все же решил уточнить:

– Я имел в виду, что синьора Пировано не могла никого видеть в саду, поскольку это закрытая территория, а сад, как и все помещения, снимается камерами двадцать четыре часа в сутки. Там никого не было.

– Какая там «закрытая территория»! Снаружи живая изгородь, показать, как я ее перелезу? – перебила его Мойра.

– Камеры докажут, что я прав! – вспылил маленький человек.

– Тогда проверьте записи! Может, это был ваш племянник.

– Мой племянник не имеет права возвращаться без разрешения.

– А, ну если не имеет права…

– Я и правда схожу с ума, – горько заметила Мара и снова посмотрела на Беатриче.

Та немного постарела, но стала полнее, реальнее, уже не то призрачное создание, с которым они познакомились в «Структуре».

– Когда ты приехала?

– Примерно когда ты увидела своего призрака, похоже. Даже боюсь, что я невольно стала проводником. Со мной это часто бывает.

Фьямма снова закатила глаза, не издавая ни звука.

– Синьорина приняла мое приглашение, – опять вмешался Джерри из глубины комнаты, не желая молчать в своем доме. – Я обсудил это с Фьяммой: раз вы трое в безопасности, почему не предложить защиту и синьорине Сантьяпики? Я отправил доверенного человека, чтобы пригласить ее присоединиться к нам на похоронах покойного Пироцци.

– Позвольте поинтересоваться, а Мария Грация, что, может подыхать? – спросила Мойра.

Джерри вспыхнул от возмущения и собрался было ответить, но Фьямма наконец заговорила:

– Она отказалась от любой защиты.

– И когда ты ей это предлагала? – тут же насторожилась Мойра. – Когда она уехала, мы втроем были вместе.

– Она уехала не сразу. – Фьямма чуть отвела взгляд, что не ускользнуло ни от Мары, ни от Мойры. – Когда вы легли спать, а я поехала в Сансеполькро, оказалось, что она еще там. У нее был приступ или что-то такое, она сидела в машине и не могла тронуться. Я предложила остаться, но она сказала, что хочет догнать этого сукина сына.

– Кого? – наивно спросила Беатриче.

– Луиджи, – хором ответили остальные.

– А, его. Но вроде ведет себя хорошо, или нет?

– И что? Можно подумать, это что-то меняет… – подытожила Мойра, решив не заострять внимание ни на том, что Фьямма слишком поздно рассказала о Марии Грации, ни на том, что Беатриче уж слишком хорошо осведомлена о проклятом Луиджи.

– Ладно, в конце концов ничего не случилось: Мара видела сон, Беатриче приехала, Фьямма, как всегда, занималась своими делами, и все мы перепугались. Ничего нового. Может, кто-то не выспался?

Похоже, выспались все.

* * *

Завтрак подали в 6:40. Фьямма и Джерри, оба снова в военной форме, хотя Фьямма надела обтягивающую футболку, подчеркивающую ее новую грудь, поглощали классическую американскую еду: яйца, бекон, апельсиновый сок и блинчики со свежими фруктами. Мойра, переодевшись в ту же одежду, в которой приехала, категорически отказалась даже смотреть на их тарелки, приготовив себе крепкий кофе, пару тостов, масло, джем – и горе тому, кто осмелился бы предложить ей что-то соленое. Мара надела то, что купила ей Мойра, и присоединилась к ней хотя бы ради того, чтобы не касаться еды, которую могли бы съесть другие. Беатриче словно пришла из другой эпохи. На ней было легкое шифоновое платье с цветочным узором, больше подходящее для августовского вечера, но точно не для этого момента. Из фирменной сумки, той самой, с которой она ездила в Милан, где лежала лишь смена одежды, гигиенические принадлежности и всякие мелочи, она достала упаковку органического травяного чая от компании, выпускающей его в ограниченном количестве. Джерри поспешно принес ей чайник с кипятком, а она с изысканной вежливостью попросила разрешения взять что-нибудь с чужих тарелок. Она брала еду без стеснения, словно все за столом, включая Джерри, были ее семьей. Три подруги не удивились: в «Структуре» она вела себя так же, как ребенок, который заходит в комнату матери или сестры, берет нужное и возвращает на место. Она не хитрила, как Фьямма, которая не спрашивала разрешения и ничего не возвращала. Беатриче верила в общность – это была одна из ее моральных основ: что твое – мое, а что мое – твое. Принимаясь за тост с яичницей, пока остальные ели молча, она вдруг простодушно сказала:

– Мне кажется, полицейский, который нас допрашивал, очень одинокий человек. И мне его жаль, потому что у него красивая аура, только чуть слишком голубая, меланхоличная. Может, когда все закончится, одна из нас могла бы с ним встречаться.

Остальные замерли с ложками и вилками в руках.

– Земля вызывает Беатриче? – сказала Фьямма с излишней язвительностью, выдавая легкое раздражение от красоты подруги.

– Впрочем, до настоящего профессионала ему далеко, – продолжила Беатриче, будто ее не перебивали. – Некоторых фактов он просто не заметил. Например, от него полностью ускользнуло то, что у бедного Эудженио была еще одна женщина, с которой он встречался в Милане.

бедный Эудженио?

– Откуда ты знаешь? – осторожно спросила Мойра.

Беатриче зачерпнула ложечку джема и отправила ее в рот. Улыбнулась, проглотила и сказала:

– Конечно, вы все знаете, чем я теперь занимаюсь. Синьор Джерри наверняка провел свое расследование и обо мне, и я уверена, что Мойра не отстала. И даже наша шалунья Фьямма, которая всегда притворяется, что ей все подносят на блюдечке, но сама прекрасно справляется с любыми трудностями.

Она улыбнулась, внезапно вскочила и чмокнула Фьямму в щеку. Та, хоть и с некоторой неохотой, ответила тем же: отказать Беатриче было трудно.

– Когда меня освободили, мама и папа купили мне похоронное бюро. Почти сразу. На самом деле это что-то вроде франшизы, филиал должен был быть в Палермо, но мои родители добились, чтобы его открыли в Сиракузах, поближе к нам. Потом они поставили меня директором.

Остальные переглянулись с неловкостью, которую Беатриче заметила, хотя смотрела в свою тарелку, решая, съесть ли сначала печенье, обмакнув его в чай, или кусочек бекона.

– О, знаю, знаю, но мой психолог вполне одобрила такой ход. И оказалась права. Директор из меня не особо хороший, но зато я умею выбирать сотрудников. Я наняла одного господина, который прославился у нас по соседству потрясающей резьбой по дереву, и поставила его работать с гробами. Сказала, что он может выдумывать что угодно, и у него появилась идея украшать углы гроздьями винограда или типичными сицилийскими лимонами, а затем покрывать их лаком, чтобы гробы выглядели как керамические, хотя они деревянные. Конечно, он делает и классические модели, но эти эксцентричные гробы раскупают как горячие пирожки в Юго-Восточной Азии, особенно в Корее. Хотя у корейцев совсем другие стандарты захоронения. Но эксцентричные люди одинаковы на всех широтах, правда?

– Все никак не поймаю за хвост твою мысль, – заметила Мойра, одновременно стараясь не дать Беатриче украсть последнее печенье. Та ела за всех, вместе взятых, и никогда не полнела.

– Так вот, я говорила о полицейском. Когда он пришел задавать вопросы о Мариэле, я сделала ровно то, чему Мойра учила меня в «Структуре», помните? – Она подняла глаза на остальных за столом, игнорируя Джерри, будто его не существовало, и подняла палец, как школьница, подражающая учительнице. – Ты не умеешь лгать, Беатриче, а ложь в жизни нужна. Но если ложь тебе не дается, учись умалчивать. Не говорить, а недоговаривать. И должна признаться, что в этом я и правда преуспела. Так что я рассказала ему все, что хотела рассказать о Мариэле и «Структуре». Я ни разу не солгала, не сказала ни слова неправды. И умолчала обо всем остальном. В итоге он был так благодарен за сотрудничество, что не удивился, когда я сказала, что мое агентство очень хотело бы внести вклад в похороны бедного Эудженио.

Слушателям все никак не удавалось переварить «бедного Эудженио».

– Сказала, что хочу это сделать, потому что это в моих силах и потому что я хорошо знаю Мариэле – таковы мои мотивы. И это тоже правда. Сказала, что хочу помочь семье бесплатно, из уважения. И даже в этом я не солгала. И попросила разрешения. Если бы мне пришлось участвовать в похоронах под пристальным взглядом полиции, я бы нервничала, а он разрешил.

– И как, сработало? – спросила Фьямма, косясь на нее и нервно набивая рот.

– О, да. Я настоящий эксперт во всем, что касается похорон. Я распознаю настоящую любовь к умершим, уважение, боль утраты. А там, признаюсь, всего этого было очень мало – бедный Эудженио. Но я сразу заметила женщину в черном, очень сдержанную, симпатичную, которая изо всех сил старалась не заплакать. И подумала: если это не любовница, то… – Она обвела взглядом стол. – И это была она.

Мара нахмурилась.

– Значит, теперь выходит, у «бедного Эудженио» было две любовницы?

– Да, но полиция об этом не знала. Представляете, бедняжке самой пришлось идти к ним и обо всем рассказывать? И все равно они зациклились на Мариэле. Так вот я и говорю: неужели они не подумали, какой это для него был бы геморрой? Скрывать одну от другой, дарить подарки первой, но потом и второй, заниматься любовью с этой, а потом бежать к другой…

– И двадцатилетний не справится, – тихо заметила Мойра.

– А он гораздо старше. Даже на таблетках такого ритма не выдержать. – Беатриче взяла свою чашку и одним глотком допила травяной чай. – Это карточный домик. И он рухнет.

– Но тогда зачем он поселился над моей квартирой? – настойчиво спросила Мара.

Беатриче покачала головой.

– Это совершенно непонятно. Если он снова тебя навестит, спроси у него.

Завтрак закончился в тишине. Даже Джерри не сказал ни слова.

* * *

Жидкость была не прозрачная и не белая, а перламутровая. Капля образовалась медленно, набухая по мере того, как пипетку сжимали. Потом упала. За ней последовала вторая. Сахар полностью впитал их, и они исчезли. Пока собиралась третья капля, Мойра попыталась остановить Мару:

– Мара.

– Спокойно, три капли мне не повредят.

Две другие наблюдали в благоговейном молчании: Фьямма нервно теребила руки, Беатриче безмятежно улыбалась. Мара прекрасно понимала, что Мойра готова наброситься и вырвать у нее кусочек сахара, но она хотела, чтобы они увидели, чтобы поняли. Будто фокусник, она показала сахар всем трем, прежде чем положить его на язык. Закрыла рот и начала сосать. Горький яд тут же ударил по вкусовым рецепторам, и Мара позволила ему подействовать – как маленький укол или ожог. Он почти сразу исчез, смягченный сладостью сахара. Через минуту все закончилось. Мара открыла глаза, которые даже не заметила, как закрыла.

интересно, сделаю ли я так же дома, в Башне?

– Вот и все, – улыбнулась она. – Как видите, я жива, ничего не случилось.

– Ох! – Беатриче по-детски захлопала кончиками пальцев. – Это как те экспериментаторы в документальных фильмах, которые добывают змеиный яд и вводят себе по чуть-чуть, но все равно умирают, если их укусят.

Мара невольно улыбнулась.

– Почти. Только я не умираю.

– А если я попробую? – спросила Фьямма.

– Тебе станет плохо. Не смертельно, но начнет тошнить, перехватит дыхание. Скорее всего, ты почувствуешь усталость, хотя у каждого организма своя реакция. Три капли оглушают, но не убивают. По крайней мере, не в том виде, в каком я их добыла и разбавила. На эксперименты у меня ушли годы, и я всегда была подопытной, после того как… – Она замолчала, остальные поняли без слов.

– Но зачем ты продолжала… экспериментировать? – спросила Беатриче. – Ведь ты уже нашла рабочую формулу.

Две другие посмотрели на нее с укором, но Мара не возражала.

– Тогда формуле было далеко до совершенства. Я ошиблась с дозировкой и чуть не убила их.

ТЫ ДОЛЖНА БЫЛА ЕЕ СПАСТИ!

– Все, что говорят психиатры, правда. Я чувствовала себя ничтожеством, была ничтожеством и до сих пор чувствую себя ничтожеством. Пустая женщина, ошибка. Всегда так было, я всегда так себя чувствовала. Когда пытаюсь посмотреть на себя со стороны, ощущаю себя хуже всех. Хуже каждой из вас, хуже Джерри, хуже портье в отеле, хуже последнего бродяги. Это во мне с рождения, я не знаю, что значит быть достойной, хорошей, заслуживающей чего-то.

– Но в чем-то ты лучше многих. – Мойра указала на упаковку с «тремя маслами», которую Мара убирала в сумку. – Я бы сама этого не сделала и уж точно не пережила бы все эксперименты, которые ты проводила на себе.

– Нет, это не так. С базовыми знаниями токсикологии или химии любой может до этого дойти. Нужно время и терпение, а их у меня всегда было в избытке.

– Но последствия терпишь только ты! – настаивала Мойра. – За последние годы ты могла бы подсыпать «сахар» своей соцработнице, «бедному Эудженио», управдому, кому угодно, подсыпая в кофе в кафе, но ты этого не сделала.

– Потому что не любила их, – безыскусно ответила Мара. – Лука, Андреа и Клара… Только так я могла стать к ним ближе. Я не умею любить иначе. Если люблю – я отравляю, а потом лечу. Другого пути для меня нет.

– Это неправда, – возразила Мойра. – Ты любила своего отца. И я знаю, что любила мать, потому что я была рядом, когда она умерла. И ни одному из них ты ничего не сделала.

Мара нахмурилась. Она редко думала о родителях.

– Может, я не была готова. Не знаю.

– Тогда посмотри на нас троих. Ты нас любишь. Меня, Беатриче, Фьямму, и Марию Грацию тоже. Ты любишь нас, но защищаешь от самой себя. Ты сама сказала, что не хочешь касаться еды, которую мы едим, не хочешь трогать нас голыми руками. Это тоже любовь.

Мара не ответила, ее взгляд беспокойно заметался.

– Я была бы так счастлива, если бы ты могла увидеть себя моими глазами, – вздохнула Беатриче. – Ты мой идеал.

Мара попыталась рассмеяться, но вышел какой-то хрип.

– И мой тоже, – с усилием добавила Фьямма.

– О себе такого не скажу, – честно ответила Мойра, – но я вовсе не считаю тебя ничтожеством. Я думаю, ты очень умна, и неправда, что любой мог бы сделать то, что умеешь ты. Ты ведь сама заметила, разве нет? Те, кто взялся тебя подставить, берут неверные, грубые дозировки. Это люди без знаний, без подготовки. Спорим, ты могла бы выйти в сад Джерри и сразу указать на все ядовитые растения? И извлечь яд как минимум из половины. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься, – сама того не осознавая, Мара заговорила почти мечтательно. – Там есть дикий болиголов, клещевина, несколько пасленовых, хотя ягод на них мало. И олеандры. Я видела на дорожке рододендрон, но это мелочи. Все растения содержат токсичную часть, и если знаешь, как ее извлечь – дело в шляпе.

– Только это не игра, а искусство, – улыбнулась Мойра. – Каждая из нас достигла высот в своем искусстве. Фьямма обманет кого угодно, Беатриче знает смерть лучше самой смерти, а я… скажем, я хорошо разбираюсь в людях. И вижу зло. В себе, в тебе, во всех нас. Ты знаешь мое мнение: наше место не на свободе, а под замком.

– Ну нет! – запротестовала Фьямма.

Мойра развела руками.

– Но пока мы на свободе. И пускаем в ход наше искусство. Единственным известным нам способом.

В дверь постучали, но без привычной учтивости Джерри. Мойра тут же напряглась, но Фьямма…

щелк

…вскочила, и за дверью оказался он – только осунувшийся, будто постаревший.

– Я должен принести вам извинения, синьора Пировано, – начал он. – Вы были правы.

Джерри проводил их в небольшую комнату. Все они уже видели подобные помещения – в шпионских фильмах, триллерах или историях про зомби-апокалипсис. Комната с множеством экранов, на каждом из которых видно героев. Комната видеонаблюдения в доме Джерри была чуть больше кладовки, но с достаточно четкими черно-белыми экранами, чтобы можно было различить людей, проходивших перед камерой, и понять смысл их движений.

Джерри начал с извинений и продолжил извиняться и после.

– Не хочу сказать, что не верил вам раньше, синьора Пировано. Конечно, историю о призраке я не мог принять всерьез, но предположение, что вы могли принять тень, растение или садовый декор за человека, которого обвиняют в убийстве, – это гипотеза, которую следует рассмотреть, хоть и скептически, с должным уважением к гостю по крайней мере. Так что не думайте, что я заперся здесь, только чтобы доказать свою правоту. Безопасность этого дома для меня превыше всего, но, пожалуйста, не считайте это делом принципа.

– Если вы продолжите в том же духе, мы все так и подумаем, – отрезала Мойра.

Совсем поникший Джерри решил все же показать то, ради чего привел их сюда. Он кивнул на экран слева, самый нижний из трех. Изображение было направлено не на дом, а от дома к саду, и Мара сразу узнала ракурс, поскольку вдали виднелся край бассейна. Камера, должно быть, находилась прямо над ее стеклянной дверью. Время совпадало – два часа ночи. Четыре женщины смотрели на экран, а Джерри быстро прокручивал запись.

– Видите? Заметили?

Все покачали головами.

– Вот именно.

– Что мы должны были увидеть? – спросила Мара.

– Вы рассказали, что не могли уснуть, ворочались в постели, возможно, ходили в ванную, я не смею уточнять детали. Главное в том, что, по вашим словам, около двух часов вы вышли в сад, и сработали автоматические фонари.

Тут все поняли: на записи фонари в саду ни разу не зажглись. Не было ни единого луча света, который мог бы подтвердить, которые могли бы указывать на то, что Мара ходила в ванную или отодвигала штору при включенной лампе. На экране они видели ночной пейзаж при чуть ветренной погоде, но без проблеска света.

– Ничего не понимаю. Я выходила, и уверяю вас, фонари зажглись.

– Это я знаю, – с жаром подтвердил Джерри. – И знаю, потому что проверил записи с другой камеры – угловой.

Он показал экран ниже. В слепой зоне сада, где едва различались кусты, в два часа ночи мелькнул отблеск света, идущий справа.

– Здесь автоматическое освещение зафиксировано. Не говоря уже о том, что, когда вы потеряли сознание, синьора Корианджели бросилась вам на помощь, тоже выйдя в сад и снова включив фонари. Когда вы позвали нас, мы прибежали – я, Фьямма и синьорина Сантьяпики, которая приехала меньше часа назад и хотела сделать вам сюрприз за завтраком. Но на записи этой камеры фонари никогда не зажигаются, и если вернуться назад… смотрите.

Он перемотал запись назад, время шло в обратную сторону: с двух до часу, с часу до полуночи, с полуночи до одиннадцати. В саду всегда была кромешная тьма. Затем внезапно, в десять пятьдесят девять, свет из комнаты залил пространство перед окном.

– О боже! – воскликнула Мара.

– Именно. Это запись вчерашнего вечера, до одиннадцати все шло как обычно, но ровно в этот момент был включен зацикленный фрагмент, который, видимо, загрузили на сервер каким-то образом – не знаю кто, когда и как давно. Я взял на себя труд проверить запись вчерашнего дня, и, действительно, если присмотреться к микродвижениям в саду – ветру, падающим листьям, – это всегда один и тот же отрезок, с одиннадцати вечера до трех утра, после чего возобновляется прямая запись.

– То есть камеры не зафиксировали, что мы делали, и не зафиксировали присутствие человека, если это вообще было присутствие, – ровным голосом заметила Мойра. – Я думала, вы проверяете все записи.

– Я очень занятой человек! И не сижу целыми днями, просматривая записи с камер моих домов! – Задетый за живое, маленький человек побагровел. Остальную информацию он явно собирался утаить. – И все же я решил убедиться и проверил остальные камеры, и, к сожалению, еще две оказались взломаны. Первая – та, что снимает дорожку и ворота. Вторая – та, что охватывает вход и большой зал.

Мара пристально посмотрела на него.

– То есть те места, куда вы нас не пустили. Когда мы приехали, то не проходили через главный вход, а вошли через стеклянную дверь.

Джерри вспыхнул, и…

щелк

…Фьямма ответила за него, как верная жена, защищающая мужа:

– Парадный вход был в беспорядке. Его племянник не успел прибраться, – поспешила оправдаться она.

– Как бы то ни было, я виноват. За дом отвечаю я, – покаялся Джерри.

– Сплошная видимость, понятно? – язвительно бросила Мойра.

Мара нашла экран, показывающий вход и гостиную. Он был наверху, посередине. Сейчас там все казалось в порядке. Она указала на него, а за ним – на экран с дорожкой, ведущей к воротам.

– Значит, и в этих двух камерах тоже были помещены зацикленные записи?

– Да, я это точно знаю, потому что на обеих нет следов прибытия синьорины Сантьяпики и друзей моего племянника, которые звонили в дверь поздно вечером, думая, что тут вечеринка. Я лично их прогнал, но на записях дорожка и ворота всегда пусты и меня там нет.

– Как часто вы проверяли эти записи? – спросила Мойра, уже сделав свои выводы.

– Постоянно. Каждый день, удаленно. Я быстро пролистывал видео, убеждался, что племянник следит за домом как положено.

– И он, похоже, следил. – Мойра громко вздохнула. – Короче, Джерри, соломенный генерал, понимаете, что это значит?

Он сглотнул.

– Что, возможно, в саду действительно был человек, – ответил он и с легкой дрожью в голосе добавил: – Безопасность дома скомпрометирована.

8 мая 2024 года

Адельмо Аркарезе был сыном единственной сестры Джузеппе Кастанья, которого все звали Джерри. Адельмо уже перевалило за пятьдесят, он успел поработать чуть не в восемнадцати разных местах, и ото всюду его или увольняли, или он сам уходил по весьма сомнительным причинам. Дядя не раз неохотно помогал ему, а когда Адельмо едва не привлекли к ответственности по обвинению в мошенничестве, вмешался гораздо решительнее. С тех пор племянник знал, что дядя держит его в кулаке и что однажды предъявит счет. Три года назад Кастанья потребовал от Адельмо оформить на себя в качестве основного жилья виллу в окрестностях Сант-Эутицио, которая на деле оставалась в полной собственности дяди благодаря частному соглашению, подписанному у нотариуса. Адельмо разрешалось там жить, исполняя роль смотрителя. Крыша над головой предоставлялась бесплатно, при условии что он сам оплачивает коммунальные услуги, а дядя платил ему символическую зарплату. Чтобы не вызывать лишних вопросов у соседей, Адельмо дозволялось говорить, что вилла принадлежит ему, и вести себя соответственно. Естественно, дядя установил некоторые ограничения: Адельмо мог приглашать гостей на ужин, иногда приводить в свою спальню какую-нибудь даму, но все шикарные комнаты, особенно оружейная и помещения с американскими реликвиями, оставались под строгим контролем дяди и были заперты за бронированными дверями с кодовыми замками. Гостиная с ценными произведениями искусства и бассейн, где дядя каждое лето проводил минимум две недели, занимаясь энергичным плаванием, тоже были под запретом. Если уж очень хотелось, Адельмо мог пользоваться бассейном в одиночестве, однако приводить туда гостей и мочиться в воду запрещалось категорически.

Поначалу сделка казалась Адельмо выгодной: он мог вести красивую жизнь, днем тусоваться с друзьями, а вечером возвращаться домой. Но его отказ приглашать в такую роскошную виллу многочисленных молодых выскочек, с которыми он общался вдали от Сант-Эутицио, начал вызывать подозрения. Это било по его репутации, хотя он знал, что скрыть от дяди вечеринки не удастся – тот повсюду установил камеры и наверняка проверял записи даже из своего дома в Сансеполькро. По наступлении очередного лета он поделился сложностями с другом-программистом, частично раскрыв правду. Тот предложил идеальное решение: сделать так, чтобы камеры не записывали все происходящее в доме непрерывно, а с определенного времени в базу данных автоматически загружался зацикленный видеофрагмент.

– Выбираешь время, например, с полуночи до трех. В эти три часа каждую ночь запускается запись выключенного и спокойного дома, где ты якобы спишь.

– Мой дядя – старый лис. Он заметит, что видео всегда одинаковое.

– Не заметит, если будешь хитрее. Каждую ночь в одно и то же время, перед запуском цикла, ты должен делать что-то разное: обходить комнаты в разном порядке, затем выключать свет и ложиться спать. Через полчаса включаешь цикл, и дядя увидит, что ты делаешь разные вещи, но в итоге все заканчивается ночными кадрами, которые будут выглядеть абсолютно правдоподобно.

– А как мне загрузить их на сервер? Я никого не могу впустить, особенно в комнату наблюдения, он сразу заметит.

– Мы его и здесь перехитрим. Что происходит, когда в доме отключается свет?

– Включается аварийный генератор, там все автоматизировано и бронировано, если застрянешь внутри – конец, как крысе.

– А камеры?

– Выключаются, но почти сразу включаются, они в приоритете.

– Отлично. Тогда дождись грозы с громом и молниями, сделай короткое замыкание и обесточь дом. Когда свет погаснет, быстро сломай камеру, какую хочешь, как будто она вышла из строя. Главное – действовать быстро: вырубаешь свет, ломаешь камеру, потом включаешь центральный рубильник или предохранитель – на твой выбор. Дядя увидит, что камера не работает, и пришлет кого-нибудь ее чинить. Когда в доме будут рабочие, ты впустишь меня – все подумают, что я с ремонтниками. Дядя увидит, что я работаю с системой, но не узнает, что я программирую зацикленный ролик. Объяснять дольше, чем делать, поверь.

Адельмо поверил. Он сохранил записи спокойной ночи с трех камер. Месяц спустя, в начале мая, во время сильной грозы он устроил короткое замыкание лампы, и свет погас. Он бросился повредить одну камеру, и на следующий день дядя прислал доверенного электрика для замены. Друг Адельмо сделал остальное. Племянник сначала вел себя осторожно, устраивал проверки, например, в час ночи показывал голую задницу камере в гостиной, ожидая на следующий день гневного звонка от дяди. Но звонка не последовало. Тогда он начал давать вечеринки, исключительно после одиннадцати вечера, строго требуя от гостей оставаться только в разрешенных зонах. Слухи распространялись, друзья, половину из которых он толком не знал, приходили в сумерках, оторвавшись на местных дискотеках, кто с выпивкой, кто с кое-чем посильнее. Все прыгали в бассейн, а если хотели заняться сексом, то делали это в гостиной или в комнате Адельмо, зеленой, чей туалет был общим.

В тот вечер, когда дядя позвонил, предупредив о внезапном приезде, тоже была вечеринка. Адельмо молниеносно всех выгнал, а после передвигался только в трех зонах, где царил невероятный беспорядок. Когда несколько часов спустя подъехала огромная черная машина, он понуро ждал, спрятавшись в прихожей. Дядя, едва войдя, велел расчистить «свинарник» и повел гостей через другую стеклянную дверь. К счастью, остатки беспорядка в большой гостиной он, скорее всего, принял за результат отвратительного воспитания племянника. Возвращаясь к матери, Адельмо был уверен, что дядя скоро его уволит. Но впервые в жизни ему улыбнулась удача.

13

Было 10:11 утра.

На пороге диспетчерской стояли четыре женщины и мужчина. Никто не хотел заговаривать первым.

– Значит, нам грозит опасность? – решилась наконец Беатриче.

– Необязательно, – тут же успокоила ее Мойра.

Нельзя было допустить паники, ни одной из них не позволено потерять самообладание.

мы не знаем, на что способны

– Возможно, он был не один. А вдруг это один из тех, кто отравил того человека в Милане, они выследили нас и теперь окружили дом, – выпалила Фьямма пронзительным голосом.

– Ничего подобного! – тут же вспыхнул Джерри. – Нас никто не преследовал! Я проверил записи с камер в машине и наружное наблюдение!

– Можно подумать, от ваших камер когда-то был толк, – парировала Мойра, отчего маленький мужчина побагровел.

– Давайте подумаем, – вступила Мара. – Я не знаю, что или кого я видела, знаю только, что там был кто-то. Но этот кто-то ничего не сделал, не стрелял в меня, не похитил. А ведь это была ночь – идеальное время для таких штучек. К тому же теперь мы знаем, что некоторые камеры его не зафиксировали. Так почему мы должны думать, что это один из тех? Может, это вообще не злоумышленник, а, не знаю, друг племянника? Из тех, кто думал, что тут вечеринка?

– Я всех выгнал! – снова взвился хозяин дома.

– Но ты же сказала, что это был бедный Эудженио, – разочарованно возразила Беатриче.

– Да, но «бедный Эудженио» мертв, – подчеркнула Фьямма.

– Ладно, ладно, – Мойра подняла руки, чтобы прекратить спор. – У нас два варианта: уйти или остаться. Не знаю, кто был тот тип в саду, но он был в саду, и как бы Джерри ни старался со своими маневрами «дезориентации», возможно, нас выследили с того момента, как мы сменили машину, и неважно, что там записали камеры. Так что это мог быть кто-то из тех, кто подставил Мариэле. Напомню, это те же люди, которые отравили двух девушек и мужчину, чтобы свалить вину на нее.

Она обвела всех суровым взглядом.

– А если это действительно был бедный Эудженио? – снова попыталась убедить их сицилийка.

– Беатриче, замолчи! – оборвала ее Фьямма, за что тут же получила осуждающий взгляд от Джерри, который относился к новой гостье с благоговением.

– Ну так что? Кто за то, чтобы остаться, а кто – предпочитает уехать? – спросила Мойра.

– Если мы убедимся, что никто не проник внутрь, этот дом останется абсолютно безопасным. И может стать еще безопаснее. У меня хватит оружия на всех нас, и я могу опустить бронированные ставни. Еды хватит на две недели!

Женщины в ошеломлении обернулись к Джерри.

– Оружие? В смысле оружие? Я видела у вас только пистолет, – осторожно уточнила Мойра.

– У меня целый арсенал. Винтовки, пистолеты, револьверы, автоматы. И даже пара гранат, – гордо ответил Джерри.

Мойра глубоко вдохнула.

– Надеюсь, что все это под замком.

– Конечно. Все важные комнаты защищены кодом, который знаю только я.

Взгляд Мары метнулся к Фьямме, та опустила глаза, но недостаточно быстро.

Фьямма тоже знает код

– Хорошо, отложим пока оружие. Джерри за то, чтобы остаться. Мариэле?

– Я думаю, мне стоит уйти. Одной.

– Нет, – отрезала Мойра.

– Но какой смысл мне оставаться? Они охотятся только за мной, если это они. А если не они, значит, у меня галлюцинации, и…

– Тема закрыта. Фьямма?

– Если Джерри говорит, что лучше остаться, то остаемся.

Фьямма и Джерри взялись за руки и обменялись воздушным поцелуем. Мойра изо всех сил старалась делать вид, что ничего не замечает.

– Беатриче?

– Но почему это не мог быть он, скажи?

Бесполезно. Когда речь заходила о мертвых, ее было не переубедить. Мойра мягко взяла подругу за плечи.

– Даже если это был он, нам все равно нужно принять решение: уйти или остаться.

– Может, он хочет нам что-то сказать. Если мы уйдем, как он это сделает?

Мойра ласково коснулась ее щеки. Психолог здесь поработал на славу. Она посмотрела на Мару и пожала плечами.

– Остаемся.

– Я за пистолетами, – поспешил сообщить Джерри.

– Ни в коем случае!

Тон был таким резким, приказ таким четким, что все вздрогнули. Мара услышала, как произносит эти слова, но не узнала собственный голос.

Мариэле, ты ли это?

– Перед вами четыре психически нестабильные женщины: убийца, отравительница, манипулятор и четвертая – разговаривает с мертвыми. Вы не дадите нам в руки оружие, иначе все плохо кончится… для всех, – отчеканила она тем же жестким, уверенным голосом, который сама не узнавала.

Мойра кивнула.

– Согласна.

– У меня есть разрешение на оружие! – запротестовал Джерри.

– А я вылечилась! – браво заявила Фьямма.

нет, не вылечилась

– Вы упомянули ставни, – продолжила Мара, – и запасы еды.

– Безопасный дом – это безопасный дом. Мой неприступен, как крепость, – я все закрою. Но сначала нужно убедиться, что этот негодяй не проник внутрь.

С этими словами Джерри снова вытащил оружие и распахнул главную дверь, направляясь в сад.

вот мерзавец

Господи, помоги нам

* * *

Они обошли всю территорию: сначала снаружи, затем внутри. Двигались вместе, не разделяясь.

– В фильмах ужасов, стоит героям разделиться, кто-то умирает. Мы решили остаться, значит, теперь будем передвигаться стаей, – постановила Мойра, слегка помешанная на фильмах ужасов. Так и сделали.

По поводу оружия Мойра и Мара были непреклонны. Если неизвестный и появится, их пятеро против одного, если тот вообще окажется враждебным. В таком случае одного Джерри с пистолетом вполне достаточно.

но зачем?

какой смысл ему оставаться?

Джерри двигался рывками, подражая персонажам Клинта Иствуда, сжимая оружие. Фьямма гордо держалась рядом, остальные трое – чуть позади. Мара держала Беатриче за руку. Та больше не упоминала призрака, но ее глаза оставались слегка затуманенными.

– Все хорошо, малышка? – спросила Мара.

– Да, – ответила сицилийка, глядя на нее, но словно бы сквозь.

– Оставайся с нами, милая, – вмешалась Мойра.

– Но я же с вами, – мечтательно ответила Беатриче.

Мойра покачала головой и вернулась к наблюдению за Джерри. Мара слегка сжала ее пальцы. Когда Беатриче вела себя так странно и мечтательно, это означало, что она теряет связь с реальностью. В «Структуре» такое случалось часто, особенно вначале, и они по очереди держались рядом, касались ее – иногда просто держали за руку, иногда обнимая, а часто – лбом ко лбу.

– Останься со мной, Беатриче, – говорила подруга на дежурстве.

– Я хочу к ним, – отвечала она.

«Они» всегда, неизменно – мертвые. Но у девушки не было склонности к самоубийству, она утверждала, что ощущает их присутствие и хочет к ним присоединиться. В таком состоянии она впадала в каталепсию, из которой ее вытаскивали «радикальными мерами», после чего она с трудом приходила в себя. Возвращение в реальность было для нее пугающим, и сейчас этого допустить было нельзя. Они дважды обошли виллу снаружи. Джерри продолжал разыгрывать засады – на куст, на тень, на воображаемого врага, которого ждал всю жизнь. Мара чувствовала, как задыхается от абсурда. Кружилась голова.

я слишком много двигалась после тех капель

обычно я сижу на месте

обычно

На третьем круге она остановилась, разглядывая куст с поздними костянками.

костянки

почему ты не зовешь их просто ягодами, как все?

