Колычевская весна

КОЛЫЧЕВСКАЯ ВЕСНА

В декабре Наталья Ласькова решилась оставить дом и отправилась в дальний путь первый раз за всю свою жизнь. А жизнь у нее сложилась нескладно.

И винить в том некого: сама семнадцати лет, крадучись от матери с отцом, ушла к первому гулевану в слободке — Пашке Ласькову. Одурманил он ее речами ласковыми да хмельными поцелуями.

Правду молвить, лучшего краснодеревщика во всем городе не было. Зато ни одной получки без попойки, без дружков не проходило. Хотела Наталья от мужа на другой же год уйти, родители до того не допустили. Старого закона держались:

— Вышла без нашего благословения, терпи. К тому и мальчишка у вас. А по квартирешкам нечего таскаться, переходите в дом, всем места хватит.

Обрадовалась Наталья родительскому прощению. Может, Павел одумается. Сначала муж вроде бы и стеснялся стариков, а привыкнув, стал из дома потихоньку, что под руки попадало, тянуть. Работу совсем забросил, целые дни в «Голубом Дунае» околачивался.

Вскоре умерла мать Натальи, за ней отец в могилу ушел, а на следующее лето, под пьяную лавочку, утонул в сточной канаве Павел. Как жил нескладно, так и помер. После дождя в канаве-то и воды всего по щиколотку утенку было, а он умудрился.

В двадцать три года осталась Наталья вдовой-хозяйкой в родительском доме с пятилетним сыном на руках. Пустила на квартиру семейных, чтоб где и за мальчонкой приглядели, а сама пошла на производство.

Хотелось пожить тихо, спокойно, без нужды, как люди живут. Долго думала, какую себе специальность выбрать. Да с пятью классами образования не разбежишься. Решила учиться малярному делу: оплата сдельная, притом и на стороне всегда подработать можно.

Так и сделала, оформилась в стройконтору.

Старый мастер, учивший Наталью ремеслу, был доволен ей.

— В тебе, девка, скус отменный. Первое дело в нашей профессии: краску нутром чувствовать. Тогда в квартирах и в ненастье солнце заиграет. Людям жить станет веселее.

Его похвалы радовали, но влюбленности мастера в свое ремесло Наталья не понимала. Знала одно: лучше будет работать — больше заработает; и старалась перенять от учителя все нужное, полезное.

По своей натуре Наталья была честной, исполнительной, жизнь научила ее расчетливости. За два года она обзавелась кое-какой мебелью, справила себе и сыну хорошую одежку. Появились постоянные клиенты. Начала на черный день понемногу откладывать: одна, надеяться не на кого.

В войну работы по специальности убавилось, и Наталья еще поденно работала на элеваторе. Из последних сил тянулась, чтоб из дома ничего не продавать и сына выучить. «Глядишь, инженером станет. Образованному человеку везде почет, и платят больше».

Но Митька, стервец, сам собой после семилетки распорядился.

— Я, маманя, на завод устроился. На слесаря хочу учиться. — Встал перед ней, редкие волосики над верхней губой пощипывает. — Не всем инженерами быть.

Отодрать бы, как прежде, но почуяла: не справиться, и заплакала.

В работе и заботе не заметила Наталья, что сын выше нее на целую голову вымахал. Через год-другой возьмут его в армию, и останется она совсем одна. Может, зря она Савельеву отказала?..

Не только Савельев сватался к молодой черноокой вдове. Но она досыта натешилась своим коротким бабьим счастьем. О замужестве даже думать боялась. Сына, конечно, жалела, а пуще всего не хотелось терять вольную волюшку. Вдруг опять такой, как Пашка, попадется? Что и говорить, трудно без мужика одной да с домом! Зато сама себе хозяйка. В этом силу свою чувствовала, радость свою обрела. В людях Наталья не привыкла искать помощи и стала ждать: отслужит Димитрий свой срок в армии, гляди поумнеет, дальше пойдет учиться. Вот и подмога будет. Она уж для него и невесту на примете держала. Не девушка — писаная краля.

Но не так все вышло. Вернувшись с военной службы, Димитрий поступил на старое место, а через два месяца завербовался на комсомольскую стройку в тайгу прокладывать железную дорогу.

Тут уж Наталья по-настоящему рассердилась.

— Дом рушится! Венцы менять надо, а ты, словно волк, все в лес смотришь. Для кого стараюсь?

— Эх, маманя! Медаль за трудовую доблесть имеете, на стройке работаете, а простого понять не можете! — усмехнулся Димитрий и крепко тиснул мать за плечи. — Да мне самому охота, вот так, настоящую жизнь собственными руками пощупать!

Ручищи-клещи, а приятно силу сыновью чувствовать. Давно ли, кажется, под стол пешком ходил!

Димитрий выпустил материнские плечи:

— Дом отремонтируем. Деньги обеспечу. За этим дело не станет.

Трудно было Наталье расставаться со своими планами, пробовала еще урезонить сына:

— На заводе тебя уважают, заработок большой…

— Завод и посылает, — перебил ее Димитрий. — Не я один, многие едут.

Наталья насторожилась.

— И Катерина с тобой? — Она не одобряла его дружбы с Катериной Селедкиной, щуплой белобрысой девчонкой. «И впрямь, как селедка, тощая. Никакой приятности», — неприязненно думала про нее Наталья. Не нравилось ей и другое: Катерина тоже только семилетку закончила, семья у Селедкиных многодетная, живут туговато. Значит, невеста бесприданница.

Димитрий исподлобья посмотрел на мать. Глаза карие, смелые.

— А как же? Условие такое было, чтоб вместе.

— Условие было!.. — Наталья в сердцах сплюнула. — Вот так вас дураков и ловят всякие вертихвостки!

Димитрий и Катерина уехали.

И Наталья долго выдерживала характер, но, получив телеграмму, что родилась внучка, проревела всю ночь, а утром сходила в контору, выпросила без содержания отпуск. Потом побежала на вокзал, купила билет и весь день собиралась в дорогу.

В купе, кроме Натальи, оказалось еще трое пассажиров: плотный, средних лет мужчина и чета помоложе.

Наталья присмотрелась: кто знает, какие люди?

Мужчина сразу же завалился наверх и захрапел, а муж с женой, устроившись поудобнее, надумали перед сном подкрепиться. Из того, как они охотно наперебой ухаживали друг за другом, Наталья заключила, что это, должно быть, молодожены, и, узнав, что они едут дальше нее, немного успокоилась. Молодожены тоже вскоре уснули. Наталья погасила верхний свет и села у окна, за которым проносились белые мертвые поля и черные телеграфные столбы. «Дома-то сейчас тепло… чисто… А билет все-таки дорогой, двести рублей да харчи…» Наталья переплела на ночь черную тугую косу и уложила ее венком вокруг головы.

Вагон мерно покачивался, точно баюкал. Где-то под полом беспрестанно приговаривали колеса: «Спи… спи… спи…»

Прикрыв рукой рот, она зевнула. «И не ждут, поди. Надо бы телеграмму послать, как там-то добираться? Натальей назвали. Хоть бы быстрее ехали, что ли, а то четыре дня… Да и на машине еще сколько». Она поправила подушку, усталость брала свое, и легла.

«Не забыть квартирантам про штепсель в кухне написать. Как бы пожара не приключилось». Поворочавшись на жесткой узкой полке, Наталья закрыла глаза. Под полом одобрительно бормотали колеса: «Так… так… так…» Утром вдова проснулась от негромкого покашливания. На нее сверху поглядывал мужчина, примериваясь, как лучше спрыгнуть вниз. Она торопливо села и загнула край матраца.

— Слазьте, слазьте, я не сплю.

Мужчина опять деликатно кашлянул в кулак и, опершись на ладони, одним резким движением спустился на пол. Сев на край Натальиной полки, он стал надевать валенки. Плечи и грудь у него были массивные, руки большие, сильные, с коротко подстриженными чистыми ногтями.

«Видать, опрятный», — отметила про себя Наталья.

Мужчина кивнул на спящих и, стараясь не шуметь, приоткрыл дверь купе.

— Умыться, пока все спят. После не добьешься. — Голос у него был басовитый, с простудной хрипотцой.

Наталья тоже пошла привести себя в порядок, а когда возвратилась, мужчина уже стоял в коридоре у окна, набивая табаком трубку с обгрызанным мундштуком.

— Случайно этим не балуетесь? — шутливо остановил он Наталью, одновременно с пристальным вниманием вглядываясь в ее лицо, точно вспоминал что-то.

— Терпеть не могу! — отмахнулась она и смутилась: «Ишь уставился, будто знакомую встретил».

— А я вот, знаете, сорок лет курю. Семилетним пацаном начал. Бывало, убежим с ребятами на гумно и конским навозом дымим до одурения, — собеседник отвернулся и, выпустив струю дыма, разогнал его рукой.

Это понравилось Наталье: вежливый, и вдруг припомнилось, как после первой получки Димитрий принес ей темно-синего в белую крапинку сатину на кофту, а себе пачку папирос «Пушка». После того он курил дома, не таясь. Встанет у открытой фортки, потому что мать не выносила табачного духу, и дымит.

Она была строгой матерью и никогда не потакала сыну, но тогда поняла: не перебороть ей сына, и смирилась — пусть уж лучше на глазах, чем где-то…

Наталья не имела привычки лезть к людям со своими переживаниями. Кому интересно чужое горе. А здесь захотелось поделиться о сыне. Поговорили и разъехались, а на сердце и полегчает.

— Сын у меня тоже рано курить начал. Вот к нему в Колычевку еду.

— В Колычевку!? — скуластое с широким прямым носом лицо мужчины помолодело от удовлетворенной улыбки. — Уж не родственницей ли Димитрию Ласькову доводитесь?

— Мать я ему, — улыбнулась и Наталья. Но улыбка вышла растерянная, испуганная: «Не осрамил ли сын себя там, на работе своей!?».

— Так я и думал! Уж очень вы, Наталья Ивановна, с Митрием обличием схожи. Мы с ним по соседству живем.

Смуглые, гладкие щеки вдовы зарумянились от чувства собственного достоинства: видно, частенько сын ее вспоминает, раз соседу имя известно. Сложив лодочкой ладонь, она степенно протянула ему руку.

— Стало быть, знакомые.

— Василий Васильевич Быков, — он бережно, с почтением пожал ей руку, и от этого Наталье стало приятно на душе: значит, и Митьку уважают там, в Колычевке. Да и обрадовалась она нежданному попутчику. Не одной хоть пятьдесят километров на машине трястись. Все-таки деньги при себе и в чемодане отрез бостона…

В тот же день Наталья познакомилась и с молодоженами, приветливыми, словоохотливыми людьми. В купе установились простые, непринужденные отношения, играли в карты, домино, до которого Быков оказался большим охотником. Наталья не любила таких развлечений, но играла, не хотела портить веселую компанию. А больше она и Василий стояли в коридоре у окна, и Наталья осторожно выспрашивала Быкова о сыне.

Мимо них проносились, обгоняя пассажирский состав, товарные поезда, груженные углем, машинами, штабелями ровных брусьев, балок, оконных и дверных переплетов.

— Технику и сборные дома на новостройки везут. В диких местах города, как в сказке, вырастают. Я вот тоже насчет строительства ездил. К весне всех капитальной жилплощадью обеспечим. Пока что семейным дома поставили, — провожая глазами один из товарных составов, сказал Василий и предложил: — А не наведаться ли нам, Наталья Ивановна, в ресторан? Надоела сухомятка. Какое у вас мнение на этот счет?

— Можно и сходить, — согласилась Наталья. Она прошла в купе, убрала под подушку пуховый платок, поправила постель и попросила молодых:

— Вы уж тут, пожалуйста, за моим барахлишком приглядите!..

— Последим, последим. Не беспокойтесь. На первое борщ возьмите. Объедение просто…

Быков и Наталья уселись за маленький стол, накрытый хрустящей белой скатертью, и заказали украинский борщ, жареную телятину и чай. Любила Наталья хорошо покушать и никогда не скупилась для себя и сына.

— Деньги — дело наживное, а здоровья не купишь, — частенько говаривала она. — Здоровье дороже всего.

Быков весело подмигнул хорошенькой официантке:

— Ну и красненького бутылочку. Ради знакомства не грех.

Наталья без чванливости выпила рюмку, от второй отказалась, кабы не подумал чего лишнего, и, вытерев платочком румяный рот, осторожно спросила:

— И этим тоже с пацанов балуетесь?

Василий громко хохотнул, обнажая желтые прокуренные зубы, затряс большой головой.

— Что нет, то нет! А с морозца или перед обедом люблю хватить стопочку. Да у нас в Колычевке без спиртного закоченеешь. Пичуги на лету мерзнут.