– Беатриче, у тебя есть карманы?

Та посмотрела на нее, будто не поняла вопроса. Потом погладила свое шифоновое платье, чтобы убедиться.

– Да, есть.

– Если я дам тебе несколько ягод, можешь их подержать? У меня эти военные штаны с огромными карманами, боюсь, все растеряю.

Беатриче улыбнулась.

– У меня есть платок, можешь завернуть в него. Настоящий, хлопковый, не бумажный. Но ты должна мне заплатить, иначе он принесет слезы.

Мара кивнула, сорвала с куста десяток ягод и аккуратно завернула их в платок, который подала ей Беатриче, крепко стянула углы и сунула узелок в карман.

– Они ядовитые? – спросила Беатриче.

– Немного, – уклончиво ответила Мара.

– Все внутрь! – махнул им Джерри, довольный результатами осмотра.

Они вернулись в большую гостиную, борясь с ощущением липкого беспокойства.

– Отлично, если, как я подозреваю, он проник внутрь, загоним крысу в ловушку, – заявил Джерри, подходя к клавиатуре у входной двери.

Он набрал пять цифр, и по всему дому вдоль окон начали опускаться бронированные ставни. При виде этого гротескного и пугающего зрелища женщины инстинктивно подались ближе друг к другу, даже Фьямма не осталась в стороне. Мара почувствовала, как горло медленно сжимается. Она, когда-то создавшая Башню, чтобы заживо себя в ней похоронить, теперь задыхалась. С глухим стуком ставни – или, как называл их Джерри, «сарацинские заслонки» – коснулись земли. Дом погрузился в кромешную тьму. Наступила долгая, гнетущая тишина.

сейчас выяснится, что это он всех отравил, а теперь убьет и нас

– Фьямма? – прозвучал из темноты голос Мойры. – Фьямма, скажи ему, чтобы все открыл.

– Джерри? Милый? – голос Фьяммы неуверенно дрогнул.

Внезапно зажегся свет, и перед ними предстал торжествующий Джерри – он стоял у двери, сжимая теперь уже два пистолета. Один он протянул Фьямме, и…

щелк

…та пошла к нему, придерживая юбку в стиле «девицы с Дикого Запада». В этот миг всем стало ясно, что привлекло этого нелепого маленького человека к их подруге из «Структуры». Они с Фьяммой были очень похожи: каждый подпитывал манию величия другого, неявно, но постоянно и непрерывно. Если Джерри всю жизнь гонялся за нарушителями, которые уклонялись от уплаты налогов, и мечтал однажды оказаться на настоящем Диком Западе, то теперь Фьямма дарила ему этот Дикий Запад в загородной вилле с бронированными стеклами, где даже один выстрел будет рикошетить бесконечно, прыгая, как шарик для пинг-понга.

– Это ты зря, – заметила Мойра, когда Фьямма взяла оружие.

– Половина комнат перекрыта! Я его выловлю! Не с тем связался! – восторженно прогремел Джерри.

Они начали обход дома, обнаружив, что большинство комнат заперто на секретный код. Что там внутри – оружие, сувениры или запасы на случай апокалипсиса – никто не спрашивал. Однако все понимали: никакого элегантного мужчины, живого или мертвого, там не было. Позвонили в дверь и долго не отпускали кнопку, но Джерри притворился, что ничего не слышит. Его бравада угасала.

– Можно открыть окна? – взмолилась Мара. – Я еле дышу.

– Опасность не миновала, – уперся он. – Сначала я должен снова проверить все записи с камер, внешние и внутренние, за последние сутки. Потом позвоню племяннику, чтобы выяснить, сколько человек входило в дом в последние дни и не пропало ли что-нибудь.

– Я бы глотнула чего-нибудь покрепче, – пожаловалась Фьямма, лениво помахивая пистолетом.

– Не смею тебе отказать, дорогая.

Джерри вытащил из кармана одну из бутылочек виски, которые предлагал им вчера. Фьямма взяла ее, восхищенно улыбнувшись, а он протянул еще две, разных марок, остальным. Все отказались. Снова позвонили в дверь.

– Может, откроете? – снова взмолилась Мара, но ее опять проигнорировали.

– Американский солод, выдержанный. Ничто так не бодрит дух, – сказал Джерри, откручивая крышку и опрокидывая бутылочку одним глотком.

– Джерри коллекционирует их со времен Рейгана, – доверительно сообщила Фьямма. – Некоторые очень ценные, редкие.

– А почему он носит их в кармане? – спросила Мойра, не уверенная, хочет ли знать ответ.

В эту секунду Джерри кашлянул.

Мара тут же повернулась к нему и замерла. Кашель и кашель… но она услышала в нем особые нотки.

– Джерри?

До этого она избегала звать его по имени, не желая впускать его в узкий круг близких. Но теперь Джерри неожиданно оказался в этом кругу.

– Джерри? – повторила она, и он кашлянул снова.

Мара посмотрела на Мойру, та повернулась к Фьямме и вырвала у нее бутылочку. Остальные мгновенно встревожились.

щелк

– Что? Что случилось? – заохала Фьямма, растерявшая всю выдержку.

Джерри издал гортанный звук, судорожно втягивая воздух, и при этом нажал на курок. Пуля ударила в пол и отскочив, попала в бронированное окно. Все закричали, машинально пригнувшись. Джерри снова захрипел, и Мара первой бросилась к нему, за ней Мойра, которая вырвала у него пистолет, чтобы он в спазме не выстрелил снова.

– Что делать? Что нам делать? – закричала Мойра, положив пистолет на столик.

– Держи его сзади, наклони вперед! – скомандовала Мара.

– Что происходит? Что, черт возьми, происходит? – вопила Фьямма, размахивая пистолетом.

Мойра выполнила указания, а Мара силой открыла рот Джерри, засунув туда два пальца. Он тут же изверг выпитый виски.

– Ты уверена? – шепотом спросила Мойра. – Я читала, что так делать нельзя.

– Его бы все равно вырвало, я лишь ускорила процесс.

Джерри снова согнулся, а Мойра крепче сжала его поперек туловища. Она обхватила его, словно удав, и он изверг второй поток. Фьямма отступила, прикрыла рот свободной рукой и затрясла головой.

– Уведи ее! – приказала Мара. Джерри все хрипел. – Уведи ее отсюда!

Мара обращалась к Беатриче, которая завороженно смотрела на маленького человека. Она видела, как к ней идет смерть, видела ее пищу – королевское угощение, пир, обжорство.

– БЕАТРИЧЕ!

Мара крикнула изо всех сил, надеясь вывести ее из транса, и на этот раз получилось. Беатриче оторвала взгляд от Джерри, растерянно озираясь, пытаясь понять, почему подруга кричит. Увидела Фьямму – глаза выпучены, голова трясется, одна рука у рта, другая сжимает пистолет. И все поняла. Обняла Фьямму за плечи.

– Пойдем. Не смотри. Не запоминай его таким. Помни другим, из прекрасного прошлого, – произнесла она.

Фьямма оскалилась, как бешеная лисица.

щелк

– Да плевать мне, каким его помнить! – прошипела она. – Кто теперь будет меня содержать?

Не обращая внимания на грубость, Беатриче лучезарно улыбнулась.

– Я, дорогая. Я богата.

Она развернула Фьямму и уверенно, с экономными жестами повела ее из гостиной в соседнюю комнатку, куда они вошли в первый вечер. Фьямма покорилась, постепенно обмякая на плече подруги…

щелк

…в роли безутешной вдовы. Мойра и Мара проводили их взглядом. В осанке Беатриче они увидели отточенное годами искусство утешения скорбящих. Когда те скрылись, Мара приказала Мойре:

– Положи его на пол.

Джерри забился в судорогах. Его глаза, широко распахнутые, устремились к Маре в немой мольбе. Она склонилась над ним и улыбнулась.

– Успокойтесь, вас вырвало, сейчас ваше тело справится с небольшим шоком, потом, вероятно, вы потеряете сознание, но до настоящего отравления не дошло. Доверьтесь мне.

Взгляд Джерри смягчился, сверкнул благодарностью.

– Они не умеют правильно перегонять яд, – объяснила Мара, поглаживая его лоб. – В итоге эффект будет как от тухлой устрицы. Думаю, вы, человек аккуратный, таких не ели. Верно?

Он задыхался.

– Все будет хорошо, сейчас пройдет.

Она ни на миг не отводила глаз от его лица, услышав, как ослабевшая Мойра за ее спиной рухнула в кресло. Какой бы сильной она ни была, видеть смерть человека было для нее уже слишком.

Прошло еще несколько минут. Судороги прекратились.

– Ты молодец. Хорошо врешь, – тихо заметила Мойра.

– Я делала это годами, – подтвердила Мара. – Всегда говорила детям: «Успокойся, Андреа, успокойся, Клара, сейчас пройдет». Я знала, что все пройдет, но не сразу, и это был один из самых приятных моментов. Врать с улыбкой, пока я их травила.

зачем я это рассказала?

Слова повисли в воздухе. Но вот Мойра встрепенулась и встала.

– Надо его накрыть, вдруг Фьямма вернется. – И добавила: – Как быстро… я не думала, что яд так действует. Когда ты принимала…

Она не закончила фразу. Голос ее дрожал, но Мара так и не обернулась к ней, не успела собраться с духом. Ей легче было смотреть на Джерри, на кровь в его глазах, на красные точки на лице.

– Все дело в сердце. Брадикардия – один из первых эффектов. Все думают, что начинается с желудка, с легких, но сердце замедляется слишком резко, отчего все остальное дает сбой. Мужчина его возраста, пусть и в форме, вряд ли мог похвастаться идеально здоровым сердцем. Я не ошиблась: они не умеют перегонять яд. Концентрация слишком высокая – это как выстрел в упор, и назад пути нет. Он и так продержался слишком долго.

Мара встала и взяла пиджак Джерри с подлокотника кресла. Что-то тихо звякнуло. Сунув руку в карман, она извлекла еще две бутылочки – подняла их к свету, потом проверила крышки. Обе были запечатаны, но при ближайшем рассмотрении на металлической капсуле виднелся след – точка, где алюминий, вероятно, прокололи иглой и скрыли след.

они выяснили, как это сделать, должно быть, специально готовились, чтобы справиться с такой маленькой крышкой

– Как они смогли пронести это внутрь? – спросила Мойра.

– Фьямма чуть не выпила из другой бутылки. Они все отравлены? Можно здесь что-то есть или пить без опаски?

– Теперь не знаю. – Мара повертела бутылочки, наблюдая, как перетекает жидкость. – Есть небольшой осадок. Теоретически его можно заметить и в других напитках. Но все зависит от того, как давно они добавили яд, долго ли выделяется осадок – за часы или дни. Странно, что он держал их в кармане; может, хотел придать себе храбрости для охоты на незваного гостя…

Мойра вдруг осознала главную проблему, вытекающую из случившегося.

– Мы заперты! Черт, мы заперты! Мы замурованы заживо! Как теперь выбираться?

– Фьямма знает код, – спокойно ответила Мара.

Она переложила две бутылочки в ящик стола и закрыла его.

– Беатриче! – громко крикнула она.

Ответ прозвучал не сразу.

– Да?

– Не пускай сюда Фьямму.

Последовал долгий стон и глухой стук – Фьямма поняла, что произошло. Мара подавила сочувствие, которое сейчас было лишним.

она выживет

она и не такое переживала, найдет нового покровителя

– Спроси у Фьяммы, как нам все открыть.

Молчание

– Что?

– Фьямма знает код, чтобы разблокировать все эти сарацинские заслонки, ставни, или как их там. Пусть скажет, иначе мы так и останемся взаперти.

Миновало несколько секунд. Из соседней комнаты доносились стоны Фьяммы, будто писк загнанного в ловушку зверька. Наконец Беатриче громко передала цифры:

– Пять, семь, пять, четыре, два.

Мойра встала. Но вместо того чтобы отправиться к панели и ввести код, она смотрела на вход в гостиную, откуда доносились голоса двух подруг. Мойра держалась напряженно, подозрительно, как дикий зверь, почуявший незнакомый запах.

– Что-то не так, – бросила она.

Мара направилась к клавиатуре, ввела пять цифр, а потом, поскольку ничего не происходило, нажала на все цветные кнопки сбоку. Наконец бронированные заслонки с громким скрежетом поползли вверх, впуская ослепительный свет, к которому они не были готовы. Мойра прищурилась, но не отвела взгляд от распахнутой двери.

– Что-то не так, – повторила она.

что-то не так

Мара сунула руку в карман и глубоко вдохнула запах рвоты и яда в этой рвоте.

ромашка

почему я не осталась дома?

Мойра шагнула вперед, и Мара последовала за ней. Они вошли в соседнюю комнату, уже зная, что увидят. Фьямма скорчилась в углу, прижимая обе руки ко рту. Беатриче стояла в луче солнечного света, который играл бликами в ее волосах. Позади, приставив к ее виску пистолет Фьяммы, стоял элегантный мужчина.

31 июля 2017 года

Тому, что полиция нашла в доме Беатриче Сантьяпики, не было простого названия. И обнаружили эту коллекцию совершенно случайно, лишь потому, что девушка проехала через зону ZTL, закрытую в тот день в Палермо для жителей других районов. Заметивший ее машину патруль взвыл сиреной и велел ей остановиться. За рулем розового «Fiat 500» полицейские, к своему удовольствию, увидели очаровательную девушку в платье в цветочек и соломенной шляпе, словно сошедшую с картины. Они не торопились проверять права и документы на машину, и один из полицейских, просто беседы ради, спросил:

– Что у вас на сиденье?

Там лежал небольшой сверток размером с теннисный мяч.

Девушка что-то пробормотала.

– Что вы сказали? – наклонился к ней полицейский.

– Ему было так одиноко… – тихо повторила она.

Не фраза и не тон, а пустой взгляд этой красивой, бледной женщины с норманнскими чертами сицилийской знати, явно богатой, заставил его открыть пассажирскую дверь. Девушка нервно схватила сверток. Полицейский позвал напарника, она укусила его, исцарапала, выкрикивая невероятные для такой красавицы оскорбления. Им удалось ее удержать, не надевая наручников, но на шум собралась толпа, и тогда один полицейский, Марио Витали, быстро развернул ткань – тончайший шелковый шарф. Внутри был череп. Несколько секунд он пытался убедить себя, что это, возможно, череп кошки или собаки, но сомнений не было – он держал в руках череп ребенка.

Последующий обыск в квартире на последнем этаже по улице Энрико Ферми показал, что более года Беатриче Сантьяпики, дочь влиятельного синьора из Сиракуз и дамы благородного происхождения, ежедневно посещала палермское кладбище. Она оставляла цветы на самых заброшенных могилах, гуляла по самым неухоженным уголкам, где надгробия были разрушены, буквы отколоты, а фотографий похороненных не было. В ее гостиной обнаружилось довольно много тех самых фотографий – там девушка создала личное кладбище. Она снимала с могил портреты, выламывала старые таблички с надписями, а иногда добиралась даже до останков заброшенных покойников. Из-за недавних землетрясений могилы осели и гробы растрескались. Беатриче забирала куски дерева, ткани и кости и хранила все это у себя дома, окружив свечами, блестящими вертушками, окуривая благовониями. Особенно ее привлекали старые детские могилы в отведенном для них уголке, с белыми надгробиями и гипсовыми ангелочками. Ее интересовали дети без имени или некрещеные, и она, понемногу отгребая землю, брала части их скелетов. В каталоге вещей, изъятых из ее роскошного пентхауса, значились две безымянные урны, и появилась вполне обоснованная гипотеза, что девушка подмешивала пепел в тесто, из которого пекла печенье себе на завтрак.

Влиятельная семья задействовала для защиты дочери все связи.

– Она всегда говорила, что чувствует себя ближе к мертвым, чем к живым, – сообщила следователям психолог, наблюдавшая Беатриче. – Это культ умерших, не надругательство над ними. Беатриче абсолютно безобидна. Еще в детстве она утверждала, что общается с ду́хами, в деревне присутствовала на всех поминках – иначе как одержимостью такое не назовешь. Она даже убегала из дома на кладбище, садилась на автобусы, чтобы попасть на похороны совершенно незнакомых людей, потому что, по ее словам, «они ее звали». После многих лет терапии, когда Беатриче стала совершеннолетней, мы с ее родителями решили попробовать радикальное изменение: перевезти ее в Палермо – город живой, яркий и полный стимулов. Надеялись, что это пойдет ей на пользу. Но Беатриче лишь нашла кладбище побольше и других покойников, о которых решила по-своему заботиться.

После временной госпитализации в психиатрическое отделение, оказавшись вдали от родных могил и домашнего кладбища, Беатриче погрузилась в галлюцинаторный мутизм[16]. Целыми днями она беззвучно шепталась с сущностями, которые являлись только ей, но не разговаривала с врачами, не реагировала на терапию. Учитывая неизбежный приговор за надругательство над телами и осквернение, семья добилась признания ее невменяемой. Они настояли, чтобы, учитывая крайне хрупкое состояние девушки, ее направили отбывать наказание подальше, на север. Мать и сестра поселились рядом с клиникой, в которую направили Беатриче, привезли ей плакаты и диски группы Lollipop, ее плюшевые игрушки и все безделушки, не связанные со смертью, покойниками или кладбищами. Они пытались, вся семья пыталась понять ее, общаться с ней, выяснить, что же с ней не так. Провожая дочь в «Структуру», они молились, чтобы она нашла там хоть что-то способное вернуть ее к реальности, чтобы психиатры подсказали ей нечто в реальном мире, за что она могла бы ухватиться. К счастью, Беатриче нашла это «нечто», хотя и без помощи психиатров.

14

Комнату переполняли пять совершенно разных эмоций.

Скорчившаяся на полу Фьямма была воплощением ужаса. Она закрывала лицо руками, теребила волосы, сдавленно стонала, не в силах сдержаться. Скорее всего, мужчина швырнул ее на пол, чтобы отобрать пистолет, но возможно, она сама упала, избавившись от оружия, перевоплощаясь в роль жертвы. Но страх – первобытная и очень мощная сила, с которой трудно справиться, и ей это не удалось.

Беатриче была спокойна, почти счастлива. Мужчина крепко держал ее левой рукой, его пальцы впивались в ее белоснежное плечо – неизбежно останется синяк. Пистолет, который еще недавно держала в руке Фьямма, теперь упирался прелестной девушке в висок. И все же Беатриче мечтательно улыбалась – то ли потому, что ей было все равно, умрет ли она, то ли потому, что она считала себя пленницей духа, а может, просто не могла осознать реальность происходящего, как с ней часто бывало.

Мойра стояла неподвижно, сосредоточенная, как мангуст перед коброй. Внимательная, готовая ко всему. Она успевала следить одновременно за Фьяммой, мужчиной, Марой, Беатриче, пистолетом и прикидывать пути бегства: назад, в гостиную, и чуть дальше, к стеклянной двери, через которую они вошли всего лишь вчера…

а кажется, будто прошли годы

Ее лицо застыло маской абсолютной, всепоглощающей сосредоточенности.

Мужчина был явно сильно встревожен, он крепко держал Беатриче, хотя та и не пыталась вырваться, будто боялся, что она вот-вот ускользнет. Он вспотел, усы блестели мелкими каплями, дрожавшими в такт с его телом. Он явно не привык к таким оборотам и, судя по тому, как он держал пистолет, оружие тоже держал не часто. Он не походил на убийцу, не выглядел закоренелым преступником и, главное, не был похож на мертвеца. Это был живой человек, загнанный в ловушку.

Мара стояла позади Мойры. В глубине души она беспокоилась за Беатриче – пистолет есть пистолет. Еще глубже теплилась жалость к Фьямме, которую ей хотелось утешить, ведь в этот момент рушились все ее представления о мире, а Фьямме нужны были ее устои. За Мойру она не волновалась: если кто-то и выберется из этой передряги, то наверняка Мойра. Но сильнее всего ее охватило изумление. Перед ней стоял элегантный мужчина. И нет, не кто-то, похожий на элегантного мужчину, а именно он. Целый год через дыру в шторе она смотрела, как он приходит и уходит, знала его походку, манеру двигать руками, форму лица, улыбку, уши, плотно прилегающие к голове, узковатые плечи – она невольно запомнила множество мелких деталей, бессознательно их отмечая. Перед ней был не призрак, а тот самый человек, который в течение года входил в дом, поднимался по лестнице и открывал дверь в квартиру над той, в которой жила она. Это был он.

Не Эудженио Пироцци.

Эудженио Пироцци никогда не был элегантным мужчиной, это был другой человек, моложе – теперь, стоя с ним рядом, она это поняла, хотя, глядя издалека через три отверстия в шторе, не замечала. Мысли промелькнули стремительно, заняв не больше двух секунд, находя подтверждение в ее памяти. За эти две секунды мужчина понял, что она его узнала.

– Ты пойдешь со мной, – сказал он.

– Хорошо, – ответила Мара.

– Вы оба должны пойти со мной, ты и тот, кто помог тебе сбежать.

– О нем не беспокойся, он мертв.

Фьямма застонала. Элегантный мужчина удивился и машинально сильнее прижал пистолет к виску Беатриче, которая вежливо сказала:

– Ай.

– Ты врешь! – взорвался он.

– Он там, – Мара указала на дверь в гостиную. – Сам посмотри.

– Неправда! Меня не обманешь!

– У тебя пистолет. Отпусти Беатриче и возьми меня. Тебе нужна я. Ты должен вернуть меня, чтобы тебя оставили в покое. Верно?

Мойра бросила на нее взгляд – думала, Мара блефует. Но Мара и не пыталась никого одурачить. Напротив – кусочки головоломки встали на свои места.

– Тебя ведь не должно было быть там в тот день, правда? Твоя задача была сыграть роль Пироцци. Показаться пару раз, чтобы соседи запомнили. Ведь придет день, когда его найдут мертвым, и кто-то должен будет сказать: «О да, я его помню. Заходил изредка, пил кофе, обедал неподалеку, выходил из такси, всегда такой стильный, немного эксцентричный, с усами, в темных очках, в шляпе». Несложная работа. Тем более ты и вправду на него похож… хотя… – Она склонила голову набок. – Ты моложе. Волосы явно покрасил. И усы – подделка. Издали – не заметишь. А вблизи…

Мужчина дрожал все сильнее.

– Ты не должен был приходить в тот день. Что-то пошло не так, – она улыбнулась. – Яд. Можешь не говорить, это из-за яда. Он подействовал слишком быстро и слишком сильно. Потому что готовил его дилетант.

Мара протянула ему руку.

– Мне не нужны подробности. Я готова, пойдем.

– Я хочу и того, другого, – прорычал он, дрожа от напряжения и весь в поту.

Мойра заметила, что корни его волос и в самом деле темные. Мара говорила правду, и, главное, от нее исходила какая-то абсолютная уверенность, спокойствие, и это значило: у нее есть план или что-то вроде того. Поэтому она заговорила:

– Слушай, нам не нужны новые трупы. Уходи с ней. Ты уже достаточно народу отправил в мир иной.

Мужчина не удостоил ее взглядом.

– Я сказал: мне нужен и тот, второй.

– ОН МЕРТВ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! – вдруг заорала Фьямма, и он вздрогнул.

– Не кричи. Он не хочет нам зла, – вставила Беатриче, за что тут же получила удар в висок прикладом. – Ай, – снова сказала она.

Она подалась вперед, и он отпустил ее, направив пистолет на Мару.

– Он не мертв, я видел – он не мертв.

– Он умер. Ты его отравил, – спокойно ответила она. – И помни: меня ты пристрелить не можешь, это разрушит план. Повесить – да, утопить в реке – конечно, даже устроить аварию и оставить в разбитой машине, но это должно быть самоубийство. Раскаяние. Понимаешь?

Он рванулся к ней и схватил за горло. Фьямма закричала, Мойра отступила, закрыв собой Беатриче.

– Не вмешивайтесь! – крикнула Мара. – Он должен доставить меня живой. Или хотя бы мертвой – но целой. Не вмешивайтесь!

Она почувствовала холодную сталь у виска и влажную, скользкую ладонь у себя на шее.

боится

чего он так сильно боится?

Она глубоко вдохнула. Пот. Желчь. Может, даже кровь – наверное, поранился, прячась.

пока мы обходили дом с одной стороны, он двигался с другой.

Но это уже не имело значения. Пока элегантный мужчина толкал ее к гостиной, Мара сунула руку в карман, нащупала платок Беатриче, и изо всех сил сжала его в кулаке. Ягоды…

на самом деле костянки

…лопнули, ткань намокла. Мара, не раздумывая, выхватила платок и прижала его к носу мужчины.

* * *

Прогремел выстрел.

По комнате прокатился такой грохот, будто вместо одной пули вылетело шесть или семь. Фьямма еще сильнее сжалась на полу и завопила во все горло. Беатриче зажала уши и крепко зажмурилась, как ребенок при взрыве петарды. Мойра же бросилась на мужчину. Высокая, закаленная годами работы на ферме, сильная и мускулистая, она обрушилась на него почти восемьюдесятью килограммами чистого животного инстинкта.

Мужчина рухнул, и Маре не удалось удержать платок у его лица. Совсем рядом прогремел еще один выстрел, наверняка случайно, палец соскользнул по спусковому крючку, когда она прижала ткань к его носу. В ухе гудело. Мара снова навалилась на мужчину, прижимая к его носу, уже испачканному липкой жидкостью, остатки раздавленных ягод.

– ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?! – заорал он.

делаю то, зачем вы меня выбрали

Она вдавливала платок в его глаза, нос, рот. Мойра пыталась вырвать у мужчины пистолет, сжав его руку обеими руками, а он кашлял, задыхался, хватал ртом воздух.

Мара не знала, а Мойра не могла знать, что этот человек до смерти боялся Отравительницу из Сестри-Леванте. За все полгода он каждый раз, входя в подъезд, боялся ее встретить. Он даже не трогал перила – вдруг она их чем-то намазала? Говорили, она распыляет яд на предметы, а потом люди их касаются, дотрагиваются до лица – и умирают. Ведьма, которая не раскаялась и теперь варит яды и подливает их в чашки ничего не подозревающим посетителям местных баров. Она не спит. А если и спит – с одним открытым глазом. И он в это верил.

Когда запах трав и сладкий привкус попали ему в нос и рот, он решил – все. Это конец. Сок ягод жег слизистую – не сильно, может, даже неопасно, но страх подстегнул его решимость.

От страха он поджал колени и ударил Мару ногами в живот, отшвырнув ее назад. От страха он поднялся, увлекая за собой Мойру, дважды ударив ее пистолетом, освобождая руку, пока Фьямма продолжала кричать так громко, что рано или поздно ее бы услышали. От страха, чувствуя жжение в глазах, он подумал, что да, отравительницу убивать нельзя, но он может прикончить эту здоровую бабу или остальных, а потом угрозами вытянуть у проклятой ведьмы противоядие. Умереть с пулей во лбу – страшно, но он видел Пироцци, был там, когда это случилось, и той смерти он не хотел. От страха он встал и навел пистолет на Мойру, выбрав ее просто потому, что она стояла ближе всех, самая заметная мишень – ведь глаза уже слезились. От страха, услышав выстрел, он не сразу понял, что стреляли не из его пистолета. Жжение переместилось из носа в грудь. Он подумал, что случайно проглотил яд, и его затопил ужас. С этой последней мыслью он рухнул на пол.

Он не увидел женщину в зеркале двери гостиной, и даже если бы увидел, не узнал бы ее, потому что за все время, пока следил за человеком, который прятал Мариэле Пироцци, он ни разу с ней не столкнулся. Это была темноволосая женщина в юбке до колена и в синем кардигане. В руке она сжимала пистолет Джерри.

Мария Грация выстрелила второй раз в жизни.

* * *

В одно мгновение они словно вернулись назад.

На пятнадцать, тринадцать, двенадцать, десять, восемь лет. Рядом адвокат, в крови успокоительные, звучит голос судьи, зачитывающего приговор:

– Подсудимая признана виновной в совершении вменяемых ей преступлений.

Подсудимая, с пистолетом в руке, который опускался сантиметр за сантиметром, слишком тяжелый, чтобы его удержать. Подсудимая и четыре свидетельницы – или четыре сообщницы, смотревшие на нее как на призрака, необъяснимый мираж. Все пятеро – вокруг мужчины, лежащего на полу, с темным пятном, расползающимся по груди, с налитыми глазами, устремленными в потолок. И вновь пять событий произошло одновременно. Мария Грация уронила пистолет. Беатриче повернулась на бок и уставилась на труп пустым взглядом. Фьямма вцепилась себе в лицо и снова закричала. Мойра посмотрела на Мару. Мара подошла к Марии Грации. Ей нужно было что-то сказать, но на языке вертелись только вопросы.

что ты здесь делаешь?

как ты нас нашла?

кто тебя впустил?

Мария Грация машинально подняла руку, чтобы убрать прядь, упавшую на лоб. Она убирала ее два, три раза, даже когда пряди уже не было. Она ответила, хотя Мара ни о чем не спрашивала, и это был тот же ответ, что в отеле, тоже на невысказанный вопрос:

– Я не хотела сюда приходить.

Мара крепко ее обняла.

– Скажи, что он не умер. Только скажи, что он не умер, – умоляла Мария Грация.

Мара обняла ее еще крепче – так можно было не лгать. Тело Марии Грации напряглось, став твердым, как деревянный брус, а потом вдруг обмякло. Тогда Мара отстранилась и, крепко удерживая ее за плечи, посмотрела в лицо. Но Марии Грации уже не было – осталась только оболочка. Глаза были прикованы к трупу элегантного мужчины. Все, как тогда, когда ее арестовали в почтовом отделении. Куда бы она ни ушла, сознание и все мысли она унесла с собой. Не отпуская ее, Мара обратилась к остальным:

– На улицу. Все, немедленно.

Она дождалась, пока Мойра подойдет, чтобы поддержать впавшую в кататонию подругу, и бросилась в зеленую комнату. На полпути, заметив, что Фьямма так и кричит, она крикнула через плечо:

– Уведите ее! Не давайте ей увидеть Джерри!

мы уже потеряли Фьямму, надо сохранить хотя бы то, что от нее осталось

Мара вбежала в спальню, прижимая ладонь к животу, куда пришелся удар. Схватила сумку, ничего больше не взяв, и вернулась. Картина не изменилась: мужчина на полу, женщина рядом, другая стоит и смотрит на них. Только Мойра бросалась то к Марии Грации, то к Фьямме, которая все еще кричала и вырывалась.

она потеряла контроль

терпеть не может, когда теряет контроль

Промелькнула мысль, что истерика отчасти наиграна, чтобы снова оказаться в центре внимания после того, как элегантный мужчина сосредоточился только на ней и на Мойре.

в конце концов, какое ей дело до Джерри?

какое ей дело до элегантного мужчины?

Мара буквально перепрыгнула через Беатриче, все еще лежавшую рядом с мертвецом, и снова схватила Марию Грацию за плечи. Та не двигалась, будто каменная, взгляд прикован к убитому. Мара несколько раз сильно ее встряхнула, и та перевела взгляд на нее.

– Мария Грация, у тебя двое сыновей. Микеле и Бьяджо, – сказала Мара.

Та не реагировала, не могла говорить. Шок.

точно так же, как восемь лет назад

но теперь не будет жертвы, у которой можно попросить прощения

назад пути нет.

Мара погладила ее по голове, нежно убрала волосы за уши.

– У тебя двое сыновей, – повторила она. – И об этом никто не должен знать.

– Как мы отсюда выберемся? – спросила Мойра, которой надоели крики Фьяммы. На лице у нее наливался синяк, там, куда пришелся удар пистолетом.

– На какой машине ты приехала? – мягко спросила Мара у Марии Грации.

Она ждала, пока та осмыслит вопрос, улыбнулась, кивнула, подбадривая, и вот с губ подруги слетели два слова:

– На своей.

– Какого она цвета?

Мария Грация поправила волосы.

– Белая.

– Нет, не подойдет. Поедем на машине Джерри.

Мара отпустила Марию Грацию и подошла к Фьямме.

– Фьямма, помоги нам. Ты знаешь, где он держал ключи от машины? Можешь открыть ворота? Только ты знаешь, как это сделать. Теперь нас поведешь ты.

Боже, хоть бы получилось

Фьямму пробила дрожь…

щелк

…она сбросила роль жертвы, но стать кем-то другим у нее не вышло.

– Не знаю. Ключи… не знаю. Черт возьми. Оставь меня в покое.

пожалуйста.

– Я не могу. Если ты нам не поможешь – все кончено. Для всех нас. – Она понизила голос и заговорила умоляюще: – Помоги, Фьямма. Спаси нас.

щелк

Фьямма стряхнула ее руку.

– Небось, в его гадском бронированном кабинете, – пробурчала она.

– И ты знаешь код, правда?

– Конечно, знаю, – процедила Фьямма. – Пошла ты.

Она развернулась, преображаясь на ходу: уже не женщина-босс, не стрелок Дикого Запада, а нечто среднее между героиней «Терминатора» и Скарлетт О’Хара. Новый образ, который ей еще предстояло отточить. Она ушла искать ключи.

– Годы в «Структуре» не прошли даром, – заметила Мойра, касаясь скулы. – Черт, ну и влипли. Попробуй расшевелить остальных.

Теперь они с Мойрой были за главных, но Мойра – сила, а Мара – сердце из яда, восемь лет изучавшее повадки других пациенток. Мара – это мозг. На вилле в Сант-Эутицио все достижения прошлых лет испарились. Фьямма, лишившись того, кем можно управлять, стала неуправляемой в поисках новой формы власти. Беатриче, устремив немигающий взгляд на труп, погружалась в царство мертвых, а Марию Грацию уничтожило повторение прошлого. Остались лишь они с Мойрой – холодные, трезвые, бесчувственные.

неужели все так?

Мара кивком указала Мойре на Марию Грацию и присела рядом с Беатриче. Погладила ее по голове.

– Малышка, нам нужно идти.

– Видели, какой он красивый? – мечтательно произнесла она, глядя на труп.

– Очень красивый, – согласилась Мара, – но нам придется оставить его здесь.

– Можно я останусь с ним? Я ничего не сделала. На пленке все увидят, что я ничего не сделала.

видео…

– Нет, милая, ты пойдешь с нами.

– Зачем? Я хочу остаться. Я нужна здесь. Мы с ним так похожи…

– Нет, милая. Он мертв, а ты жива.

Беатриче посмотрела на нее.

– Я не вижу разницы.

Мара улыбнулась.

– А я вижу. Пойдем со мной.

– Он останется совсем один? – Голос Беатриче задрожал.

Как они справлялись в похоронном бюро? Позволяли ей играть с телами? Или ей хватало того, что она их одевала и причесывала, как кукол?

– Он не один! Там Джерри! – ответила Мара с притворным воодушевлением.

Беатриче моргнула.

– А…

Воспользовавшись мгновением, Мара взяла ее за руку и помогла подняться.

– Они сейчас на одном уровне, понимаешь? Только что ушли и могут… – Она огляделась в поисках слов. – …Могут спокойно покинуть этот мир. Смотри, какое красивое место!

– Красивое, – согласилась Беатриче, – полное ядовитых растений.

– Да, полное ядовитых растений, – подтвердила Мара, ставя ее на ноги.

Беатриче наконец взглянула ей в глаза.

– Это ты убила Джерри?

– Нет, милая.

– А нас четверых убьешь?

– Нет, милая.

С сожалением, глядя на труп, та прошептала:

– Я бы не возражала.

– Я знаю.

Мара мягко подтолкнула ее к двери, чтобы увести от трупов. Мойра вернулась.

– Мария Грация в машине. Надо переставить ее автомобиль – он где-то близко. – Она протянула руки, чтобы принять Беатриче. – Ты поняла, что произошло? Как здесь оказалась Мария Грация?

– Нет, и понятия не имею, узнаем ли когда-нибудь.

Мара обняла Беатриче, помогая той стоять.

– Камеры, Мойра. Можешь что-то с ними сделать?

Мойра поджала губы.

– Попробую. Если Фьямма поможет, одной мне не справиться.

Последнюю фразу она произнесла громко, потому что в гостиной появилась Фьямма, сжимая в кулаке ключи от машины Джерри. Она окинула подруг угрюмым и подозрительным взглядом.

– Фьямма? – обратилась к ней Мара. – Поможешь открыть Мойре комнату наблюдения? Она попробует стереть записи.

– Конечно. У ее величества есть еще какие-нибудь желания? Вынести ее на руках? Подтереть ей зад?

Мара отметила, что ярость Фьяммы почему-то сосредоточилась на ней.

– Просто помоги Мойре.

Она протянула руку за ключами, и Фьямма, чуть поколебавшись, отдала их. Мара отвела Беатриче к машине и усадила ее на заднее сиденье рядом с Марией Грацией. Подождала мгновение, надеясь, что рядом друг с другом они оттают, но ничего не произошло.

как две куклы

Мара поспешила обратно в дом. Пока Фьямма и Мойра не вышли из комнаты с камерами, ей нужно было кое-что сделать. Она наклонилась к элегантному мужчине и обыскала его карманы. Обнаружила только складной нож – другого оружия не было. Если он действительно был из группы, убившей Пироцци, чтобы свалить вину на нее, то это странная экипировка. Может, он действовал в одиночку, или бандитов было несколько. Она нашла бумажник и узнала, что его звали Джованни Сабадини. На фото в удостоверении был человек с каштановыми кудрявыми волосами – таким она бы его никогда не узнала.

ему пришлось сильно измениться

Нахмурившись, она убрала бумажник и перешла к телу в соседней комнате. Сняла с Джерри пиджак, обнажив голову и торс. Зрелище было ужасным, очень напоминало Пироцци и портье в отеле. Она наклонилась и глубоко вдохнула запах рвоты. Искала яд – и нашла. Искала аромат ромашки – нашла и его. Он был резким, раздражающим, лошадиная доза.

они не умеют его извлекать

работали дилетанты

С каждым разом яд становился хуже – явно деградировал от Пироцци к портье и Джерри. Она не видела продавщицу супермаркета и гардеробщицу, но готова была поспорить, что тем достались чуть лучше приготовленные дозы.

не лучше приготовленные, а лучше сохранившиеся

Объяснение было лишь одно:

яд путешествует следом за нами и портится

Из этого можно было сделать несколько выводов. Некоторые – очень страшные.

27 октября 2024 года

Мария Грация заметила того мужчину сразу, как только приехала в отель. Он кружил вокруг старинной загородной виллы, словно искал боковой вход. Она не придала этому особого значения – едва расшифровав послание Фьяммы, адресованное Мойре и Мариэле, но и ей с Беатриче, она ожидала встречи с мучительным беспокойством. Прочитав об отравленном человеке в Милане и пропавшей соседке, она сразу заподозрила недоброе. Точного адреса Мариэле она никогда не знала, но была в курсе, что та живет в столице Ломбардии под вымышленным именем, работает переводчицей и почти не выходит из дома, словно заключив себя в собственную тюрьму, что Мария Грация в некотором роде осуждала.

Мария Грация была уравновешенной, рациональной, практичной. Чтобы потерять над собой контроль, ей нужно было дойти до полного изнеможения. Она считала, что все они достаточно заплатили за прошлое заключением в «Структуре». Она попросила прощения у женщины, которую приковала к инвалидной коляске, но за тот выстрел, сделанный будто в туманной пустоте, больше себя не винила. Такое случается. Иногда срываешься с рельсов, попадаешь в чужую местность и теряешься. В тот день она потерялась. И понадобилось четыре года, чтобы снова найти себя. Она обрела не только себя, но и своих детей, а главное – Луиджи. Луиджи изменился. Сначала она думала, что он притворяется, но потом поняла, что он искренне раскаивается и осознал ошибки. Спустя несколько месяцев их жизнь озарило тихое счастье. Конечно, тени прошлого никуда не исчезли, но были дом, дети, работа, понимание окружающих. А главное – любовь мужа. Сохранить драгоценный дар, каким стал для нее второй шанс, было непросто, поэтому два объявления в «Ла Преальпина» ее потрясли. Прошлое стучалось в дверь, двойники девушек из группы Lollipop – Мариэле, Мойра, Фьямма и Беатриче – звали ее к себе, как сирены Одиссея.

– Я не поеду, – сказала она себе.

В конце концов Мариэле обратилась к Мойре, а Мойра знала свое дело, и лучше помощницы не найти. Но потом Мария Грация задумалась, поедет ли на встречу Беатриче, и мысль, что эта маленькая некрофилка может оказаться благороднее и броситься на помощь подруге вместо нее, ранила слишком глубоко. Она поговорила с Луиджи. Полиция уже приходила и, вероятно, исключила возможность, что Мариэле укрылась в доме, где живут один совершеннолетний парень, один несовершеннолетний и охранник.

– Не думаю, что хочу туда ехать, – сказала она Луиджи.

– Делай, как знаешь, Мари. Я тебе помогу, что бы ни было, – ответил он.

И она решила, что не поедет. Но не прошло и часа, как передумала. Тогда она принялась лихорадочно убираться, загружать стирку, не обращая внимания на цвета, выбрасывать из шкафа одежду, которая плохо на ней сидела, а когда взяла ножницы, чтобы подровнять секущиеся концы, вмешался Луиджи. Она рухнула на кровать, а он спросил детей, не хотят ли они пару дней погостить у бабушки с дедушкой, пока он с мамой съездит в Форте-дей-Марми. Он разрекламировал эту маленькую романтическую поездку всем, кого встречал в те дни: соседям, родственникам, коллегам.

– Едем с моей красавицей к морю, подальше от мрачных мыслей.

Луиджи подогнал к дому кемпер, посадил жену с одной стороны, а вывел с другой, чтобы она спряталась в машине, припаркованной сразу за ним, с полным баком. Потом поцеловал ее на прощанье.

– Делай, что нужно, Мари. Только звони, рассказывай, как ты.

Если поблизости и была полицейская машина, она наверняка последовала за кемпером. И все же Мария Грация выждала двадцать минут, прежде чем тронуться, и ехала, не останавливаясь, до глубокой ночи. Отель «Маджоре» был только один, затерянный в полях у побережья Адриатики. Портье в нелепой униформе проводил ее в номер восемнадцать. Там были чьи-то чемоданы и разбросанная одежда. Она все аккуратно сложила, рассматривая вещи, которых никогда раньше не видела: горные ботинки, термобелье, растворимый кофе. Когда девушки приехали, она сказала им правду: что предпочла бы не приезжать. Но потом обняла их и в глубине души была готова завопить от облегчения. Пусть запомнятся ей эти краткие мгновения свободы – Мария Грация намеревалась снова запереть душу в клетку. Это было прекрасно, но не навсегда. Девушки справлялись, а глупышка Беатриче так и не появилась – лишнее подтверждение, кто из них действительно благороден, а кто нет. Мария Грация вышла из комнаты и сразу принялась загонять воспоминания о встрече в укромные уголки души. Но, едва оказавшись снаружи, она снова увидела того мужчину. Он по-прежнему кружил вокруг отеля. Может, просто клиент? Хотя, заметив ее, он отпрянул, сел в машину среди деревьев, включил свет в салоне – и больше не двигался. Она сказала себе, что это ее не касается.

Почему этот человек должен угрожать ее подругам? Они в полной безопасности, им объяснили, что о них позаботится друг Фьяммы, и теперь она могла вернуться к своей жизни – нормальной, счастливой. Она даже не повернула ключ в замке зажигания. Сидела, глядя на мужчину в зарослях, зачесывая волосы на одну сторону. Когда в окно постучала Фьямма, Беатриче вздрогнула. Подруга озадаченно улыбалась, хотела знать, почему она еще здесь. Передумала? Решила поехать с ними? Через пару дней они отправятся в безопасный дом, в Лацио – чудесное место. Мария Грация поблагодарила, но нет, не передумала. Просто немного перенервничала, бывает. Завела двигатель и уехала. Собиралась вернуться домой, как и планировала. Проехала несколько километров, но вдруг развернулась и поехала обратно, с выключенными фарами, припарковавшись на безопасном расстоянии от отеля. Со своего места она видела здание и машину мужчины среди деревьев. Ждала. Если он уедет, уедет и она. Но уехали Мойра и Мариэле. Беатриче видела, как они выбежали из виллы с чемоданами, запрыгнули в машину с тонированными стеклами и умчались. Они промчались мимо, и едва Мария Грация успела подумать, что не собирается за ними, как машина в зарослях тронулась. Тогда тронулась и она.

Никогда раньше она не делала ничего подобного. Нормальные люди не выслеживают других – ни подруг, ни мужчин, которые следят за подругами, – но именно это с ней происходило. На каждом съезде с автострады она твердила себе, что остановится, включит поворотник и поедет домой к Луиджи. Но съезд оставался позади, а она все ехала за машиной мужчины. Она уже не следила за машиной подруг, знала, что они заправились, потому что заезжали на заправку, но следила только за ним.

На рассвете они прибыли в небольшой городок, место религиозных паломничеств. Мария Грация была измотана, хотела спать, не ела со вчерашнего дня. Позвонила Луиджи, сказав, что осталась с девочками. Глупо, нелепо, надо бы возвращаться. Но машина мужчины стояла, припаркованная в полях, недалеко от виллы, где, возможно, были остальные. Будь у нее номер одной из них, она бы просто позвонила, вместо того чтобы торчать снаружи, ожидая неизвестно чего, думая о жирной коже, секущихся волосах, о том, как хочется помыть голову.

Мужчина в машине был терпелив. Если ждал он, ждала и она. Ночью к вилле подходили какие-то люди. Их не впускали. Наблюдая за визитерами, ей захотелось выйти из машины. Она встревожилась. Тот человек так и не двигался, может, спал. Она медленно пошла к вилле, пробираясь между виноградниками, уверяя себя, что опасности нет, – в конце концов, что такого – почему бы женщине не прогуляться ночью по полям? Но вдруг поняла, что вовсе не одна. Впереди, в нескольких метрах, среди деревьев, что-то мелькнуло. Второй мужчина. На нем была светлая одежда, волосы белые, но двигался он не как старик. Будь это очередной гость, он бы нагло направился к вилле, как две пьяные девушки, которые в тот момент звонили в звонок. Но он держался в стороне, как и она. Дождался, пока девушки позвонят, и с удивительной ловкостью перемахнул через забор в темном уголке, мгновенно исчезнув. Вор? Мария Грация хотела предупредить человека, который вышел к воротам прогнать девушек, но сдержалась. Фьямма назвала это место «безопасным домом», а у нее самой был дом, ждавший ее, муж, двое детей, работа – что, черт возьми, держало ее здесь? Она стояла в тридцати метрах от виллы, с ключами от машины в руке, и не могла вспомнить, заперла ли ее. Она не спала тридцать шесть часов. Не понимала, что происходит те же тридцать шесть часов. Впала в оцепенение до рассвета. Когда дом вдруг загрохотал, Мария Грация проснулась, подумав, что началось землетрясение. Но это грохотали разом опускавшиеся ставни. К черту все. Никто не имеет права запирать ее подруг, как сардин в банке. Она подошла к звонку. Никто не вышел. Подождала – снова нажала. Ничего. Изнутри раздался грохот – будто выстрел. Жалюзи вдруг поднялись, и кто-то открыл калитку. Мария Грация поднялась по ступеням, не спрашивая разрешения, не чувствуя страха. Это ее не касалось – пусть Мойра разберется, или Фьямма, или ее друг. Она просто проверит – на всякий случай. Открыла входную дверь. В огромной гостиной, с пиджаком на лице, на полу лежал мужчина. На столике рядом – пистолет. В соседней комнате кричала женщина. Знакомый голос? Неужели? Она взяла пистолет – и словно погрузилась в теплое воспоминание. Была здесь – и одновременно где-то в прошлом. Поправила волосы – в конце концов, они не такие уж грязные, как ей казалось. За открытой дверью раздался еще один выстрел. Женщина так и кричала, и теперь кричал и мужчина. Она спокойно прошла в проем между комнатами – и увидела того седого человека, нацелившего оружие на Мойру. В этот миг она вспомнила: Мойра – ее подруга.

И Мария Грация выстрелила.

15

Фьямма категорически запретила им брать из дома хоть что-нибудь – ни еду, ни воду.

– Мы ничего не возьмем. Все останется здесь, – заявила она.

– Но подумай, мы не знаем, куда ехать и сколько времени проведем в пути, – пыталась успокоить ее Мойра.

– Эти чертовы бутылочки стояли в доме годами. Годами! Хочешь взять спиртное и арахисовое масло из запасов Джерри? Пожалуйста. Но я ничего не трону и не дам тебе кормить этим остальных.

Мойра поколебалась, но в итоге они сели в «динозавра» Джерри, не взяв ничего, кроме багажа, с которым приехали. Мария Грация сумела объяснить, где оставила свою машину, – неподалеку были аббатство и катакомбы, так что припаркованные машины туристов не вызвали бы подозрений. Добравшись до белого седана, Мара хотела выйти и перегнать его в укромное место, но Мойра остановила ее, резко захлопнув наполовину открытую дверь.

– Даже не думай бросать меня здесь с этой троицей!

Она вышла, обошла машину и отрывисто заговорила:

– Я не утверждаю, что это твоя вина, Мариэле. Но дело Пироцци касается тебя, отравленные люди связаны с тобой, и мы четверо, с двумя трупами на руках, – тоже связаны с тобой. А теперь у нас Фьямма, которая сходит с ума, Мария Грация на грани комы и Беатриче, которая несет чушь про мир мертвых – все трое в одной машине.

– Значит, и за них я тоже несу ответственность, – жестко ответила Мара.

Мойра приблизилась к ней почти вплотную.

– Не знаю, поняла ли ты, но за эти дни я видела с тобой больше мертвых, чем за всю остальную жизнь. И, по правде говоря, я сама немного на взводе.

– Ты сама захотела поехать со мной.

Мара сказала это тихо, почти невзначай. Но слова вырвались не просто так, и обе это знали. Между ними пролегла первая трещина.

– Верно, я настояла.

Мойра вырвала у нее ключи Марии Грации и села за руль белого седана. Они тронулись: «динозавр» Джерри впереди, другая машина сзади. Куда ехать, они не решили – никто еще не предлагал вариантов и не высказывал мнений, было слишком рано. Тело Джерри еще не остыло. Как и тело элегантного мужчины.

Джованни Сабадини

Очевидно, человек, выдававший себя за Пироцци, охотился за ней в одиночку, следуя за Джерри. Найдя ее, он никого не предупредил, лишь позаботился об отравлении спутника Фьяммы, а затем…

…продолжал спрашивать, где он, будто ничего не знал

…попытался ее похитить, используя первое попавшееся оружие. План был не ахти. Он даже рисковал погибнуть от ее рук и рук Мойры – скоординируйся они чуть лучше, могли бы его обезоружить. И Мария Грация…

Мара подняла глаза к зеркалу заднего вида. Мария Грация сидела посередине заднего сиденья, сложив руки на коленях, с потухшим взглядом.

Мара помнила ее именно такой в день госпитализации: лежащей на носилках, со сжатыми кулаками и стеклянным взглядом. Тогда за ней присматривала команда психиатров. А теперь – только они.

ни одна из нас не может ей помочь

Они не сказали ей ни слова и ничего не сделали, боясь навредить еще сильнее. Только Беатриче взяла ее за руки и положила голову ей на плечо.

она так и не поняла, что Мария Грация ее не любит

хоть перестала нести бред о мертвых – уже неплохо

Однако беспокоили ее даже не эти двое. Мара с самого отъезда чувствовала на затылке взгляд Фьяммы. После того как истерика иссякла, стало ясно, что Фьямма нашла в ней идеального козла отпущения. С окончательным уходом Джерри она снова начала курить, как паровоз.

– Знаешь, как включить камеру заднего вида? – спросила Мара, чтобы нарушить молчание. – Хочу увидеть Мойру, в зеркало что-то не очень.

– Боишься, что она сбежит? – саркастически ответила Фьямма. – Я бы на ее месте сбежала.

Мара нажала кнопку с надписью CAM и несколько других наугад, но вместо прямой трансляции с камер машины на экране приборной панели появились записи вчерашнего дня. Она попыталась их выключить, но случайно перемотала назад.

– Стоп, – сказала Фьямма, отстегнулась и наклонилась между сиденьями, чтобы нажать на экран.

Видео пошло в нормальном темпе – это была запись последнего участка автострады перед съездом на Аттильяно. Они проследили за резким заносом машины, разворотом, спуском на луг. Мара машинально сбросила скорость, чтобы разглядеть лучше. Проехала первая машина. Затем вторая. Потом белый седан Марии Грации.

– Перемотай назад, – бесстрастно попросила Мара.

Фьямма, фыркнув, выполнила просьбу. Первая машина, вторая…

– Вот он, – сказала Фьямма, снова нажимая на экран и затем рывками перематывая изображения назад.

Вторая машина была темной, возможно, «Опель» или «Ауди». За рулем – мужчина, почти неразличимый, если бы не седые волосы и усы. Теперь они сразу его узнали.

– Он обогнал нас, а потом и ты его обогнала, – сказала Фьямма, обращаясь к Марии Грации, которая вряд ли слышала.

Наконец Фьямма настроила экран, и появилась Мойра на белом седане, мигающая им фарами. Они ехали очень медленно, Мара заметила это и нажала на газ. Они ехали по проселочной дороге, движения почти не было, но им не следовало привлекать внимание.

– Почему ты следила за тем мужчиной? – попыталась спросить Мара у Марии Грации.

– Их было двое, – ответила та рассеянно, – но вошел только он.

– А где второй? – Фьямма машинально обернулась к заднему стеклу, но там была только Мойра.

– Может, это он подсыпал яд в бутылки Джерри, – предположила Мара.

Фьямма метнула на нее колючий взгляд:

– О, значит, теперь виноват какой-то второй призрак, которого видела только Мария Грация? Мужчина, которого никто больше не видел, который, насколько нам известно, даже не заходил в дом? В отличие от тебя, между прочим, у которой в руках полная бутылочка с ядом.

вот оно

рано или поздно это должно было случиться

– Мой яд действует не так, Фьямма, и ты это знаешь, потому что видела, как я его принимала.

– А с чего мне знать, что ты там принимала? Мы видели, как ты капаешь три капли прозрачной жидкости на кусочек сахара. Это могла быть вода.

– Ты пьешь яд, Мариэле? – вдруг спросила Мария Грация, впервые оживившись.

– Да, но немного, – оправдалась Мара, словно ребенок.

– И носишь его с собой? – снова спросила та, неожиданно став более собранной.

– Да, в дозаторе. Но я его никогда не выпускала из виду.

никогда не выпускала из виду?

Значит, это не мог быть мой яд. И если бы это все-таки был он – Джерри можно было бы спасти. Я точно знаю, как он действует.

– Кто это подтвердит? Ты сама? – Фьямма уже явно была на тропе войны. – Насколько мне известно, единственный яд, что оказался в нашем доме, – твой. И ты единственная, кто мог его туда подлить.

нет, это неправда

– Ты говоришь, что не спала, но мы с Джерри были в разных комнатах, и камеры все равно бы тебя не засняли.

– А откуда мне было об этом знать?

– Ну, а как об этом узнал двойник Пироцци? Однако он знал. Значит, эта информация могла дойти и до тебя.

не только до меня

– Но когда, Фьямма, когда? Я годами не выходила из дома. Я не Мойра…

которая умеет все

не умею пользоваться компьютером

искать, узнавать новое…

…Я бы не смогла вас найти, если бы не объявления в «Ла Преальпина».

– Это ты так говоришь.

– А мне этого достаточно, – вмешалась Мария

Грация.

– И мне тоже, – добавила Беатриче, вдруг вспомнив, что она здесь.

Фьямма покачала головой.

– А мне – нет. Мы не можем все время верить на слово. Вы не верите мне и даже не пытаетесь этого скрыть.

– Потому что ты врешь, Фьямма. И мы знаем, когда ты врешь, а когда нет. Вот сейчас, например, ты говоришь правду. Ты действительно сомневаешься во мне, задаешь себе вопросы, думаешь – а действительно ли я отшельница, какой себя представляю, или же, как Мойра и Джерри, втайне собирала на вас информацию? Но если я – не та, за кого себя выдаю, значит, Мойра ошиблась. И Джерри тоже. Подумай об этом.

Фьямма скривилась, надула губы и отвернулась к окну.

– Их было двое, – настаивала Мария Грация.

– Если их было двое, то второй, вероятно, едет за нами прямо сейчас, и у него есть яд, – подтвердила Мара, глядя на экран.

За ними ехала только Мойра.

это не просто догадка

Мара знала Мойру и догадывалась, что та никогда не теряла их из виду. Но теперь, вспоминая те папки с досье, которые Мойра забрала из биопарка, ей показалось, что это перебор.

зачем она их унесла? для чего они могли понадобиться?

Она сказала Джерри, что знает только часть информации, которую он собрал с чьей-то помощью – по каналам официальным и не очень. А вот Мойре пришлось полагаться только на себя, на свои навыки пролезать в щели, оставленные Сетью. Она знала много. Может, даже слишком.

Мойра могла знать о безопасном доме, о племяннике Джерри, о зацикленных записях.

она ничего нам не сказала

а ведь Мойра никогда не врет.

Разве не эту науку преподала им Мойра в «Структуре»? Учила умалчивать. Не говорить.

Мара крепче сжала руль. Она не хотела подозревать подругу. Именно к ней она обратилась, когда ее обвинили в преступлении, которого она не совершала, – и сделала это без всяких условий, без колебаний.

в гипермаркет Мойра вернулась одна – и принесла два кофе

в баре Фьяммы она ходила в туалет без нас

Ночью в отеле, пока умирал портье, она встала с кровати.

могла выйти из комнаты

Мара сжала руль так, что побелели костяшки пальцев.

она не ответила на звонок Фьяммы, когда нам нужно было срочно уезжать

говорила, что не может найти телефон, хотя он был прямо под носом

Только улики, никаких доказательств. Если бы улики считались доказательствами, она сама была бы убийцей, о которой писали газеты.

почему она выбрала комнату номер четыре

отвращение к нечетным числам – глупость

может, знала о решетках и хотела потянуть время

Мара чувствовала: она вот-вот вспомнит – что-то похороненное, отвергнутое, полузабытое.

на первом этаже решеток нет, я знаю, потому что открывала окно

в крайнем случае спрыгнем, как сделала ты

Мойра так и сказала, когда они искали ключи, чтобы выбраться из отеля.

я не говорила ей, что выпрыгнула из окна

Мойра не знает об Ананде

ей неоткуда знать

Ее мысли вернулись к Джованни Сабадини, к Ананду, который, когда они отъехали от подъезда, увидел кого-то в зеркале заднего вида и воззвал к божьей помощи. Газеты об Ананде ни разу не упоминали. Она никогда не говорила об Ананде. Мойра не могла этого знать. Гудок клаксона вывел ее из размышлений. Белый седан обогнал их и включил правый поворотник. Они ехали уже два часа и были недалеко от Гроссето.

Мойра припарковала машину Марии Грации среди сотен других у торгового центра, заперла ее и пересела в «динозавра» Джерри, отодвинув ногами свою сумку, оставленную на пассажирском сиденье.

– Предлагаю оставить машину здесь. Ты или Луиджи заберете ее потом, а пока главное, чтобы она была подальше от дома Джерри и от меня. В салоне такая низкая крыша, что у меня голова разболелась.

Мария Грация лишь кивнула.

– Надо бы купить что-нибудь поесть. Сходишь? – предложила Мойра Маре, чтобы разрядить возникшее между ними напряжение.

– Ты не выйдешь из этой машины, – отрезала Фьямма, прильнув к окну и одновременно не отрывая взгляда от Мары. – И ничего не тронешь, особенно твою драгоценную сумку с ядом. Ты не выйдешь, а я не спущу с тебя глаз.

– Что я пропустила? – устало спросила Мойра.

что Фьямма подозревает меня, а я подозреваю тебя

– Ничего. Сходишь за едой?

– Серьезно? Да моя фотография во всех газетах! – напомнила Мойра.

Никто из них не думал о газетах и теленовостях с тех пор, как Джерри рассказал о мертвой кассирше. Слишком многое произошло, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

– Я схожу, – вызвалась Беатриче.

Это предложение не вызвало восторга, но, похоже, это был единственный подходящий вариант. После череды предложений и возражений решили, что она возьмет деньги Фьяммы, которые, в сущности, были деньгами Джерри. Беатриче вышла из машины и направилась к входу, ее платье развевалось на ходу.

– Надеюсь, она не начнет гадать кому-нибудь по руке, – добродушно заметила Мойра и, повернувшись к остальным, спросила: – Ну, что происходит?

– Фьямма подозревает меня, – коротко объяснила Мара.

– Подозреваю единственного человека, у которого есть яд, – уточнила Фьямма.

– Что за чушь, – отмахнулась Мойра и наклонилась к Марии Грации: – Как ты?

Та подняла на подругу округлившиеся глаза. И все стало ясно без слов.

– Хочу позвонить Луиджи. И чтобы он меня забрал.

Остальные переглянулись, и Фьямма пожала плечами, достала спутниковый телефон и протянула ей.

– Все равно нам недолго осталось бегать, правда?

Звонок был душераздирающим. Услышав голос мужа, Мария Грация вышла из шокового состояния, в котором пребывала до того момента, и разрыдалась.

– Я убийца, Луи. Я прикончила его, как собаку.

Мойра опустила стекло, достала сигарету и закурила. Фьямма тоже взяла сигарету – Мара решила не обращать внимания. В конце концов, она получила именно то, чего требовала от других. Никто не прикоснется к ней, никто не примет еду из ее рук, никто ей не доверится.

так и должно быть

тогда почему мне так больно?

Звонок закончился через несколько минут – Мария Грация и муж договорились встретиться в Ливорно. Он немедленно выедет на кемпере из Форте-дей-Марми, куда и отправился, когда они притворились перед соседями, что едут в отпуск. Все представляли, что их ждет: сирены, пистолеты, громкоговорители, требования выйти с поднятыми руками. Как и сказала Фьямма, им недолго осталось бегать. В самый мрачный момент вернулась, чуть ли не приплясывая, Беатриче.

– Я купила обычную воду и газировку. А еще запакованные сэндвичи, чипсы и крекеры. И мандарины для Марии Грации, я помню, как ты их любишь, – улыбнулась она, будто они собирались на пикник.

Машина тронулись. Мойра, Фьямма и Беатриче поделили еду. Мара, держась за руль, краем глаза заметила, как ей протянули открытую бутылку воды и пачку крекеров.

– Развернуть? – спросила Мойра.

– Потом, давайте сначала выедем из города.

Фьямма попробовала сэндвич и бросила, откусив пару раз.

– Без обид, Беа, но это жуткая гадость.

Девушка рассмеялась и доела за подругой, ничуть не привередничая. Мария Грация, все еще в слезах, есть не могла. Беатриче сунула ей в рот кусочек крекера, Мойра очистила мандарин и подала ей дольки.

– Спелый, тебе полезно.

Та покачала головой, и Фьямма забрала дольки прямо из руки Мойры.

– Хочу отбить вкус этого сэндвича.

– И очень вкусно было, это ты привереда, – упрекнула ее Беатриче.

– Нет. Горькая гадость.

Мара резко затормозила. Фьямму, которая сидела, не пристегнувшись, швырнуло вперед, а Беатриче облилась водой. Машина сзади загудела и обогнала их, пока Мара, лихорадочно маневрируя, выезжала на обочину.

– Что такое? Что случилось? – жалобно спросила Мария Грация.

Мара повернулась и уставилась на Фьямму.

– Что ты ела до сих пор?

– Боже, только не надо меня пугать, – тут же взорвалась та.

– Придвинься ближе, дыхни.

– Мариэле, хватит! Все было запаковано, купила Беатриче, ты же не думаешь, что Беатриче…

Мара рывком потянулась к Фьямме, схватила ее за затылок и притянула к себе, словно собираясь прижаться лбом в знак примирения. Она понюхала ее дыхание, затем посмотрела на губы.

– Сигареты, – сказала она.

Мойра растерянно достала пачку из кармана и протянула. Мара взяла ее и понюхала.

– Да что ты… – начала Фьямма, но не договорила, ее прервал тихий вздох.

– Это… это мои сигареты. Я их всегда курю. Я тоже одну выкурила, вместе с Фьяммой, – объяснила Мойра.

– Дайте мне окурки! – приказала Мара, понимая, что времени в обрез.

Фьямма выбросила свой окурок в окно, но Мойра затушила свой в пепельнице. Она протянула его Маре, и резкий запах горечи и ромашки заставил ее резко отшатнуться. Мара двумя пальцами взяла окурок из руки Мойры и положила его на приборную панель. Потом взяла ее руки и перевернула ладонями вверх. Кожа слегка покраснела. Мара посмотрела в глаза подруге, которая поднесла пальцы к носу. Фьямма кашлянула.

– Что ты трогала? – спросила Мара.

– Ничего, я всегда была с вами. Воду, крекеры…

– Нет, Мойра, раньше!

– Когда раньше? Мы всегда были вместе!

– Нет, – Мария Грация отстранилась, прижавшись к спинке сиденья. – Ты была в моей машине.

Фьямма с ужасом посмотрела на нее.

– В твоей машине был яд? Ты привезла с собой яд?

– Я даже не знаю, как делается яд! – почти выкрикнула Мария Грация. – Фьямма, у тебя губы синеют!

Фьямма коснулась губ и снова закашлялась. Она подняла глаза на Мару.

– Малышка? – пролепетала она.

– Заставьте ее блевать! – крикнула Мара.

Мойра вышла из машины, но Мара тут же последовала за ней, оттолкнув ее подальше.

– Не ты, ничего не трогай! У тебя руки в яде! Дайте ей воды, чтобы отмыться.

Мара подбежала к Фьямме, которая уже засовывала себе в горло два пальца. Ее вырвало мандарином. Мара закрыла глаза, пытаясь уловить следы ромашки, но безуспешно. Она подумала о впитывании цитрусовыми, о том, как Мойра держала дольки в руках. Кто-то бросил Мойре бутылку воды, и теперь она пыталась отмыть руки.

– Но я не… как я могла?

– Чем пахло в машине? – спросила Мара.

– Не знаю, как будто освежителем воздуха.

– Я не покупаю освежители, даже эти елочки; Луиджи их ненавидит! – Мария Грация разрыдалась. – Мы все его вдохнули? Мы все умрем?

Фьямму вырвало во второй раз, а Мойра, отступившая на несколько шагов, кашлянула.

– Яд был в машине. На руле, на рычаге переключения передач. Его распылили повсюду. Наверное, высох, но это неважно. При такой концентрации токсичное вещество все равно не испаряется. Мойра вела машину два часа. Часть она, возможно, вдохнула, но основное – на ее руках, и если она вспотела, а потом трогала сигареты и фрукты…

Услышав, как Фьямму снова рвет, Мара почувствовала, что вот-вот свалится без сознания.

нет, я не упаду

я сделаю то, что должна, еще раз

Она усадила Фьямму на прежнее место в машину, в то время как две другие инстинктивно прижались к противоположной стороне.

– Не трогайте ее и, если ее вырвет, смотрите, не испачкайтесь.

Мара посмотрела на Мойру – та была бледна как полотно.

– Садись в машину. Я найду больницу.

21 июня 2024 года

Агент Спаллетти вошел в дом, надев все защитные средства, предписанные протоколом. Тела еще не убрали, но осмотр подходил к концу, и чем скорее их перевезут, тем лучше. Не то чтобы в этой деревушке в провинции Витербо собралась толпа зевак, но новостные агентства уже сообщили об обнаружении двух трупов и упомянули имя Мариэле Пировано. Скоро сюда нагрянут толпы. На самом деле единственное тело, связанное с Пировано, принадлежало пенсионеру Джузеппе Кастанья, жителю Сансеполькро, дяде владельца виллы Адельмо Аркарезе, который поднял тревогу. Аркарезе уже дал показания, явно находясь в шоке. Он утверждал, что дядя был у него в гостях, приехал неожиданно и по собственной воле оставил ему весь дом, потому что очень его любил. Аркарезе также заявил, что друзья, которые часто его навещали, сообщили о звуках выстрелов, доносившихся из дома, после чего он пошел проверить и нашел дядю мертвым вместе с каким-то незнакомцем. Подробности он предпочел опустить.

– Можете назвать имя того, кто вас предупредил?

– Не помню, у меня куча знакомых, люблю устраивать вечеринки.

– Можете хотя бы сказать, мужчина это был или женщина?

– Женщина, но не поручусь.

– У вас есть хотя бы номер ее телефона?

– Должен быть в списке входящих звонков.

Номер действительно нашелся, но оказался отключен. Его внесли в список подозреваемых, хотя интуиция подсказывала Спаллетти, что Аркарезе напрямую не замешан: войдя в дом, он почувствовал себя плохо, и прибывшим полицейским пришлось оказывать ему помощь. На первый взгляд динамика событий казалась простой: Джузеппе Кастанья застал вора на месте преступления, выстрелил в него, а затем его самого настиг приступ. Но если причина смерти вора была очевидна, то следы на теле Кастаньи не указывали на инфаркт или инсульт. Судмедэксперт, прибывший из Витербо, диагностировал отравление, даже не касаясь тела. Тогда все подумали об Отравительнице из Сестри-Леванте, разыскиваемой по всей Италии, и вызвали заместителя квестора Дионизи. Но в тот момент Дионизи уже летел на вертолете в Гроссето по еще одному сигналу, связанному с Мариэле Пировано, поэтому на втором вертолете в Витербо отправился агент Спаллетти, взяв с собой дактилоскописта Габриэле Стефани. Остальным уже занимались коллеги из Лацио, но отпечатки лучше было классифицировать ему, так как он уже изучал отпечатки из дома Пироцци, дома Пировано, супермаркета, заведения D’Or и близлежащего отеля «Релэ Маджоре». Круг подозреваемых значительно сузился благодаря записям, сделанным камерами наблюдения. Полиция опознала номер машины, на которой Пировано и Корианджели уехали после остановки на заправке. Машина была зарегистрирована на фирму по утилизации отходов из Борготано, и проверка записей с камер на автостраде еще продолжалась, когда поступили звонки из Гроссето и, следом, из Сант-Эутицио.