— Мерзнут… А чего ж туда народ, как в святые места, тянется? Деньги, небось, те же платют?

— Деньги, оно конечно. Только не в том тут дело, — Быков отставил пустую стопку. Лицо его посерьезнело и будто постарело. — Вот хотя бы взять нашу стройку. Еще до войны в тех местах обнаружили железную руду, так сказать, в государственном масштабе. Руда — это машины, машины — это хлеб, а чем больше хлеба, тем богаче жить будем. И без железной дороги тут не обойтись. Потому транспорт главный, так сказать, нерв…

— Ты мне лекции не читай, — сердито перебила его Наталья, неожиданно перейдя на «ты». — Сама грамотная. Не об том я.

— А об чем же? — спросил Василий и с любопытством посмотрел на Наталью.

Но она не могла подобрать нужных слов, чтобы выразить свою мысль, ответить на вопрос Василия Васильевича. Непонятно ей было: какая сила, кроме денег, поднимала людей с обжитых насиженных гнезд и уводила в глухомань? Ну пускай бы ехали туда те, у кого ни кола ни двора. Им все равно, где жить. А то вот как Митрий…

К столику подошла официантка.

— Вино на мой пай плюсуйте, — предупредил ее Быков.

Наталья упрямо нахмурилась.

— Нет уж пополам делите. Я тоже пила, — и, вытащив из кармана зеленой шерстяной кофты двадцать пять рублей, положила их на скатерть.

Василий, обтерев усы бумажной салфеткой, тихонько крякнул.

— Митрий-то, оказывается, и норовом весь в тебя, — сказал, перейдя на «ты» Быков.

* * *

К Колычевке подъезжали ночью. Дорога сначала шла вдоль нового железнодорожного полотна, потом запетляла в распадках по берегу какой-то извилистой речушки. Вдоль обочин зубчатой стеной тянулась тайга. Она временами скрипела от стужи и гулко охала, стряхивая с седых пихт комья снега. Снег тонкими искрящимися иглами повисал в недвижном морозном воздухе и медленно оседал в голубом свете месяца, закутанного в огромный радужный круг. Внезапно метрах в пяти — десяти сзади машины след в след мелькнули крупные серые тени. Они спустились на лед и широким наметом пересекли речку.

— Никак волки! — Наталья даже привстала. — Самое, что ни есть, чертово логово!

— Ну, теперь, считай, здесь цивилизация. Дороги грунтовые, через каждые десять километров посты. При надобности и отдохнуть и закусить можно, — со спокойствием рассказывал Быков. — А была действительно глушь. Попадешь — не выпустит. Еще в войну пришли сюда изыскатели трассу нашу прокладывать. Трое их было: инженер Журбин, с ним техники Колычев и Степанов. Дорогу топором прорубали. Ружьишко одно на всех, провиант кое-какой. Вышли в октябре, рассчитывали до зимы к жилым местам выйти, да не рассчитали… Все трое от голода и холода погибли.

— А знали они, что в гиблые места идут?

— Конечно, знали! Только дорога эта нашим завтрашним днем была. Вот и пошли…

Наталья зябко поежилась и плотнее закуталась в тулуп.

Все, что говорил Василий Васильевич, было для Натальи и ново и интересно и рассказывал он уж очень разумно… Но разобраться во всем сейчас было ей трудно… Мысли ее беспрестанно возвращались к Димитрию и Катерине… Какой-то получится встреча с ними…

Грузовик сильно подбросило на ухабе, Наталья чуть не вывалилась за борт. Но Быков успел подхватить ее и усадить на сено.

Крепкое мужское объятие, в котором было только желание помочь, вызвало у Натальи прежнюю тоску одиночества, испортило настроение. Ничего не ответив, она отодвинулась от Быкова к самому борту. «Все они одним миром мазаны. Так и норовят за чужую бабу подержаться. Небось, жена дома ждет».

Машина обогнала колонну тракторов с тяжело нагруженными санными прицепами и, громыхнув пустыми бочками, что перекатывались за сеном в задке кузова, покатила по высокой утрамбованной насыпи к мелькающим вдали огням какого-то селения.

— Колычевка наша, — густо пробасил Василий, заботливо укрывая ноги Натальи сеном. — Насыпь-то прошлую зиму в самый мороз поднимали. Семнадцать метров высоты. Трасса по пересеченной местности идет. Одних земляных работ до сорока тысяч кубов на каждые десять километров приходится. Сейчас от Колычевки к Журбинску последнюю просеку повели. Митрий там на корчевателе работает.

Грузовик въехал в поселок и остановился возле углового дома. Сердце Натальи застучало часто-часто.

Василий помог Наталье сойти и тихонько стукнул в замерзшее темное окно. В доме тотчас зажегся свет.

— Уж и электричество успели провести, — удивилась Наталья.

— Погоди, то ли еще увидишь, — пропуская ее в калитку, сказал Быков и крикнул в открывшуюся дверь. — Встречай, Катюша! Гостью дорогую привез!

Через минуту Наталья уж разделась в просторной кухне. Скинув шаль, она ткнулась губами в теплую щеку растерявшейся невестки и просто сказала:

— Ну здравствуй, голубушка.

Катерина нисколько не изменилась с тех пор, как Наталья видела ее последний раз на вокзале, когда провожала Димитрия. Низенькая, белокурая, с тонкими, как крысиные хвостики, косичками, большеглазая и полногрудая, она походила на рано созревшую девочку. Фланелевый короткий халатик еще больше подчеркивал ее хрупкость.

«В лесу лесу не нашел», — поморщилась Наталья, разглядывая невестку, хлопотавшую возле самовара.

— А Митрий где?

— На участке, — так же коротко ответила Катерина.

И обе настороженно замолчали, не зная, о чем говорить. Наталья прошла в горницу, остановилась у маленькой кроватки, где спала полненькая черноволосая девочка, и склонилась над ней. Ребенок улыбнулся сквозь сон, и Наталья умилилась.

— Внучка! Внученька ты моя, литой Митрий…

* * *

Поселок расположился на левом высоком берегу Тасуни. Год назад здесь еще были дикие, неезженные места, а теперь и ночью тайга светилась глазищами автомобильных фар.

Люди пришли сюда надолго, навсегда, стали хозяевами. Они разделили тайгу белыми проборами широких просек, вытянули вдоль них красивые строчки желтых деревянных домов и начали обживаться. Поднялось с лежек напуганное зверье и поспешило подальше убраться от непрошеных гостей.

Первый раз за много столетий порожистая Тасунь услыхала звонкий детский смех и воинственный петушиный крик.

Петуха еще по прошлой весне привезла в Колычевку хозяйственная племянница Быкова Настя Фролова.

Больше того, круглолицая сероглазая Настя привезла к мужу, плотнику Ивану Фролову, двух сыновей — трехлетнего Костю и четырехлетнего Лешу.

Теперь целыми днями у моста на горе слышались веселые голоса малолетних новоселов. Даже тридцатиградусный мороз не мог загнать их в избы.

С Настиного крыльца хорошо был виден шумный ребячий базар, и она частенько выбегала взглянуть на сыновей.

— Ма-альцы? — несся по Колычевке ее высокий беспокойный голос.

— Мы здеся-я! — дружно отзывались ребятишки, выбираясь с самодельными деревянными салазками на крутой берег.

— Не застыли? — все так же с крыльца спрашивала Настя и всякий раз наказывала: — В прорубь не угодите!

— Не-е! Мы туда не ездим! — отмахивались они, шмыгая покрасневшими носами. — Гляди, мамка, как мы скатимся!

Настя, зябко переступая полными стройными ногами в легких тапках, с улыбкой следила за вихрившимся сзади санок снегом. Когда сани благополучно выкатывались на середину реки, она убегала в дом.

Дом Димитрия стоял как раз против фроловского, на углу широкой улицы, у моста. Окна большой светлой горницы выходили на реку, за которой горбатилась синими увалами саянская тайга. Она поражала и подавляла Наталью своей суровой беспредельностью.

— Чуток отойди от ворот — и заблудишься. Деревья в три обхвата. Поди и медведи есть? Ехали — волков видали.

— Есть, — подтвердила Катерина. — Прошлый год летом медведица к самому жилью подходила. Митя в воздух из дробовика пальнул. Смех прямо, как она в кусты бросилась.

Наталья была высокой, статной, и хрупкие маленькие женщины ей вообще не нравились.

«Маленькая собачка до старости щенок. Их на божницу только сажать». Не о такой жене для Димитрия мечтала она и по-прежнему приглядывалась к невесте, перевертывающей на кровати дочь.

«Вожжой перешибить можно. Как ее машина-то слушается, ребенка завернуть не умеет».

Не вытерпев, Наталья поставила на стол чашку, которую мыла, и, обтерев фартуком руки, подошла к Катерине.

— Давай покажу, как пеленать-то. Не учат вас этому в школе, а надо бы. Какие мы горластые да черноглазые. Вылитый папка, — приговаривала Наталья, ловко и быстро пеленая ребенка. Поцеловав девочку в нежную бархатную щечку, она передала ее невестке. — Корми. Ишь ртом-то выкомаривает.

Катерина взглянула на маленькие настольные часы, стоявшие на этажерке с книгами.

— Не время. Должна к режиму привыкать. На работу мне скоро выходить.

— На работу? А девчонку куда же? — насторожилась Наталья.

— Соседка посмотрит. Ей заодно. К весне ясли построят.

— Сама бы годок-два дома посидела. Ребенок ухода требует.

Катерина спокойно положила ребенка в кроватку.

— Мы с Митей тоже так сначала решили, а потом подумали, подумали: девочка крепкая, спокойная, пусть с малых лет к коллективу привыкает. А здесь каждая пара рук на учете.

«От твоих-то, поди, небольшая корысть», — усмехнулась Наталья, и жгучая горькая обида на Катерину опять завладела ей: «Растила, растила сына, и вот пришла какая-то девчонка и отняла, увела его за собой в проклятую глухомань».

Катерина накинула старенькую замасленную телогрейку и громыхнула ведрами:

— Воды побольше нагреть надо. Наташку купать, да и Митя приедет. Суббота сегодня.

Наталья с ревнивым раздражением взяла у нее из рук коромысло.

— Третий день живу. Шагу не даешь сделать. Не привычная я сложа руки сидеть.

Димитрий приехал под вечер, когда Наталья возилась у печки, а Катерина кормила в горнице выкупанную дочь. Он ввалился в кухню вместе с клубами морозного воздуха, худой, длинный, блестя озорными цыганскими глазами и белозубой улыбкой. Сходу схватив Наталью в охапку, несколько раз уколол ее щеки жесткими обветренными губами.

— Какая ты, мать, молодец! Я уж сам собирался к тебе! — От его необычного обращения и теплой сыновней ласки Наталья вся размякла. Она глядела на него снизу вверх, гладила по щетинистым темным щекам и всхлипывала, как девочка.

— Собирался… Мать здесь, а он… — от его широкого плеча пахло морозом и тавотом.

— Ну чего ты, чего. Не мог раньше. Знаю, виноват, да ведь бригадир я, неудобно, — виновато оправдывался сын, стаскивая у порога промасленную промерзшую робу. — Василь Василич рассказывал, как доехали. Привет тебе просил передать.

— Ты мне зубы-то приветами не заговаривай, — Наталья загремела ухватом, стараясь скрыть непонятное ей самой волнение, охватившее ее при последних словах сына. — Мыться будешь? — она выплеснула из чугуна в большой цинковый таз, где только что купала внучку, горячую воду и громко высморкалась в фартук.

— Сначала поздороваюсь со всеми, — Димитрий пошел в комнату. Оттуда долетел его хрипловатый, видно, простывший голос:

— Ну как тут без меня дышите?

— Дышим! — счастливо отозвалась Катерина и строго спросила: — Записку получил мою? Мать ждет. Уж мог бы как-нибудь отпроситься.

Наталья прислушивалась к их разговору и истолковывала его по-своему. «Нарочно отчитывает, чтоб я слышала».

И снова подумала о Димитрии: «К ней ушел. Словом не перекинулся с матерью и про дом не спросил…»

Опять до боли защемило сердце: сын отрезанный ломоть. У него своя семья, свои заботы. Сесть, положить бы голову на стол и зареветь в голос… Да не хотелось показывать этой девчонке своих слез.

— Мама, идите-ка сюда, — позвала ее из комнаты Катерина. — Что вы там одна? У нас секретов от вас нет.

«Без него никак не называла», — про себя отметила Наталья. Но все-таки ей было приятно, что Катерина назвала ее мамой.