Пока Стефани работал, Спаллетти обошел дом. Многие комнаты были за бронированными дверями с кодовыми замками – на их открытие ушла бы вечность, и Спаллетти готов был поспорить, что Аркарезе коды не знал. Не хотелось плохо думать о мертвых, но этот Кастанья был крупной фигурой в «Эквиталии» и, по мнению Спаллетти, наверняка был замешан во множестве дел. Дойдя до комнаты, полностью оформленной в зеленом, он застал дактилоскописта, заканчивающего осмотр. Отвечая на невысказанный вопрос, тот сказал:

– Да.

– Пировано?

– И Корианджели, и Берганти. Плюс хозяин дома, покойный дядя и еще две серии отпечатков, одну из них мы уже находили в номере отеля.

Спаллетти вздохнул.

– Яфрате и Сантьяпики. Все здесь.

– Похоже на то. Еще куча отпечатков, которые нужно проверить, но только в некоторых комнатах дома. И среди них обнаружился сюрприз.

Спаллетти, как и его начальник, не любил сюрпризы.

– Мертвый, тот, что застрелен, «вор» – мы его уже знаем.

– Кто он?

– Джованни Сабадини. Его отпечаток был в доме Пироцци.

Услышав о доме Пироцци, Спаллетти вздрогнул.

– И что он здесь делал?

– Не знаю. Его отпечатки повсюду, он обошел весь дом, возможно, что-то искал. Или кого-то.

Спаллетти нахмурился и вернулся в комнату, где забирали тело человека, убитого выстрелом. Он встал рядом и внимательно посмотрел на него. Тот был явно моложе, но с этими усами и седыми волосами…

– Они крашеные? – спросил он у сотрудника криминальной полиции, укладывавшего Сабадини в черный мешок.

– Да, и брови тоже, – ответил тот.

Он походил на Пироцци. Вблизи – нет, но издалека на первый взгляд их было не отличить.

– Как, ты сказал, его звали? – крикнул он Стефани, оставшемуся в зеленой комнате.

– Джованни Сабадини. Я уже его опознал, он был арестован… – тот сверился с планшетом, – двадцать первого июня десятого года за квартирную кражу.

Спаллетти без труда вспомнил, где он был в 2010 году. Он тогда еще патрулировал улицы, и, вероятно, этого Сабадини арестовал именно он. Тем не менее он записал имя в телефон и отдал приказ местным агентам:

– Поищите поблизости машину, зарегистрированную на Джованни Сабадини, или с его отпечатками. И когда найдете, проверьте, откуда она приехала.

Затем он неохотно позвонил заместителю квестора Дионизи. Думал застать его еще в больнице Гроссето. Но ошибся.

16

Машина Джерри казалась пустой.

Все четыре окна были опущены, и Мара мчалась по шоссе в сторону Ливорно, позволяя ветру хлестать себя по лицу.

я ничего не чувствую

Порой это было констатацией, порой утверждением, порой вопросом, а иногда – ощущением, которое она пыталась себе навязать, потому что чувствовать в этот момент было бы невыносимо. В зеркале заднего вида она видела Марию Грацию, сидящую прямо, с высоко поднятым подбородком, глядящую на что-то невидимое. В этом кусочке стекла отражалась только она, потому что Беатриче лежала на соседнем сиденье, поджав ноги, положив голову на колени подруги. На этот раз ей не удалось уйти от реальности.

ей будет тяжело прийти в себя

нам всем будет тяжело

тем из нас, кто останется

До больницы оставалось девять минут с того момента, как Мара развернулась, выехав на встречную полосу. Фьямму снова вырвало, только пеной, и Мара молилась, чтобы рвотные позывы мучили ее от страха. Она все подсчитывала, сколько яда могло быть на сигарете, сколько на бутылке воды, которую Мойра открутила для нее, потому что та не справилась, сколько на сэндвиче, поделенном с Беатриче, сколько на дольках мандарина, взятых прямо из той большой руки, привыкшей разгребать навоз, руки, полностью покрытой ядом.

она не заметила, потому что у нее высокий болевой порог

ладонь покраснела, но она не обратила внимания

Мара подумала о том, кто распылил яд на руле машины Марии Грации, рассчитывая убить ее.

другой мужчина

тот, кто следовал за нами от отеля «Маджоре» до дома Джерри

отравитель

Она представила, как он действовал, пока подруга шла к бронированному дому, следуя за элегантным мужчиной. Седан брошен открытым, пипетка или, возможно, другой дозатор, чтобы нанести токсин на руль, на рычаг переключения передач, может, даже на вентиляционные отверстия. Если бы за руль села Мария Грация, она, вероятно, почувствовала бы себя плохо почти сразу. Но за руль села Мойра, которая была сильнее, здоровее и не так часто трогала волосы.

если бы за руль села я, мне бы вообще ничего не было

Снова ее вина. Как она боялась касаться людей, передавать им еду, а теперь наблюдала со стороны за ролью, которую готовилась играть. Мойра отравила себя и Фьямму. Мойра, которая начала кашлять, когда Фьямме уже нечего было извергать и она не могла отдышаться. Мойра, кричавшая остальным, чтобы открыли окна, дали подруге дышать. Подруге, не ей. Мойра, посмотревшая на нее, глаза Мойры, страх в глазах Мойры вместе с первыми лопнувшими капиллярами.

неправда, что мы ничего не чувствуем

неправда, что мы пусты

Девять минут могут длиться вечно. Голова Фьяммы безвольно упала вперед, и из носа у нее капнула кровь.

от перенапряжения

дигитоксин не вызывает кровотечений

Если это вообще был дигитоксин – мандарин перебил запах ромашки. Требовалось понять, был ли яд извлечен из высушенных цветков, заваренных в настое, или из свежих, и в этом случае – контролировалась ли мацерация[17], как хранился дистиллят, если это был дистиллят, и делали ли они хоть что-то правильно. Потому что, если яд хранился неправильно, если он стал источником бактерий, если…

– Беатриче, не трогай ее! – крикнула Мария Грация, когда младшая из них перелезла через сиденье, чтобы поддержать Фьямму.

– Но мне нужно к ней! Она зовет меня! Теперь она такая же, как я, – возразила Беатриче, обнимая и целуя рыжие волосы подруги. – Теперь мы с ней одинаковые.

Это могло означать только одно. До больницы оставалось две минуты. Мойра согнулась вперед – от боли, нахлынувшего чувства вины или первого позыва к рвоте. Мария Грация подползла к месту, где сидела Беатриче, запустив руки в волосы, и расплакалась, бормоча что-то о муже, о детях, возможно, молясь. Беатриче прижала Фьямму к груди, шепча, что та может перейти по радужному мосту, где ее ждет Джерри. Но в ее бреду крошечная часть сознания, вместо того чтобы полностью уйти, осталась, и эта часть пробила брешь в ее отрешенности, заставив пролить две слезы.

Мара вдавила педаль газа в пол, обгоняя машины на слишком узкой улице, заметила указатели скорой помощи и помчалась к шлагбауму, готовая его протаранить, но тот в последний момент поднялся. Машина, похожая на динозавра, взлетела по крутому пандусу и резко затормозила у дверей, которые тут же распахнулись. Мара выскочила, крича на ходу:

– ОТРАВЛЕНИЕ ДИГИТОКСИНОМ, ОНИ ПРИНЯЛИ ЯД! ИХ УЖЕ ВЫРВАЛО, НО ИМ НУЖНО ПРОМЫТЬ ЖЕЛУДОК И ДАТЬ АТРОПИН ДЛЯ СЕРДЦА!

Она не была уверена, что требует верного лечения, но чем больше информации она даст, тем больше шансов у врачей спасти Фьямму.

ее уже не спасти

И Мойру. Когда заднюю дверь распахнули, Фьямма вывалилась наружу, как мешок. Подбежали медсестры, фельдшеры, врачи, уложили ее на носилки и начали сердечно-легочную реанимацию. Губы Фьяммы почернели, глаза оставались полуприкрыты. Мара открыла дверь Мойры и нашла ее все еще согнутой, дышащей тяжело.

– ЕЩЕ ОДНА ОТРАВЛЕННАЯ! – крикнула она, начиная тянуть ее за руку.

Мойра подняла на нее глаза – красные, мутные. Должно быть, она потерла их, пока вела машину Марии Грации.

– Ты успеешь, – сказала Мара, – ты успеешь.

Медсестра оттеснила ее, пытаясь вытащить Мойру из машины, но что-то ее удерживало. Сначала подумали, что мешает ремень безопасности, но оказалось, что где-то застряла ее левая рука. Мара обошла машину, вернувшись на водительское место, чтобы посмотреть, в чем дело, и поняла, что Мойра сжимает ручку своей сумки.

– Сейчас я ее вытащу, ее заберут с тобой, – сказала она, чтобы успокоить подругу.

Но Мойра посмотрела на нее в упор, насколько позволяли ее воспаленные глаза. Мара поняла, что та хочет противоположного: чтобы сумку с ней не забирали. Она схватила ручку, пока медбрат помогал коллеге вытащить подругу.

– Я ее сохраню, – пообещала она.

Мойра разжала руку. Ее уложили на вторые носилки – первые уже унесли внутрь.

– Есть еще кто-то, кому плохо? Есть другие отравленные? – спросила женщина, заглянув в машину.

– Ничего не трогайте! – выкрикнула Мария Грация, заставив ее резко отшатнуться.

В последний раз все пятеро были вместе. Носилки с Фьяммой исчезли за углом, а с Мойрой быстро двигались внутрь.

я вижу ее в последний раз? Боже, это последний раз?

Кто-то сказал «промывание желудка», другой голос произнес: «дигитоксин».

они знают, что нужно делать

Господи, пожалуйста, пусть они справятся

Мария Грация перегнулась через Беатриче и захлопнула дверь.

– Поехали, – приказала она.

Мара перевела взгляд с силуэта носилок Мойры на нее.

– Я хочу в последний раз увидеть мужа.

Прежде чем кто-то еще вышел из больницы, Мара завела мотор и поехала по пандусу в обратную сторону, не думая о шлагбауме, камерах, которые их снимали, или о сигнале, который через несколько минут наверняка поступит в полицию.

мы их бросаем

я ничего не чувствую

Но это было неправдой.

* * *

– Я хочу в последний раз увидеть мужа, – сказала Мария Грация.

Ни она, ни Беатриче ни разу не кашлянули, и Мара мягко запретила обеим трогать что-либо в машине. Экран автомобиля в верхней части показывал машины, следующие за ними по автостраде, но ни у одной не было мигалок, хотя Мара ждала, что они вскоре появятся – вместе с сиренами.

они приедут

не сразу, но они приедут

Появился съезд на Ливорно, навигатор в нижней части экрана указывал маршрут к парковке для кемперов, где Луиджи ждал жену. Прошло два часа с тех пор, как Мара, Беатриче и Мария Грация расстались с Фьяммой и Мойрой. Никто не хотел включать радио или смотреть в телефон, предпочитая ни о чем не знать. Выехав на большую стоянку, «динозавр» едва успел остановиться, как Мария Грация распахнула дверь и бросилась к одному из кемперов. Дверь открылась, и вышел Луиджи. Они обнялись так, будто встретились после долгих лет разлуки: она снова в слезах, он с лицом, искаженным страхом вновь ее потерять. Мара ждала, что сейчас выйдет заместитель квестора Дионизи, другой полицейский или появится целая армия, выпрыгнувшая из-за деревьев в стиле классической засады. Но никто не появился, среди деревьев стояли только три или четыре заброшенных трейлера.

– Беатриче, выходи тоже, – устало попросила Мара.

Та послушалась, не скрывая потрясения.

ты видела, как умирают люди, и это вовсе не так приятно, как ты думала

ты даже страдала

тебе придется с этим разобраться

Мара взяла ее за руку, и, как бывало много раз, почувствовала знакомое тепло, проблеск старого воспоминания. Клара, которой нужен был этот контакт, чтобы набраться смелости перейти дорогу или привыкнуть к незнакомому месту.

Клара во мне нуждалась

Беатриче не могла заменить Клару, никто не мог, теперь было слишком поздно. Не отпуская ее, Мара обменялась взглядом с Луиджи. Они никогда не встречались лично, но Мария Грация показывала им семейное фото, когда они были в «Структуре». Тогда у Луиджи были черные кудрявые волосы, нагловатый вид и широкая, обаятельная улыбка. На том же снимке Мария Грация скромно улыбалась, обнимая за плечи обоих сыновей, словно боясь, что они ускользнут. Сегодня на лице Луиджи не было и тени улыбки.

Он все еще был красивым, крепким мужчиной, из тех, с кем не хочется спорить, но волосы его поседели, а лицо стало серьезным, осознанным. Он прижимал Марию Грацию к себе, словно защищая ее от двух других женщин. Она говорила с ним, уткнувшись губами в его куртку, говорила тихо, а он лишь кивал. Мара подумала о том, как сильно они с подругами ненавидели его, как плохо о нем отзывались в «Структуре», как раздраженно реагировали, когда Мария Грация решила простить его и остаться с ним. Она была единственной, кто принял такое решение, единственной, кто сделал шаг вперед, перешагнул через прошлое, в то время как они цеплялись за свои болезненные состояния, упиваясь тем, что никогда не смогут объявить себя исцеленными. Даже Фьямма, хотя и притворялась, что с ней все в порядке.

в итоге единственной, кто сорвался, оказалась именно Мария Грация

она так сильно защищалась, что не заметила, как это пришло

Мара повернулась к Беатриче и долго смотрела на нее, гладя ее по голове.

– Мне пора уезжать. Луиджи позаботится о вас обеих. Ты говорила, что теперь он ведет себя хорошо, верно?

– А Мария Грация? – спросила та.

Мара не сразу поняла, что она имеет в виду человека, убитого в доме Джерри. Она могла бы предположить, что Джерри сам выстрелил, что полиция, возможно, поверит в перестрелку между ними, но знала, что Мария Грация не пойдет на такую уловку.

– Она решит сама, – заключила Мара.

На мгновение она хотела отстраниться, но вспомнила руки Мойры, страх в ее глазах, дольки мандарина. Тогда она приблизилась и прижалась лбом ко лбу Беатриче, продолжая гладить ее по голове. Та посмотрела на нее большими, влажными, потерянными глазами.

– Позвони родителям, пусть тебя заберут.

– Но что мы скажем полиции? – снова спросила Беатриче.

ей страшно

страх – как это ново

– Скажете то, что решит Мария Грация. Или правду. Скорее всего, это будет одно и то же.

Мара открыла багажник, взяла брендовую сумку с личными вещами подруги, протянула ее Беатриче и слегка подтолкнула, чтобы та направилась к Марии Грации и Луиджи. Беатриче замешкалась.

– Деньги, – сказала она.

Мара не поняла.

– Ты должна заплатить за платок. Заметила? Он принес тебе слезы…

Кусок ткани остался в доме Джерри, рядом с телом элегантного мужчины. Мара похлопала по карманам брюк и нашла купюры, которые взяла с собой в гипермаркет. Вытащила двадцатку и протянула Беатриче. Та взяла ее со вздохом и пошла к трейлеру. Ни муж, ни жена не сделали и шагу, чтобы подойти к Маре, но приняли Беатриче: Луиджи забрал ее сумку и понес в кемпер, а Мария Грация погладила ее по руке, мягко подталкивая следовать за ним. Мария Грация и Беатриче – кто бы мог подумать?

Мара осталась стоять поодаль, неподвижно, и Мария Грация сделала то же самое.

она больше не хочет возвращаться

не хочет сделать ни шагу

Мара помахала ей рукой, и Мария Грация ответила тем же. Уже собираясь сесть в «динозавра», Мара вспомнила, что должна кое-что сказать. Она крикнула так, чтобы услышали и Луиджи, и Беатриче. И любой, кто мог подслушивать.

– Был второй человек, – она подняла два пальца в воздух. – Я тоже его видела.

* * *

Мара все же направилась в Форте-дей-Марми, предпочитая автостраду, которая была в основном прямой, чтобы лучше заметить машину, следующую за ней. Она знала, что это «Рено Твинго», потому что узнала ее, когда вместе с другими…

не думай о других

…просматривала записи с машины Джерри. Все сосредоточились на элегантном мужчине…

Джованни Сабадини

…узнаваемом во второй машине, но она разглядела человека в первой, хотя он частично отвернул голову, чтобы не смотреть в их сторону.

он знал, где мы были

когда прятался в поле

Значит, на машине Джерри должен быть трекер, тот самый, который и сейчас позволяет ему следовать за ней на расстоянии.

Хорошо, что этот бедный соломенный генерал не узнал об этом, иначе его американская мечта разлетелась бы в щепки.

Мысли о Джерри вернули ее к Фьямме, а Фьямма – к Мойре. Она не отмахнулась от этих мыслей, в тот момент хотела держать их всех в голове, потому что, вероятно, это были последние мгновения ее жизни.

так лучше

лучше, чтобы это коснулось меня, а не их

Доехав до съезда Виареджо-Камайоре, она сделала так, как учил Джерри: резко свернула к выходу и прошла через видеорегистратор, не снижая скорости. Она представила, как человек позади вынужден сделать то же самое, догоняя ее машину.

я выиграю минуту-две, мне больше не нужно

Мара не знала местности, поэтому снова повернула наугад, углубляясь в промышленную зону среди заброшенных полей и складов. Она хотела держаться подальше от населенных мест, потому что, догнав ее, второй мужчина, вероятно, инсценирует ее самоубийство. Она не хотела, чтобы были свидетели, и тем более не собиралась облегчать ему задачу.

я сделаю по-своему

Она продолжала кружить, выбирая все менее оживленные дороги, и только в открытом поле смогла различить на экране машины силуэт «Твинго» вдалеке.

справился в итоге, молодец

Проехав теплицы сельскохозяйственной компании, она резко припарковала «динозавра» на узкой дорожке, полностью перегородив ее. Схватила свою сумку и сумку Мойры, вышла и углубилась в поле, даже не потрудившись закрыть машину Джерри. Она не бежала, шла быстрым шагом, желая лишь отдалиться от всего и всех, чтобы не было свидетелей, чтобы умереть в одиночестве, как и жила.

годами я твердила себе, что мне нужна Башня, но Башня внутри меня, в моей голове

Башня – это я

Вскоре Мара услышала шорох за спиной – пока она шла, он бежал. Она продвигалась между рядами деревьев, вышла в рощицу тополей или, может, берез – странно, что в этот момент она не могла их различить. Поставила сумку Мойры на землю вместе со своей, открыла свою, достала флакон с тремя маслами, глубоко вдохнула и повернулась.

– Ради бога, синьора Паладини!

Вытянув одну руку, а другую прижимая к боку, наверное, чтобы облегчить боль в селезенке, мужчина пытался отдышаться.

– Уморить меня хотите! Зачем вы побежали? Я чуть в канаву не свалился, обходя вашу машину!

Уже открутив крышку флакона, Мара замерла.

– Обычно люди бегут, когда не хотят, чтобы их убили.

– И кто вас хочет убить? – Мужчина встревоженно огляделся. – Здесь только я.

– Ты прав, Ананд, – ответила Мара. – Здесь только ты.

22 октября 2024 года

Ананд Дхаван вырос в матриархальной семье. Дома всегда командовали его мать, бабушка, тети и даже сестры, включая младших. Мужчины приспосабливались, и этому матриархату следовало отдать должное: все работало как часы. Когда они переехали из Индии, Ананд был ребенком, и в провинции Бергамо его встретил вовсе не враждебный и чужой мир, а что-то вроде страны игрушек. Тетя, уже несколько лет жившая в этом регионе, подготовила почву, наладив связи как с приходской общиной, так и с индуистской. Когда они приехали, то, благодаря контракту, который отец Ананда подписал через шурина с компанией по производству пряжи, их ждала квартира, по сравнению с их прежним домом казавшаяся дворцом. Из этой квартиры, выстроившись в ряд, Ананд и его сестры каждый день ходили в школу, и через полгода Ананд говорил на местном диалекте лучше, чем коренные жители. Отец требовал, чтобы сын вживался в новое окружение, и Ананд, добродушный, всегда веселый и готовый шутить, обзавелся множеством друзей – как иностранцев, так и итальянцев. Он научился ездить на велосипеде, затем на мотороллере, а как только достаточно повзрослел, начал работать курьером, принося домой скромную зарплату, которая все же помогала семье. Мать одобряла его старания, хотела, чтобы он был деятельным, но еще больше желала, чтобы его сестры учились, поэтому не настаивала, чтобы мальчик продолжил образование после школы. Лучше уж пусть работает. Отец и дядя обучали его вождению на внутреннем дворе фабрики после рабочего дня, показывая, как управлять не только легковыми машинами, но и фургонами, и грузовиками. Экзамен на категорию C пришлось сдавать раза два, зато потом, как только выдался шанс, его поставили на доставку. Для дальних рейсов у него не хватало выносливости, но с короткими он справлялся превосходно. Когда появилась возможность работать в большом городе, купив подержанный фургон у соотечественника, Ананд почувствовал, что наконец-то достиг цели. Ему нравилось вставать рано, забирать груз и колесить по мегаполису. Со многими клиентами он со временем сблизился. Некоторые были инвалидами, вынужденными из-за физических ограничений покупать все онлайн. Другие заказывали из далеких стран вещи, которые в Италии было не достать, и, когда Ананд приезжал, размахивая посылкой, они радовались, как дети на Рождество, даже если им было за пятьдесят и волосы уже редели. Но одной из его любимых клиенток была синьора Паладини. Он предположил, что у нее, должно быть, какая-то болезнь, раз она никогда не выходила за посылками, хотя на вид казалась здоровой женщиной с хорошим цветом лица. Болтая с коллегами, он слышал, как кто-то упоминал агорафобию – психическое расстройство, не позволяющее находиться на открытых пространствах. Ананд ей очень сочувствовал – у него была противоположная проблема: запри его где-нибудь, и через какое-то время его буквально пожирала тревога, – черта, которая проявилась в нем с детства. Поэтому каждый раз, приезжая к Паладини, он старался перекинуться с ней парой слов, пошутить, в надежде отвлечь ее на пару минут от этой странной затворнической жизни. Поначалу она казалась настороженной, хотя Ананд был уверен, что усомниться в его добрых намерениях просто невозможно. Когда она немного оттаяла, он обрадовался. Она была очень красивой женщиной с большими голубыми глазами и улыбкой, которую редко увидишь, и когда она появлялась, сердце его билось сильнее. Друзья подтрунивали, что он влюбился, но Ананд не был влюблен, по крайней мере, не так, как они думали. Однако эта женщина ему нравилась, и он был уверен, что, если бы он спросил у матери и бабушки, правильно ли он делает, стараясь подарить ей немного радости, они бы одобрили.

Ананд провел две ночи под открытым небом, когда полностью осознал, что он объявил себя спасителем этой женщины задолго до того, как она выпрыгнула из окна и приземлилась на тент его «Дейли». Тот день стал первым в его жизни, когда он испытал самый настоящий ужас. Ужас за нее, бросившуюся из окна, чтобы спастись от угрозы, ужас перед тремя мужчинами, выбежавшими из подъезда без оружия, но с ненавистью в глазах. Когда эта красивая, добрая и отважная женщина велела ему оставить ее одну, уйти, что кто-то другой позаботится о ней, Ананд подумал, что они живут в мире, где дам все-таки не надо бросать на произвол судьбы. Если бы он так поступил, мать никогда бы его не простила, и бабушка не простила бы, а сестры надавали бы ему пощечин. Но она казалась непреклонной, и он не видел выхода. Однако сама синьора Паладини неожиданно дала ему зацепку. Она попросила купить для нее одноразовую сим-карту для нового телефона. Вместо того чтобы гадать, зачем такой женщине одноразовая симка, Ананд подумал лишь о том, что, сама того не осознавая, она дает ему шанс ее защитить. Выходя из фургона, он взял старый телефон «Моторола», который хранил в дверце. По этому аппарату он не звонил – симка была зарегистрирована на его смартфоне, чтобы отслеживать фургон. Спутниковые трекеры стоили дорого, а Ананд всегда боялся, что ночью кто-нибудь украдет его «Дейли». Тот телефон, всегда включенный и заряженный, служил только для определения местоположения фургона. Входя в табачную лавку, он вытащил симку из «Моторолы», а потом купил новую, как обещал синьоре Паладини. На выходе он показал ей, как распаковывает и вынимает новую симку из упаковки, но, вернувшись в фургон, протянул ей свою. Он помог вставить ее в телефон и, когда потребовался код разблокировки, притворился, что читает четыре цифры с упаковки, назвав свои. Вот и все. Синьора Паладини вышла из машины и исчезла из виду.

Закончив смену, Ананд в тот же вечер сообщил начальнику, что его бабушка при смерти и ему нужно вернуться в Индию. Тот был недоволен, но прежде курьер вел себя безупречно, так что ему дали отпуск. Ананд тут же вернулся домой, предупредив родителей (и бабушку, здоровую и ничего не подозревающую), что должен заменить коллегу в другом филиале за хорошую плату. Мать поворчала, увидев, что он взял только смену одежды, но он настоял: ехать нужно немедленно. Сел в свою «Твинго» и включил телефон. На экране, показывавшем действие его сим-карт, та, что называлась «Дейли» с иконкой фургона, теперь отслеживала его добрую клиентку, перемещавшуюся от кладбища к вокзалу, от вокзала к больнице в Ро, а затем, на поезде, из больницы в Ро в горную местность. И он, на машине, последовал за ней. Когда Паладини наконец остановилась, утром следующего дня Ананд смог купить все необходимое: плед, пару сменных трусов и новую футболку. Он не знал, куда направляется синьора, но был уверен, что за ней никто не пришел и никто ее не защищает. Было суждено, чтобы это сделал он.

17

– Значит, ты следил за мной десять дней?

– Да, синьора Паладини. Но издалека, не думайте ничего плохого.

Они сидели под деревом. Ананд вернулся к своей зеленой «Твинго», чтобы взять термос с горячим чаем масала.

– Я все купил по дороге. Не знал, сколько пробуду, вот и подготовился. Знаете, недалеко от биопарка, где живет ваша подруга, есть огромный рынок? Там я купил подушку, одеяло и даже маленький кипятильник, который подключается к прикуривателю в машине, очень удобно.

Он протянул ей крышку термоса, наполненную теплым напитком. Мара взяла ее молча – одного упоминания о биопарке и Мойре хватило, чтобы слова застряли у нее в горле. Она сделала долгий глоток, чай был таким вкусным и сладким, что на глаза навернулись слезы. Ананд, сидя напротив, смотрел на нее с опаской. Он уговорил ее убрать флакон с ядом, но время от времени бросал взгляд на ее сумку, словно боясь, что тот сам выскочит и прольется в чай. Он не обиделся, когда она спросила, не в сговоре ли он с Джованни Сабадини.

– Я так и решил, что вам это придет в голову! – улыбнулся Ананд, сияя, будто угадал правильный ответ в викторине. – Но я даже не заметил, что он за мной следит. А он, должно быть, следовал за мной с самого начала.

Мара покачала головой – на этот раз кусочки пазла не складывались сами собой, она была слишком измотана.

– Когда я взял отпуск, начальник позвонил мне, где-то через полчаса после того, как я оставил фургон. Сказал, что меня искали, точнее, кто-то спрашивал о машине и даже назвал мой номер. Они выдумали, будто я перегородил проезд или что-то в этом роде, но, во-первых, я никогда не ставлю фургон там, где нельзя, я знаю зону доставки как свои пять пальцев и, уверяю вас, могу оставить его посреди дороги, но никогда перед гаражом или въездом. А во-вторых, можно было бы просто вызвать дорожную полицию или отправить им номер – никто не хочет лишних проблем. Так что я сразу понял, что это были они.

– Кто они? – спросила Мара.

– Те трое, что вышли из вашего дома. Кто еще мог записать мой номер? Они. И, поскольку начальник назвал мое имя, а они решили, что вы сбежали со мной, они начали меня искать. И тот, с белыми усами, должно быть, меня нашел.

Мара сделала второй глоток. Джованни Сабадини нашел Ананда и следовал за ним…

зачем?

…потому что предположил, что, помогая ей бежать, Ананд знал, где она. Но он так и не нашел ее.

– Ты сказал, что никогда не приближался к местам, где я была.

– Нет, никогда. Я следил за вами через телефон, но, когда вы останавливались, останавливался и я. – Он задумался и добавил: – Только раз я подошел проверить, когда вы были в той лачуге в больнице. Было холодно, я не хотел, чтобы вы замерзли насмерть.

Мара посмотрела на него, раскрыв рот.

– Ты приходил к лачуге?

– Нет, нет, я не перелезал через забор, упаси боже: а если бы меня заметили? Я смотрел издалека. Знаете, там была одна жестяная панель, чуть сдвинутая? Когда вы включали телефон, был виден голубоватый свет. И я успокаивался.

Еще глоток чая. Ей хотелось смеяться. Она представляла бедного Сабадини, следующего за Анандом, приезжающего в какое-то место и наблюдающего, как тот сидит в машине, бродит вокруг больницы или делает покупки на рынке.

он, должно быть, решил, что ты сумасшедший

или мастер – как там говорил Джерри? – дезориентации

Она снова посмотрела на Ананда. Разве могла она предположить, что один из ее преследователей – он? Этот долговязый парень с черными как смоль волосами, зачесанными на пробор, с неровными зубами, не красавец, но солнечный, светлый, был воплощением честности. Храбрости, возможно, нет, но честности – точно.

– Почему ты не донес на меня? – спросила она. – Ты же читал газеты.

Ей показалось, что, несмотря на темную кожу, парень покраснел.

– Я никогда в это не верил.

Мара подняла брови.

– Ты остановил меня, когда я держала флакон с ядом.

– О, нет, не в ту старую историю. В нее я, конечно, поверил. Я следил за той драмой по телевизору, еще когда ходил в школу – так испугался! Целую неделю не хотел есть ничего, что готовила мама, ей пришлось даже отшлепать меня пару раз, чтобы я одумался! – Тут он понял, что сморозил глупость, и попытался исправиться. – Надо сказать, мама иногда перебарщивает со специями, и нам всем становится плохо.

Мара рассмеялась, несмотря ни на что.

– Но в убийство того господина сверху – в это я никогда не верил, – серьезно продолжил он.

– Почему?

– Почему? И вы еще спрашиваете? – возмутился Ананд. – Потому что я был там, синьора Паладини. Я видел тех троих, вот так, особенно того, с белыми усами. Когда вышли фотографии, я чуть не подпрыгнул, потому что думал, что его убили ПОСЛЕ того, как вы сбежали. Я думал, что это был, как его звали? Пироцци, вот! Я даже видел, как он пару раз входил и выходил из дома, весь в белом, в очках и шляпе, даже в пасмурную погоду, его невозможно было не заметить!

– Ты прав. Его невозможно было не заметить.

– Так как он мог быть одновременно мертвым и живым? Вот о чем я себя спросил. И ответил, что не мог, иначе это как тот кот в ящике, знаете?

– Кот Шредингера.

– Он самый.

– Значит, ты поверил в мою невиновность.

– Конечно.

конечно

ты, незнакомец, поверил мне

и охранял меня десять дней

Он даже привел Сабадини по ее следу, но это была мелочь. Кто-то защитил ее. Мойра тоже это сделала, но с оговорками. И Фьямма, жалея об этом. И Мария Грация, разрушив свою жизнь. И Беатриче, не осознавая. И даже Джерри, напоказ. А этот парень помог ей без причины, просто потому, что посчитал правильным.

– Спасибо.

– Это мой долг.

Чай закончился, под деревом становилось холодно, солнце скоро начнет садиться. Мара не вставала, потому что, если встать – то что делать дальше? Сдаться властям? Снова бежать? Искать в интернете новости о судьбе подруг? Позвонить Дионизи, сидеть и ждать, пока наконец завоют, приближаясь, сирены? В итоге решение принял Ананд.

– Пора нам уезжать, синьора Паладини. Не знаю, заметил ли кто-то машину, на которой вы приехали, но, будь я на вашем месте, пересел бы на мою «Твинго» и поискал место, где переночевать. Раздельно, конечно! – поспешно добавил Ананд.

– Куда же ехать? У меня больше нет дома, и я устала, – улыбнулась Мара.

– Ну, теперь вы можете отправиться куда угодно. Человек с белыми усами больше не преследует вас…

нет, точно не преследует

…и девушка тоже.

Мара замерла.

– Девушка? Какая девушка?

* * *

Впервые Ананд увидел эту девушку в китайском гипермаркете недалеко от Доссены. Она следовала за маршрутом синьоры Паладини: сначала на поезде, потом на автобусе, затем, судя по медленному передвижению, пешком. Она остановилась в биопарке, не вышла даже после закрытия, и он снова спал в машине. Но это было не как в Ро – в горах всегда чертовски холодно. На следующий день, видя, что симка «Дэ» не движется, он отправился за покупками. Флисовое одеяло, подушка, кемпинговые принадлежности – а ведь он никогда не ходил в походы. Когда он выбирал упаковку носков, за спиной раздался голос:

– Только не эти, они синтетические, берите шерстяные. Здесь холодно.

Он обернулся и увидел высокую красивую девушку, примеряющую джинсовую куртку. Растерявшись, он окинул взглядом носки. Она улыбнулась и указала на клетчатые. Ананд поблагодарил, а она вдруг рассмеялась – непонятно почему. Потом пошла к кассе.

Во второй раз он не сразу ее узнал – ночью, у странного отеля посреди леса. Она появилась, полуголая, в бюстгальтере с блестками, вместе с пузатым и явно пьяным мужчиной. Ананду стало неловко смотреть на нее в таком виде, и он отвел взгляд. Он знал, что девушки порой носят и меньше одежды, но в его доме такая мода не приветствовалась, и он волей-неволей перенял принципы матери и бабушки. Ему даже стало жаль, что такая молодая и красивая девушка уже опустилась до древнейшей профессии. Эта мысль вспыхнула и погасла – главное, что его волновало, была синьора Паладини.

Посреди ночи она ушла куда-то с подругой, и сигнал телефона с иконкой «Дейлис» внезапно пропал. Ананд забеспокоился, дважды объехал отель, обнаружив сзади тропинку, освещенную маленькими свечами, ведущую к соседнему зданию. Ему это не нравилось, вся обстановка казалась подозрительной, а когда пропал сигнал – тем более. Он вернулся, решив ждать, пока синьора не появится или не восстановится сигнал. Через несколько часов приехала девушка с толстяком, смеялась и заигрывала с ним. Ананд решил еще раз проверить тропинку со свечами, но, увидев, как подъехала еще одна машина, передумал. За рулем была не синьора Паладини, а другая женщина, одна, будто приехавшая забрать пьяного мужа или сбежавшую дочь. Она вошла внутрь, а вскоре вместо нее вышла та самая полуголая девушка, в джинсовой куртке и трусах. И Ананду показалось, что все это он уже видел. С ней был смешной человек в униформе, возможно, портье. Они закурили, потом он закашлял, и они вернулись внутрь. Чуть позже девушка вышла, одна, и ушла в лес. Ананд проводил ее взглядом и перестал о ней думать.