Наталья прошла в комнату, взяла у невестки внучку и заходила с ней по комнате, напевая, как когда-то певала сыну:

Баю-бай! Баю-бай!

К нам приехал Мамай,

К нам приехал Мамай,

Просит: «Наточку отдай!»

А мы Нату не дадим,

Пригодится нам самим.

— Ты давай скорей мойся. Фроловы обещались прийти, — заторопила мужа Катерина, доставая ему чистое белье. — Я пока в магазин сбегаю.

— Красненького купи. Маманя белого в рот не берет, — наказал Димитрий.

— А мясо-то будем брать? Оставили нам.

— Если хорошее. А как тот раз было, не надо.

Наталье понравилось, что они советуются. Значит, дружно живут, а ей вот не выпало такого счастья.

«Не сумела я своего вовремя в руки взять. А эта, смотри, сильнее меня оказалась», — позавидовала она Катерине, прислушиваясь к ее легким шагам за окном.

Фроловы пришли всей семьей. Сам Иван под потолок ростом, косая сажень в плечах, ручищи, как грабли.

«Настоящий медведь», — подумала Наталья, разглядывая его добродушное широкое лицо, красное от постоянного пребывания на морозе.

По тому, как просто, приветливо здоровались Фроловы с Димитрием, почувствовала она — желанные они здесь гости, и екнуло сердце: «Скоро чужие люди роднее матери станут».

Костя и Лешка сразу залезли на печь, где специально для них в ящике лежал всевозможный припас: два молотка, четыре обстроганные чурки, гвозди, старые болты и гайки.

— Мы бульдозер будем строить, — в один голос заявили ребята.

— Валяйте, действуйте! — одобрил Димитрий, трепля их белые головенки, и обратился к жене: — Может, пельмешек сварим, Катюша?

— Провозитесь до ночи! — возразила было Наталья, но Катерина обняла ее за плечи.

— Минутой обернемся. Мужики, мясо рубить! — крикнула она.

Димитрий притащил из чулана деревянное корыто и две сечки:

— Вот, мать, сам сделал. А ты все меня ругала: хозяйством не занимаюсь.

— Уж вижу! — Она легонько толкнула его в спину и вытерла фартуком покрасневшие глаза.

Разве плохо было бы им всем там дома, на обжитом, согретом ее заботой, месте?..

Вскоре на столе, застланном новой клеенкой, задымились вкусным паром сибирские пельмени. Зардевшаяся от радости и печного жара Катерина поставила рядом бутылку портвейна и графинчик водки.

Иван потер от удовольствия огромные руки.

— Жаль: дядюшки нет. Любит он, Катя, твои пельмени! Моя никак не научится их стряпать. Все они у нее на вареники смахивают, — любовно взглянул он на Настю. Она поправила на груди белую в оборочках кофту и турнула его в бок:

— Хватит жену при других срамить. Вечно в краску вгонит.

— А правда, чего это Василь Василич не пришел? — спросила Катерина, разливая вино в рюмки.

— В Журбинск поехал договор с заводом заключать. Давно его прошу: брось свою собачью должность, дня на месте не посидишь. Да где там: «Без агентов снабжения, говорит, вся работа встанет. Маленькие мы винтики, а главные». — Иван помолчал немного и добавил: — После смерти тети Нюры такой стал. Пятнадцать лет прожили… Женить бы его, что ли… А то уж переживает больно…

Наталья подозрительно покосилась на Фролова: «Сговорились никак. Один приветы передает, другой все о нем рассказывает»…

Фроловы засиделись за полночь.

— Что-то мальцов не слышно. — неожиданно всполошилась Настя и заглянула на печь.

Прижавшись друг к другу, ребята сладко спали, подложив под голову старые валенки Димитрия.

— Ух вы, мужичонки мои! — нежно приговаривала Настя, будя их. Но Наталья остановила ее.

— Не трожь. Сон милее отца с матерью. Я в кухне лягу, догляжу. На, подушку им подложи.

Мальцы сладко причмокивали во сне и не проснулись, даже когда мать их раздевала.

Проводив гостей, Наталья постелила себе на широком самодельном топчане и взяла у Катерины девочку.

— Хоть раз поспишь спокойно. Все равно до утра не кормишь. — Это был только предлог побыть наедине с внучкой, из-за которой забыла обиду и приехала сюда.

Она положила девочку на большую пуховую подушку, что привезла с собой, и прикорнула рядом. Сон не брал Наталью. Прислушиваясь к спокойному дыханию ребенка, она не переставала думать о своем.

«Кажись, вот и не жила совсем, а бабушка уж… Без радости прошла жизнь — без любви, без мужа. Одни заботы о сыне и достатке. А Димитрий вон как все оценил! Дочь, наверное, бы не сделала такого. Зря тогда плод вытравила, девочка была бы. На год младше Митрия. Обоих бы как-нибудь вырастила. Теперь уж поздно… А Марья вон на сорок пятом году родила. Да какую девку, — Наталья ощутила в себе молодую неистраченную силу и тяжело вздохнула: — Зря все-таки тогда Савельеву отказала, дельный мужчина, а теперь вот бобылкой возле чужих людей придется коротать долгий вдовий век».

В расписанные ледяными узорами окна глядел серебряный месяц и бередил Натальину душу. В его призрачном свете на пол от вещей падали тени. Слышно было, как в ограде поскрипывает старый раскидистый кедр.

Стало страшно, что надо уезжать отсюда, от Димитрия, от внучки… и опять одна. Но вспомнился дом с привычными заботами и делами, и Наталья вздохнула. «Про штепсель так и не написала. Как бы и впрямь чего не приключилось. Квартиранты, они и есть квартиранты. У них за чужое добро голова не болит… — Потом Наталья подумала, что и на работе ее, верно, ждут. Немного повеселела. — Клуб заводской к маю надо отделывать». И в уме стала прикидывать, где какой колер: «В фойе, пожалуй, лучше всего голубой…»

По дороге мимо дома проехала машина. Яркий свет фар ударил в окна, скользнул по полу, разгоняя ночные тени, и вернул Наталью к действительности. «Митрию-то после выходного на участок надо. Так и не повидаешься толком. Может, с ним поехать?»

Наталья так до утра и не заснула, а в понедельник, когда Димитрий чуть свет стал собираться на просеку, засобиралась с ним.

— Хочу посмотреть, какая такая там у вас настоящая жизнь идет.

— Куда ты, мороз такой! И места подходящего у нас для гостей нет, — пробовал отговорить ее Димитрий, но она стояла на своем:

— Где-нибудь пристроюсь, мне немного надо.

Наталью поддержала и Катерина.

— У Варвары в кухне тепло и место есть. Пусть с тобой на участке побудет. Год ведь не видались…

— Голова у тебя, Катюха, прямо министерская, — пошутил Димитрий.

* * *

Участок находился в тридцати километрах от Колычевки, на полпути к Журбинску.

Лесорубы зимовали в длинных приземистых бараках, за которыми примостились столовая и баня. У дороги чернел большой деревянный сарай где ночь и день визжала шпалорезка.

Просека шла ровной узкой полосой по правому пологому берегу Тасуни, начинаясь от самого распадка, где разместились постройки. Гостью приютили в столовой, одновременно служившей и клубом. Закутавшись в пуховый оренбургский платок, Наталья подолгу стояла у сарая, откуда видна была трасса, как на ладони, пытаясь распознать Митриев трактор с флажком.

Мороз до боли щипал тугие щеки, но она не уходила. Выручила повариха Варвара.

— Чего на морозе без толку стоять? — сказала она Наталье. — Половина первого. Езжай ребят кормить. Митрия увидишь.

Наталья согласилась.

— Ты им добавки не жалей, — напутствовала ее словоохотливая стряпуха. — Тулуп мой надень, не то ознобишься.

Лесорубы обедали прямо в лесу. Машина остановилась возле небольшого, наскоро срубленного навеса, под которым стояли грубо сколоченные столы и скамьи. Шофер вылез из кабины, помог перенести под навес термосы и заколотил заводной рукояткой по железному брусу, прицепленному к сосновой ветке.

За столом мест не хватало, проголодавшаяся, наработавшаяся молодежь с горячими мисками в руках рассаживалась у костров на пни и поваленные деревья. То и дело слышалось:

— Нельзя ли еще черпачок, мамаша?

Наталья не успевала подливать в опустевшие миски.

По просеке полз сизый смолистый дым. На кострах жгли хвою и сучья.

— Сколь дров зря пропадает! — покачала головой Наталья, присев на опустевший термос против Димитрия. — Чем машину гонять, здесь бы на месте кухню организовали. Тоже мне — хозяева!

— Что правда, то правда. Не используем отходы, — согласился Димитрий. Он свернул толстую цигарку и прищурился на работающего вблизи парня: — Дает Тоська! По две нормы в день выколачивает. Передовик.

— Словно очумелый. Хоть бы передохнул после обеда… — Наталья против воли залюбовалась скупыми, точно рассчитанными движениями парня. — Пила так ходуном и ходит…

Подпиленное дерево чуть накренилось, а парнишка все еще не отнимал пилы. Он лишь в последний миг отскочил в сторону. Дерево ухнуло в снег и обдало Наталью колючими сухими брызгами. Она испуганно вскочила, погрозив лесорубу кулаком:

— Придавит кого-нибудь, окаянный!

— Не придавит, — упрямо тряхнул головой паренек, смахивая рукавицей снег. Из-под треуха выпал толстый жгут рыжеватой косы.

— Тьфу, девка! — в сердцах сплюнула Наталья и, собирая со стола грязные миски, огрызнулась на шофера.

— Нечего зубы скалить, заводи свою тарахтелку…

Обыденное незначительное происшествие испортило Наталье настроение. Она, кажется, начала понимать, почему эти люди стали Митрию ближе матери. И это ее злило.

Возвратившись на участок, она раздраженно бросила тулуп Варвары на сундук, сказала:

— Ну! У молодых еще мозги в голове на место не встали, а тебя сюда каким ветром занесло?

— Как каким? — Варвара перестала раскатывать тесто и удивленно округлила маленькие бутылочного цвета глазки. — Людей кормить надо! При такой работе пища высококалорийная требуется. Кулинарные курсы кончала, знаю.

— Курсы?! — Наталья с нескрываемым недоверием поджала губы. — С курсами в любом ресторане устроилась бы.

— Я и работала. Десять лет работала, — Варвара шумно вздохнула и снова взялась за тесто.

«Врет все, — решила Наталья. — Либо проворовалась, либо мужа здесь ищет. Вчера вон как глазки механику строила. Что ж, дело ее молодое, — и она, уступая женскому самолюбию, не без удовольствия стала сравнивать себя с поварихой: — Фигура — три шара друг на друга поставили. Нос — морковкой, глаза — щелочки. До сих пор в девках. А что ни говори, плохо без мужа». И почему-то вспомнила Василия Васильевича и уж до позднего вечера думала о нем.

А погода заметно портилась. Густо-синяя полоска неба над распадком затянулась белесыми тучами, повалил снег, и к ночи разыгрался буран.

— Теперь на неделю заладит, работу остановит, — жаловалась Варвара Наталье. — Прошлую зиму до крыши снегом нас завалило. Два дня откапывались. Вот в этакую же пургу брательник мой застыл…

Наталья насторожилась.

— Витька. Станцию-то нашу в память Колычевой и назвали. Колычевы мы… Перед войной он техникум кончил, направили сперва на Алтай. В сорок втором, по осени, из Барнаула пришло последнее письмо: уходим, мол, в тайгу, новую железную дорогу прокладывать. Просил не беспокоиться, вестей не ждать. С тех пор, как в воду канул… А три года назад дневник рыбак здешний нашел на берегу Тасуни.

Ветер с разбегу ломился в толстые бревенчатые стены кухни, сотрясая барак. Чудилось, еще один такой порыв — и все рухнет.

Наталья зябко поежилась. Вспомнила рассказ Василия Василича о погибших парнях… Из уважения к Витьке было неловко за давешние думки о поварихе. Утешить ее, сказать что-нибудь хорошее. Пустяшными в данный момент показались ее обиды на сына… Стоит только захотеть — и можно видеть Митрия каждый день, жить, работать вместе. А мертвого из могилы не вернешь… Что дом? Правда, силы, деньги в него ухлопала! Но деньги вернуть не поздно… и приличные деньги!

Наталья материнским сердцем, почуяла, что если не пойдет с Митрием по одной дорожке, останется на обочине. И деньги и дом тогда ей будут ни к чему… Ведь для сына жила, для него добро копила…

На другой день к вечеру в столовую нежданно-негаданно ввалился мужчина весь в снегу. Отряхнувшись у порога и прислонив к стене лыжи, прохрипел:

— Привет честной компании!

И тяжело опустился на табуретку.

— Василий Васильевич, откуда? — удивилась Варвара.

— Погодите, дайте отдышаться.

В столовую на ужин пришли рабочие.

И пока фельдшер оттирал Быкову обмороженные щеки и смазывал вазелином, Василий рассказывал:

— Попросили меня по пути из Журбинска подбросить на машине двух артисток для концерта. Выехали вчера в полдень, глядим: забуранило. Добрались кое-как до урочища, договорились переждать в землянке. Ждем, не утихает. Что делать? Одна булка хлеба на четверых. Кинули мы с шофером жребий, вышло мне на лыжах до вас добираться. Выручать людей надо. Да заблудился, полдня плутал.

Быков осторожно, точно что-то очень хрупкое, снял с шеи маленький шерстяной шарфик. Нежный запах дорогих духов распространился по комнате.

— Подарок, чтоб в дороге не мерз. — Василий усмехнулся, разглядывая шарфик, уместившийся на его широкой ладони. — Пустяковина, кажись, а в дороге сердце здорово грела.

Наталья подняла голову и встретилась взглядом с глазами Василия.

— Чего мешкать, поехали! — наперебой галдела молодежь.

— На машине не пробиться. На тракторе разве? — Быков вопросительно посмотрел на Димитрия. — Ты дорогу, как свои пять пальцев, знаешь.

У Натальи захолонуло в груди: «Собаку не выгонишь за порог… Будь она проклята, эта глухомань!» Но промолчала, когда сын, ни слова не говоря, направился к выходу. Знала: не остановить. К тому же желающих помочь ему нашлось много.

Быкова лесорубы не пустили снова в тайгу.

— Без вас управимся. Отдыхайте.

Наталья вместе со всеми вышла проводить отъезжающих. Ветер валил с ног, хлестал колючим снегом в глаза.

Димитрий, поплотнее затянув солдатский ремень, залез в кабину. С ним еще двое.

— Тулупы запасные взяли? — спросил Быков.

— Взяли.

— Ну, счастливо.

Василий стоял рядом с Натальей, загораживая ее от ветра.

Заревев, трактор ринулся в сплошную белую муть и пропал в ней. Следы гусениц тотчас замело. Наталья силилась уловить рокот мотора, но свист и вой бурана поглощали звуки. На душе было неспокойно: «Кто знает, как обойдется?» Вздохнув, она подошла к столовой.

Василий, придерживая рукой шапку, широко шагал сбоку.

— Как это ты сюда надумала?

— Взяла да и надумала. Надо мной хозяев нет, — просто ответила Наталья.

Под пушистыми заиндевевшими ресницами блеснули ее темные глаза.

— Сердитая. Нам здесь такие нужны.

— Пусти. Нашел место разговоры разговаривать. Люди в этакую страсть отважились…

Наталья отодвинула его плечом и ускорила шаги.

Варвара будто напророчила. Буран свирепствовал целую неделю. Но артистки, благополучно прибывшие в Колычевку, не давали скучать лесорубам. Ежедневно после ужина в столовой были концерты.

Наталья не пропустила ни одного: любила песни, особенно грустные. Та из артисток, что постарше, высокая представительная блондинка, внушала Наталье и уважение и недовольство. «Здоровая, в самый аккурат на производство идти. У такой инструмент из рук не выпадет, а она какие-то побрехушки рассказывает. Чем над старым смеяться, лучше новое в полной форме покажи, чтоб людям просветление вышло».

Вторая, щуплая, миловидная брюнетка, вызывала у нее восхищение, смешанное с жалостью и пренебрежением: «Посмотреть — пигалица. Поет — дух захватывает. Откуда что берется?..»

Но после концерта ей и та и другая в целом нравились. Как ни есть, не побоялись холода, приехали в эту глухомань… Как Митрий, поступили…

Мысли были новые, непривычные. Они тревожили, сбивали Наталью со старого укоренившегося взгляда на жизнь: «Всякая птичка свой зобок набивает, всякая рука к себе загребает…»

Она начала мириться с создавшимся положением…

* * *

Поселок менялся прямо на глазах. За время, что провела Наталья у Димитрия на участке, в Колычевке открылась детская консультация, в окнах поликлиники забелели расшитые занавески. На угловом срубе возле магазина четыре венца прибавилось, а справа от моста, у голой березовой рощицы, на юру, желтело бревенчатое здание будущих яслей. К нему частенько подкатывал вымазанный известковым раствором самосвал. Это заставило Наталью как-то свернуть к роще, поглядеть на здешних мастеров. Пора была обеденная, на стройке ни души. Наталья обошла здание вокруг и осталась довольна: стены срублены на совесть, фундамент, правда, низковат, но зато-окна что надо. Перешагнув через смолистую щепу, Наталья открыла дверь. В нос ударил знакомый запах свежей штукатурки. Шаги гулко отдавались в пустых просторных комнатах. Кругом валялась строительная снасть. Наталья пощупала отштукатуренные стены.

«Еще сыры, — и наметанным глазом прикинула: — Четыреста квадратных, если не больше».

Из дальней комнаты донесся заунывный девичий голос. Наталья заглянула и туда. На подмостях стояла высокая тонкая девушка. Она неловко орудовала мастерком. Раствор тяжело шлепался о стену и брызгами разлетался по сторонам.

«Нарочно так не вымажешься», — подумала Наталья, взглянув на заляпанное лицо девушки.

Поставив хозяйственную сумку на пол, она взяла из рук растерявшейся девушки соколок, проворно скидала с него остатки раствора на стену.

— Всякое дело сноровку любит…

Девушка с любопытством следила за ней.

— Звать тебя как? — поинтересовалась Наталья.

— Галя Иваненко, — ответила девушка. — Не выходит у меня никак. Обедать не хожу, а нормы не выполняю. Грозят в другую бригаду перевести. Самой стыдно. Уеду отсюда, уеду!..

— Ишь ты, уеду! — Наталья сняла пальто. — Заждутся меня дома. За хлебом отправили… Ну… да ладно! Бери мастерок, показывать стану.

— Ой, тетечка! — светло-карие глаза штукатурщицы заблестели. Она легко соскочила с настила.

— Раствору сперва бери на мастерок немного. Постепенно дойдешь. Через руку от себя снизу вверх набрасывай. Да не шибко машись, легче, легче.

Приучая девушку, Наталья с внезапной ясностью осознала, что крепко любит свое ремесло, что душой к нему приросла.

Увидев в окне Наталью, Василий Васильевич пришел в изумление. Он в комнату почти вбежал и сам не знал, почему так обрадовался встрече… Именно здесь… без посторонних глаз.

— А я-то тебя ищу, Наталья Ивановна, — протянул ей руку Василий. — И дома побывал. Поговорить с тобой ребята просили. Охота, чтоб ясли наши, как дворец сверкали. Материалы есть, а мастеров хороших нет. Наряд по всей форме выпишем… — Заглянул он в глаза Наталье.

Просьба Быкова затронула струнки Натальиного самолюбия. Она не отказала Василию Васильевичу. До конца отпуска еще полмесяца, можно успеть… И для родной внучки не грех постараться, к тому же деньги никогда не лишние… Они долго советовались, каким цветом дать фон, какой накат пустить и, наконец, выбрали светло-розовый с серебром, по верху бордюр из цветов.

Сделав несколько наставлений Иваненко, Наталья ушла. Быков проводил ее до дома.

Катерина одобрила решение свекрови. Договорились, что к работе она приступит послезавтра. «А сегодня, — посоветовала Наталья, — возьмемся за стирку. Пока дома, порядок наведем».

Затопив печь, невестка пошла за водой. Воду брали прямо из Тасуни. От дороги, где стояли жилые вагончики холостых колычевцев, под мост шла хорошо утоптанная тропа. Под мостом и в стужу дымилась широкая полынья. Там били ключи и не давали намерзать льду. Днем редко кто спускался к воде. Зато вечером, когда вернувшаяся со строек молодежь начинала топить печи и дым из них белыми столбиками уходил в густо посиневшее небо, полынью, гремя котелками и ведрами, обступали дежурные. Они добродушно подшучивали друг над другом, пускали какое-нибудь замысловатое словцо вслед неудачнику, расплескавшему по дороге воду. Потом на берегу все затихало до утра. Утром же туда слетались ребятишки.

Наталья с внучкой стояла у окна. День выдался яркий. Далеко вокруг все было ослепительно белым. На прибрежных кустарниках и деревьях красивым кружевом осел иней. В нем весело играли разноцветные солнечные лучики.

Наталья следила, как Катерина осторожно спустилась по заледенелой тропке, встала на колени, неторопливо зачерпнула одним ведром воды и сильным рывком вытащила его на лед. Взялась, было, за второе, но ей с горы что-то закричал Лешка, сидевший на деревянных санках.

Катерина выпрямилась и погрозила ему рукой. В эту минуту четырехлетний Костя со смехом подтолкнул сани, и Лешка стремительно понесся по утоптанной тропе. Сани сбили Катерину с ног и ухнули в воду. Быстрое течение засасывало санки под лед.

— Бросай сани! Бросай! — кричала растерявшаяся Катерина, протягивая мальчику коромысло. Но Алешка в испуге не слушал ее. Достать его рукой не было никакой возможности. Подойти с другой стороны нельзя — тонкие закраины обломятся. Катерина скинула кацавейку и прыгнула в воду. Вода доходила ей до шеи…

На горе вопили перепуганные ребятишки.

— Тонут! Тонут!

Вымокшую до нитки Катерину люди привели домой. Наталья быстро раздела невестку, натерла водкой и уложила в постель.

— Пропотеешь, может, и ничего.

Прибежала вся в слезах Настя.

— Я виновата. Я. Сколько раз предупреждал Ваня, чтоб не пускала мальцов на гору… — в три ручья ревела Настя.

— Хватит тебе, хватит реветь-то, — остановила ее Катерина. Ее заметно лихорадило. На щеках проступили красные пятна.

«Отчаянная она у нас головушка», — неожиданная теплота к невестке охватила Наталью. Отойдя к комоду, она сделала вид, что ищет там чистую пеленку. Хотела иль не хотела того сама Наталья, сердце ее понемногу раскрывалось навстречу невестке.

Вынужденное купание не обошлось Катерине даром. Через сутки Димитрий на машине увез жену в больницу. К крупозному воспалению легких прибавилась грудница. Ребенка Наталья в больницу не отдала, кормить девочку Катерина все равно не могла.

Димитрий всю неделю мотался между домом и работой, а в воскресенье уезжал в больницу. Он похудел, осунулся, переживал страшно за дочку Наташку, которую пришлось оторвать от груди.

Наталья чувствовала, как тяжело сыну, и желала сейчас лишь одного, чтоб Катерина выздоровела, чтоб Димитрию стало хорошо.

— Ты уж не езди сюда, справлюсь как-нибудь.

Она варила внучке жидкую манную кашу, рисовый отвар, но ребенок таял на глазах. Девочке каждый день нужно было свежее молоко, а в магазин его завозили неаккуратно. Иногда вместо молока привозили кефир или простоквашу. А специально из-за литра молока никто не будет ежедневно гонять машину за сорок километров на базу, до ближайшего же колхоза в три раза дальше.

Однажды под вечер в ограду к Ласьковым зашли Иван Фролов и Быков. Они долго крутились возле маленького дровяного сарая, заглянули внутрь, что-то мерили, потом ушли.

А утром повеселевшая Настя сказала Наталье:

— Ваня с дядей Васей за коровой в «Новую жизнь» уехали. Договорились, раз такой случай, продадут.

— А деньги? — всполошилась Наталья и полезла в чемодан, где на самом дне, завернутые в чистый платок, лежали две тысячи.

Настя улыбнулась. Щеки ее порозовели.

— Слава богу, были у нас. На пальто с Ваней копили.

Наталья поклонилась ей в пояс по старому русскому обычаю:

— За заботу вашу и на добром слове спасибо, а денег нам не надо. Свои есть.

* * *

Новоселку Быков и Фролов привезли утром в воскресение. Вероятно, не одну корову на свете не встречали так бурно и радостно. У дома Ласьковых собрался весь женский пол Колычевки. Женщины подозрительно оглядывали корову и дивились ее неказистому виду. Коровка была низенькая, комолая, обросшая густой шерстью, черно-белой масти. Ее длинный хвост с пышной метелкой на конце волочился по снегу.

Сияющий Василий растолкал любопытных и, лихо сдвинув шапку, завел корову в ограду. Привязав ее к кедру, он кинул ей охапку сена, привезенного на той же машине. Наталья сомнительно качала головой.