На рассвете сигнал телефона восстановился, и вместе с ним появилась синьора Паладини, откуда-то приехавшая к отелю, в военной форме, на большом черном внедорожнике с подругой и еще с одной женщиной. Взволнованный до крайности Ананд успокоился, но остался на страже еще полчаса. Убедившись, что ничего не происходит, а утром его могут заметить, он вернулся к «Твинго» и решил поспать, хотя странный лес оказался на его вкус слишком людным. Он отъехал задним ходом в небольшую рощицу и позволил себе подремать. Думал поспать час-два, но, когда его разбудил яркий свет, уже подступали сумерки. Ананд испугался, что его нашли, но оказалось, что какая-то машина разворачивается, почему-то оставив включенными фары дальнего света. Она с визгом умчалась, и Ананд с опозданием осознал, что это тот самый черный внедорожник, на котором вернулась синьора Паладини. Он проверил сигнал телефона – черт возьми, это была она! Юноша завел мотор и поехал следом.

В конце концов он оказался в крохотной деревушке в Лацио, у большой виллы на краю распаханного поля. Понимая, что силы на исходе, он не стал бороться с подступившим сном, съел почти все запасы еды, ведь синьора, похоже, не собиралась никуда двигаться. С наступлением темноты с поста наблюдения он заметил вдалеке двух мужчин, направлявшихся к вилле, где укрылась синьора Паладини, – однако они вернулись ни с чем. Потом появилась другая пара, которую постигла та же участь, а затем две девушки: одна маленькая, блондинка, которая покачивалась на каждом шагу, и другая, высокая брюнетка, – догнала первую на полпути и поддержала, не давая упасть. Ананду показалось, что он ее узнал. Он решил не подходить к вилле слишком близко, как не приближался к отелю, биопарку или больнице, но всегда оставлял себе возможность выйти из машины, чтобы следить за дорогой. Когда девушки прошли обратно, прячась среди виноградников, Ананд узнал высокую. Это была та самая девушка из Романьи, из отеля, он был уверен, потому что она была все в той же джинсовой куртке и бюстгальтере с блестками. Ему показалось странным, что она забралась так далеко, доехала до Ривьеры Романьи от самой провинции Витербо. В этот миг она рассмеялась, и тогда он окончательно ее узнал. Это была девушка из магазина, которую он встретил у биопарка.

Теперь он не сомневался – это была она, возможно, следила за синьорой Паладини, хотя он и не чувствовал, что ее следует опасаться. Он дождался, пока она исчезнет в конце улицы, и, успокоившись, вернулся в машину, чтобы заснуть в третий раз. Его разбудили хлопки, возможно, «чихал» неисправный мотороллер. Был уже день. Стараясь стряхнуть остатки сна, он вышел из машины, чтобы осмотреться. Мотороллеров не было, зато кто-то двигался в виноградниках прямо за его спиной. Ананд встревоженно проверил телефон – к счастью, синьора Паладини все еще была на вилле. Приказав себе не сходить с ума, он осторожно двинулся в сторону шума. Там, в небольшой пещере, стояла белая машина, а рядом с ней – девушка в джинсовой куртке. Вид у нее был ошарашенный, возможно, она даже плакала. Она распахнула дверь машины – Ананд предположил, что это ее автомобиль, – и начала что-то распылять внутри. Дезинфицирующее средство, освежитель, кто знает. Она прикрывала нос рукой, чтобы не вдыхать. Потом убрала бутылочку в карман и достала розовый флакон, похожий на флакон духов, брызнув пару раз и из него. Закрыв дверь, она побежала вниз по улице. Ананд подошел к белому седану и заглянул внутрь. Руль был влажным, и рычаг переключения передач тоже. Вероятно, внутри были насекомые, и девушка распылила инсектицид. Он вернулся к вилле – там стояла тишина. Он снова заснул. А когда проснулся, телефон синьоры Паладини подавал сигнал уже из Тарквинии.

– Как она выглядела? – Мара побледнела, как мертвец.

– Не знаю точно. – Ананда вопрос явно застиг врасплох. – Просто девушка, красивая, высокая.

– Блондинка? У нее были светлые волосы?

– Кажется, нет.

Мара сглотнула пару раз, сухое горло саднило. Это не могла быть Клара, не должна была быть Клара, если это Клара, она просто умрет.

разве не этого ты хочешь? искупления?

вот тебе искупление

Она ударила себя по лбу, чтобы прогнать эту глупую мысль. Ананд встревожился.

– Синьора Паладини, что случилось? Не надо так, себе же хуже сделаете!

я должна знать

как мне узнать?

Внезапно она вспомнила о сумке Мойры. Ее рука, вцепившаяся в ручку, настойчивый взгляд подруги.

что ты знала, Мойра?

что ты знала, чего не знаю я?

Мара вскочила и схватила парня за запястье.

– Пойдем со мной.

Она потащила его к «динозавру», жалея, что не заперла машину – кто угодно мог в нее залезть. Но все было на месте: немногочисленные вещи, взятые из дома Джерри, и то, что осталось от последних мгновений Фьяммы. Ананд, почувствовав резкий запах, отступил, но Мара полезла внутрь, будто ничего не замечая, распахнула сумку Мойры и вытащила ноутбук и разноцветные папки с ее изысканиями.

половины того, что собрал Джерри, хватит

должно хватить

Она принялась лихорадочно искать, не читая надписей на папках, перебирая их наугад. В основном это были текстовые документы, но она знала, что Мойра, такая дотошная, всегда готовая ко всему, не пренебрегла бы фотографиями.

И они нашлись.

Фото Фьяммы, Беатриче, вывеска ее похоронного бюро, снимки Луиджи с Марией Грацией, их детьми, коллегами – возможно, скачанные из социальных сетей. Фото «Структуры», где они жили годами, изображения психиатров и персонала…

СТОП!

Мара подняла руки. Нужно было прийти в себя. Это было жизненно важно. Она аккуратно выровняла папки и начала искать классификацию Мойры: Фьямма, Мария Грация, Луиджи, Беатриче, Молодая Психиатриня, Валерия… Вот, наконец… имя ее мужа и их детей. Она не дала себе времени приготовиться – ей требовалось знать правду, какую угодно, и эта тяга была сильнее страха боли.

ты вырос красивым, Андреа, похож на моего отца

Третья фотография ударила в сердце, потому что Клара действительно напоминала юную Беатриче. Она почти не изменилась с детства: все такая же бледная, с пушистыми, скорее кудрявыми, чем вьющимися светлыми волосами и ясными глазами. Очень похожа на некоторых женщин из семьи Луки, но бесконечно далека от нее самой. Да, она бы узнала ее в толпе – только ее, только дочь, которую она чуть не убила. Она показала фото Ананду.

– Это она?

Он покачал головой.

– Уверен? Рассмотри как следует.

– Мне не нужно смотреть еще раз, она совсем другая. Та была девушкой из ночного клуба, из тех, что танцуют на кубах или у шеста. С такой фигурой, чтобы это делать, понимаете? – Он замялся, вдруг подумав, что девушка на фото ей дорога, и попытался исправиться: – Эта девушка очень милая, но она порядочная. Та не была порядочной.

Мара уронила фотографию на колени, облегчение накатило такой тяжелой волной, что почти лишило дыхания.

это не моя дочь

не моя дочь убила всех этих людей

* * *

«Твинго» Ананда не могла похвастаться и десятой долей удобств «динозавра» Джерри, но через несколько минут Мара заснула. Ананд убедил ее оставить огромную черную машину, погрузить в «Твинго» ее вещи, вещи Мойры и Фьяммы и уехать. Пока она спала, он направился к морю и на высоте Каррары съехал с автострады в поисках смотровой площадки. Там он остановился и стал ждать, пока она проснется. Ее выражение лица невероятно его порадовало.

– Когда я впервые увидел море, оно меня напугало. В Индии, где я жил раньше, ничего такого не было. Там все такое чудесное, краски яркие, я скучаю по тем местам, но у нас не было ни моря, ни озер, ни рек, воду я видел только в кувшинах. Тяжело было привыкать. Но я знаю, что вы, синьора Паладини, выросли у моря. И подумал, что вам будет полезно его увидеть.

– Потому что там, куда меня отправят, вряд ли будет вид на море.

Ананд нахмурился, но она не хотела его огорчать, наоборот, пыталась отблагодарить. Она сжала его руку.

– Ты прав, мне полезно его увидеть. Давненько это было. – Она задумалась. – Последний раз я видела море, когда меня увозили. Так будет лучше, хорошее воспоминание.

Она расслабилась или хотя бы попыталась. Потом, вздохнув, собралась с духом:

– Ладно, давай посмотрим, что пишут в прессе.

Они включили ноутбук Мойры, подключив телефон Ананда как точку доступа. В последних новостях, по крайней мере опубликованных, ей приписывали убийства продавщицы и гардеробщицы, но Джерри, похоже, удалось замять смерть портье. Срочная новость: найдены два тела в Сант-Эутицио. Ни слова о Фьямме. Ни слова о Мойре.

Мара уже собиралась закрыть ноутбук, когда ее взгляд упал на иконку почты. Сотни сообщений. Она заколебалась, но вспомнила взгляд Мойры.

ты хотела, чтобы я знала

Она открыла почту. Почти все адреса отправителей были мешаниной букв и цифр, то есть явно прошли через какие-то фильтры – из писем, к которым Мойра не должна была иметь доступ. Мара пролистала их, не открывая, и зашла только в те, которые Мойра уже просмотрела. В них говорилось о ней, об их побеге, о предположениях, куда они направляются. А потом – удар. Боль, что не отпустит никогда. Алессандра, куратор Мойры, рассказывала о ее прыжке из окна. В приложении – письмо Валерии, потрясенной, что Мара вообще еще жива.

вот оно

вот откуда ты все знала

а я… я подозревала тебя в предательстве.

Мара выключила ноутбук – она увидела достаточно. В последний раз взглянула на море.

– Чудесное место. Лучшего уголка я бы и сама не выбрала, решая, где провести последние мгновения свободы.

– Я не согласен. Я дам показания в твою пользу. Я знаю, что видел, я там был. Ты никого не убивала, – горячо заявил Ананд.

Тогда, у моря, которое сопровождало все ее детство и юность, Мара подумала, что все эти трагедии связывает одна нить – она сама. Виновна, невиновна – это всего лишь слова. Если убрать ее из уравнения, множество людей были бы живы.

«Я хочу в последний раз увидеть мужа», – сказала Мария Грация. Какое бы решение ни приняла подруга, вернувшись домой, ее желание исполнилось. И это, в конце концов, было хорошее желание. Мара снова открыла желтую папку, на этот раз внимательно разглядывая фото бывшего мужа. За тринадцать лет он изменился гораздо меньше, чем она: если бы не парочка морщин и седых волос, она могла бы поклясться, что это тот же человек, кричавший ей: «ТЫ ДОЛЖНА БЫЛА ЕЕ СПАСТИ!»

Она начала читать документы, распечатанные Мойрой, останавливая взгляд на подчеркнутых строках, заметки на полях. И когда нашла то, что искала, удивилась так, что даже рассмеялась.

– Что-то хорошее? – спросил Ананд.

– Нет. Ужасное. Но при этом – до невозможности справедливое.

Перед тем как сдаться, она попросила Ананда об одолжении. Он сказал, что ради нее сделает все.

* * *

Леванто был точно таким, как она его помнила. Те же улицы, набережная, извилистые дорожки, ведущие в холмы. «Твинго» поскрипывала, протестуя, преодолевая крутые повороты.

– Здесь повыше. Место странное – и холмы, и море, – пояснила она.

Они остановились перед большим темным домом, и Ананд вдруг смутился.

– Наверное, вам лучше пойти одной. Но если хотите, я провожу.

– Нет, лучше я сама, – ответила она.

Она уже собиралась выйти, но, поддавшись порыву, обняла его. Так спонтанно она не обнимала ни одну из подруг, даже Беатриче.

– Ты настоящий рыцарь, Ананд Дхаван. Наверное, единственный рыцарь, который встретился на моем пути.

Парень посмотрел на нее растроганно и не смог вымолвить ни слова. Мара вышла, взяв все свои сумки. Это была ее последняя остановка. Она услышала, как «Твинго» отъезжает, и пожелала, чтобы у парня хватило благоразумия найти отель, принять душ и проспать двенадцать часов подряд. Поднявшись по черным каменным ступеням, она постучала в дверь. Было поздно, десятый час. За дверью послышались тяжелые шаги.

сейчас откроется, и меня встретит заместитель квестора Дионизи

Но, когда дверь открылась, на пороге стоял ее бывший муж Лука.

8 апреля 2017 года

Уехав из родного поселка, чтобы выйти замуж за странного итальянца, который даже не был богат, Люся Самойлова разорвала все связи с семьей. Однако Серджо Пировано, аптекарь из Леванто, оказался тем человеком, с которым у девушки, родившейся и выросшей в поселке Крупское, а после школы переехавшей в Минск изучать иностранные языки, нашлось много общего. Они оба были из крестьянских семей и строили будущее, надеясь только на себя. Познакомились они во время поездки по России, организованной Гильдией фармацевтов. Серджо поехал нехотя – не любил холод. В Минске Люсю назначили гидом их группы. Ее итальянский еще немного хромал, но юношеская горячность и искренность компенсировали все недостатки с лихвой. Это была любовь с первого взгляда. Они начали писать друг другу длинные письма, которые семья Серджо встречала с легкой насмешкой, а семья Люси полностью игнорировала. В конце концов Пировано, человек действия, взял отпуск и вернулся в Россию, чтобы сделать Люсе предложение. Он не обещал ей золотые горы, но уверял: в Италии у нее всего будет в достатке – кроме холода. Она бросила учебу и поехала с ним. Через две недели они поженились. Был 1973 год.

Подозрения, с которыми соседи смотрели на пару (красивая русская охотница за деньгами и бедный очкастый фармацевт), постепенно рассеялись. Люся, ставшая Луизой, и Серджо были идеальной парой, и за тридцать лет брака ни разу не поссорились. Они одинаково смотрели на мир, их объединяло одинаковое чувство юмора и, главное, страсть к книгам. Однажды, слушая репортаж о грандиозной библиотеке Умберто Эко, занимавшей весь его дом, Серджо с притворным раздражением буркнул:

– Просто они нашу не видели.

Он преувеличивал, но не слишком. У них не было энциклопедий или художественных каталогов, потому что на полках не хватало места для высоких или толстых томов. Но в их доме, а особенно в каменном домике родителей Серджо, превращенном в личную библиотеку после продажи земель, хранилось бесчисленное количество карманных изданий итальянской, русской и зарубежной литературы, опубликованных с 1973 года, года их свадьбы, до 7 марта 2003 года, когда Серджо увезли на «скорой», и он больше не вернулся. После этого Луиза больше ни одной книги не купила – без Серджо. Но и старые не выбросила. Речь шла о тысячах томов в полной сохранности, лишь слегка пожелтевших на свету. Эти книги были символом их жизни – крепкого брака, встречи двух душ, счастья, построенного на малом. Но они также стали основой глубокого презрения, которое Луиза питала к Мариэле, родной дочери, до последнего дня своей жизни. Этот дом, возможно, не был полон любви, но определенно был пропитан культурой, а человек культурный обязан был бороться с любыми извращенными инстинктами человеческой природы. Когда ей сообщили о трагедии, Луиза выслушала молча, затем ушла к себе, переоделась и поехала в больницу к зятю и внукам. Она никогда не спрашивала о дочери, и если кто-то, например родственник, упоминал о ней, то отвечала, что в ее присутствии имя этой женщины звучать не должно, и любое упоминание о ней, прямое или косвенное, приведет к разрыву отношений. По словам племянницы Серджо, Луиза винила в случившемся себя. Возможно, она плохо воспитала дочь, была недостаточно внимательна, допустила, чтобы в дочери развилось искаженное восприятие реальности, не заметив тревожных сигналов. Отношения между ними всегда были прохладными: Луиза редко говорила Мариэле теплые слова, чаще критиковала, осуждала, выражала разочарование.

Луиза ожидала большего от дочери, которой они с Серджо дали все, чтобы стать достойным членом общества. Но максимум, чего добилась Мариэле, – это удачный брак, что, конечно, неплохо, и рождение двух детей. Луиза обожала Луку и была любимой, хоть и строгой, бабушкой для Клары и Андреа. Сложные отношения у нее были только с Мариэле – дочерью, которая, казалось, получилась лишь наполовину. Серджо не разделял ее мнения, всегда говорил, что в нужный момент его девочка покажет, на что способна. И он оказался прав, хотя Луиза благодарила всех святых, что ему не довелось узнать, как именно.

Она была уверена: дочь почерпнула знания, которыми воспользовалась, именно из отцовских фармацевтических книг. Для Луизы Мариэле была мертва. Она не хотела вспоминать ни последнюю их беседу, ни совместные моменты, ни ее детство. Ее волновали только три человека, которых ее дочь пыталась убить. Примерно через год после вынесения приговора она начала получать от нее письма. Луиза ни разу не ответила, случайно открыв только первое, а остальные выбрасывала не читая. Мариэле пыталась связаться с матерью через двоюродную сестру по отцу – единственную родственницу, согласившуюся ее навещать, – но безуспешно. С момента ареста мать стерла ее из своей жизни, хотя не могла запретить зятю и внукам говорить о ней. Этот позор она терпела как искупление, сгорая со стыда при упоминании имени дочери. Она попросила у Луки лишь одно, и он согласился, хоть и неохотно. Она продала ему дом в Леванто с условием, что он будет переписан на детей, как только оба достигнут совершеннолетия. Так она могла обойти порядок и исключить из наследства дочь. Сделка была завершена без ведома Мариэле, и по той же причине были открыты два счета на имена внуков, куда Луиза перевела почти все, что у нее было, чтобы они унаследовали средства по достижении совершеннолетия. Смерть пришла к Луизе быстро, как и к мужу, 8 апреля 2017 года. Почувствовав недомогание, она сама вызвала «скорую» и соседей, чтобы избежать неловкости, если не сможет открыть дверь медикам. Последних слов не было. Она заранее распорядилась о кремации и попросила, чтобы ее прах смешали с прахом Серджо, который она хранила дома, и развеяли в глуши, на природе. В завещании, найденном в ящике письменного стола, содержалась лишь одна просьба: Мариэле никогда не должна приближаться к этим урнам.

18

В последний раз она видела его на суде. С того дня как ее силой увезли из больницы, куда она отправила свою семью, прошло шесть месяцев, и эти месяцы она провела в «Структуре», практически изолированная от других заключенных. Тех, кто вредит детям, нигде не терпят. Разговаривала с ней лишь одна пациентка – высокая, очень элегантная женщина, которая приносила ей в палату печенье в сопровождении сотрудницы.

– Посмотри, какая худенькая, как птичка, – говорила она, закутанная в блестящее кимоно с абстрактными узорами. – Нужно кормить, как ребенка.

Мариэле часто отказывалась от еды, и тогда ей ставили капельницу, чтобы она не умерла от истощения, но когда настаивала та женщина, она сдавалась. В ней была властность, которой невозможно было сопротивляться. В первый день суда именно эта высокая женщина помогла ей одеться.

– Не пытайся выглядеть ни святой, ни мученицей, но и не как будто только что вернулась с танцев. «Умеренное раскаяние» – вот что должны увидеть присяжные. И, разумеется, легкое сумасшествие.

Она ткнула пальцем в центр ее лба, а затем неожиданно прижалась к нему своим. Мариэле посмотрела ей в глаза – никто не подходил к ней так близко уже очень давно, с того раза когда Андреа заснул у нее на коленях на диване.

– Нам с тобой приходится играть в прятки, – сказала высокая женщина, называвшая себя Мойрой. – Все знают, что это игра. Но если мы сыграем очень хорошо – нас и правда никто не найдет.

Мариэле вошла в зал суда в сиреневом брючном костюме, который никогда раньше не носила – смутно помнилось, что подарила его свекровь. Одежду доставила в клинику, судя по всему, ее кузина, поскольку ни мать, ни муж не изъявили желания что-либо ей передать. В большом зале, где в первых весенних лучах солнца кружились пылинки, Мариэле огляделась в поисках знакомых лиц. Увидела только журналистов и незнакомцев. Ни родных, ни родственников мужа. Только Лука – он был первым свидетелем обвинения. Когда назвали его имя, он встал, и Мариэле узнала серый костюм для рабочих встреч – тех, на которые он ходил, ворча, потому что всегда предпочитал нормальное общение без суровых правил. Костюм был тот же, но Лука – нет. Информация о нем доходила до нее обрывками. Как ни странно, первым выздоровел Андреа. После промывания желудка и капельниц он попросил поесть, а потом – видеоигру. В больнице за ним ухаживали обе бабушки и дед. Лука восстанавливался дольше. Он был умеренно спортивным, ел, как волк, но не набирал вес. Отравление выявило проблемы с клапаном сердца, и ему назначили антикоагулянтную терапию, и в больнице его продержали дольше, чем ожидалось. Ей сообщили, что за эти недели он извелся от беспокойства. Он боялся за старшего сына, которого после выписки взяли под опеку его родители – они, конечно, старались защитить мальчика, но вряд ли могли скрыть от него все, что говорили о его матери.

Беспокоился он и о младшей дочери, которую ко дню суда еще не вывели из медикаментозной комы, потому что в результате отравления у нее отказали сразу несколько органов и требовалось постепенно восстанавливать все функции, не забывая о необратимых повреждениях, которые могли проявиться только после ее пробуждения. Наконец, Лука тревожился и о ней. Он не хотел никаких контактов с женой, ни прямых, ни косвенных, но поручил своей кузине следить за ее состоянием здоровья.

Спустя полгода серый костюм, который она когда-то аккуратно повесила в шкаф в чехле, чтобы не помялся, болтался на Луке, как на вешалке. Он похудел по крайней мере на десять килограммов, недавно подстриженные волосы были слишком короткими – то есть он обратился не к своему доверенному парикмахеру, а к какому-то незнакомцу, который не задавал лишних вопросов. На свидетельской трибуне Лука ни разу не взглянул в ее сторону. Он отвечал спокойным голосом, медленно, тщательно выговаривая слова. Ей он казался невероятно уставшим. И пока он излагал свои ответы – да, он знал, что жена выращивала в саду потенциально ядовитые растения, поскольку запрещал детям их трогать, но нет, он никогда не думал, что именно эти растения были причиной недомоганий, которые проявлялись у детей в последние годы, даже когда после одной из госпитализаций заговорили об отравлении, и он винил фрукты и овощи из супермаркета, и да, он понял, что Мариэле знала, что произошло в тот день, когда дети начали жаловаться, а он сам чуть не потерял сознание, потому что она бегала от одного к другому, указывая, в каком положении им лежать, заставляла их по очереди вызывать рвоту, а потом стояла и смотрела на них, в ужасе откладывая момент, когда нужно было вызвать «скорую», но нет, он не считал, что это было преднамеренным актом, или, точнее, отравление было преднамеренным, но передозировка – случайной, потому что жена была потрясена, в панике и неспособна реагировать. С каждой репликой Лука понижал голос и замедлял речь, сутулясь от усталости. Когда пришло время говорить о Кларе, он на мгновение закрыл глаза.

– Ваша дочь была в коме месяц, верно?

– В медикаментозной коме, да.

– Я знаю, вы не врач, но можете ли вы объяснить присяжным, каковы были последствия отравления?

– Сердце Клары на какое-то время перестало биться. Врачи не смогли точно определить, сколько времени прошло, потому что даже когда оно билось, то так слабо, что фельдшеры не могли его уловить. Возможно, это были секунды, а может, минуты. Ее организм начал отказывать. В больнице смогли… не знаю, как сказать, перезапустить органы, но не одновременно – она была подключена к аппаратам, и они делали все за нее. Когда ее вывели из комы, Клара была словно новорожденный ребенок. Она не разговаривала, не ходила, не могла есть без посторонней помощи. Мы боялись, что это навсегда, но, к счастью, при поддержке замечательных людей, которых я никогда не устану благодарить, спустя несколько недель появились первые признаки восстановления. Сегодня она по-прежнему ничего не может делать сама, но она реагирует, двигается, отвечает на стимулы.

– И все это из-за слишком высокой дозы яда, – заключил адвокат.

– Нет.

На этот раз ответ Луки прозвучал быстро и уверенно.

– Нет?

– Нет. Если бы Кларе сразу вызвали рвоту и «скорая» приехала бы раньше, последствия были бы не такими ужасными.

В этот момент, впервые с 27 июля прошлого года, Лука Фольцони поднял взгляд на свою жену.

– Ты знала, знала, что ей необходимо было вызвать рвоту, что я бы справился с ядом, и Андреа тоже, он старше, но она – нет, потому что она была… – Его голос дрогнул. – …Совсем малютка. Но ты все равно ждала. От страха, потому что была не в себе, не знаю. Но ты ждала, пока я не велел тебе вызвать «скорую». И даже тогда ты не сделала этого сразу, сначала ты заставила Андреа вызвать рвоту, а потом сказала мне отнести Клару наверх, в ванную. Там ты засунула ей два пальца в горло, а потом облила ее холодной водой, не знаю, что… что ты собиралась делать. И только когда ты увидела, что она не реагирует, а я тоже свалился и лежал на полу, только тогда ты позвонила. Если бы ты не потеряла это время, Клара избежала бы всего этого.

Судья сказал, чтобы последние слова не учитывались, и попросил Луку вернуться на место. Именно тогда он выкрикнул:

– Ты была ее матерью! Ты должна была ее спасти! ТЫ ДОЛЖНА БЫЛА ЕЕ СПАСТИ!

Его вывели из зала суда.

С тех пор она больше его не видела.

* * *

Тринадцать лет разделяли женщину за дверью и мужчину внутри. На мгновение Маре показалось, что он ее не узнал, но потом она вспомнила фотографию из удостоверения личности, растиражированную во всех газетах и показанную по всем телеканалам. Она ждала его реакции – любой.

– Ты одна? – спросил Лука.

– Да. – Мара тут же подняла руки. – Можешь вызвать полицию, я собираюсь сдаться.

– Хорошо, – ответил он.

Он не сделал ни малейшего движения, чтобы впустить ее в дом.

– Как ты узнала, что я здесь? – спросил он вместо этого.

– Мойра сказала. То есть Эвелина. Мы были вместе в «Структуре».

– Я знаю, кто такая Эвелина Корианджели.

Его тон не был ни резким, ни враждебным – скорее нейтральным, безразличным Мара понимала, что не стоит ждать от этой встречи ничего хорошего, но, как и Мария Грация, она решила, что хочет увидеть своего мужа – бывшего – в последний раз, прежде чем ее снова где-то запрут – неизвестно где и неизвестно на сколько. Она знала, что будет тяжело.

легкого пути после всего этого просто не существует

– Она… была?… довольно хорошо разбирается в компьютерах и нашла, где ты живешь. А потом выяснила, что мама оставила тебе этот дом для детей, и я подумала, что, раз сейчас на тебя будут наседать журналисты, ты, возможно, приедешь сюда, чтобы отдохнуть.

Лука приподнял брови, но не сдвинулся с места. Мара поставила на землю тяжелую сумку Мойры, от веса которой ломило руку. На плече у нее висел военный рюкзак с разными мелочами Фьяммы, но его она не сняла – этот груз ей все равно предстояло нести. Лука посмотрел на сумки, потом на нее. В глубине души он сопротивлялся, пытаясь сдержать какой-то порыв, в то же время практично оценивая ситуацию.

– Ты ведь пришла не без причины?

да

Мара кивнула.

– Я хотела сказать тебе, что никого не убивала. Ты можешь мне не верить, это естественно. В этой сумке у меня бутылочка с ядом, с пипеткой. Но я ее не использовала. Они найдут ее при мне, проанализируют, выяснят, что он похож на тот, от которого умерли все те люди, но он не тот же самый. Потому что… – она помолчала, подбирая слова, – …потому что мой сделан лучше. Он не убивает, если только не выпить его весь разом. Он был нужен только мне. В любом случае вину возложат на меня, и я приму ее, если это остановит смерть всех, кого я встречаю. Меня это устраивает. Но я хотела сказать тебе, что это не моих рук дело. И я хочу, чтобы ты передал это Андреа и Кларе. Скажи им, даже если сам не веришь. Скажи, даже если они мне не поверят. Больше я ни о чем не прошу.

Лука нахмурился.

– У тебя с собой яд?

– Да.

– Ты пришла в этот дом с ядом?

– Да.

– Невероятно. – Он посмотрел на нее с полуулыбкой, то ли насмешливой, то ли полной отчаяния.

– Если хочешь, я отдам его тебе.

Она начала рыться в сумке, и Лука тут же наклонился к ней. Мара инстинктивно отступила назад. Но он лишь поднял сумку Мойры и снял с ее плеча рюкзак Фьяммы.

– Ты ела? – спросил он.

– Нет. В последнее время что-то не было аппетита.

– Я сварил чечевичный суп. Получилось многовато, оставил себе порцию на завтра. Подогрею тебе.

Он отступил от дверного проема, и Мара вновь увидела дом своего детства – совсем другой, без бесконечных книжных полок вдоль стен, обстановка стала уютнее, теплее, менее «русской».

можно притвориться, что это больше не дом моей матери

Теперь это был дом Луки. Она крепче сжала сумку и вошла.

* * *

– Андреа вдруг решил жениться. Долгое время он вел себя как дурак, шлялся, вел себя отвратительно. Мы часто ссорились из-за того, как он обращался с девушками. Он упрекал меня, что я женился на тебе, что позволил себя одурачить. Я никогда не оправдывался, никогда не чувствовал необходимости объяснять родному сыну, почему я влюбился в тебя. Но сам он так легкомысленно обращался с девушками!

Лука отпил воды. Они сидели за столом: перед ней стояла тарелка, перед ним – стакан. Мара заметила в холодильнике пиво, но была уверена, что Лука не открыл бутылку, чтобы сохранить ясность ума. Он не вызвал полицию, и она пока тоже этого не сделала. Она молча ела суп, а он рассказывал:

– Потом он встретил одну. Ее зовут Илария. В ней не было ничего особенного. Но как только Андреа попытался использовать один из своих дешевых трюков, она тут же с ним порвала. Очень спокойно объяснила, что у нее есть планы на жизнь и страдать из-за него туда не входит. Он опять приплел тебя, оправдывая свое поведение, но она тут же его осадила, сказав, что, если бы все дети убийц становились убийцами, этот мир превратился бы в пустыню. Андреа долго не мог это переварить. Потом вернулся к ней, поджав хвост, пытался убедить, что изменится. Илария долго ему не доверяла. Однажды она даже пришла ко мне, спросила, можно ли ему верить. Я ответил, что не знаю, потому что люди меняются. Решать только ей. Похоже, в мае следующего года они все же рискнут.

– Они молоды, – заметила Мара.

– Мы тоже не были старыми, – ответил Лука.

Она проглотила еще ложку остывшего супа.

скажи правду

– Тогда у меня не было никаких надежд, никакой мечты, за которой хотелось бы гнаться. Может быть, им стоит пожить еще немного порознь, прежде чем связывать себя узами.

Лука постучал пальцами по столу.

– Ты могла гнаться за какими угодно мечтами, Мара, я не…

Она вдруг взорвалась.

– Нет! Пожалуйста! – Она сжала кулаки и прижала их к глазам. – Не называй меня Марой, только не ты!

Именно этот момент, этот порыв перечеркнул тринадцать лет, которые их разделяли. В конце концов, они не всегда были Мариэле-отравительницей и Лукой-жертвой. Они прожили вместе целых двадцать лет, и он был самым желанным мужчиной в их компании, а она – прелестной блондинкой, немного бесприютной, без особых талантов. Злые языки шептались, что она его подловила, залетела до свадьбы. А на самом деле Мариэле не только не была беременна, они решили сохранить себя для брака – старомодно, да, но они оба были старомодными. Однако первой начала сомневаться Мариэле. Почему он выбрал ее? Она не раз задавала ему этот вопрос. Почему ее? Ведь нигде не училась, поступила лишь на курсы русского языка, который и так знала в совершенстве, и не нашла ничего лучше, чем работать официанткой летом и няней зимой. Он только смеялся над ее сомнениями, продолжая сдавать один экзамен за другим, получать диплом и в конце концов предложил ей выйти за него. Была первая квартира, рождение Андреа, вторая, побольше, потом радость от появления Клары, отпуска всей семьей, годовщины, которые Лука всегда отмечал особенно. А еще была бездна, скрытая за идеально ухоженным садом, за идеальной чистотой дома, безупречным макияжем, гардеробом, идеально сидевшим на теле, и за этим – глухая, звенящая пустота. Была жизнь, которая развалилась на куски – для него, для нее, для их детей, для всех.

Лука смотрел на эту незнакомку с темными волосами, прижимающую кулаки к глазам, и узнавал в ней свою жену. Он всегда упрекал ее за то, что она не попросила помощи. Теперь он уже не был уверен: даже если бы она просила – смог бы он услышать?

– С Кларой все было иначе. Сложнее.

Женщина, которая когда-то была его женой, опустила руки и стала слушать.

– Первый год был невероятно тяжелым. Мы никак не могли поставить ее на ноги. У нее не было сил, она мгновенно сдавалась. Иногда я пытался ее удержать, и это было все равно что держать в руках тряпичную куклу. Потом меня вызвали врачи и сказали, что физически она в порядке, больше они ничем помочь не могут. Конечно, ей предстояло еще долго бороться с последствиями, но больше не было причин, по которым она не могла бы ходить или нормально есть. Остались только психологические. Когда я забирал ее из больницы, то уже переехал и продал дом, и это было к лучшему. Она все начала заново – в квартире в Ла-Специи. Наверное, ты и это знаешь.

– Да, Мойра упомянула об этом в своем отчете.

Лука рассмеялся.

– Отчет, ничего себе.

Она встала, достала из сумки желтую папку и протянула ему. Где-то в груди шевельнулся старый, знакомый страх…

я передаю это своими руками, могла бы дать и что-то еще

…но она сдержалась и не отдернула руку, пока он не взял папку.

Лука перелистал страницы, посмотрел фотографии, прочел медицинские заключения о дочери, школьные аттестаты, копию договора купли-продажи.

– Я мог бы подать на нее в суд, знаешь ли…

– Даже не знаю, жива ли она еще.

Она впервые сказала это вслух. Может, в другой раз и сдержалась бы, но не сейчас. Губы искривились в гримасе, слезы подступили к горлу, зубы застучали, выбивая дробь.