— Не корова, орангутанга какая-то.

Быков весело хохотнул и легонько похлопал Новоселку по черным лоснящимся бокам.

— Ты вымя, вымя гляди! Ведерница!

И правда, нежно-розовое упругое вымя поразило Наталью своим размером.

— Сроду такого не видала.

— То-то и оно, что не видала, — довольно пробасил Василий. — Новая порода. Гибрид тибетского яка с нашей караваевской.

— Какой такой гибрид? — не поняла Наталья.

— Помесь, так сказать. — Василий провел рукой по шелковистой холке животного. Коровка покосилась на Наталью кротким лиловым глазом и потянулась губами к его ладони.

Быков вытащил из кармана ломоть ржаного хлеба, сдобренный солью, и сунул в руки Наталье.

— Дай сама. Пусть к хозяйке привыкает.

Новоселка раздула розоватые влажные ноздри, обдала руку женщины теплым дыханием и мягко осторожно взяла хлеб.

Не отнимая ладони с крошками от ее морды, Наталья сочувственно взглянула в уставшее с припухшими мешочками под глазами лицо Василия.

— Умаялся с коровой-то?

— Ничего. Вот сарай уделаю и отдохну, — он слегка пожал ее руку выше локтя и пошел к сараю, загребая большими валенками снег.

Глядя ему вслед, Наталья вдруг вспомнила, что Василий любит пельмени. Ей захотелось сделать ему что-нибудь очень приятное. Она поспешила в дом: надо было успеть управиться, пока спала Наташа.

Весь день возился Быков во дворе. Сарай был низковат, и он решил поднять его еще на два венца. Василий разобрал крышу и принялся снимать стругом кору с новых бревен. Работал он без суеты, скоро, ловко, рыжая кора полосами падала на ослепительный снег из-под его рук.

Наталья нет-нет да посматривала на Василия из кухонного окна. Настроение у нее было праздничное. Давно она не чувствовала себя такой молодой, сильной, красивой. Никогда хлопоты по хозяйству не были ей так приятны, как в тот день. Раскатывая тонкие, в листочек соченьки, Наталья пела по бабьи, высоко вскидывая голосом, старую девичью припевку:

Не пила бы я, не ела,

Все на милого глядела.

Пойду млада за водой,

За холодной, ключевой…

И думала, сколько ей заплатить за все этому хорошему человеку. Конечно, может быть, он и не возьмет, а ее дело предложить. Дружба дружбой, а деньги и работа счет любят. Она стала перебирать в памяти свои заработки на стороне.

Всякое бывало, смотря по работе, смотря по людям. Одни без спору соглашались на ее цену и советы, зато потом придирались к каждому пятну, а то и заставляли переделывать, Деньги с таких приходилось вытягивать по десятке, по рублю. Другие примутся угощать, благодарят, а за глаза хают. Был еще и третий сорт клиентов. Эти сперва обстоятельно объяснят, какой колер в какой комнате желают иметь. Посоветуются с ней насчет рисунка, а уж потом по совести о цене договариваются. Половину вперед выплачивают, половину после ремонта без задержки. Таких клиентов Наталья уважала, любила у них работать.

События последних дней так захватили ее, что совсем некогда было думать о доме, а сейчас прошлое вернуло к нему все мысли. «Потеряли, наверное, там меня. Надо будет вечером письмо написать».

Василий, как и предполагала Наталья, от денег отказался и не на шутку обиделся.

— У нас, Ивановна, с Митькой лен не делен. Горя у него вдвое. А сила наша не в рубле. Человек без друзей — капля без моря, ветер ее развеет, солнце ее высушит.

Участие Быкова до слез тронуло Наталью. Дичилась она людей, не верила в бескорыстную дружбу. Но жизнь постепенно раскрывала ей глаза. Порадовалась она за сына и сноху. С верными людьми свела их судьба, сдружила, сроднила за длинную таежную зиму.

Вечером, уложив спать накормленную, напоенную внучку, Наталья поставила на стол чернильницу, нашла на этажерке чистую тетрадь и, попробовав на ногте исправность пера, принялась за письмо к квартирантам.

«Здравствуйте, Коля и Валя!»

Наталья склонила набок черноволосую голову и, прикусив нижнюю губу, стала выводить ровные округлые буквы.

«Во первых строках письма сообщаю, что жива здорова, чего и вам жилаю».

Подумав, она исправила в слове «жилаю» «и» на «е» и опять заскрипела пером.

«Невестка у меня уважительная, только лежит в больнице. Так что приехать сейчас нет никакой возможности. Дите девать некуда.

Нижайше прошу вас, Николай Семенович, за электрический штепсель в кухне. Поставьте новый, кабы пожару не вышло. Дамку кормите три раза. Деньги на ейные харчи из тех, что должны за прожитье, берите. Когда пол моете, воды много не лейте. Сырость в углах и разные мокрицы от того разводятся.

Вторая моя к вам просьба, Николай Семенович, сходите в стройконтору и отдайте Пантюхину мое заявление. Если смогут, пусть без содержания мне продлят, не смогут — пусть уволют по собственному желанию. Потому тут без меня никак нельзя.

Остаюсь ваша хозяйка Наталья Ласькова».

Наталья перечитала письмо, водя смуглым пальцем по строчкам, и написала заявление. Затем, достав из верхнего ящика ко-мода чистый конверт, вложила в него все и, послюнив языком краешки, заклеила.

«Адрес завтра напишу». Она убрала вещи на свои места и, закинув за шею полные с ямочками на локтях руки, потянулась.

Ишь ты! «У нас, Ивановна, с Митькой лен не делен», — не зря ведь сказал. Она улыбнулась. «Каждый свое счастье ищет. Вон и Варвара за механика собирается. Что ж? Кому не охота, счастья-то? Только знать бы, где оно?»

* * *

Не забывала Наталью и Галя Иваненко. Она прибегала к ней после работы усталая, но довольная.

— Ой, тетечка! Легкая же у вас рука! Я будто не я! Сегодня норму сполна выработала. Ну как ваша Катерина? Девчата пытают, когда малювать начнете. Учиться желают. Уедете — некому клуб отделывать. Мама с папой привет вам прислали в письме.

Живая, немного взбалмошная, она полюбилась Наталье своей бесхитростностью.

«Глупая, дите малое. Душа открытая». И когда особенно уставала, оставляла ее ночевать. Галя с охотой соглашалась и допоздна занимала Наталью рассказами о своей семье, потомственных шахтерах, живших где-то в Донбассе, учила стряпать вареники и нянчила Наташку.

— Когда уедешь-то? — подшучивала Наталья.

Галя заливалась краской и смехом.

— Та що вы, тетечка! Меня отец и домой не пустит. Кажет, яка ж ты дочь шахтера, коли мастерка злякалась?

Как ни крутилась, ни вертелась Наталья по хозяйству, про ясли не забывала. И не могла дождаться, когда вернется из больницы Катерина, чтоб приступить к работе.

* * *

Отшумел вьюжный февраль. Димитрий по-прежнему каждый день бывал в Колычевке, а в выходной уезжал к Катерине в Журбинск. Он заметно повеселел: жена поправлялась. Зато Быков обязательно навещал Наталью в воскресенье, колол дрова, носил воду, чистил сарай. Его хозяйственность окончательно покорила Наталью. Не проходило дня, чтоб она по какому-нибудь поводу не вспомнила Василия. В воскресенье с самого утра она тщательно причесывалась, надевала темно-синюю юбку и желтую кофточку. Раньше кофточка не пользовалась почетом, ярка не по летам и без рукавов, но Василий как-то сказал, что желтый цвет Наталье к лицу. Приведя себя в порядок, она бралась за стряпню и поминутно выглядывала в окно. При виде Быкова сердце у нее по-молодому замирало.

Василий приходил веселый, чисто выбритый, в свежей рубашке, рассказывал новости. От него узнала Наталья, что из Журбинска к Колычевке уже прокладывают первый километр железной дороги, что просека подходит к середине, что Варвара вышла замуж за механика.

Она с интересом слушала все, что рассказывал ей Василий, и не замечала, как жизнь поселка становилась с каждым разом ей родней и ближе. Наталья подкладывала в тарелку Быкова горячие, с пылу-жару пельмени, следила, как аппетитно он ест, и с трепетом в груди ждала, ждала чего-то…

Но Василий не заводил разговора о женитьбе, и Наталье становилось грустно.

«Все они, мужики, одинаковы. Закинул удочку — сорвалась рыбка, ин ладно: другая клюнет. А что? — ревниво размышляла она. — За него любая пойдет».

* * *

Катерину привезли из больницы в начале апреля. Наталья выбежала за ворота встречать невестку и ужаснулась:

— И на кого ж ты похожа! Кости да кожа! — она расцеловала Катерину в бледные щеки и сама повела-ее в дом.

Скинув теплую шаль и пальто, Катерина прошла в комнату и склонилась над кроваткой, где лежала пухленькая смуглая Наташка, засунув кулак в рот. Увидев мать, она бессознательно улыбнулась, показывая маленький зубок на верхней десне, и стала пускать пузыри, задирая кверху толстые голые ножки.

— Выросла-то, не узнать!

Наталья обняла сноху и погладила по волосам.

— Жизнь долгая. Слезы побереги, дочка. Глянь-ко, какой я тебе отрез на костюм припасла!

Наталья до сих пор не заикалась о подарке, выжидала, как дело обернется.

Катерина перевела на свекровь сияющие счастливые глаза. Они стали еще голубее после болезни.

— Спасибо вам, мама. Задержала я вас. Как теперь с яслями-то?

— Успею до праздников. Долго ли стены покрасить! — ответила Наталья. — Давай вот поправляйся скорее.

Катерина была слишком слаба, и Наталья с тайной надеждой ухватилась за возможность пожить в Колычевке до мая. О доме она перестала беспокоиться. От квартирантов пришел ответ, что там все благополучно, с работы Наталью уволили, однако по возвращении примут на старое место.

А весна не думала торопиться. По утрам под застрехами повисали прозрачными длинными пальцами сосульки. Наталья была немного суеверна и приметлива: длинные сосульки — весна затяжная. И «Евдокия» стояла холодная, где там бычку из лужи напиться — курице глотка не нашлось. Значит, еще сорок морозов свое возьмут. Ночью зимний холод крепко цеплялся за землю, но в чистом, пахнувшем хвоей воздухе уже веяло весной. Солнце днем основательно припекало. Снег заметно осел, посерел, стал ноздристым, хрупким, точно стекло. К вспухшей посиневшей Тасуни отовсюду стремились бойкие мутные ручьи. Река продолжала дремать подо льдом, но чувствовалось: вот-вот она потянется, понатужится, взломает ледяной покров и зальет весенним бурливым потоком пробуждающиеся берега.

Колычевские молодухи с нетерпением ждали открытия яслей и поочередно заворачивали на стройку. Наталья не могла терпеть, когда без дела приходили посторонние, и гнала их малярной кистью.

— Идите, идите. Нечего буркалы пялить. Успеете. Налюбуетесь.

Она похудела. Это шло к ней, молодило. Движения приобрели девичью легкость и свободу. Иногда Наталье чудилось, будто вернулась прошедшая молодость, и хотелось подурачиться за компанию с ученицами. Ученицы попались смекалистые, быстро перенимали сноровку. Некрашеными оставались только полы.

И чем ближе подходил срок окончания работы, тем заметнее Наталья нервничала. Страх одиночества, зародившаяся сердечная привязанность, в которой она боялась признаться самой себе, захватывали ее сильней и сильней.

Она металась от одного решения к другому, по ночам плакала, проклиная свою горькую судьбу, а чуть свет бежала на стройку, надеясь встретить там Василия.

Из широкого окна яслей хорошо было видно как на противоположной стороне реки возводят фундамент для здания будущего вокзала, и Наталья с сожалением вздыхала. Придется ли ей когда-нибудь увидеть тот небольшой чистенький вокзальчик с крупными красивыми буквами по фронтону «ст. Колычевка»?

Рассказы Варвары о брате не выходили из головы. Да, скоро таким же шумным непрерывным потоком, как сама весна, пойдут мимо Колычевки поезда, груженые журбинским углем, степановским и колычевским лесом. Ради этого в 42 году пошли сюда, в таежные дебри, три советских человека и погибли…

Нет, они живут, живут в своем труде, что оставили в наследство Митрию, Катерине, Фроловым и всем людям.

Она, Наталья, должна уехать отсюда, но частица и ее труда тоже остается здесь. И как знать, не вспомянут ли ее колычевцы хорошим, добрым словом?

Однажды Наталья глубоко задумалась и не слыхала, как к ней подошел запыхавшийся Быков.

— Поговорить с тобой надо…

Наталья вздрогнула.

— Фу! Испугал ты меня, Вася, — само собой слетело с губ. Она вспыхнула. Василий бережно, ласково взял ее за плечи.

— В командировку на месяц уезжаю. Срочно вызвали. Пришел проститься. — Он жадно ловил Натальин взгляд. — Потому хочу знать твое мнение на мой счет.

Наталья прикрыла глаза густыми ресницами, чтобы Василий не разглядел ее радости. На душе стало необыкновенно просторно. Хотелось прижаться к нему и крикнуть так, чтоб все слышали: «Куда же я теперь от вас денусь?» Но пускай подождет, покуда она съездит домой. Крепче любить будет.

Осторожно освободившись от его рук, она ответила:

— Мнение мое определенное. Домой после праздников поеду. Время покажет, что и как.

И только тут окончательно поняла, что непременно вернется в Колычевку. Глубокие корни пустила проклятущая тайга в ее сердце. Теперь их не вырвать. И Наталья больше не задавала себе вопроса, какая сила кинула сюда в таежную глушь ее сына, невестку и других людей. Та сила была в ней самой. Она неудержимо затягивала Наталью в весенний водоворот жизни.

СОЛДАТСКАЯ КАСКА

Шла к концу первая смена. Сталевар Антон Ильич Озеров заканчивал кормление своей «семерки». Не один десяток мульд с ломом протолкнула уже в огненное жерло печи завалочная машина. И чего только не было в этих мульдах: поломанные игрушки, куски рельс, дырявые тазы, покореженная арматура… Изредка с Запада приходили составы с ломом, где попадались еще и трофеи-калеки. Здесь на рабочей площадке мартена железо завершало свой век, чтоб начать новую жизнь, новую службу.

Завалочная машина опрокинула в печь последнюю мульду. Машинист махнул Озерову рукой. Антон Ильич закрыл заслонку, и началась новая скоростная плавка.

Кипит, неистовствует в печи металл, рвется из щели пламя. Красные веселые блики мечутся по цеху и сливаются с потоками весеннего солнца, которое, пронизав стеклянную крышу, облило позолотой рокочущие вверху мостовые краны и снующие возле мартенов фигуры рабочих. Ловкие, загорелые от постоянной близости к огню, они кажутся совсем крошечными на фоне печей, что вытянулись по цеху в ряд почти на километр.

Ежедневно смотрел Антон Ильич со своего места на рабочих родного цеха и не мот наглядеться. Так привык, сжился с ними за полтора десятка лет, что кажется, и родился здесь.

Прогудело половина четвертого. Скоро и сменная бригада придет. Антон Ильич решил взглянуть, не осталось ли чего из лома на пороге печи, но его остановили несколько человек, спешивших от входа к «семерке».

— Что случилось, орлы?

Один из рабочих протянул Озерову старую солдатскую каску, пробитую в двух местах осколками.

— Вот при сортировке шихты нашли.

Антон Ильич с недоумением повертел каску в руках.

— Каска как каска. Мало ли мы их переплавили.

— Вы прочитайте, что вот здесь справа на ее подкладке написано, — попросили рабочие.

Поднес Озеров каску ближе к глазам и головой затряс.

— Нет! Не может того быть, — снова взглянул: на полусгнившей подкладке справа отчетливо проступала надпись, сделанная чернильным карандашом: «Е. К. Рыбаков. Год рождения 1916».

Антон Ильич вытер платком крупные капли пота, выступившие вдруг на лбу, и тяжело присел на подвернувшуюся болванку.

— Егора каска, ребята. В ней он и тогда был.

— Мы так и думали. Все сходится, — сдержанно отозвался подручный.

Шло время, сталевары уж начали расходиться, а Антон Ильич все сидел и сидел не в силах сдвинуться с места. В каске, что держал в руках, заключалась для него история дружбы, какая дается не каждому человеку и лишь один раз в жизни.

…Стоял октябрь сорок первого года. Выдался он на редкость ненастный и холодный. Тесовые ворота и заборы, встречавшие каждое утро горожан новыми сводками Совинформбюро, траурно почернели от сырости. Трава в заводском скверике полегла, и сморщенные пожухлые листья плавали в грязных лужах. Над городом день и ночь лениво тащились серые, рыхлые тучи. Они цеплялись за заводские трубы и сыпали вниз мелкий дождь вперемешку со снегом.

В один из таких дней уходили на фронт два рабочих человека: Антон Озеров и Егор Рыбаков, о дружбе которых на заводе в шутку так говорили: «Где озеро, там и рыба, а где рыба, там и озеро».

Антон был невысок, но широк и крепок, точно высекли его из цельной гранитной глыбы. Он шутя выжимал одной рукой двадцать раз двухпудовую гирю; характер имел добродушный, спокойный, но отличался тугодумием, вследствие чего говорил и делал все неторопливо, с достоинством. Носил для солидности, как у Буденного, смоляные усы, а голову тщательно брил, так как рано начал лысеть.

Белокурый красавец Егор на целую голову перерос друга. Стройный, жилистый, ловкий, он и по силе не уступал ему. В складной, подтянутой фигуре, в его походке, манере говорить так и сквозила безудержная удаль и острая смекалка. Некоторые недолюбливали Рыбакова за его язвительный язык и бесшабашные шутки, но Антон никогда не обижался, когда Егор не упускал случая подтрунить и над ним.

— Да, не пожалели на тебя родители материала, а вот умом обидели. От того ты и в сталевары никак пробиться не можешь.

Антон действительно мечтал поступить в вечерний металлургический техникум, где учился Егор, но дважды срезался на экзаменах.

— Это верно, — беззлобно парировал он шутку приятеля. — Котелок у меня медленно варит, зато надежно. А у тебя иной раз так кипит, что за версту гарью несет.

Невозможно было, пожалуй, сыскать более разных людей и по обличию и по характеру, чем Антон и Егор, но потому-то и дружили они крепко с самого детства.

Вместе гусей пасли в родных Озерках, вместе и на завод в город пришли, когда только начинали нивелировать заводскую строительную площадку, рыли котлованы под фундаменты первых цехов, за нехваткой коек в общежитии спали на одной, валетом, и расход вели сообща.

Вместе с Антоном и Егором пришла в город из Озерок круглая сирота Серафима, тихая тоненькая девчонка с иконописным лицом и трепетными темно-карими глазами, что не давали друзьям спать по ночам. Однако с самого начала уговор был такой: не лезть к Серафиме с любезностями, не пересекать дорогу друг другу. Пусть сама судьбу себе выбирает.

Егор не сомневался в собственном успехе. От девчонок ему всегда покоя не было. Но Серафима предпочла Антона. Кто знает почему? Полюбила, и все тут, а Егор только усмехнулся:

— Ничего, на наш век других хватит.

И с женитьбой не торопился.

— Дурак я что ли с таких лет хомут на шею надевать. Вот техникум кончу, там видно будет.

Однако техникум закончить ему не удалось. Началась война.

Воинский эшелон отправлялся ночью. Оставив годовалого сына под присмотром соседки, Серафима одна провожала мужа и Егора. Она стояла перед Антоном с виду спокойная, но даже сквозь ватную телогрейку он чувствовал, как крепко вцепились ее пальцы в его запястье. Желтый свет перронного фонаря падал сверху прямо на лицо Серафимы. За время замужества она сильно окрепла, налилась, черты лица стали мягче и еще привлекательнее, но взгляд больших темных глаз под крутым изгибом бровей остался прежним.

Антон, хмурясь, глядел то на жену, то поверх ее головы — туда, где у подножья скрытой темнотой горы светился огнями родной завод, и упрямо веско твердил:

— Я им покажу. Уж я им покажу, паразитам.

В это единственное и излюбленное свое ругательство он вложил всю ненависть к тем, кто оторвал его от семьи, дома и любимого дела.

Егор заметно нервничал. Он по обыкновению пытался балагурить, но из этого ничего не получалось. Когда дали первый звонок отправления, Егор крепко стиснул плечи Серафимы:

— Ну, Симуха-муха, бывай здорова. Не поминай лихом, если что, — и, поправив на спине котомку, торопливо пошел к вагону.

Антон оторвался от жены с последним звонком и уж на ходу прыгнул на подножку.

Рыбаков всю дорогу не отходил от окна, курил одну папиросу за другой. В его веселых голубых глазах появилось незнакомое Антону выражение затаенной грусти.

— Ты чего это? — спросил Озеров.

Лицо Рыбакова занялось румянцем, словно уличили его в чем-то плохом. Он сплюнул прилипший к губе окурок и со злобой ответил:

— А по-твоему барыню, что ли, плясать? Может, остатний раз все это видим, — он кивнул в сторону окна.

Мимо пронеслось поле, где еще стояли тучные неубранные хлеба, позолоченные солнцем, небольшой березовый колок, расцвеченный осенью в яркие оранжевые тона, и одинокий разъезд, где возле колодца мирно ходил пестрый телок.

Антон, усаживаясь, погладил свое колено, на котором аккуратным квадратиком выделялась свежая заплата, положенная руками Серафимы.

— Н-да. Помирать кому-то придется. Это верно. Но если об том думать, заранее в гроб ложись. Я так мыслю: главное сейчас — фрица побить.

Он обвел окружающих вопросительным взглядом, ища поддержки.

— Мысля твоя, конешно, правильная, — вмешался в разговор щуплый белобрысый мужичок, сосед Антона. — Только, как его, вражину, побить? Вишь как прет? За три месяца до Москвы дошел…

— Наполеон в самой Москве был, а потом драпал из нее в одних подштанниках, — возразил кто-то.

Завязалась общая, оживленная беседа, и лишь Егор не принял в ней участия.

…Стрелковый полк, куда при формировании попали друзья, постоянно перебрасывали с места на место, то ставили в оборону, то вновь бросали в наступление. И чем больше была опасность, тем крепче становилось воинское товарищество во взводе разведчиков, где обосновались Озеров и Рыбаков. Оба они вскоре сделались общими любимцами. Антона уважали бойцы за спокойный рассудительный характер, Егора — за острую шутку и отчаянную храбрость, за умение даже на самой передовой оборудовать укромный уголок, где можно отдохнуть и закурить «козью ножку». Правда, на Егора порой накатывало. Он делался злым, раздражительным, придирался ко всем из-за каждого пустяка, особенно из-за каски и котелка, которые сам же всегда путал.

— Ну чего ты на людей бросаешься, скажи на милость? — пробовал успокоить его Антон. — Возьми и пометь, если такое дело.

И Егор в самом деле как-то чернильным карандашом вывел на подкладке своей каски: «Е. К. Рыбаков. Год рождения 1916».

Чаще всего такие приступы раздражения случались с ним, когда на позиции приносили почту. Доставляли ее неаккуратно, и Антон с товарищами получали из дома сразу по несколько писем, а у Егора дома, по существу, не было. Отец с матерью умерли, сестра вышла замуж и уехала куда-то на Украину, и след ее потерялся.

Разведчики не обижались на Егора, понимали, какие тяжелые минуты одиночества переживал он в такие дни. Понимал это и Антон. И в одном из писем наказал жене не обходить вниманием Егора.

С тех пор Серафима всякий раз передавала ему приветы, а однажды прислала коротенькое письмо и вышитый кисет. Однако Антон, хорошо знавший друга, заметил, что в глазах его не пропало выражение той затаенной грусти, которая впервые появилась тогда, в вагоне.

«С чего бы это?» — недоумевал Антон и не мог найти ответа на свой вопрос.

Весной после пятимесячных боев под Москвой полк встал в длительную оборону под Вязьмой на берегу неширокой спокойной реки Угры. Жизнь текла здесь равномерно, как на учениях. Потерь почти не было. Гитлеровцы, что стояли на противоположном берегу за лесом, изредка постреливали из минометов, да по утрам над окопами появлялся двухфюзеляжный разведчик «Фокке-Вульф».

Бойцы усиленно обстреливали его из ручных пулеметов и всегда безрезультатно. Покружив над расположением полка, рама неторопливо уплывала на запад за кромку леса.

За это время приятели сдружились еще крепче. Если в разведку посылали одного, то и другой вызывался идти с ним. Однополчане звали их неразлучной парой и сложили про них свою пословицу: «У Антона с Егором табачок не делён».

Как-то под вечер, когда Антон сидел на берегу Угры под старой березой возле своего блиндажа и сушил на солнце портянки, их отделение срочно вызвали в штаб.

Задание получили не из легких, но от него зависел успех наступления на районный центр, где стоял значительный гарнизон гитлеровцев, охранявший склады боеприпасов, в которых очень нуждался полк.