– Фьямма умерла, в этом я уверена. А обе они виноваты только в том, что поверили мне и хотели помочь. Мы вместе отбывали наказание в «Структуре», вместе искупали вину – такое не забывается. Они не были правильными и безгрешными – и я тоже такой не была. – По ее щекам покатились слезы. – Они были немного чокнутые, хоть так и нельзя говорить, может, даже опасными и плевали на закон. Но они любили меня. И я их тоже, хоть и не хотела. – Она постучала пальцем по папке, скрыв плач за смехом. – Как бы то ни было, Мойра нарушила условия условно-досрочного. Одной жалобой больше, одной меньше – ей уже все равно.

Лука посмотрел на нее, закрыл папку и отложил ее в угол стола.

– Клара так до конца и не поправилась. Она очень худая, всегда бледная, с темными кругами под глазами, будто ее регулярно бьют. Но иногда бывают дни, когда ей становится лучше, и она одевается, красится, укладывает волосы – и становится обычной девушкой. Точнее, такой, которую нельзя так называть. Но когда пришло время, она совершила все глупости, какие могла совершить шестнадцатилетняя девчонка, плюс все глупости, какие могла совершить шестнадцатилетняя девчонка, которую отравила собственная мать. Я с трудом это пережил, хоть мне и помогали. Андреа злился на нее, презирал за то, что она не борется. Между ними тоже не все бывало гладко. Все это сильно ударило по моим родителям – они не смогли смириться. Они из поколения, которое требует решений и не сдается.

– Они еще живы?

– Только мама, но мне пришлось поместить ее в дом престарелых – она уже не в себе. Я навещаю ее, когда могу, но дается мне это тяжело.

Мара посмотрела на его переплетенные пальцы.

не уходи от ответа

– Объясни, что с Кларой.

Лука пожал плечами.

– Что с Кларой? Кто знает. Она не может полюбить себя. Не может полюбить жизнь. Она считает, что заслужила то, что ты с ней сделала, убеждена, что ее ты травила сильнее, чем меня или Андреа. Она думает, что ты ее ненавидела, что она всегда была никакая, бесполезная, лишняя. Узнаешь свои мысли?

Мара откинула голову, пытаясь смягчить удар. Она коснулась волос, губ, рук, не зная, как собрать себя воедино.

– Но ведь это не наследственное, то, что у меня… – прошептала она.

– Я в этом уверен. Скажем так, то, что произошло тринадцать лет назад, сильно подтолкнуло ее в этом направлении. Вдобавок ей не встретились подходящие друзья – ее история всегда вызывала нездоровое любопытство. Мы пережили несколько венерических заболеваний, пару таблеток «утро после», меняли школы, психиатров, лекарства, но не могли вытащить ее из самой себя. Единственное, что сработало, – это групповая терапия. Представляешь? Есть группы пациентов, каждого из которых едва не убил кто-то из родителей. Там она нашла первых настоящих друзей и даже Сильвию – близкую подругу. Она ищет свое место в мире, и общение с людьми, пережившими похожее, помогает ей чувствовать себя менее одинокой.

ТЫ ДОЛЖНА БЫЛА ЕЕ СПАСТИ!

– А что, если мне с ней встретиться? – рискнула спросить Мара. – Ей это поможет?

– Нет.

Его голос прозвучал резко, впервые с ее прихода. Оба это заметили, и Лука инстинктивно взял ее за руку.

– С тех пор как тебя освободили, она живет в страхе. Боится, что ты вернешься, чтобы закончить начатое. Сама говорит, что это бессмысленно, но страх сильнее… – Он набрал воздуха, – …Мариэле.

Она кивнула.

– Тогда, может, ей стоит увидеть, как меня арестовывают, как меня снова уводят?

Лука посмотрел на нее тем взглядом, которого она не видела уже очень, очень давно. Он крепче сжал ее пальцы.

13 января 2012 года

– Синьор Каланте, когда вы впервые познакомились с подсудимой?

– Я проверил квитанции, и вот… первый раз я работал в их саду в две тысячи четвертом. Но с синьорой я был знаком раньше, она приходила в мой питомник.

– У вас есть питомник?

– Да, хотя он появился позже. Сначала у меня была только цветочная лавка, потом я купил участок, чтобы выращивать садовые деревья, и постепенно получился питомник.

– То есть Мариэле Пировано сначала была клиенткой только магазина, затем питомника, а потом попросила вас заняться ее садом?

– Время от времени, да.

– Это был большой сад? Уход за ним требовал много сил?

– Большой – да, но не сказал бы, что сложный, тем более что синьора очень хорошо за ним ухаживала. Деревьев было немного, больше кустарники, цветы и небольшой ботанический уголок с пряными травами.

– Вы бывали в этом уголке?

– Множество раз, да.

– Там росла ромашка?

– Конечно.

– А что-нибудь необычное вы замечали?

– Ничего такого. Напротив, я восхищался тем, как синьора умела выращивать даже некоторые лекарственные растения, с которыми бывает трудновато.

– Вы давали ей советы?

– Разумеется, поэтому она и выбрала меня для ухода за садом, а не какую-то случайную фирму. У меня сорок лет опыта.

– Хорошо. Расскажите о первом случае… нет, уточню: расскажите, когда впервые вы заговорили с ней о ядовитом растении.

– Точной даты я не назову, думаю, это было еще в две тысячи третьем или четвертом. Синьора пришла купить довольно крупное, эффектное растение – монстеру деликатесную.

– Это редкое или необычное растение?

– Вовсе нет, его можно встретить во многих домах. Не в маленьких помещениях – монстера, как я сказал, сильно разрастается, но в большой, хорошо освещенной гостиной смотрится великолепно.

– То есть довольно обычное растение.

– Вполне обычное.

– Но токсичное.

– Само растение – нет. Конечно, если жевать листья, это неприятно, если съесть – заболит живот, но проблема в плодах. Видите ли, монстера дает плоды, похожие на плоды магнолии, вроде маленьких початков. Они съедобны, когда созреют. Но если съесть их недозрелыми, они ядовиты.

– Смертельно?

– Насколько мне известно, если съесть достаточно, да.

– Как вы заговорили о токсичности этих плодов?

– В наших широтах монстера плодоносит редко, здесь для нее прохладно, плоды не вызревают, но то растение, которое покупала синьора, было импортным и уже имело несколько формирующихся плодов. Я спросил, есть ли у нее дома животные. Знаете, собаки и кошки любят играть с растениями, а щенок мог бы сгрызть плод.

– У синьоры были собаки или кошки?

– С таким садом? Нет. С таким садом домашних животных не заводят.

– Значит, вы упомянули об этом просто в качестве предостережения.

– Именно так.

– А синьора задавала вопросы?

– Да. Но она всегда так делала – каждый раз, покупая растение, спрашивала не только, как за ним ухаживать, но и любила узнавать всякие любопытные детали. Я продал ей падуб, просто чудо, и даже дафну – дикорастущее растение, сложное в уходе, но она с ним справилась.

– То есть она была увлечена ботаникой?

– Безусловно. Если в питомнике не было других клиентов, мы могли болтать хоть полчаса, и то же самое в ее саду. Я работал, а она стояла рядом, будто училась ремеслу.

– Синьор Каланте, вы понимаете, что, кроме вас, никто не описывает Мариэле Пировано с этой стороны? И в этом зале, и по телевизору, и в газетах ее называют замкнутой, подавленной, даже меланхоличной женщиной.

– Я говорю, что знаю. Со мной она всегда была веселой, глаза сияли. Приятная женщина, иначе не скажу.

– Последний вопрос. Вы поставляли ей наперстянку пурпурную?

– Да.

– Она уже была у вас в магазине?

– Нет, я заказал ее специально.

– Почему ее не было?

– Опять же из-за собак и кошек. Это дикорастущее растение, чтобы выращивать его в саду или в помещении, нужны опыт и внимание. В нашем регионе на нее почти нет спроса, как и на олеандр для частных садов.

– Потому что она ядовита.

– Может, и так. Если съесть цветок… но это мы уже обсуждали.

– Вас не беспокоило, что наперстянка пурпурная растет в саду, где играют дети?

– Честно? Нет.

– Почему?

– Во-первых, я доверял синьоре, она знала, какие растения опасны, и сама следила за детьми. А во-вторых… не знаю, как сказать…

– Не торопитесь, у вас есть время.

– Нет, дело не в том… Просто ее дети никогда не бывали в саду. Она не позволяла. Сад был только ее. Я даже мужа там не видел – он, конечно, туда заходил, но это было… не знаю, ее царство. Да, сад был ее царством.

19

– Заместитель квестора Дионизи? Это Мариэле Пировано.

* * *

Лука рассказал ей, что из-за воцарившегося в последние дни хаоса жить в их новой квартире в Ла-Специи стало совершенно невозможно. Андрея на время учебы переехал в маленькую съемную квартиру в Генуе, еще до защиты диплома вернулся домой, собираясь взять ипотеку вместе с Иларией – в том числе благодаря деньгам бабушки. Клара же так и не обрела настоящей самостоятельности: аттестат она получила с опозданием на два года и, похоже, не собиралась искать работу или стремиться к какой-либо независимости. Так что все трое до сих пор жили под одной крышей. Теперь же, когда полиция и пресса не давали им вздохнуть, Андреа уехал к Иларии, а Клара – к Сильвии. Лука же укрылся здесь.

– Полиция знает об этом доме, но пресса – пока нет. Видимо, у нас еще остались друзья, умеющие хранить тайны, – сказал он, положив трубку на стол.

Звонить он ушел в другую комнату, в ту, что раньше была кабинетом отца. Когда Мара пообещала сдаться в присутствии дочери, Лука решил сделать ей кое-что – прежде всего остального.

– Прошло тринадцать лет, пора вам встретиться. Если все пойдет, как надеемся, и твоя невиновность будет доказана – будут и другие встречи.

а если меня снова закроют и выкинут ключ – рассчитывать будет не на кого.

никто не придет и не напишет

Они сидели за большим столом в гостиной и ждали. Не разговаривали, друг на друга не смотрели, но в этом не было вражды. Так бывало и раньше, в их «прежние» времена: они могли сидеть в одной комнате, не обмениваясь ни словом. Это были последние минуты состояния, которое хотя бы отдаленно напоминало покой – и она это знала. Момент показался ей подходящим, чтобы сказать:

– Лука, прости меня.

Он снова коснулся ее руки, но лишь на миг, затем убрал ладонь. Он был добрым человеком и сделал больше, чем мог, но прощение – это другое. Они услышали, как у дома припарковалась машина. Лука улыбнулся, чтобы подбодрить ее, и встал открыть дверь. Мара представила полицию, карабинеров[18], армию или даже своих преследователей, вооруженных флаконом с едким ядом, которые явились ее отравить.

Но это был ее сын.

Увидев его, она встала, как вставала перед судом. И это был суд – другой, но все же суд.

и судья, и палач

На фотографии в досье Мойры Андреа казался стройнее. Сейчас он был довольно плотным, широким. Сходство с Серджо Пировано, гибким и слегка сутулым мужчиной, стало менее заметным, но да, семейные черты угадывались. Взгляд молодого человека был стеклянным, как у акулы. Он скользнул по ней глазами, словно по незначительной детали, которую встречаешь каждый день и уже не замечаешь: фонарный столб, край тротуара. Но он смотрел, потому что его попросили, а он был послушным сыном. Лука подошел к нему.

хочет показать, что готов защитить его от меня – снова, всегда

– Андреа, это твоя мама.

– Знаю. Я ее помню.

Сердце Мары ухнуло в ледяную воду, но все же она хоть что-то почувствовала.

– Она собирается сдаться, – продолжал Лука, – и вам стоит перед этим увидеться – так будет правильно.

Андреа нахмурился. Его явно не спросили, хочет ли он этой встречи.

– По телефону ты сказал, что она невиновна, – ответил он, будто Мары в комнате не было.

– Поэтому она и сдается, – натянуто улыбнулся Лука, сжав ему плечо.

Андреа снова посмотрел на нее, не видя, молча.

Мара искала в себе силы что-то сказать, но взгляд девушки за спиной Андреа остановил ее. Вся злость, которую сдерживал сын, отражалась в глазах и дрожи пальцев его невесты, Иларии. Лука назвал ее обычной девушкой, и, возможно, единственным его промахом в безупречно корректном отношении к людям было суждение о ее внешности. У Иларии были большие темные глаза, волосы ниже плеч, выкрашенные в красно-фиолетовый, пышная, хорошо сложенная фигура. В ней чувствовалась воля, любовь к Андреа, уважение к Луке. И ненависть всей душой к Маре, или Мариэле, или как там звали эту проклятую мать ее жениха.

Не замечая безмолвного противостояния двух женщин, Андреа наконец решился заговорить, держась за Иларию:

– Это Илария.

– Я Мариэле.

– Знаю, – отрезала девушка.

– Присядем? – предложил Лука.

– Нет. – Тон сына не оставлял сомнений. – Я увидел ее, она увидела меня, мы можем идти.

Илария тут же взяла его за руку, потянув к двери.

– Подожди сестру, – остановил его Лука.

Наступила тяжелая пауза.

– Вы серьезно? – не сдержалась девушка с фиолетовыми волосами.

Очевидно, это был первый раз, когда она позволила себе такой тон с будущим свекром. Осознав это, она тут же попыталась сгладить впечатление:

– Простите, но я правда не понимаю, зачем эта встреча. Кому она нужна? Вам? Ну, если только вам – этого недостаточно. Ни Андреа, ни Кларе этого недостаточно. Не после всего, что…

Андреа остановил ее взглядом. Она отступила, напоследок оглянувшись на Мару.

Нет

эта девушка «не как все»

Послышались шум второй машины и резкий щелчок ручного тормоза. От холодности Андреа у Мары леденело сердце, но она знала, что худшее впереди. Дверь медленно открылась, и отец с сыном одновременно шагнули к ней. На пороге появилась высокая худая девушка в слишком большом, не по размеру, свитере, с волосами, собранными в низкий хвост, – должно быть, Сильвия. Она пришла проверить обстановку, прежде чем ввести внутрь ту, которую, очевидно, оберегала как могла. Прошептав что-то мужчинам, она вышла и вернулась, ведя за собой девушку, словно инвалида. Клара была такая же бледная, в таком же не по размеру свитере, но миниатюрная, еще меньше ростом, еще худее. На фото Мойры она выглядела вполне здоровой – Мара даже подумала, что та немного напоминает Беатриче. Но в реальности между ними не было ничего общего. Клара выглядела выглядела больной, нервной, надломленной.

Она вошла, держась за руку другой девушки. К ней сразу же подошел отец и обнял за плечи. Брат встал перед ней, ничего не говоря.

просто чтобы заслонить меня – лишь бы она меня не увидела

Из далекого уголка души, где она годами хоронила это чувство, пробудился первобытный инстинкт. Мара шагнула вперед – чтобы поддержать Клару, помочь ее, спасти.

ТЫ ДОЛЖНА БЫЛА ЕЕ СПАСТИ!

Но тут она вспомнила, что она не Мара, а Мариэле, и спасать ее дочь, навсегда плененную травмой, которую нанесла ей мать, – нужно лишь от той самой матери. Она осталась стоять, не шелохнувшись, пока Андреа не отступил, пока девушка в слишком большом свитере не отпустила ее, пока Лука не подвел ее ближе – остановившись всего в паре шагов.

– Вот, Клара, это твоя мама.

Их взгляды встретились, и в тот же миг Мариэле устыдилась той женщины, которой она была, а Мара – той, которой стала. Девушка же казалась лишь слегка растерянной.

– Привет, – сказала она, – я тебя помню.

– Привет, – ответила Мара сдавленным голосом.

В детстве у Мары недолго был пес. Она хорошо помнила, как он поджимал хвост, рычал или чуть приподнимал губу, обнажая зубы. Обычно он делал так от страха. Губы Клары дрожали. Чуть-чуть, невольно подергивались. И, глядя вблизи – ближе, чем в последний раз, в больнице, – на эти дрожащие губы, Мара поняла. Сухие трещинки в уголках губ. Тонкая обезвоженная кожа. Покрасневшие белки. И запах. Запах изо рта. Она снова подавила тот первобытный инстинкт – не взяла ее за плечи, не притянула к себе, не вдохнула ее запах. Просто – улыбнулась.

– Как ты, Клара?

– У меня все хорошо, мама.

нет, моя любовь, у тебя все нехорошо

ты каждый день травишь себя – они знают?

Взгляд Мары метался по лицам бывшего мужа, сына, Иларии и подруги ее дочери. В их глазах не было тревоги – только устойчивая привычка оберегать Клару, служить ей щитом, расчищать путь. Инстинкт защиты был так силен, что слепил их, не давая увидеть правду: Клару нужно было спасать прежде всего от самой себя.

или я ошибаюсь?

Надо было допустить и такую возможность. Кто сказал, что она и в самом деле способна узнать яд по дыханию или по красноте глаз?

потому что я видела это в зеркале своей башни, дома, столько лет подряд

когда мои дистилляты еще были несовершенны

когда я испытывала их на себе.

Она знала, как действует яд. Ее тошнило, однажды она даже потеряла сознание, решив, что это конец – справедливый, заслуженный. Но все обошлось. Она очнулась, встала и приготовила новый экстракт.

как давно Клара ставит опыты на себе?

где?

и почему никто об этом не знает?

– Это Сильвия, – прошептала Клара, указывая на свою подругу.

– Рада познакомиться, – пробормотала Сильвия с выражением, явно противоречащим ее словам.

– Отлично, – выпалила Илария, – раз уж мы закончили с церемониями, можно на этом и остановиться, верно?

Лука посмотрел на нее с усталой покорностью.

– Мариэле, ты хочешь что-то сказать?

Клара травит себя ядом!

Клара каждый день рискует убить себя!

– Я не хотела причинить вам зла, – тихо сказала она.

Илария закатила глаза, но Мара продолжила:

– Я не жду вашего прощения или понимания. Я не хочу восстановить с вами отношения – знаю, это невозможно. Я не сумасшедшая и не мечтаю о милых семейных обедах по воскресеньям. Я ничего от вас не хочу. Ничего.

Андреа нервно хмыкнул, но ответила за него Илария:

– Еще бы вы чего-то хотели.

Мара посмотрела на нее – безупречный макияж, шелковистые волосы неестественного цвета.

Как у меня… но это совсем другая история.

– Но есть и еще кое-что, чего я не хочу, – продолжала она. – Я не хочу, чтобы вы думали, будто я сделала это снова. Я больше никого не травила, потому что больше никого не любила. Я избегала привязанностей. Потому что если бы они появились – я бы поняла. Я травлю, только когда люблю. Звучит абсурдно, но это так. Я не убивала ни соседа сверху, ни кассиршу, ни гардеробщицу, ни кого-либо из тех, кто умер там, где была я, – я ничего к ним не чувствовала. А что до моих подруг… – она на миг перевела дух – …даже с ними я избегала любых опасных ситуаций, хотя толку из этого вышло мало…

Она замолчала, понимая, что слова ее пусты. Клара затаила дыхание, стараясь держаться спокойно, но вид у нее был такой, будто вот-вот рассыплется. Сильвия крепко держала ее с той же злостью в глазах, что и у Иларии.

– То есть вы говорите, что больше не та женщина? Что изменились? – саркастично уточнила Илария.

нет

я не могу этого сказать

это бесполезно.

Эта комната была полна любви – и ненависти.

Мара глубоко вдохнула.

– Я сдаюсь. Хоть я и не совершала того, в чем меня обвиняют, я сдаюсь. Я не смогу это доказать, мне никто не поверит. И, в сущности, меня это устраивает. У меня была подруга, Мойра, может, она еще жива, не знаю. Она всегда говорила, что нас освободили по ошибке, и я с ней согласна. Я вернусь в клинику или куда там меня решат отправить. Потому что мое место – там. – Она настойчиво искала взгляд дочери. – Мое место там, не здесь. Здесь я никого не спасу. А там – возможно. Когда меня запрут, вам больше нечего будет бояться.

Она встретилась взглядом с Лукой. Хотела как-то дать понять, что с Кларой что-то не так. Но передумала. На этот раз она была уверена, что бывший муж не оборвет с ней связь. Время и способ найдутся. А сейчас главное – чтобы Клара перестала бояться ее.

Сразу же.

* * *

– Заместитель квестора Дионизи? Это Мариэле Пировано.

Она воспользовалась тем же спутниковым телефоном, по которому Мария Грация звонила Луиджи. На этот раз она не стала произносить речей в свою защиту и сказала лишь одно:

– Я никого не убивала, как уже говорила. Но я готова сдаться.

– Где вы, синьора?

Голос Дионизи звучал странно, не как в прошлый раз. Гораздо настороженнее.

– Я… – Она подняла глаза и увидела, как Андреа, в панике глядя на отца, качает головой. Этот дом стал убежищем для всей семьи, и она не могла их выдать.

– Я в Лигурии, недалеко от полицейского участка в Леванто.

Пауза.

– Там нет полиции, только карабинеры.

Мара прикусила губу, едва сдержав смех.

– Вы правы, я всегда это путаю. В любом случае я сейчас зайду к ним и сдамся. Можете забрать меня оттуда.

– Хорошо, никуда не деньтесь.

Она повесила трубку и положила телефон рядом с аппаратом Луки. Никто не сказал «молодец». Никто не похлопал ее по плечу.

– Охренеть, я уж было подумал, что она приведет их сюда, – вырвалось у Андреа.

– Хватит ругаться, ты знаешь, что мне это не нравится, – одернула его Илария, бросив мрачный взгляд на Мару. – А теперь вам и, в самом деле, пора к карабинерам.

Мара посмотрела на Клару – руки дрожат, смотрит в сторону.

– Вы можете пойти со мной. Тогда убедитесь сами.

– Конечно, прямо за ручку тебя отведем, – съязвил сын, за что сразу получил строгий взгляд отца.

– А почему бы и нет? – бросила Илария, поправляя сумку на плече.

– Почему бы и нет?! – вспыхнул Андреа.

Его маска трещала по швам. Теперь и он весь дрожал, как сестра, – от ярости, или от страха, или от чувств, которые не мог больше сдерживать. Он еще помнил ту маму – добрую, ласковую, которая его еще не отравила. А эта женщина – с крашеными волосами и безумными глазами – не она.

– Я тебя отведу, – устало сказал Лука.

– Нет, зачем? – поспешно возразила невеста Андреа. – Мы ее отведем, так будем уверены.

– А почему не всем вместе, устроим семейную прогулку! – выпалил Андреа со слезами на глазах. – Давай, поехали все сдавать маму! Я ее не поведу. Хочешь – веди ты.

– А что, если мы ее отведем? – обратилась Сильвия к Кларе, чей взгляд был устремлен в бесконечность, любую, лишь бы там не было матери. – Что скажешь? Готова?

– Пожалуй, не стоит, – попытался было смягчить резкость вопроса Лука, но Клара кивнула.

– Машина вот только неудобная, – неловко извинилась ее подруга. – Тут такие дороги – туда-сюда, вверх-вниз… Поэтому мы выбрали «Панду» с полным приводом.

– У моего отца тоже была «Панда» четыре на четыре, – попыталась улыбнуться Мара.

Мара взяла сумку, поймала полный боли взгляд Луки и кивнула ему – коротко, успокаивающе. Ее все равно обыщут. Бояться нечего. О самоубийстве она не думала – это был бы слишком легкий выход, особенно теперь, когда выяснились истинные масштабы зла, которое она причинила семье.

ты всегда была права, Мойра

место тебе взаперти – и только там

Они все вместе вышли из дома ее детства. Едва переступив порог, Андреа развернулся и бросился обратно в дом, а спустя мгновение, поколебавшись, за ним последовала Илария. Лука остался на верхней ступеньке, глядя, как Мара протискивается между приоткрытой дверцей и откинутым сиденьем пассажира. Сильвия усадила Клару, пристегнула ее, словно ребенка, и заняла место водителя. Машина дала задний ход, и передача заскрежетала, когда девушка включила первую скорость.

В этот момент из ночной тьмы возник мужчина.

Он бежал вверх по склону, что-то выкрикивая. Шум двигателя заглушал слова, и Мара их не разобрала, но в этом не было нужды – она все поняла по движению губ.

– СИНЬОРА ПАЛАДИНИ! СИНЬОРА ПАЛАДИНИ!

Лука встревоженно спустился по ступеням, решив, что это журналист.

Мара склонилась между передними сиденьями.

– Не беспокойтесь, я его знаю. Я велела ему уйти, но он упрямый, – сказала она. Голос Ананда слышался все ближе, все отчетливей.

– ВЫЙДИТЕ ИЗ МАШИНЫ, СИНЬОРА ПАЛАДИНИ! ЭТО ОНА! ЭТО ТОЧНО ОНА!

Мара посмотрела на Сильвию.

В этом огромном свитере невозможно было разглядеть ее фигуру, понять, например, годится ли она для танцев на шесте в клубе свингеров.

– Да, он упрямый, – ответила Сильвия и вдавила педаль газа.

23 февраля 2024 года

– Сколько заплатишь?

– Чуток денег будет.

– И что я должен сделать?

– Отравить кое-кого.

Нино рассмеялся.

– Ты и правда чокнутая.

– О, запретное слово.

Они передали друг другу косяк.

– И кто эти люди, которых я должен отравить?

– Неважно. Главное, чтобы все они были связаны с одной женщиной.

Они лежали в постели. Все сделки Нино заключал именно так, и Сильвия к этому привыкла. Так она и добывала большую часть того, что ей было нужно. В основном запрещенные вещества и лекарства, потому что врачам Сильвия не верила. Она вышла на Нино через знакомых: если кто и мог достать что угодно – так это Джованни Сабадини. На этот раз она просила о другом.

– Травить до смерти вовсе необязательно. Достаточно, чтобы они заболели и приняли один и тот же яд.

– А откуда возьмется яд?

– Это тебя не касается.

– И что дальше?

– А дальше я позабочусь, чтобы обвинили ту женщину.

– Если хочешь испортить кому-то жизнь, я знаю способы и попроще.

– Я не хочу портить ей жизнь, я хочу, чтобы ее снова упрятали куда подальше.

– Снова? Разве не такого счастья ты желала своей матери?

Сильвия затянулась.

– Это другое.

– Нет, то же самое, я хорошо помню. Тогда ты просила у меня дрянной товар, чтобы твоя мать его продала, убила какого-нибудь бедолагу и села в тюрьму. Но она умерла раньше – от передоза.

– Я же сказала: это другое.

– Почему?

– Потому что моя мать была зависимой от запрещенных препаратов и не понимала, что делает. А эта женщина – настоящее чудовище. Такие, как она, не должны разгуливать на свободе, общаться с нормальными людьми.

– Любопытно. А кто она?

– Тебе не нужно знать.

– Я не беру заказы вслепую, крошка.

Сильвия раздраженно фыркнула

– Помнишь Отравительницу из Сестри-Леванте?

– Нет.

– Да ладно, я-то помню, а я была маленькой! Тебе тогда было лет двадцать пять, не меньше!

– Не помню.

– Ну, это тварь, которая отравила всю свою семью. Мужа и двоих детей.

– Вот гадина!

– О том и речь. Ее признали невменяемой, она отсидела пару лет и вышла. Но с ядом не завязала. Делает его дома, представляешь? И раздает кому попало, угощает всяких, которые даже не знают, кто она. Хитрая. Рано или поздно она кого-нибудь убьет, и поэтому я хочу, чтобы ее снова упрятали.

– А ты тут при чем? Тебя же она не травила.

– Нет вроде.

– И ты думаешь, что ее арестуют, если я начну травить случайных людей?

– Не случайных. Тех, кого она знает, с кем общается.

Нино закурил сигарету.

– Не сработает. Ты насмотрелась фильмов. Или, наоборот, слишком мало знаешь. Подстроить улики так, чтобы все указывало на одного человека, очень сложно. А уж если за это возьмемся мы с тобой – вообще труба, нас сразу поймают, – рассуждал он, качая головой.

– Тебя поймают. Меня – нет.

– Ладно, допустим. Но мы так и не узнаем, кто из нас прав.

– Нино, речь о серьезных деньгах.

– И где ты их возьмешь?

– Я кое-кого знаю. Деньги достались в наследство.

– От бабушки? – пошутил он.

– Да, от бабушки, – серьезно ответила она.

Нино все качал головой.

– Но зачем тебе это все?

– Потому что я дала слово. Пообещала убрать ее с дороги.

Он нежно погладил ее по щеке.

– Оно того не стоит. Слишком рискованно и никаких гарантий.

Сильвия заставила его поклясться, что он никому не расскажет. Он пообещал, но потом, покопавшись в интернете, узнал, что дело Отравительницы из Сестри-Леванте и правда было громким. А потом, после заключения, она буквально исчезла. Однажды, напившись, он похвастался друзьям:

– Я знаю, где она. И есть те, кто хорошо заплатит, чтобы это узнать.

Пьяное бахвальство. Но однажды с ним связались. И не кто-то с улицы – источник был серьезный.

– Ты правда знаешь, где живет эта женщина? – спросили его.

Джованни Сабадини, он же Нино, подтвердил, что у него есть информация, притворяясь уверенным, даже надменным. На деле он трясся от страха. Больше ничего не произошло – его отпустили домой с благодарностями и две недели о нем не вспоминали. Потом он начал замечать, что почва уходит из-под ног: работы больше не предлагали, старые друзья исчезли. Нино испугался.

Когда с ним вновь связались, тон был не угрожающий – наоборот. Ему предложили работу. В Милане. Простая подмена. Он должен был покрасить волосы и усы под седину и изображать другого человека.

– А как я потом буду ходить по улице?

– Это твоя проблема.

Ему предоставят одежду, темные очки, пачку наличных, и время от времени он должен будет разыгрывать из себя богача. Звучит заманчиво, правда? Брать такси с щедрыми чаевыми, обедать в дорогих ресторанах, гулять по модным бутикам. Главное – появляться только в определенные дни и часы в одежде, которую ему дадут, той же, что носит другой – тот, кого он подменяет, пока тот занят где-то еще. Тот другой был гораздо старше, а Нино едва исполнилось сорок, но суровая уличная жизнь состарила его раньше времени, тогда как роскошь и достаток сохранили молодость тому, другому. Если не считать цвета волос, оба выглядели на пятьдесят, были примерно одного роста и телосложения – один от нервов и подавленной злобы, другой благодаря спортзалу и массажам.

– Но зачем притворяться этим стариком?

– Разве ты не хочешь, чтобы Отравительницу арестовали? Для ареста нужна жертва. У нас есть жертва, у тебя – Отравительница.

Ему пообещали огромную сумму, действительно огромную, если он точно укажет адрес Мариэле Пировано. Нино разыскал Сильвию, опасаясь, не валяется ли она мертвой в какой-нибудь канаве, учитывая ее связи с зависимыми от запрещенных препаратов и бандитами. Но Сильвия была жива и успела переделать кучу дел. Ее подруга раздобыла целую папку секретных документов, и Сильвия их изучила. В них были сведения о четырех сокамерницах Отравительницы – или как там теперь называют обитательниц этого места. Сильвия ездила по их адресам, хотела увидеть их вблизи, их и тех, с кем они общались. У одной из них был вроде племянник, а у того таинственный дом.

– Знай своего врага, – сказала она.

Нино рассказал о предложении, и Сильвия серьезно его обдумала.

– Ты объяснил, что нужно добиться только ее ареста? Убивать ее нельзя, мертвая она мне не нужна.

– Им тоже нужно, чтобы ее арестовали.

– Немалая сумма за одну информацию.

– Половину дают сейчас, половину – после. Потом поделим.

– Можешь оставить себе все. Только никогда не упоминай мое имя, не говори, что это я рассказала, где она живет. Забирай все, мне нужно только, чтобы ее арестовали.

– Так и будет.

– Несколько месяцев назад ты не был так уверен.

– Несколько месяцев назад были только ты и я. Теперь в деле люди, которые могут устроить что угодно.

– Мне плевать на «что угодно». Мне нужно только одно.

Сильвия посмотрела на него с недоверием.

– Что натворил тот мужик? За что его хотят убить?

– Лучше нам этого не знать.

Она задумалась.

– Ну ладно.

20

Сильвия не была вооружена, не угрожала и, похоже, даже не торопилась. Она вела машину, сосредоточившись на дороге, что взбиралась по склону холма. Ей не нужно было ничего говорить или делать, ведь Мару приковывала к заднему сиденью девушка впереди, на пассажирском месте, чью руку Сильвия то брала, то отпускала, когда переключала передачу. Когда Ананда сбила «Панда», рванувшая с места на полной скорости, и он отлетел в сторону, Клара вскрикнула. Сильвия тут же схватила ее руку.

– Побочные жертвы, дорогая. Мы это обсуждали, их не избежать.

Мара обернулась, глядя на исчезающую во тьме дорогу. Кажется, что-то упало, а слева возникло какое-то движение – возможно, Лука бросился на помощь индийскому юноше, безупречному рыцарю, который до конца старался ее оберегать. Несмотря на все уговоры, он остался поблизости, упрямец, и попытался предупредить. Сердце Мары сковал ледяной страх – точно так же, как когда носилки с Мойрой исчезли в больнице.

только Ананд и заботился обо мне, даже не зная, кто я

и вот как его отблагодарили

Она больше не хотела обманывать себя. Ананд не узнал Клару на фотографии, и в тот миг у Мары свалился камень с сердца. Теперь она могла лишь надеяться, что яд посыпала не рука ее дочери, однако Клара знала – знала, что кто-то, вероятно, умрет.

побочные жертвы

Фьямма

Мойра

Лука, должно быть, смягчил правду, когда рассказывал о страхе Клары, о том, как она боится матери. Андреа, довольно взрослый, смог разложить все по полочкам, но Клара после комы и долгого восстановления превратила мать в чудовище из снов, символ ужаса. Если бы только Мара прочитала досье Мойры, поняла бы правду. Бесконечные дни и недели в больнице, череда психиатров, два ареста, запрещенные вещества. Бедняжка Клара. Препараты, подавляющие последствия шока, в сочетании с запрещенными веществами дали разрушительный эффект.

и все от страха передо мной

я начала убивать Клару в тот июльский день много лет назад и не остановилась

Поэтому Мара сидела на заднем сиденье, не издавая ни звука. Что бы ни задумали ее дочь и эта девушка, Сильвия, о которой она почти ничего не знала, какая разница? Она поняла, куда они едут – в домик, что принадлежал сначала ее предкам-крестьянам, затем родителям-интеллектуалам, с библиотекой и видом на море, где она в далеком детстве проводила скучные послеполуденные часы, пока отец и мать читали, а ей нечем было заняться.

там нас найдут быстро

у них мало времени, чтобы осуществить свой план

Движения Сильвии оставались спокойными, а вот руки Клары беспрестанно дрожали. «Панда» – хорошая машина, как раз для такой местности. Они добрались до домика меньше чем за четверть часа. Клара вышла первой, сжимая в руке связку с двумя ключами. Забор пропал, участок не был огорожен, похоже, воровать там было нечего. Открыв дверь, Сильвия обогнала Клару и включила тусклый, молочно-белый свет.

Еще не ступив внутрь, Мара вдохнула в прошлом и выдохнула в настоящем. Маленькой библиотеки родителей больше не существовало – появилась оранжерея. Стол, четыре стула, стойка и несколько экземпляров наперстянки пурпурной, Digitalis purpurea, которые, судя по всему, вырастили в неволе. Мара сразу оценила неподходящие условия – южная сторона, слишком жарко летом, слишком холодно зимой, недостаточно влажно. В ванной миланской квартиры она создала для растений идеальные условия, которые вычислила благодаря годам опыта и понимания цветка, не предназначенного для закрытых помещений и ядовитого по природе, без цели.

цель растению придали мы – сначала я, потом Клара

Комнату наполнял густой аромат цветов, но в нос бил и второй запах, такой же сильный: гниение, разложение. Клара не стала ботаником. Она не любила растения – это чувствовалось.

– Зайдешь? – спросила Сильвия.

Она говорила очень мягко, вежливо. Мара посмотрела на нее: чистое лицо, собранные волосы, мягкая улыбка. Она заметила белые волоски, застрявшие в петлях ее растянутого свитера.

вот кто ты

вот как ты обо всем узнала

– У тебя есть кошка? – спросила она.

– Да, но я не могу держать ее у себя – у Клары аллергия.

Мара медленно кивнула.

– Значит, ты держишь ее в Милане, в квартире над дискотекой, прямо напротив моего дома. Когда тебя нет, за ней, наверное, присматривает соседка, а когда приезжаешь, расчесываешь ей шерстку.

Сильвия улыбнулась.

– А ты много всего разглядела в те три дырки в занавеске.

* * *

Войдя в дом, Сильвия направилась к длинной рабочей стойке, а Клара словно ожила, охваченная лихорадкой. Ее взгляд метался от Мары к растениям, глаза округлились.

– Видишь, мама? Digitalis purpurea, те же самые, что были у тебя. Я тоже научилась, как ты. Я привезла их сюда, потому что в деревне им лучше, чем в городе. И сюда никто не приходит – только я. Андреа даже видеть это место не хочет, и дом в Леванто ему тоже не нужен – он не дал папе переписать его на себя, как хотела бабушка. Папа не переписывает его и на меня – не доверяет, наверное. Но мне все равно. Мне не нужен дом. Хватает этого места.

Она говорила быстро, слова громоздились одно на другое.

Мара огляделась, отмечая детали. Растения, нездоровые на вид, с редкими цветами – многие были сорваны, другие опали сами – не радовали. Клара, должно быть, экспериментировала, проверяя действие яда на себе.

яблоко от яблони…

Пахло гнилью. Мара поискала глазами холодильник, но вспомнила, что электричества здесь нет. Однако, когда они переступили порог, Сильвия зажгла лампу. Наверное, на солнечной батарее, долго не протянет.

как и я

На рабочей столешнице – походные плитки, сушилки, перегонные аппараты. Мара снова посмотрела на Клару. В глазах дочери горел восторг, почти триумф.

ты хотела, чтобы я увидела это место

ты хотела, чтобы я поняла: ты смогла повторить то, что делала я

Сильвия, не оборачиваясь, приказала:

– Садись, Мариэле.

Мара подчинилась, тем более что Клара тоже села напротив. Подруга вернулась с маленьким стаканчиком в руке и поставила его на стол в центре комнаты, подтолкнув к Маре. Жидкость внутри была мутной, с желтоватым оттенком.

– У нас мало времени, Мариэле. Пора заканчивать. Пей.

и это все?

приглашение к самоубийству?

Мара молчала, и Сильвия вдруг решила объясниться:

– Это выход, единственный. План был в том, чтобы тебя арестовали, снова упрятали. Я обещала Кларе… – Она осеклась. – В общем, все должно было пойти иначе. Нино говорил, что ничего сложного. Ты ведь знала Нино, правда? Мне кажется – знала.

Мара снова промолчала.

– Кажется, он мертв. Я слышала три выстрела в доме того безумного старика, когда вернула ему его бутылки с американским виски. С тех пор он не отвечает на звонки… – Она кивнула, улыбнувшись стаканчику. – Я ему говорила: следуй за индийским курьером, сообщай мне, где он находится, по геолокации, и все. Где курьер, там и ты, а я бы занялась отравлением нужных людей, чтобы подставить тебя… Но у него не хватило терпения, он все испортил. Испугался. Это моя вина – я наговорила ему, что ты совсем другой человек, – она бросила быстрый взгляд на Клару, – видно же, что ты изменилась. А теперь – пожалуйста, пей.

– Иначе выпью я, – неожиданно выпалила Клара.

Ее руки, лежавшие на столе, дрожали, глаза лихорадочно метались от Мары к перегонным аппаратам.

она как зависимый в ломке

Сильвия вздрогнула, услышав эту угрозу, которая касалась и ее, но сделала вид, будто так и было задумано.

но это не так

это не угроза, это обещание – или она, или я

Мара посмотрела на стаканчик с жидкостью, похожей на грязную воду, и попыталась представить себе концентрацию токсина в этих нескольких глотках. Вспомнила Фьямму, скорчившуюся, сложившуюся пополам, будто тростник. Мойру, ее долгий хрип и руку, которая сжимала ручку сумки. Марию Грацию, ее чувство чести. И Беатриче, ее уважение к мертвым.

все вместе, в последний раз, и Мариэле тоже

Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

щелк

– Если позволите высказаться: хрен я выпью эту гадость. Хочешь умирать в муках, мамина радость, – пожалуйста. Но я точно пить не буду.

* * *

Мара лениво откинулась на стуле, с упоением впившись взглядом в ошеломленные лица девушек.

– Когда-то здесь была библиотека. Ты знала об этом, Клара? Дедушке и бабушке нравилось сюда приезжать: зимой они разжигали камин, а летом каменные стены сохраняли прохладу.

– Мариэле, хватит пустых разговоров, пей, – настойчиво повторила Сильвия, следя за Кларой, которая дрожала все сильнее.

– Здесь были книги и по ботанике. – Мара наклонилась к дочери. – Ты хоть раз открывала книгу по ботанике, Клара? Интересовалась растениями? Или просто загуглила: «Как вырастить наперстянку пурпурную в неволе»?

Клара растерянно посмотрела на нее.

– Пей, Мара, хватит этого блефа, – подала голос Сильвия, положив руку на плечо подруги, – то ли чтобы ее удержать, то ли чтобы дать сигнал матери.

говоришь, что держишь нож за рукоять, и этот нож – Клара

щелк

– Здесь слишком сухо, – отрезала Мара. – Наперстянка пурпурная – дикое растение, не для теплиц, не для квартир, она растет, где хочет, когда хочет, в подходящем климате. Купить ее в магазине и бросить в сарае посреди полей недостаточно, даже у моря, на воздухе. Ты бы хоть подготовилась. Это растение едва тебя не убило, ты должна его уважать.

– Я подготовилась, – огрызнулась Клара, нервничая все сильнее.

– Она просто тянет время, – шепнула Сильвия.

щелк

– Время? – Мара рассмеялась. – Вот оно, ваше время.

Она положила сумку на стол и достала бутылочку с тремя маслами. Показала ее Кларе.

– Видишь? Прозрачный. Никаких осадков, ничего не плавает, жидкость чистая. И при этом идеально сохранилась – без холодильника. Таких результатов достигают, когда изучают, понимают ценность вещества, с которым работают. А просто взять ступку, пару бумажек, в которых сушат цветы, и сложить все в тенистый уголок, чтобы якобы сохранился яд, – слишком мало.

Клара завороженно смотрела на жидкость в бутылочке.

– Это он? – спросила она.

– Хватит! – яростно вмешалась Сильвия, обращаясь к Маре.

– Конечно, он. Тот, что я давала тебе в детстве.

– Откуда мне знать? Похоже на воду.

Мара открутила пипетку.

– Помнишь, как в детстве ты ловила снежинки? – спросила она, не глядя на Сильвию, которая обходила стол, направляясь к ней.

Мать и дочь оказались быстрее. Клара вскочила, потянулась через стол, высунув язык, и Мара уронила на него каплю. Сильвия налетела на Мару и толкнула, едва не сбив ее с ног.

– Хватит, пей! – крикнула Сильвия.

Клара прищелкнула языком, словно вспоминая вкус.

Мара посмотрела на Сильвию и произнесла:

– Я сказала, что выпью свой.

Пока Сильвия, нервничая, метнулась к Кларе, встревоженная этой непредвиденной каплей, Мара снова открыла сумку и достала коробку с кубиками сахара. Выложила три кубика на стол, набрала яд в пипетку и принялась капать по очереди на каждый кубик.

раз

два

– Это была доза для твоего отца. Крупному мужчине одной капли было бы мало. Та была для тебя, еще одна – для Андреа.

три

четыре

– А это – капли, которые я дала вам в тот день. На третьей ты потеряла сознание. На четвертой твой отец не смог подняться по лестнице на ногах, полз на четвереньках. Вот умора. Твой отец на коленях. Наконец-то.

Глаза Клары расширялись все больше.

пять

шесть

– Этого хватило бы, чтобы убить беднягу Пироцци или швейцара в отеле. Помнишь швейцара, Сильвия? Ты смотрела, как он умирал, – значит, помнишь. Я видела оба тела – отвратительное зрелище.

щелк

– В отравлении и смерти есть достоинство, яд не груб, как топор, он точен, чист. Ваш яд, ТВОЙ яд, – она указала на дочь, – полное дерьмо, моя дорогая. Прости за грубость, но если ты хотела подражать мне, произвести впечатление, то ты меня сильно разочаровала.

семь

восемь

– Как видишь, Сильвия, ты старалась зря. Я давно поставила себе цель – уйти, когда захочу, на своих условиях, победительницей. Вы, дурочки, мучили несчастных каким-то мерзким пойлом, а если бы набрались терпения, я ушла бы сама, покончив с делами.

девять

десять

Она вставила пипетку обратно и подвинула один кубик к дочери.

– Ты была права, моя девочка, всегда права. Да, я ошиблась с дозировкой, но не так, как рассказывала. Доза должна была быть правильная. Может, избыточная, но эффективная. От этого, – она указала на стаканчик, – ты скорчишься, изо рта пойдет пена, язык почернеет, покраснеют глаза, лицо опухнет, будто тебя избили. А это, – она кивнула на кубик, – придаст твоей смерти благородство. И мы обе знаем, что ты убьешь себя рано или поздно, особенно когда мамы не станет. Потому что ты потеряешь единственное, что держит тебя в этой жизни, – уверенность, что мама придет за тобой. Так вот, я здесь. Если хочешь – уйдем вместе.

– Клара, нет, черт возьми! – Сильвия снова обошла стол и врезала Маре в лицо. – Хватит! Прекрати! Клара, уходи! Я закончу! Уходи!

Мара посмотрела на Клару. Клара – на нее. И вдруг будто вспомнила, кто перед ней, – впервые за все время улыбнулась по-настоящему. Широко, восторженно. Как ребенок, которого мама похвалила: молодец.

Сильвия перехватила этот взгляд и успела крикнуть: «Нет!» – бросившись к столу, чтобы схватить кубик сахара. Но Клара, с быстротой ребенка, боящегося, что лакомство вот-вот отберут, схватила кубик и закинула его в рот.

Миг – и Мара сделала то же со своим.

Глаза Сильвии округлились. Губы Клары разомкнулись в легком выдохе. Мара снова откинулась на спинку стула.

– Теперь можешь посмотреть, как умирают по-настоящему.

Сильвия попыталась встряхнуть Клару.

– Выплюнь! ВЫПЛЮНЬ!

– Поздно, – повторила Мара. – Поздно выплевывать. И рвоту вызывать поздно. – Она вздохнула. – Поздравляю. Ты все болтала и болтала… и в итоге – убила ее.

Сильвия посмотрела на нее с отчаянием, ненавистью и страхом.

Мара кашлянула и кончиком пальца подвинула третий кубик к ней.

– Все уже знают, что это ты. Можешь ждать. Или разорвать себе кишки своей дрянью. Или присоединиться к нам.

Клара захрипела. Мара закрыла глаза. Когда открыла, кубика уже не было.

И тогда она вскочила.

16 марта 2020 года

– Мне было два года, так мне рассказали. Я жила с матерью. Она не вызвала «скорую», позвонила моим бабушке и дедушке, умоляла их посидеть со мной, сказав, что я сплю, потому что всю ночь плакала из-за боли в животе. Они примчались, а ее уже не было дома. Меня отвезли в больницу, там сказали, что у меня передозировка запрещенным препаратом. Так и не узнали, дала ли она мне его или я нашла его дома. Особой надежды не было, сказали, что в таких случаях все зависит от выносливости ребенка. Я могла умереть или остаться с необратимыми повреждениями, но я выжила. Мать немного посидела в тюрьме, потом вышла, ее отпустили на общественные работы, и тогда она попросила увидеться со мной. Меня отдали на попечение бабушке и дедушке, но я оставалась ее дочерью, и они согласились. Помню, как она водила меня в парк, покупала мне красивые платьица. Потом помню, как она усаживала меня на колени к своим друзьям. Но и об этом я мало что могу сказать, знаю только, что кто-то заметил, и ей надолго запретили видеться со мной. Если бы меня попросили назвать момент, когда внутри меня что-то надломилось, – тот надлом, от которого я уже никогда не исцелюсь, – я не смогла бы ответить. Я просто однажды почувствовала: это во мне есть. Мать много раз пыталась все исправить, врачи и соцработники говорили, что я не обязана. Но я все равно ходила к ней. Однажды она даже спросила, не хочу ли я съесть с ней конфетку, чтобы отправиться в «классное путешествие». Мне было пятнадцать, мне объяснили, что «путешествие» – одно из тех слов, услышав которые надо бежать без оглядки. Но я взяла ту конфетку. И отправилась в то путешествие. И только тогда поняла наверняка – рано или поздно моя мать меня убьет. Или заставит кого-то сделать это за нее.

Сильвия не продолжила свой рассказ. Она не объяснила, как решила, что единственный путь к спасению – снова добиться ареста матери. Она знала всех ее поставщиков, этот мир засосал ее, как резиновую уточку в водоворот. Бабушка и дедушка состарились, следили уже не так строго. Ей оставалось несколько месяцев до совершеннолетия. Она могла достать плохую дозу, такую, что убивает, и подсунуть ее матери для продажи. Чуть-чуть удачи – и полиция вышла бы на нее. Она познакомилась с человеком постарше, Нино, ей сказали, что он может достать что угодно. Она пришла к нему и предельно точно объяснила: как она его отблагодарит и что ей нужна всего одна такая доза. Но прежде чем план сработал, мать отправилась в «путешествие» и не вернулась. Сильвия не пошла на похороны, бабушка и дедушка не настаивали. Она ждала облегчения, месяцами ждала, но оно не пришло. Она застряла между прошлым и настоящим. Мертвая мать была ей бесполезна, Сильвия хотела справедливости, хотела знать, что та далеко, за решеткой, и ничего ей не сделает. Выслушав ее рассказ, ребята, сидевшие кружком, захлопали. Кто-то был ребенком алкоголиков, кто-то зависимых от запрещенных препаратов, кто-то людей с психическими расстройствами, кто-то просто вырос в ужасающей нищете. Их объединяло одно: отец или мать (в одном случае оба) пытались их убить. В группе была одна девушка, которая никогда не рассказывала о себе. Знаменитость. Все знали, кто она и кто ее мать. Ей оказывали особое внимание, как звезде, но Сильвия никогда не злилась. С первой встречи в большом зале, где проходили собрания, она была очарована, будто встретила мифическое существо. Ведь перед ней стояла «девочка, которая выжила», пусть и не волшебница. Сильвия представляла ее высокомерной, сильной, агрессивной, но увидела тщедушную, бледную, молчаливую девушку. Хотелось протянуть к ней руку, но она не решилась. После встреч подавали чай, кофе и печенье. Знаменитая девочка, которую звали Клара, никогда ничего не ела и сразу уходила. Но в тот день она осталась, бродя между стульями, даже перекинулась парой слов с другими. Сильвия подгадала момент и подошла с тарелкой печенья. Клара взглянула на тарелку, печенье не взяла, но улыбнулась.

– Тебе повезло, – вдруг сказала она.

– Почему?

– Потому что твоя мать умерла. Тебе больше не надо бояться.

Сильвия не сказала, что никогда не боялась матери, а просто жила с уверенностью, что эта женщина, подарив ей жизнь, принесет и смерть, и свыклась с неизбежностью. Не сказала, что после смерти матери начала принимать те же вещества, чтобы восполнить ее отсутствие, обманывая себя, будто та все еще может ее убить. Не сказала, что все стало хуже, и надежда на спасение умерла вместе с ней. Она выбрала ложь, недалекую от правды.

– Я все равно боюсь, – ответила она, опустив глаза. – Я бы предпочла, чтобы ее снова арестовали. Даже придумала план, чтобы это случилось. Ведь легче справиться с чем-то реальным, от чего можно отвернуться, чем с тем, что существует только у тебя в голове. Но она меня опередила.

Знаменитая девушка потерянно посмотрела на нее.

– Моя вышла три месяца назад.

И впервые в жизни Сильвия узнала себя в другом человеке. Узнала бесконечный ужас в чужом взгляде. Она взяла печенье с тарелки и протянула ей, не двигаясь, пока Клара не приняла его.

– Ну, что ж, – сказала она, – как вышла, так может и вернуться.

Это была фраза, брошенная наугад, но девочка поднесла печенье к губам и улыбнулась.

В тот момент с Сильвией произошло нечто необъяснимое, но очень человеческое. Без всякой причины она подумала, что готова на все, лишь бы эта девочка улыбнулась снова.

– Хороший был план? – спросила Клара.

– Хороший, – подтвердила Сильвия.

21

Едва аромат цветов ударил ей в нос, в голове Мары закрутились мысли.

растения больны

Это был первый вывод, который она сделала, осмотрев оранжерею: за растениями не ухаживали должным образом; значит, тот, кто этим занимался, их не любил, не изучил, в каких условиях они должны расти, и, вероятно, не разобрался, как правильно извлекать из них яд. Может, именно поэтому – а не из-за неправильного хранения – люди, принявшие яд, страдали так сильно.

концентрацию оценить невозможно

одна капля может содержать четыре миллиграмма яда

или сорок

Девушки вошли первыми. Сильвия зажгла свет и начала возиться у столешницы, а Клара смотрела на нее.

кто готовит яд? Сильвия? Клара?

Сильвия вела машину, Сильвия разъезжала по Италии, убивая людей, Сильвия следила за ней из квартиры напротив, Сильвия продала ее тому элегантному мужчине. А Клара была под присмотром отца и брата, ее наблюдали врачи, она была одержима Марой и систематически травила себя.

это дом ее бабушки и деда, ключи у нее

Когда Клара похвасталась, что это она готовит яд, для Мары многое прояснилось. Например, роль Сильвии. Похоже, только она знала об этой лаборатории. Только она знала, что Клара принимает яд. Все это время Сильвия преследовала Мару, убивала невинных людей, была причиной всех ее бед. Но она же позаботилась и о том, что Клара до сих пор жива.

она поняла, что делает Клара, и не дала ей убить себя, переключив ее внимание на меня

Сильвия добрая, Сильвия злая. Сильвия – узел, который нужно развязать, потому что она использует Клару как оружие против Мары.

но оружие может сменить хозяина

Сильвия не вмешивалась в монолог Клары. Стоя спиной к ним, она что-то торопливо готовила. Времени почти не осталось.

значит, вариантов немного

Почти две недели они пытались подставить Мару, приписывая ей преступления, которых она не совершала, – получилась какая-то мрачная и бесконечная партия в «Монополию».

иди в тюрьму и пропусти ход

Пока Клара взахлеб рассказывала, как научилась делать то, что умела Мара, Сильвия поставила стаканчик на стол.

– У нас мало времени, Мариэле. Пора заканчивать. Пей.

Вот и развязка. Никто не собирался стрелять, бить ножом или жечь – только стаканчик с ядом.

или что?

чем ей угрожают?

Их скоро придут искать – всех двоих или всех троих. Зачем ей убивать себя? Из принципа? Чтобы доставить удовольствие дочери? Мара старалась думать быстрее.

ах, Мойра, ты бы знала, что делать

Сильвия бормотала нелепые оправдания, а Клара пожирала взглядом стаканчик. Яд был повсюду: на полках, где когда-то стояли книги, на столешнице, в разбросанных бутылочках, но этот стаканчик был особенным.

– Видно же, что ты изменилась. А теперь – пожалуйста, пей, – закончила Сильвия. – А теперь, пожалуйста, пей.

– Иначе выпью я.

вот как

Голос Клары развеял все сомнения. Вот в чем дело, причина всегда была только в этом.

глупая Сильвия

глупая, глупая, глупая Сильвия!

Бывает, детишки падают на пол и бьют ногами.

посмотри на меня, мама, посмотри!

Клара хотела только одного – чтобы Мара на нее смотрела.

смотри, как я умираю, мама, смотри!

Вот она – настоящая кара. Клара давно все решила, а Сильвия обманывала себя, думая, что предлагает альтернативу, лишь оттягивая этот момент.

моя кара – не арест, не моя смерть, а ее

Мара вот-вот станет свидетелем самоубийства собственной дочери. Как только стаканчик с ядом оказался на столе, почти все карты шанса и судьбы исчезли.

Если Мара откажется пить, Клара выпьет яд.

Если Мара согласится пить, Клара выпьет яд.

Если Мара сбежит, Клара выпьет яд.

Если Мара убедит Сильвию передумать, Клара выпьет яд.

Если Мара отравит Сильвию, Клара выпьет яд.

Если Мара бросится на Сильвию, Клара выпьет яд.

Если Мара бросится на Клару, Клара выпьет яд.

Если Мара опрокинет стаканчик с ядом, Клара нальет другой и выпьет яд.

вот чего Сильвия не поняла: что бы ни произошло здесь сегодня, Клара выпьет яд

Эта мысль взорвалась в ее сознании, разливаясь, словно лава, и ей вторил крик Луки, прозвучавший тринадцать лет назад:

ТЫ ДОЛЖНА ЕЕ СПАСТИ!

как, Лука?

она хочет выпить яд, и она это сделает, ее не остановить

Мара встретилась взглядом с дочерью – голодным, торжествующим. Лава застыла в один миг. Решение пришло. Такое простое, что Мара почувствовала себя дурой.

не надо ее останавливать

Клара МОЖЕТ выпить яд, но не ЭТОТ

Все эти настойки, вытяжки, экстракты в сотнях флакончиков в доме ее бабушки и дедушки собраны из засушенных, сваренных, плохо отфильтрованных цветов, без всякой науки. Дигитоксин мог раствориться слишком сильно или, наоборот, многократно усилиться, соединившись с бактериями. Все яды в этой комнате были смертельны.

Но не ее яд.

Ее яд был извлечен правильно. Его она могла контролировать.

она должна выпить мой яд

Тут бы пригодилась Мойра с ее беспощадной решимостью. Или Фьямма, превращавшая ложь в правду. Или Мария Грация с ее тлеющим в душе огнем. Или Беатриче с ее равнодушием ко всему земному.

стань, как они все! говори, как Мойра

лги, как Фьямма

действуй импульсивно, как Мария Грация

отрешись от мира, как Беатриче

сходи с ума четырьмя способами – нет, пятью

верни Мариэле

Пока она лгала дочери и ее подруге, доставая из сумки пузырек с прозрачной жидкостью и кубики сахара, становясь Мойрой, Фьяммой, Марией Грацией, Беатриче и Мариэле, в глубине души, на самом дне сознания, Мара сбрасывала последние маски, открывала последние ящики своей ментальной Башни – настоящей, той, которую построила внутри себя. Две или три капли – столько она принимала на глазах у Мойры и Фьяммы. Две или три капли – столько, как она им говорила, она принимала каждый день. Но на самом деле она принимала и больше. Бывали дни, когда на сахар она капала четыре капли, дни, когда случайно проскальзывала и пятая. Бывали дни, когда горький привкус на языке не проходил. Бывали дни, когда у нее краснели глаза и горело во рту и в носу. Конечно, чаще она не врала себе – капель действительно было две-три. Но она знала, что может выдержать четыре, пять, шесть, возможно, семь, и плохо ей не станет. Могла дойти и до десяти, если потом вызвать рвоту. Она капала яд, считала и оценивала состояние Клары. Клара не знала меры. Проблема была не в регулярности или количестве капель, а в том, следовала ли она продуманному плану, травила ли себя методично, чтобы не привлекать внимание отца, брата или подруги. Удалось ли ей скрывать это хотя бы какое-то время? Мара не знала, насколько истощен ее хрупкий организм. Но у Клары было преимущество – то, что случилось тринадцать лет назад. Передозировка не дает иммунитета, но тело все запоминает. Если что-то едва не убило его, оно может стать гиперчувствительным к этому или выработать устойчивость. Если бы Клара была гиперчувствительной, она бы не стояла здесь, в этой комнате. Значит, у нее выработалась устойчивость. У Мары был только один шанс – превратиться на несколько минут в Мариэле, стать той женщиной, что внушала Кларе ужас, подтвердить все ее страхи, заставить поверить, что да, она вернулась за ней, чтобы закончить начатое тринадцать лет назад. Что она – чудовищная мать, Медея, пожирающая своих детей ради удовольствия видеть их страх. И Мара разыграла спектакль жестокого эгоцентризма, дала Сильвии все нужные ей подтверждения, подпитала одержимость Клары. И они поверили. Клара, бросая вызов, взяла ее яд, Сильвия сделала это из отчаяния. Одна капля, две, три – с такой дозой Сильвия почувствует недомогание, Клара ощутит легкий дискомфорт, а Мара – не почувствует ничего. Четыре, пять, шесть капель – организм Сильвии начнет бороться с ядом, желудок попытается его изгнать, сердце пострадает первым. Клара почувствует себя плохо, возможно, ее вырвет, но доза, вероятно, близка к той, к которой она привыкла. Ее сердце замедлится, но останется в пределах допустимого. Семь, восемь, девять, десять капель. Сильвия умрет. Клара будет на грани, как и Мара, но если Мара успеет воспользоваться моментом, когда яд одолеет Сильвию, если сумеет сразу вызвать рвоту у Клары и у себя, тогда, возможно…

возможно

…у нее есть шанс.

Сильвия не издала ни звука, ее челюсть все еще двигалась, а кубик сахара уже окончательно растворился. Мара не стала терять ни секунды. Клара несколько раз коротко всхлипнула, как срыгивает младенец, которого хлопают по спинке. Запрыгнув на стол и перемахнув через него – хотя обойти было бы быстрее, но неожиданность была ее главным оружием, – Мара бросилась на Клару, повалив ее на пол. Нужно было удержать ее, пока Сильвия, совсем рядом, уже хваталась за горло, едва замечая происходящее. Клара сопротивлялась, билась – хороший знак, но и проблема. Мара нащупала ее нос и зажала его.

прости, что делаю тебе больно, любовь моя, я пытаюсь спасти тебе жизнь

Клара инстинктивно открыла рот, и Мара сунула в него два пальца. Ей хотелось что-то крикнуть, но дыхание слабело. В желудке будто пылал огонь.

я справлюсь

я выдержу

однажды я приняла шесть капель, я справлюсь

А потом волной накатила боль. Такая сильная и внезапная, что отвлекла от жжения в желудке и покалывания на языке. Клара кусала ее, сильно, яростно, впиваясь зубами. Мара закричала, но даже не попыталась отдернуть руку.

пусть я потеряю два пальца, но не тебя

Она шевелила во рту дочери влажными от слюны и крови пальцами, пока не почувствовала, как ее тело сотряс спазм, спина выгнулась, и зубы наконец разжались. Остатки сахара и яда хлынули наружу вместе с желудочным соком. Мара откатилась в сторону, боль в желудке вернулась, словно удар копьем.

меня тоже должно стошнить

Она вызвала рвоту левой, неповрежденной рукой, второй позыв пришел сам, и пламя в желудке потухло, сменившись пульсирующей головной болью.

сколько я продержала его внутри?

не думать об этом

Клара кричала, звала Сильвию, и Мара обрадовалась. Но вот Клара попыталась встать, чтобы добраться до подруги, но ее ноги подкосились – плохой знак.

ей не нужно на нее смотреть

не нужно видеть, как она умирает

Собрав последние силы, Мара схватила дочь. Она не была уверена, что прием Хаймлиха[19] поможет еще больше опорожнить ее желудок, но попробовала, обхватив Клару за талию обеими руками, пока та вырывалась и пыталась ее оцарапать. Мара вдавила большие пальцы под грудину и, превозмогая боль в правой руке, рванула вверх. Изо рта дочери что-то выплеснулось, но от напряжения она потеряла сознание. В двух метрах от них Сильвия рухнула на пол, в конвульсиях – или…

не думай об этом

все потом!

Мара собрала остатки сил и встала. Посмотрела на Клару и подумала, что не справится. Но все же сунула одну руку ей под колени, другую – под спину, и подняла. Клара была крошечной, килограммов сорок, не больше, но казалась бетонной. Мара ударилась бедром о стол, но не уронила ношу.

я должна дойти до двери, выйти наружу

здесь растения, яд

В тот момент эта странная мысль показалась разумной. Волоча ноги, опираясь то на стену, то на дверь, она сумела повернуть ручку. Ночной воздух хлынул в лицо, словно благословение, проясняя сознание. Она сосчитала до трех, слегка подбросила Клару, чтобы крепче прижать к груди, и вышла наружу. Наклонилась, проверяя, дышит ли она. Да, дышали обе. Мара посмотрела на «Панду». Если она сядет за руль, они тут же разобьются. Внизу, под ними, – сияли огни Леванто и едва уловимые отблески моря. И тогда она услышала сирены. Дорожка к каменному домику была усеяна огнями и мигалками – на этот раз они не пригрезились ей, были настоящими. Держа дочь на руках, Мара шаг за шагом двинулась к ним, шатаясь, но не падая. Будто в тумане она различила бегущие навстречу фигуры. Одна была светлой, высокой… пятна… мираж. Лука. Может, Лука, а может, ей просто хотелось, чтобы это был он. Собрав остатки воздуха, она закричала:

– ЛУКА! ЛУКА! Я ЕЕ СПАСЛА!

Пятна бросились к ней. И наступила тьма.

28 октября 2024 года

Ощущение на языке было совсем другим. Вкус отдавал горечью – знакомой, привычной, опробованной множество раз. Но яд был теплее, полнее. Клара дала кубику сахара раствориться на языке и подумала: «Наконец-то!»

Она ждала этого момента тринадцать лет, более или менее осознанно, не представляя иного исхода для своей жизни. Какой она была девочкой, счастливой ли, до того как все случилось, до того, как мир сошел с ума? Она не помнила, знала лишь, что теперь желает того, что происходит.

Умереть.

Умереть от руки матери.

Умереть, возвысив вину матери своей смертью.

Умереть, став символом.

Умереть, будучи судьей, приговором и исполнением наказания.

Мысли путались, мелькали одна за другой, потом она услышала отчаянный всхлип Сильвии. Открыла глаза и посмотрела на нее – как раз успела увидеть, как та закидывает в рот третий кубик сахара. На миг это показалось правильным, гармоничным. Клара попыталась вспомнить, должна ли была Сильвия умереть, но это было слишком сложно, ее одолевали другие мысли, последние мгновения нельзя тратить впустую.

Вдруг на нее накинулась мать. Клара увидела, как она прыгнула, словно зверь, метящий в горло. Инстинктивно отвернулась, потеряла равновесие и рухнула лицом вниз, а сзади ее придавила Мара. Рука на лице… зажимает нос… Клара рефлекторно открыла рот. Когда пальцы матери оказались у нее в горле, она поняла. Сжала зубы, впилась и не отпускала, пока не ощутила вкус крови, но рвотный рефлекс уже сработал. Желудок сжался, и, хотела она того или нет, ее вырвало. Она увидела, как мать откатилась в сторону и здоровой рукой вызвала рвоту у себя. Только тогда Клара поняла, что все было подстроено, что ее обманули. Она повернулась к подруге. Сильвия, скорчившись, держалась одной рукой за живот, другой за горло, ее глаза горели от ужаса. Если Клара жива, Сильвия не должна умереть.

– СИЛЬВИЯ, ВЫЗОВИ РВОТУ! – прохрипела Клара.

Она попыталась встать, помочь девушке, которая была ее подругой последние пять лет. Но едва она поднялась, как закружилась голова, и она снова рухнула. В тот же миг мать опять навалилась на нее, обхватив сзади, вдавливая кулаки в грудину, большие пальцы под ребра. Клара билась, пытаясь ударить, оцарапать, набирая воздух для проклятий, но тщетно. Она не знала о спасательных приемах, и ее вырвало во второй раз. Сил совсем не осталось, она обмякла и ударилась головой о пол. Боль стала смутной, далекой, она чувствовала, что уходит.

ты не смогла

проклятая тварь, ничего у тебя не вышло!

Сильвия умирает, но и я тоже!

И тут вернулось странное ощущение, почти забытое. Пол исчез, тело приподнялось, вокруг был только воздух… воздух и тепло объятий. Мама взяла ее на руки. Клара покачивалась, голова болталась, сознание едва теплилось в ней. Они шли, неуверенно, задевая что-то то справа, то слева, потому что даже этой ведьме было плохо. Внезапно воздух стал холодным, и Клара поняла, что они вышли из дома. Женщина, державшая ее на руках, кряхтела от напряжения, опираясь на все, что попадалось, – плечом, бедром, каждый раз подбрасывая Клару, чтобы крепче прижать к себе. Клара уткнулась в ее шею и вдохнула. Сказав при встрече, в доме отца, что узнала ее, – Клара солгала. Если бы Сильвия несколько месяцев подряд не показывала ей фотографии, если бы газеты не пестрели ее снимками, если бы она не внушила себе, что эта изможденная, потухшая женщина – ее мать, она бы никогда ее не узнала. Но в тот миг, когда ее нос коснулся шеи этой женщины, она ее узнала. Не зрительно. Не на ощупь. А по запаху. В глубинах памяти проснулся запах, хранившийся с тех вечеров, когда она засыпала у нее на коленях, а потом – в полусне – чувствовала, как ее несут на руках, ступенька за ступенькой, к ее цветной кроватке. Там ее укладывали с поцелуем, и запах исчезал. И в ту же секунду все потеряло смысл.

«Я не хочу, – иррационально подумала Клара, пока мать выкрикивала имя отца и бормотала что-то невнятное. – Не хочу».

Но все уже случилось.

22

Когда она очнулась, у постели ей привиделась Мойра. Они улыбнулись друг другу. Потом Мара проснулась по-настоящему и поняла, что это не Мойра, а Валерия.

– Ну ты даешь, – сказала ее социальный работник. Глаза у Валерии покраснели от слез, в которых она ни за что бы не призналась.

– Надо было тебе позвонить, – ответила Мара.