Линию фронта перешли ночью и к рассвету, как рассчитывали, вышли к деревне, где по данным разведки хозяйничал большой отряд местных партизан. С ним предстояло установить связь.

Вопреки ожиданиям, деревня оказалась занятой фашистами. Командир отделения послал Егора узнать обстановку. Рыбакову удалось подкараулить на задах крайней усадьбы пожилую женщину.

— Наши? Наши, касатик, вчера утром в леса ушли, а вечером эти паскуды понаехали. Говорят, каратели из райцентра. Видимо-невидимо, машин двадцать, если не больше. Танки и пушки есть.

Где-то на селе послышалось урчание стартера, и женщина испуганно заторопилась в избу.

— Уходи, уходи, касатик. И что теперь будет, что будет…

Егор вернулся в густой ельник, в котором укрылись остальные разведчики. Посовещавшись, командир разделил группу: двое с ним пойдут дальше искать партизан, а Озеров и Рыбаков немедленно вернутся в полк, доложат обстановку. Переброска части гитлеровского гарнизона в деревню могла изменить план и сроки наступления на райцентр.

К полудню Антон и Егор вышли к самому опасному месту на обратном пути, голому колхозному полю, простиравшемуся вдоль и поперек километров на шесть.

— Будем темноты ждать, — приказал Егор на правах старшего. Он и в армии перещеголял Антона по званию.

Всю ночь лил откуда-то взявшийся мелкий холодный дождь, и день выдался такой же пасмурный. Разведчики продрогли и промокли до нитки. Надо было хоть немного обсушиться. Они забрались в полуразрушенный овин, стоявший в стороне от дороги, недалеко от опушки березового леса, и уютно устроились на прелой соломе, от которой снизу шло приятное живительное тепло.

— Лучше бы все-таки в лесу переждать, — засомневался Антон, когда мимо по дороге проехало несколько мотоциклистов в эсессовской форме, но Егор отмахнулся.

— Кто в такую погоду сюда попрется? Дороги им что ли мало? — И приказал: — Спи давай, а там меня сменишь.

Антон сейчас же уснул, а Егор устроился у двери, чтоб видеть черную, разъезженную дорогу и часть поля, примыкавшего к ней. Усталость взяла свое, и он не заметил, как задремал, Разбудил его тревожный шепот Антона:

— Егор, фрицы.

За сараем, где-то совсем рядом, слышалась знакомая немецкая речь. Егор бросился к щели в задней стенке овина и похолодел: на опушке стояли гитлеровцы, человек двадцать. У всех за плечами автоматы. Они что-то возбужденно обсуждали, попеременно тыча пальцами то на овин, то себе под ноги в землю.

— Следы наши паразиты обнаружили. Придется оборону занимать. — Антон схватил Егора за плечо. — Правее гляди!

Справа из рощи выбежало еще человек десять вражеских солдат. Они тащили к дороге ручной пулемет.

— Окружают сволочи! — Егор со злобой оглядел пустынное мокрое поле.

К лесу путь отрезан, а впереди хоть бы деревцо, хоть бы кустик… Только метрах в трехстах сиротливо чернели скирды прошлогодней соломы. Если бы добраться до них… Нет, двоим не успеть. Заметят, подстрелят, как куропаток. А сведения надо передать во что бы то ни стало. Значит, старший и должен выбрать, кому идти. Он может просто приказать… Там за скирдами — жизнь, здесь — смерть… Егор заскрипел зубами. На лице его застыло выражение нерешительности, плечи сгорбились.

Антон тоже понимал, какой страшный час настал для них обоих, и спокойно, по-деловому разложил перед собой запасной диск и гранаты. Уж если суждено умереть здесь, он как можно дороже возьмет за свою жизнь.

— Тебе легче до скирдов добраться. Ты верткий. Серафиме напишешь, что и как, — не меняя обычного тона, повернул он к Егору свое некрасивое побледневшее лицо.

Егор смотрел на него минуту, другую и вдруг схватил за грудки.

— Что-о? Что ты сказал?.. — бешено вращая посветлевшими глазами, зашипел он, задыхаясь. — Я пока здесь командир, я… — Егор с силой отбросил Антона к двери, встав между ним и разложенным на соломе оружием. — Иди, слышишь, не то убью, ну? — угрожающе нацелил он в грудь Антона свой автомат.

По изменившемуся выражению мертвенного, будто застывшего лица Егора, по крепко сжатым красивым губам его Антон понял: он не уступит своего места здесь.

За тот миг, что смотрели друг другу в глаза, перед ними пронеслась вся их сознательная жизнь, и лица их потеплели.

— Не могу, — сильные руки Антона упали вдоль туловища. — Лучше вместе, вместе до конца.

— А сведения, сведения, дурак! — снова закричал Егор, не опуская автомата. — Иди, я тебе приказываю.

Антон ящерицей пополз к черным скирдам, а Егор открыл огонь, стараясь привлечь на себя внимание гитлеровцев.

За последней скирдой Антон остановился отдышаться. В это время гулкий сильный взрыв прокатился над лесом и серым пустынным полем.

Антон упал на сгнившую мокрую солому, и его большое тело забилось в тяжелых мужских рыданиях…

За скирдами оказалась неглубокая, но длинная балочка, которая вывела Озерова к самой реке. Сведения, что он принес, помогли полку в следующую же ночь овладеть районным центром, а Егору Рыбакову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

После боя, разбирая вещи друга, Антон на самом дне котомки наткнулся на жестяную коробку, в которой Егор раньше держал табак. В коробке лежало письмо Серафимы. То единственное, что она когда-то прислала Егору вместе с кисетом. Тут же лежало несколько листков, исписанных крупным, четким почерком Рыбакова. Желая узнать, кому следует переслать их, Антон развернул один и обомлел, то было письмо к его жене. С его страниц струились безграничная нежность и любовь, на которые, казалось, Егор никогда не был способен. Только тут Антон по-настоящему понял, какого друга потерял.

И вот прошло семнадцать лет. Весть о фронтовой каске Егора Кузьмича Рыбакова, простого русского человека, чье имя носил завод, быстро облетела все цеха. Многие не верили слухам и прибегали в мартеновский цех убедиться в том собственными глазами. Молча, осторожно, как что-то очень дорогое и хрупкое, брали они с колен Антона Ильича старую солдатскую каску, пробитую в двух местах осколками, рассматривали, удивлялись, переговариваясь друг с другом.

— Вот ведь в жизни как случается, а!

— Надо же! Откуда состав-то пришел?

— Говорят, из-под Вязьмы. Пионерский, на нефтепровод «Дружба».

А Антон Ильич вытирал платком свое побледневшее, некрасивое лицо и молчал.

Каску повесили на самом видном месте в красном уголке литейного цеха, где когда-то работал Егор, и пожилая уборщица, тетя Нюша, не раз ругавшая Рыбакова за курение в неположенном месте, начинала свой трудовой день с того, что вытирала чистой холщовой тряпкой его каску и поливала примулы, стоявшие под ней на тумбочке. И примулы в благодарность цвели круглый год веселыми красными цветочками.

ПЕСНЬ О МИРЕ

Каждый раз, поднимаясь по тропинке к чугунным литым воротам городского кладбища, Полина Ерофеевна останавливалась здесь, чтоб перевести дыхание и полюбоваться маленьким чистым городком, затерянным в глубокой котловине.

Было утро. И хотя солнце поднялось уже достаточно высоко, залив теплом окрестные полонины, в котловине еще держался легкий туман. Сквозь его розовеющую дымку белели ровные ряды небольших аккуратных домиков с двускатными черепичными крышами. Увитые плющом и виноградом, они выглядывали из темной зелени фруктовых садов весело и приветливо. За ними, в самом центре котловины, лучи солнца играли на ярко-красной крыше только что законченного здания школы-десятилетки, а чуть левее, над строительством первого городского кинотеатра, хозяйски застыла ажурная стрела подъемного крана.

Этот уголок стал для Полины Ерофеевны самым дорогим местом на земле: там, за оградой, среди пышной зелени, под сенью молодого граба была могила ее сына.

«Сына ли? — вспомнив, зачем она так рано пришла сегодня, Полина Ерофеевна вздрогнула. — Неужели под маленьким холмиком земли, из-за которого вот уже девятый год каждое лето приезжала, кто-то другой».

Вчера, придя на могилу, она увидела на ней огромный венок. Яркий свет солнца, пробившись сквозь листву, радужной мозаикой лежал на ленте венка, где позолотой сияли слова: «Любимому брату — Ян и Ева Марек».

Не понимая, в чем дело, Полина Ерофеевна разыскала кладбищенского сторожа, старого поляка Юзефа, который в ее отсутствие следил за могилой.

— Это, вероятно ошибка, пан Юзеф? — Старик любил, когда его так называли. — Кто положил венок?

— Утром приходила одна дама с мальчиком. Я не хотел пускать их в ограду, но она очень просила. Дама настаивала, что тут покоится ее брат.

— Этого не может быть! У меня нет родственников! — растерялась Полина Ерофеевна.

— Не мне знать, пани. Она настаивала, и я пустил. — Старик развел корявыми узловатыми руками.

— В извещении указан номер могилы, я не могла ошибаться столько лет… — с горьким недоумением Полина Ерофеевна достала из сумочки извещение о смерти сына, которое всегда брала с собой. — Вот читайте: «…похоронен, пятый участок, могила № 425».

— Ваша правда, пани, но они так настаивали. Я не мог не пустить. — Юзеф сокрушенно покачал седой головой с мягкими редкими волосами. — Вы не волнуйтесь, пани. Они сказали, что придут сюда еще завтра утром.

— Юзеф, а раньше вы видели эту даму здесь? — у левого глаза Полины Ерофеевны судорожно пульсировала жилка.

— Нет. Раньше не видел. — Юзеф повернулся и пошел по дорожке, усыпанной гравием, тяжело переставляя ноги.

Полина Ерофеевна долго и бессмысленно вертела в руках извещение и вдруг вспомнила, что где-то уже видела эти имена, но где именно — не знала.

— Если это ошибка, то какая жестокая, — горько усмехнулась она, думая с глухой тоской о том, что завтра может потерять и этот кусочек земли.

«Нет, не может быть, — старалась она утешить себя. — Тут что-то другое».

Это «что-то другое» не давало спать ей всю ночь. Полина Ерофеевна снова и снова рассматривала фотографии сына, с которыми никогда нигде не расставалась.

Вот он, голопузый, сидит в корыте, весело разбрызгивая пухлыми ручонками воду и показывая два первых зуба. А тут он уже верхом на коне рубит деревянной саблей воображаемого врага. Полина Ерофеевна перевертывает фотографию и читает: «Юрик помогает папе бить белогвардейцев».

— А папы тогда уже не было, — шепчет она, смахивая слезу. — Ничего ты еще не понимал, глупенок мой! — Муж ее погиб на Дальнем Востоке в борьбе с интервентами.

Полина Ерофеевна берет следующую фотографию. Довольный и гордый, залитый солнцем, морщит Юрик обсыпанный веснушками нос, ветер раздувает светлую челку, на груди пионерский галстук, а у ног плещется Черное море. Оттуда, из Артека, он приехал загорелый, выросший.

— Я обязательно повезу тебя к морю, мама. Представляешь, идет волна, огромная, больше нашего дома, налетит на скалы — хлоп! И одни брызги, много, много! А какие там цветы, деревья! — и он говорил, говорил, захлебываясь от теснившихся в нем впечатлений.

Какие это были славные дни в ее жизни. «Обязательно повезу тебя к морю»… — повторяет слова Юрика Полина Ерофеевна и берет другую фотографию. Эта из Московского университета. И еще одна, последняя — с фронта. Уже не веселый беззаботный мальчик, а закаленный в боях воин глядел с нее.

Похудевшее, возмужавшее лицо сына со средоточенным внимательным взглядом отцовских карих глаз, с волевыми очертаниями рта казалось каким-то незнакомым. Только нос, по-прежнему задорный и чуть веснушчатый, остался таким же детским.

После той фотографии долго не было писем. Она не обижалась на сына, зная, как тяжело им всем там на фронте, и терпеливо ждала. Но ожидание становилось с каждым днем все мучительнее, и Полина Ерофеевна обратилась в часть.

Через два месяца пришло извещение, которое днем она показывала Юзефу. Был тогда, она помнит, сырой мартовский день. Он, как выпавшее звено в цепи, разделил ее жизнь на две. Одна была здесь, в маленьком закарпатском городке, другая — там — в большом уральском селе, где в стенах школы ее ежедневно ожидало сорок пар разноцветных глаз, где прошла вся ее молодость, любовь, где родился сын.