– Да, надо было.

Она лежала не в обычной больнице, а в частной клинике.

– В больнице устали от журналистов, вот и перевели тебя, как только опасность миновала. Там над зданием даже вертолеты кружили, с ума все посходили.

момент «до»

сейчас все изменится

к лучшему? к худшему?

– Где моя дочь? – спросила она.

– В реанимации. Говорят, все не так плохо. Ты ее крепко приложила, но врачи настроены оптимистично.

Да, все изменилось к лучшему. Теперь она выдержит.

– Мойра?

– Кто?

– Эвелина Корианджели.

– А, – Валерия напустила на себя равнодушный вид. – Учитывая ее возраст, надежд было мало. Но у нее сердце, как у быка. Пока под седативами. Потом, конечно, будут проблемы – она нарушила условно-досрочное. В этот раз уже никакая справка о невменяемости не прокатит.

– Со мной то же самое?

Валерия приподняла брови.

– Почему? Ты не была под домашним арестом. Да, должна была сообщать, если куда-то уезжаешь, но для твоей же безопасности, не более. Ты свободная женщина, Мара. Хотя нет, не Мара – опять придется менять тебе имя.

Мара попыталась сесть.

– А обвинения в убийстве Пироцци?

Валерия покачала головой.

– Обвинений больше нет. Но до конца следствия тебе придется посидеть дома. Это не домашний арест, а любезная просьба заместителя квестора Дионизи.

заместитель квестора

интересно, встретимся ли мы когда-нибудь после всех неприятностей, которые я ему доставила

Был вопрос и поважнее, и его следовало задать.

– Как там мой дом? На месте?

– Увы. Как только в прессе узнали, где ты живешь, нам пришлось все быстро вывезти.

все

моя Башня

Мара откинулась на подушку. Валерия фыркнула, закатив глаза.

– Да ладно тебе. Я позвонила той женщине, помощнице нотариуса. Мы перевезли все коробки в новый дом, и она их разобрала. Даже заменила подмокшие на новые за свой счет. Странная она, тоже немного не в себе.

Мара улыбнулась, подумав о необычной женщине, которая во второй раз привела в порядок ее жизнь.

– Где новый дом?

– В пригороде Милана: не жди, что мы отправим тебя на другой конец страны. В Сесто-Сан-Джованни, так что, если соскучишься по Милану, сядешь на поезд. Впрочем, думать об этом рано – тебе здесь еще минимум неделю лежать.

Мара посмотрела в окно.

– А «здесь» – это где?

Валерия пожала плечами.

– Провинция Алессандрия. Платит твой муж, или бывший муж. Уж смирись.

Она смирилась.

Клару ни в чем не обвинили. Дионизи и его команда изъяли все содержимое домика на холме и установили, что, и в самом деле, Клара Фольцони была одержима ядом, который мать давала ей в детстве, но ее действия носили исключительно саморазрушительный характер. Вторая в ее жизни передозировка дигитоксином выявила хроническое самоотравление. Все родные и знакомые, включая отца и брата, объясняли ее нездоровый вид слабостью, хронической усталостью, дефицитом витаминов – о яде никто не думал.

– Сколько лет вы не были в том домике на холме? – спросил Дионизи у Луки.

– После смерти тещи мы туда не ездили. Она завещала его вместе с домом в Леванто моим детям, но они говорили, что не хотят. А мне было слишком больно.

Официально вину возложили на Сильвию Клеричи и Джованни Сабадини. Эта «дьявольская парочка» выстроила целый план, чтобы выманить деньги у бедной, слабой Клары Фольцони, обещая ей снова отправить мать за решетку. В прошлом Клеричи просила Сабадини убить свою мать, но план провалился, и они применили его в случае с Мариэле Пировано. Улик и доказательств было множество: их переписка…

ОНА ВЫПРЫГНУЛА ИЗ ОКНА!

Да, я видела, успокойся!

Какой успокойся? Они убьют меня, если ее не отыщут!

Есть координаты?

Да, она в горах, в провинции Бергамо!

Тогда я знаю, где она прячется. Сейчас там полиция с ее семьей, как освобожусь, еду!

Где она припарковалась?

Видишь бежевый трейлер? «Твинго» прямо за ним. Парочка в торговом центре.

Ок, я тоже захожу. Сообщи, когда поедут.

Сильвия, ничего не выйдет, надо звонить в полицию.

Нет, все по плану. Найдут девушку и швейцара, кто-нибудь вызовет охрану.

Кто-нибудь? Рискую здесь только я!

Слушай, я захожу. Не дури там.

Я устал ждать, они меня найдут! Пойду переломаю старику руки.

Нет, Нино, я несу яд. Нино? Нино, черт, отвечай!

…телефонные звонки, записи камер, подтверждающие их присутствие в местах отравлений, отпечатки пальцев, свидетельские показания. Обвинительное заключение – не подкопаешься.

Неофициально же Дионизи мучился, думая о темных пятнах в расследовании. Слишком много осталось вопросов. Почему Сабадини решил убить Пироцци, с которым никак не был связан? Почему выдавал себя за него? Почему Ананд Дхаван говорил о трех мужчинах? Кто были сообщники Сабадини, кроме Клеричи, в сущности, обычной зависимой? Ответов не было, а Пировано давала уклончивые показания и жаловалась на провалы. Ничего не поделаешь, ей пришлось нелегко. Показания Клары Фольцони были настолько путаными, что их сочли ненадежными. Бедную девушку взяла в оборот опытная манипуляторша Клеричи, и ей предстояло долго восстанавливать душевное равновесие в реабилитационной клинике. Наконец, спустя четыре месяца, это полное противоречий расследование было закрыто.

И Мариэле Пировано снова исчезла.

* * *

Номер «Ла Преальпина» засунули в почтовый ящик так грубо, что вся защитная пленка смялась и вздулась. Парень вытащил газету, сунул под мышку, поднялся по трем ступеням и нажал на звонок с табличкой «Петрелла».

– Кто там? – раздался голос.

– Это я, синьора Петрелла.

Замок щелкнул, и Ананд пешком поднялся на два лестничных пролета до квартиры. Марианна приоткрыла дверь, чтобы впустить его внутрь. В этой квартире тоже было четыре комнаты, но расположенных иначе, так что скрыть коробки от тех, кто проходил мимо открытой двери, было невозможно. Башня была восстановлена – все еще нависала, но уже не так давила благодаря иной площади, позволявшей в некоторых местах выстраивать коробки в четыре ряда. Марианну это не беспокоило: со временем она заполнит и лишнее пространство. В отличие от Милана в Сесто-Сан-Джованни Марианна выходила из дома: ходила за покупками, посещала культурные мероприятия и, хоть и редко, ужинала вне дома. Вместе с Валерией они долго и тщательно создавали ей новый облик: она научилась носить карие контактные линзы, а поверх – очки с прозрачными стеклами без диоптрий. Зимой она всегда носила теплые шапки, давая волосам отрастать. Валерия решила, что цвет волос надо оставить каштановым, гораздо более светлого оттенка, и укладывать локоны в новую прическу с низким хвостом. Уверенности, что ее никто не узнал, не было – но никто и не тревожил. Запершись в новой Башне, Марианна добилась разрешения принимать двух гостей: Луку и Ананда. Андреа твердо решил никогда с ней не встречаться, но позволил отцу показать фотографии со свадьбы с Иларией. Марианна смотрела на них, притворяясь, что очень тронута, хотя волновала ее только Клара – она хотела быть уверенной, что дочь в своих показаниях возложила всю вину на Сильвию.

мертвые не обижаются

С юридической точки зрения все сложилось удачно, но в остальном новости, которые приносил бывший муж, радости не внушали.

– Она все еще там, ни на что не реагирует. Ее держат под легкими седативами. Но она ест и, говорят, подружилась с кем-то из ребят в клинике. Не знаю, что они имеют в виду под «дружбой», – рассказал он в последний раз.

Марианна опустила взгляд.

– В клинике есть растения? Огород?

– Они следят за этим, – коротко ответил Лука.

На прощание они обнимались. Луку мучила совесть – ничего не заметил, не уберег дочь.

– Я должен был что-то почувствовать.

Он признавал, что Марианна спасла ей жизнь, пусть опасность и была ее же творением.

Эти встречи были печальными. Зато визиты Ананда приносили радость. Сильвия на «Панде» сломала ему ключицу и три ребра, но, поскольку он попал в газеты как герой, начальник дал ему лишний месяц отпуска. Теперь, доставляя посылки, Ананд сталкивался с восторгом клиентов, видевших в нем рыцаря в сияющих доспехах, – к эмигрантам так относятся нечасто.

– Газету принес, – сказал он, едва она закрыла за ним дверь.

– Посмотришь сам? У меня булочки в духовке.

С тех пор как она выписалась из больницы, Ананд стал ее единственным доверенным лицом. После многих лет одиночества десять дней рядом с бывшими сокамерницами, среди чужаков, и встречи с родными пробудили в ней потребность в человеческом общении – и Ананд идеально подошел на эту роль. Ему Марианна рассказала все – о тех ужасных днях и о том, что было до, даже о шифре в газете. Она считала себя в вечном долгу перед Анандом за то, что он пошел на похороны Фьяммы. Только ему и разрешили проводить ее в последний путь – с рукой в гипсе, в сопровождении всей семьи. Мойра в те дни еще была в реанимации, Мария Грация – под стражей после признания в убийстве Сабадини в доме Джузеппе Кастаньи, а Беатриче никуда не пускали перепуганные ее исчезновением родственники. И Ананд отправился туда, в Сансеполькро, с матерью, вполне живой бабушкой, сестрами и немногочисленными родственниками-мужчинами, в лучших нарядах. На красный гроб, присланный похоронным бюро Беатриче, он возложил четыре розы разных цветов – по одной за каждую из них. Теперь он листал объявления в газете, в надежде найти послание.

– Есть! – торжествующе крикнул он.

– Отлично! От кого?

– Роберта. Это кто?

– Мария Грация, – ответила Мара, выходя из кухни.

Вместе они прочли:

«Ищу дом, где смогу наконец посвятить себя на свободе игре на барабане. По пустякам просьба не беспокоить. Роберта».

– Дом, наконец, себя, свобода. Я наконец дома, – прочитал он, выделяя нужные слова.

– Ее приговорили к домашнему аресту. Это хорошо, – кивнула Мара.

Мария Грация призналась в убийстве Джованни Сабадини, и, несмотря на подчеркнутую обвинением судимость и намеки на превышение самообороны, ее признали виновной в непредумышленном убийстве с учетом угрозы ее жизни.

Мойру, Беатриче и Марианну допросили за закрытыми дверями, не позволив им связаться друг с другом, и их версии совпали. Их назвали «тройкой сумасшедших», но семья Беатриче сумела скрыть ее имя, а все остальное, вопреки ожиданиям, сыграло в пользу Марии Грации.

Марианна и Ананд сели за стол на кухне.

– Давно не слышно синьору Мойру? – спросил он.

– Пару недель. Но я не волнуюсь. Думаю, она злится. Ей не нравится ее «новый статус».

– Какой статус?

– В последнем сообщении она написала: «На пенсию пусть идут они». Похоже, так она намекает, что ей сменили имя и дом, но не нашли новую работу. Больше не рискуют.

– А разве ей не пора на пенсию? По возрасту?

– Ей никогда не будет пора на пенсию по возрасту, – ответила Марианна, ставя перед ним булочку и вскинув руки. – Ну, пробуй, я старалась. Булочки замороженные, разогрела в духовке, какие уж вышли. А вот чай – заказала, заплатила бешеные деньги, но это масала-чай!

– Синьора Паладини! То есть синьора Петрелла! – ахнул Ананд. – Да что вы, не стоило!

– Еще как стоило. Булочки, может, так себе, но чай – из твоей родной земли. И, кстати… – пробормотала она, – можешь звать меня Марианна. После всего, через что мы прошли. Помог бы мне привыкнуть.

Ананд растроганно ахнул.

– Обещаю, попробую. – Он посмотрел на скромно накрытый стол. – Не знаю, заслужил ли я все это.

– После того как спас мне жизнь и вообще? Радуйся, что я не строю тебе золотой дворец.

Ананд улыбнулся, и Марианна вдруг впервые без колебаний заговорила с ним серьезно:

– Знаешь, когда я встретила Мойру, а потом Фьямму, Беатриче, Марию Грацию… я никому из них не сказала, что ты помог мне сбежать. Сначала я не понимала почему, убеждала себя, что это неважно, просто мелочь. Но потом поняла – я ждала. Хотела посмотреть, предашь ли ты меня.

Увидев его озадаченное лицо, она подняла руку:

– Я знаю, что ты бы этого не сделал, теперь знаю. Тогда – боялась. Я никогда не верила, что заслуживаю чьего-то доверия. И в глубине души не выносила мысли, что это произойдет и с тобой. Потому что ты – один из лучших людей, с которыми меня сводила жизнь, Ананд.

– Не говорите так, синьора… Марианна.

– И… я тебя люблю. Не знаю, как это вышло, я ведь так осторожна. Но привязалась к тебе, сама того не заметив – посылка за посылкой. Когда ты звонил и я видела тебя в окно с улыбкой до ушей, день сразу становился светлее. Я покупала гораздо больше картриджей для принтера, чем нужно, только чтобы видеть эту улыбку. Наверное, поэтому я и не рассказывала о тебе подругам. Боялась признать – ты мне дорог. Очень.

Он коснулся ее руки, глаза увлажнились.

– Спасибо, Марианна. Ты мне тоже очень дорога́.

Она довольно улыбнулась, взяла чайник и принялась разливать чай.

– Ну, давай попробуем этот масала-чай.

– Пахнет божественно, – сказал Ананд и потянулся за чашкой.

Но она остановила его:

– Подожди. Я знаю, его пьют сладким.

И она бросила в темную жидкость кусочек сахара.

Эудженио Пироцци

(2 августа 1963 – 18 октября 2024)

День выдался отличный. Он опасался, что на собрании будет напряженная атмосфера, ведь в прошлый раз ему намекнули, что он слишком высовывается и некоторые его дружеские связи с политиками вызывают недовольство. Но он дал ясно понять: его не запугать, и на их сомнения и завуалированные угрозы ему наплевать. Если кто и мог угрожать, так это он. Он знал все их маленькие секреты – сам заботился о том, чтобы они исчезли. В этом мире больше ничего нельзя было спрятать навсегда – теперь все всплывало, даже спустя века. Тело – да, его можно уничтожить, если нужно. Но остальное – нет. Особенно если когда-нибудь это могло пригодиться. И он знал, что делать. У него было 26 стройплощадок по всей Италии. И в любой момент он мог поменять план работ. Нужно было залить бетон? Прекрасно. Он просил сдвинуть сроки, сменить этапы, сделать заливку на закате, когда рабочие уже собирались уходить. Солнце садилось, бетон оставался свежим. Ворота снова открывались – и на следующее утро плита уже была на месте. Прочная. С сюрпризом внутри. Он ни о чем не спрашивал – не хотел знать. Но точки… места… помнил наизусть. Если он пойдет ко дну – пойдут все. Хотя, черт возьми, зачем это нужно? Его ни разу не проверяли налоговики, ни одной инспекции. И теперь кто-то вдруг решит побеспокоиться… из-за лодки? Из-за пары фотографий в соцсетях с часами? Нет. Осторожность – для слабаков. А он, если уж… испражнялся – то золотом.

Он им так и сказал, не теми словами, но сказал. Даже видео забавное снял. Только они и поймут. Если обиделись – их дело. Но они повели себя красиво – открыли бутылку шампанского в честь следующей сделки. Брендовое, чуть горьковатое – но ведь в нектар богов не плюют!

Патриция Консолато

(11 ноября 2000 – 23 октября 2024)

– Простите, у меня только сто евро.

– Ничего страшного.

Патриция Консолато устало улыбнулась. Иногда попадались клиенты, которые расплачивались крупными купюрами за жвачку. Эта хотя бы купила соки и пару сэндвичей – типичная туристка, решила перекусить по пути к морю.

– Я тоже работала кассиром, и когда мне давали крупные купюры, расплачиваясь за мелочь, хотелось их придушить, – сказала она извиняющимся тоном.

Патриция подняла глаза, улыбнувшись чуть теплее. Девушка была в джинсовой куртке, с рюкзаком за плечами.

– Бывает, – ответила она, протягивая сдачу.

– Когда закончишь смену, угощу тебя кофе, – предложила та, улыбнувшись.

Дежурная фраза, просто любезность, и Патриция не придала ей значения, хотя до шести оставалось пять минут, и ее смена заканчивалась. Она передала кассу Марине и пошла переодеваться.

Выйдя из гипермаркета, в вестибюле торгового центра она заметила девушку в джинсовой куртке – она разговаривала по телефону и яростно жестикулировала. Увидев Патрицию, она помахала ей, рассмеялась, прекратила разговор и крикнула:

– Кофе?

Рядом с выходом был бар, и Патриция подумала: «А почему бы и нет?»

Она ждала за столиком, пока случайная знакомая забирала чашки. Они поболтали минут пять: девушка рассказала, что едет на слет, но ее друзья выбрали какую-то неведомую дорогу, и теперь они не могут встретиться. Посмеялись над общими историями по работе за кассой супермаркета. Потом пожали друг другу руки и попрощались. Добравшись до машины, Патриция вдруг почувствовала, что устала.

Да, и в самом деле, очень устала.

Амира Таманьи

(2 февраля 1997 – 25 октября 2024)

Амира Таманьи половину дня посвящала укладке своих афро-волос, унаследованных от матери, уроженки Туниса. Все говорили, что кудри просто великолепные, но она их ненавидела – слишком пышные. Приходилось изводить масла и воск, чтобы хоть немного пригладить шевелюру. Когда результат ее устраивал, у нее поднималось настроение: она заканчивала собираться, наносила макияж и, напевая под нос, шла на работу. Ей нравилось работать в клубе D’Or, хотя подруги твердили, что место опасное. Ей ничуть не было страшно: она принимала пальто и выдавала номерки, ничего больше. Да, иногда ей передавали сумки с содержимым, которое лучше не видеть, но клиенты не приставали, а если бы и попытались, синьора Фьямма их живьем бы съела. Синьора Фьямма была в клубе главной, ее все боялись. Все, кроме Амиры. Ей говорили, что та сидела в тюрьме или что-то в этом роде, и вела себя как генерал какой-нибудь: не выполнишь в точности, как она велела, орет так, что слышно за километр. Но это было из-за строгости: в такой странной работе она требовала педантичности. Профессионалы с профессионалами, девушки легкого поведения – с такими же, клиенты – с клиентами. Она закрывала глаза на дружбу, которая неизбежно завязывалась между теми, кто работал у входа, в гардеробе, баре, и девушками, приходившими в нарядах из пары лоскутков. Некоторые были постоянными, платили синьоре Фьямме процент, другие появлялись изредка, но приводили клиентов, так что их всегда принимали радушно. В тот вечер было много новых лиц: к синьоре Фьямме приехали гости, собрались девушки из других городов и пара толстяков с Ривьеры явно в поисках веселья. Амира обратила внимание на одну новенькую – красивую, худую, в бюстгальтере с блестками. Когда синьора с гостьями ушла в темную комнату, красотка вышла танцевать у шеста, с искренним наслаждением. Амире даже захотелось присоединиться. Почти. Потому что, узнай мать, в каком «диско-пабе» она работает, задала бы трепку, хоть Амире уже двадцать семь лет. К гардеробу вдруг подошла стройная девушка в одних танга, держа поднос с рюмками.

– Шотик? – предложила она.

– Мне нельзя, – ответила Амира.

– Да ладно, пить одной – скука смертная!

Гардеробщица выглянула, проверяя, не следит ли кто, пожала плечами, взяла рюмку и под счет «Раз, два, три!» выпила залпом. Девушка рассмеялась и убежала. Через пару минут Амира подумала, что зря выпила на пустой желудок – ее слегка тошнило. Она открыла пачку арахиса и закинула в рот горсть.

Юли Радош

(13 марта 1974 – 25 октября 2024)

Юли Радош жил в Италии тридцать лет. Приехал, спасаясь от войны, помог дальний родственник, который устроил его на черную работу в цех по производству упаковки. Трудностей Юли не боялся, главное – отправлять что-то домой и зарабатывать достаточно на сигареты, которые в Италии стоили целое состояние. Через год дела пошли лучше: он выучил язык и смог использовать врожденную элегантность в манерах и движениях. Ушел с фабрики, стал сезонным рабочим на Романьольской Ривьере, потом устроился в ресторан в Червии, где остался и в низкий сезон. Хозяин ресторана владел несколькими отелями, и Юли предложили место ночного портье в одном из них, у выезда с автострады. Зарплата была хорошей, вышло даже снять квартиру вместе с парнем из Беневенто. Счастливые годы. Когда их дружба закончилась, Юли захотел перемен, решил уехать из городка. Он попросил у владельца рекомендацию, и тот направил его в небольшую компанию, управлявшую клубами и мотелями. Юли сразу понял, что это сфера красных фонарей, но ему было безразлично. Он оказался в отеле посреди леса, рядом с частным клубом. Зато и жить можно было в том же отеле, то есть в вилле, переделанной под отель. У него было две комнаты – тишина, порядок, там он читал и слушал музыку после смены.

Юли был равнодушен к людям, приходившим и уходившим, – в основном клиентам и проституткам. Он не раз становился свидетелем жалких сцен, когда пьяные или что похуже пытались заняться сексом на лестницах, но всегда безупречно контролировал общественные пространства. Он очень привязался к женщине, управлявшей клубом в последние годы, – рыжей, острой на язык и обаятельной, любившей задержаться, чтобы поболтать с ним. Если мог оказать ей услугу, делал это с радостью, как в тот вечер, когда она попросила забронировать номер восемнадцать для двух ее подруг, приезжавших на следующий день. Юли выполнил просьбу без раздумий – для синьоры он готов был на все. В ту же ночь явилась пара: пьяный толстяк и девушка в бюстгальтере с блестками. Они взяли седьмой номер и исчезли. Через четверть часа Юли собирался выйти покурить, когда девушка вдруг догнала его – в трусах и джинсовой куртке – и спросила, можно ли заказать бутылку в номер. Он показал ей меню, и она выбрала вино не из дешевых. Потом широко улыбнулась и предложила сигарету.

– Он все равно уже спит, – заметила она.

Они вышли покурить с черного хода, и на середине сигареты Юли закашлялся. Девушка похлопала его по спине, но дыхание не возвращалось. Тогда она посоветовала лечь и проводила его в комнату. На кухне Юли впервые упал, словно на крестном пути. Девушка помогла ему подняться и довела до спальни. Там он согнулся пополам, и его вырвало прямо на ковер. Он в панике попытался дрожащими, потными руками схватить телефон, чтобы позвать на помощь, но тот выскользнул. Девушка пнула его, и телефон закатился под кровать. Юли упал во второй раз, протянув руку, чтобы достать аппарат. Не получилось, и в последние ясные мгновения он посмотрел на девушку: она стояла в дверях, опираясь на косяк, курила. Смотрела на него спокойно. Абсолютно бесстрастно.

Джузеппе Кастанья

(10 апреля 1953 – 27 октября 2024)

– Нет здесь никакой вечеринки! Пошли вон!

Джузеппе Кастанья по прозвищу Джерри, выпрямился во весь свой метр пятьдесят девять, в третий раз за вечер выходя к воротам своей виллы в Сант-Эутицио. Когда все это закончится, он как следует поговорит с племянником, потому что не раз четко указывал, когда разрешается принимать гостей, – а сегодня юнцы заявлялись толпами даже глубокой ночью. И все еще шли!

На этот раз у ворот он увидел двух девушек, одетых одна откровеннее другой. Низенькая блондинка с каре, вульгарно накрашенная, явно была пьяна. Вторая – высокая, худая, в джинсовой куртке, едва прикрывавшей бюстгальтер с блестками, от одного взгляда на который обжигал стыд.

– Адельмо сказал, что сегодня можно! – запротестовала она.

– Адельмо ничего не решает! Здесь хозяин я! Проваливайте!

Он уже повернулся, когда высокая девушка подняла руку, звякнув чем-то.

– Но сегодня же соревнование по шотам! – заныла она нараспев.

Джерри резко обернулся.

– Кто вам их дал? Откуда они у вас? – прогремел он, возвращаясь.

Девушка растерянно посмотрела на руку, в которой сжимала четыре мини-бутылочки крепкого алкоголя.

– Адельмо дал! Сегодня он собирался учить нас пить их залпом, – глупо хихикнула она.

Джерри щелкнул замком калитки, вышел и выхватил бутылочки. Он не ошибся: это не дешевка из какого-нибудь туристического отеля в Лас-Вегасе, эти были из его личной коллекции!

– Кража! – заорал он. – Вы присвоили частную собственность! Я вас засужу!

– Но Адельмо… – снова попыталась что-то объяснить девушка.

– Никаких Адельмо! Вон отсюда! Пшли прочь!

Он захлопнул калитку, едва сдержавшись, чтобы немедленно не позвонить племяннику. Засунул бутылочки в карман пиджака, решив вернуть их на место. Он хранил их годами, чтобы открыть в особый момент. Однако, стоило ему войти в дом, как пришло сообщение от шофера: тот уже вез на виллу синьорину Сантьяпикки. Нужно было срочно провести брифинг, чтобы впустить гостью незаметно, пока Фьямма и ее подруги спят. Для сицилийской предпринимательницы он забронировал голубую комнату и был уверен, что ей понравится. О четырех бутылочках в кармане он совсем забыл.

Фьямма Берганти

(31 октября 1983 – 27 октября 2024)

Она не старуха. Черт возьми, Мара – старая, Мойра – старая, но не она. Сорок лет – это новые тридцать, да и вообще, на свои сорок один она и не выглядела. Фигура у нее красивее, чем у половины танцовщиц в клубе. Танцовщиц, ну-ну. И сколько лет разницы между ней и Беатриче? Пять? Шесть? Она не помнила и не хотела помнить, но вся эта показная любовь остальных к Беатриче ужасно бесила. Бесила еще в «Структуре», а теперь и подавно. Что, ее трудности можно сравнить с тем, через что прошла Фьямма? Она видела, как умирает любовь всей ее жизни! Ну ладно, может, не всей жизни, – но он умер прямо у нее на глазах. А все вокруг – в обнимашки к Беатриче. Еще и Мария Грация туда же, всего на год старше, но тетка теткой. Ладно, у нее хотя бы есть оправдание – она вообще-то в человека стреляла. Не каждый день такое бывает. Но все эти нежности, ужимки, особенно от Беатриче! С каких это пор они вообще сдружились? В «Структуре» Мария Грация терпеть ее не могла – и не скрывала. А теперь сидят, как подружки на лавке. Невыносимо. Ей казалось, что ее исключили, не принимают – их всегда было пятеро, а не два плюс два плюс одна. Зря она, конечно, накричала на Мариэле, но и той пора уже подумать головой. Она же таскает в сумке яд, втянула их в этот кошмар, так что хватит важничать – для этого уже есть Мойра, которая орет на всех подряд. А все вообще-то должны бы благодарить ее, Фьямму, потому что это она достала машину, она нашла, где спрятаться, она даже за продукты платит, хотя в магазин отправилась Беатриче. И вернулась с этой своей мордашкой: «Я взяла мандарины для Марии Грации, она их так любила в “Структуре”». Когда это Мария Грация говорила, что любит мандарины? Да даже если и любит – раз не ест, значит, и не надо. Лучше уж она их сама сожрет. Хоть и невкусные, и не сезон.

Сильвия Клеричи

(3 января 1999 – 28 октября 2024)

Она видела, как та женщина вышла с Кларой на руках. Это было последнее осознанное воспоминание, застывшее в ее голове.

Ее тело сотрясалось, она чувствовала толчки, но боль была такой сильной, что все остальное мозг фиксировал лишь краем сознания. Она знала, что будет больно, всегда знала, но не так – боль была немыслимой. Клара ее предупреждала, даже заставила поклясться, что, если все пойдет не так, Сильвия последует за ней, в смерть.

– Будет больно? – спросила она тогда.

– Больно, – ответила Клара с улыбкой.

Сильвии было безразлично, все всегда приносило ей боль. Рассказывать ли Кларе о старом плане, как она хотела упрятать за решетку мать, подыгрывать, пока та перекраивала план, чтобы подставить свою, получать от нее адреса тех четырех женщин, копаться в их жизнях, выслеживать мать Клары и, наконец, сделать это: убить ради нее.

Говорят, за миг до смерти перед глазами проносится вся жизнь, но Сильвия не увидела себя ребенком, с пальцами, испачканными порошком, тянущимися ко рту. Не увидела мать, холодную, лежащую на диване, уже два дня как мертвую. И не вспомнила ни одного из отравлений, случившихся за последнюю неделю.

Зато она вспомнила, как ходила на курс фотографии. Ее туда направили соцслужбы, надеясь, что она хоть чем-то заинтересуется, кроме как запрещенными веществами, деньгами на запрещенные вещества и сексом в обмен на деньги на запрещенные вещества. Курс был скучным, но она все равно ходила, лишь бы угодить этим идиотам, уверенным, что могут «вылечить» ее подобной ерундой. Только один момент ей запомнился. Они фотографировали друг друга в парах, и ей достался прыщавый парень, едва открывавший рот. Он снял ее, она – его.

Потом преподаватель, или кто он там был, проявил пленку и привел их в темную комнату. Там каждый должен был самостоятельно перенести фото, которое снял, на фотобумагу. По чистой случайности она с прыщавым парнем поменялись местами, так что он перенес свое изображение, а Сильвия – свое.

Ошибку обнаружили, только когда опустили листы в проявитель. Увидев, как проступает его лицо, парень так разволновался, что передержал лист, и фото получилось темным. Когда настала очередь Сильвии, она тоже погрузила белый прямоугольник в жидкость. Сразу начали проявляться линии фона, но ее лица все не было. Только белое пятно в ветвях – и ей стало страшно. Вдруг она не запечатлелась? Вдруг ее не существует?

Она ждала, затаив дыхание, думая, что ее лицо не появится никогда. Но оно появилось, и она расслабилась. Почему именно это всплыло сейчас, она не знала. Но умирая, глядя в потолок, она ждала: когда же проявится ее изображение. Чтобы доказать: она была. Она жила. И все было не напрасно.

Благодарности

Как всегда, по завершении книги я размышляю о том, сколько людей помогли мне выстроить реальную основу, на которой я сплела вымышленную историю, и сразу оговорюсь: если в книге есть ошибки, они целиком на моей совести.

Прежде всего благодарю Стефано Ассоне, Сару Списсу и Габриэле Савини за подсказки, которые помогли мне разобраться в токсичности растений.

От всей души благодарю Аннарому и Брунеллу, Альберто Мендини, Чечилью Параджо и Франческу Цурлини, терпеливо отвечавших на все мои назойливые вопросы о правилах работы в REMS (и открывших мне множество различий в подходах, которые я учла), а также Мартину Виель и Клару Готто за сведения об обязанностях социальных работников.

Благодарю и Давида Прети, который просветил меня (и развенчал мифы) о том, как работают спутниковые телефоны.

Спасибо Маре Паладини, Вильме Пировано и Пьерлуизе Петрелле за разрешение использовать их фамилии (а в случае Мары – еще и имя).

Спасибо Рите Порретто, героически выслушивавшей мои бесконечные ночные звонки (разглагольствования) и проводившей со мной мозговые штурмы. Без ее заметок, буквально подвижнических, я бы пропала.

Спасибо и благороднейшей Гацци, которой посвящена эта книга, за поддержку как писательницы и консультации как судебного медика, уберегшие меня от грубейших ошибок.

Огромное спасибо Франческе, моему Маленькому Принцу, – я навсегда останусь твоей Лисой[20], чтобы видеть, как ты идешь рядом и подстраиваешься под мой шаг, когда я задыхаюсь от усталости.

Благодарю и дорогих бета-читателей, которые всегда со мной, не только пока я пишу, но и в трудные моменты реальной жизни: Алессандру, Катерину, Елену, Элизу, Маддалену, Марко, Маттиа, Монику, Наташу, Розанну, Сильвию, Симону, Веронику и Сару, которая внесла дополнительный вклад в произведение, сверяясь с уголовным кодексом, чтобы я не написала слишком уж вопиющих глупостей.

Спасибо Маттео, Вирджинии, Джиневре, Мелании, Хайди и Мие – вы якорь, который держит меня во всех бурях.

И наконец, огромное спасибо: Мариэле, Мойре, Марии Грации, Фьямме и Беатриче, потому что каждая из них живет во мне, и, любя их, я чуть сильнее люблю себя.

Примечания

1

Прибор для измерения влажности воздуха.

2

Мадс Миккельсен (р. 1965) – датский актер, также известный своими ролями в голливудских блокбастерах.

3

То есть заболевание нервной системы, главным симптомом которого являются приступы неконтролируемого засыпания посреди дня.

4

Итальянская региональная ежедневная газета с аудиторией в северо-западной Ломбардии (где расположен Милан) и северо-восточном Пьемонте.

5

Ит. Fiamma.

6

Имеется в виду враждующая с Бэтменом героиня под псевдонимом Ядовитый Плющ, которая повелевает растениями и действительно убивает ядом собственного тела.

7

Парчовая ткань, прошитая металлическими нитями.

8

В современной Италии – заместитель полицейского комиссара.

9

Анна Маньяни (1908–1973) – выдающаяся итальянская актриса, которую прославили образы, созданные ею в рамках неореалистического течения в кинематографе Италии (его пик пришелся на конец Второй мировой – вторую половину 50-х).

10

Чочара – прозвище женщин из одного из исторических регионов области Лацио, то есть области столичной и центральной.

11

Видимо, намек на его южное происхождение.

12

Множественные следы капиллярных кровоизлияний.

13

Неф – продольное выделенное пространство в церкви, расположенное перед алтарной частью; в католических церквях там расположены скамьи для паствы.

14

Итальянская (и первая в мире) система автоматического сбора денег за проезд по платной трассе, когда ворота просто фиксируют неостанавливающийся автомобиль по специальной метке на нем, и благодаря этой фиксации со счета владельца тем или иным образом списываются средства.

15

Итальянская государственная компания, занимавшаяся сбором налогов по всей стране, кроме Сицилии.

16

Мутизм – психоневрологическое расстройство, при котором человек не идет на контакт с окружающими, не утрачивая способности говорить и изъясняться другими способами.

17

Здесь: настаивание растений на жидких средах.

18

Корпус карабинеров – силовая структура Италии, подобно французской Национальной жандармерии подчиняющаяся одновременно Министерству обороны и Министерству внутренних дел и выполняющая, соответственно, функции и вооруженных сил, и гражданской полиции; действует в основном в небольших городах и сельской местности.

19

Захват сзади с резким давлением на диафрагму.

20

В русскоязычном культурном пространстве в основном принято считать этого персонажа Лисом, но есть и такие варианты перевода.

Content

Паола Барбато
Башня из слоновой кости

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Благодарности

Примечания