Полина Ерофеевна не могла оставить ни то, ни другое. Если бы можно было разделить себя на части! Сдавив виски ладонями, она ходила по комнате и в который раз успокаивала себя: «Не может быть, не может…»

Пусть и чужая могила, она не смогла бы отказаться от нее. Здесь все пропитано ее слезами. Она не могла бы жить и без лаконичных писем Юзефа: «Все в порядке, пани». Они связывали обе половины ее жизни в одно целое.

— Скорее бы утро, — Полина Ерофеевна и страшилась ошибки, и хотела знать, чью же могилу она так долго считала могилой сына.

— Разве можно себя так мучить? Посмотрите, голубушка, на кого вы похожи. Вероятно, старик не понял чего-нибудь, а вы так расстраиваетесь, — точно ребенка, уговаривала ее за завтраком пожилая учительница, которая принимала Полину Ерофеевну как родную. — Выпейте горячего кофе. Оно придает силы, бодрость — очень хорошее средство.

Старушка налила в стакан ароматный напиток и подвинула к ней. Потом заговорила, пытаясь отвлечь женщину от тяжелых дум:

— Зря вы вчера не пошли на концерт. Сегодня обязательно пойдемте, я билеты достану. Это пока такая редкость в наших краях. Чудесные артисты! Я думала — муж и жена, а оказывается — сын и мать. Этот Ян Марек — совсем мальчик, а играет, как божественный Паганини!.. Их песня мира — исключительная вещь!

— Ян Марек?! — Полина Ерофеевна, не допив кофе, вышла из-за стола. Теперь она вспомнила, где видела имена, написанные на ленте венка: на афише, на огромной афише у клуба училища прикладного искусства, гласившей, что молодой чешский скрипач Ян Марек и солистка Пражской оперы Ева Марек дадут два концерта.

«Господи, да что ж это такое! — Полина Ерофеевна начала лихорадочно одеваться, бессвязно повторяя: — Они! Они!»

— Куда вы? Еще рано, куда? — пробовала остановить ее старушка, но та уже выбежала из комнаты.

И вот, стоя у кладбищенских ворот, еле переводя дыхание, Полина Ерофеевна глядела на город, не замечая теперь его сказочной красоты.

«Держи себя в руках, держи», — приказывала она себе, но нервная дрожь била ее. Полина Ерофеевна медленно брела по знакомой дорожке к могиле сына и недалеко от нее внезапно остановилась. Противная слабость заставила ее прислониться к дереву.

В ограде у могилы разговаривали трое. Старый Юзеф что-то рассказывал еще совсем молодой красивой женщине в строгом черном платье и сером газовом шарфе. Рядом, с букетом белых цветов в руке, стоял мальчик, белокурый и голубоглазый.

— Как хорошо, что вы нам все рассказали, — донесся голос женщины, низкий и приятный.

Юноша, увидев Полину Ерофеевну, что-то шепнул на ухо матери. Женщина порывисто обернулась. Ее лицо, смуглое, с тонкими правильными чертами, выражало тревогу. Особенно глаза. В них было все. Смятение и радость, немой вопрос и отчаяние, затаившееся где-то в их темной глубине.

«Зачем медлить? Скорее, а то упаду», — подумала Полина Ерофеевна и, пересилив себя сделала еще один, самый тяжелый в ее жизни шаг. Женщина кинулась к ней.

— Мать! Мать! — наклонившись, она целовала бледные руки Полины Ерофеевны. — Мать! Мать! — Потом закричала радостно: — Янек, иди, сынок, это его мать!

У Полины Ерофеевны даже не было сил вырвать руки. Она только бессвязно спрашивала:

— Кто вы? Зачем? Что вы делаете?

Женщина выпрямилась и виновато улыбнулась сквозь слезы. Она была маленькая и стройная, как девушка. Голос ее дрожал от волнения.

— Простите. Я напугала вас! Простите! Я все объясню! — И она опять позвала юношу. — Ян, ну что ты стоишь, иди сюда.

Юноша подошел, неловко поклонился. Чуть заметная судорога на мгновение искривила его детский пухлый рот.

Через несколько минут все трое уже сидели на скамье у могилы, и Ева тихо спрашивала:

— Вы хотели знать, кто я?

Полина Ерофеевна молча кивнула. Она не могла говорить. Последние мгновения, казалось, отняли у нее остатки сил.

— Дело в том, что я… Нет ваш сын… Разрешите я расскажу все. Вы должны знать все. — Низкий приглушенный волнением голос Евы не соответствовал ее хрупкому сложению. — Я чешка. Когда в Прагу пришли фашисты, мне исполнилось восемнадцать лет. Я была уже солисткой оперного театра и совершенно равнодушно отнеслась к новым порядкам.

Все бедствия проходили мимо меня. Мне по-прежнему разрешено было совершать гастрольные поездки. В одну из них я попала в этот городок и случайно познакомилась здесь с одним инженером. Он работал на военном заводе и часто приезжал сюда к матери. Мы полюбили друг друга и поженились. По настоянию мужа я решила год отдохнуть и переехала к свекрови. Мой Ян был честным чехом и не мог мириться с новыми порядками. Его ссоры с немецким начальством приводили меня в ужас. Я умоляла его беречься, смирить себя ради нашего будущего ребенка. Он неизменно обещал, но никогда не исполнял обещанного.

Ева очень чисто говорила по-русски и только иногда замедляла речь, подбирая нужные слова.

— Осенью во время аварии на заводе муж отравился газами, и его вышвырнули оттуда, как выкидывают прохудившуюся посуду. У нас оставались кое-какие запасы, и мы жили. Когда оккупанты перешли вашу границу, они снова вспомнили о моем Яне, его руки еще могли держать ружье… О! — почти шепотом воскликнула она. — С того дня, как моего Яна взяли на фронт, я уже начала понимать, что такое новый порядок! Конечно, еще не все. Мы с матерью остались совсем без средств. Я, было, упала духом, не могла работать, но через неделю родился наш сын. Я стала жить для него. Мне опять казалось, что все еще будет хорошо, что муж вернется. — Поглядев любовно на сына, Ева сказала со сдержанной гордостью: — Он очень похож на отца! И я дала ему его имя.

Вскоре и здесь утвердилась оккупационная власть. Первый раз за всю свою жизнь мне пришлось самостоятельно позаботиться о куске хлеба. Комендатура, узнав, что я певица, предложила мне по вечерам петь для германских офицеров. Я согласилась. Каждую ночь я должна была кривляться перед ними в кабаке, должна была улыбаться их пошлым заигрываниям, должна была беспечно распевать неприличные шансонетки и слушать их гнусные намеки. Я понимала, какую низкую и жалкую роль играю, но ради своего мальчика я согласна была идти на все.

Вскоре умерла моя свекровь, и мы с Янеком остались совсем одни. Прошел еще год. Силы мои подтачивало постоянное недоедание и утомление. В конце концов я слегла от истощения. И нас приютила одна хорошая женщина. Стояли тревожные дни, близился фронт. Женщина решила пойти в горы, к знакомым гуцулам, чтоб достать хоть немного еды, но начались бои, и она не вернулась. Я кое-как перебралась в подвал дома. Помню, в маленькое оконце видела только отсвет пожаров. И слышна была стрельба. Стрельба и взрывы.

…Ева болезненным движением закрыла уши руками, будто вновь услыхала то, о чем говорила. Синеватые веки прикрыли ее глаза, и резкие морщины протянулись от глаз к вискам. Ее голос стал совсем тихим и чуть хрипловатым.

Дом наш стоял на перекрестке, где сейчас строят кинотеатр. С одной стороны были фашисты, с другой — русские. Не знаю, как Янек сумел открыть тяжелую дверь, или она сама распахнулась от сотрясения, только он выполз на улицу и попал в полосу обстрела. Я услыхала его крик и вскочила, но тут же упала от слабости. А Янек все звал и звал меня. Я выла, как волчица, я царапала руками пол и ползала по нему. Внезапно стрельба усилилась и заглушила крик сына. Во мне все оборвалось.

С первым проблеском сознания ко мне вернулась мысль, что моего Янека больше нет. Я опять впала бы в забытье, если бы не слабый стон.

Ева облизала сухие губы и судорожно глотнула слюну.

— Он доносился до двери. Надежда, что это стонет мой Янек, что ему нужна моя помощь, дала мне силы. Я подползла туда и оцепенела. Мне казалось, что я схожу с ума: на полу у стены сидел мой Ян. Не веря своим глазам, я схватила его и, как исступленная, ощупывала каждый сантиметр его тела, стараясь понять, откуда кровь. Но он был совсем невредим. Прижавшись ко мне, Ян что-то жадно грыз. Я подняла его руку к глазам и в кулачке обнаружила сухарь.

Но в это время я снова услышала тот же слабый стон… Я обернулась и увидела, что на полу у двери лежит русский солдат.

— Привяжи его, а то опять вылезет, — с трудом произнес он и, отдышавшись немного, попросил: — В кармане сухари. Вытащи, размокнут от крови.

Потом он начал корчиться от боли… Я поняла, что этому человеку обязана жизнью сына. Мне хотелось тут же по капле отдать ему всю свою кровь, чтоб он только жил, или умереть от сознания своей собственной вины перед ним. Ведь если бы я лучше следила за Янеком, солдат мог бы быть здоров… Но для раздумий времени не было. Я начала снимать с него гимнастерку, чтоб перевязать рану, но он отстранил меня.

— Не надо, в живот, дай пить!

Тут я разглядела, что передо мной лежит совсем еще юноша.

— Пить, — снова простонал раненый.

Я знала, что в таких случаях не дают воды, но с ужасом чувствовала, что это последнее его желание.

Ева нервно хрустнула тонкими пальцами. Ее большие карие глаза лихорадочно блестели.

— Разве я могла ему не дать воды? — с тоскливым отчаянием сказала она Полине Ерофеевне, стараясь поймать ее взгляд.

В лице старой женщины не было ни кровинки. Она сидела неестественно прямая, окаменевшая, с прикрытыми глазами. Пальцы бессознательными резкими движениями теребили концы Евиного шарфа, касавшегося ее колен. В эту минуту она подумала о том, что действительно, если бы не оплошность Евы, ее сын, может, был бы жив и сейчас.

Полина Ерофеевна, точно от ожога, резко отдернула руки от шарфа. Ее отяжелевшие веки медленно поднялись, и на Еву устремился холодный пронзительный взгляд, полный вражды.

Ева вздрогнула и замолчала, но Полина Ерофеевна, сделав над собой усилие, кивнула, чтоб та продолжала.

— Я уступила ему, — тихо, с глубокой скорбью докончила Ева. — Я сидела, боясь пошевелиться, ощущая его смерть. Его рука медленно стыла в моей, и тут лишь я поняла все. Я поняла, что они отняли у меня мужа, пытались отнять сына и убили русского юношу, который отдал за моего Яна свою жизнь. Я кусала губы от сознания своего бессилия. Как мне хотелось, чтоб они заглянули ко мне вот сюда! — Ева страстно ударила себя в грудь сжатым кулаком. — О! Они, наверное, бы испугались! Я готова была перегрызть им всем глотки, готова была разодрать их ногтями, — почти одними губами прошептала она в изнеможении. — Долго я сидела так и только крепче прижимала к себе Яна, который по-прежнему грыз сухарь и не понимал, что произошло. Осторожно-расстегнув пуговицу на груди юноши, я нашла там красную книжечку и помятый конверт. В слабом свете из оконца можно было разобрать имя и фамилию — Юрий Петрович Первенцев, остальное все залило кровью.

Утром русские заняли город. Нас с Янеком отправили в госпиталь. Я просила сообщить, где похоронили русского юношу, и мне сообщили. Город несколько раз переходил из рук в руки, и нас вскоре эвакуировали в Россию. Там мы прожили два года. Вернувшись в Прагу, я поклялась привезти Янека сюда поклониться праху того человека, который ценой своей жизни спас его, — еле внятно закончила Ева.

Полина Ерофеевна точно не слыхала ее последних слов. Притупившееся за годы горе после томительной ночи и рассказа Евы Марек с новой силой вырвалось наружу.

— Ему было девятнадцать лет! — простонала она. — Сын, мой сын! Мой мальчик! — и, упав на колени перед холмиком, усыпанным белыми лилиями, Полина Ерофеевна безудержно зарыдала.

Ева в тяжком раздумье стояла рядом с ней, не зная, какими словами облегчить горе этой близкой ей женщины.

— Не плачьте! Не плачьте! — Ян настойчиво пытался поднять Полину Ерофеевну с земли. — Это, наверное, очень тяжело, но вы не плачьте, — он глубоко вздохнул и твердо добавил: — Я стараюсь быть таким, как он. — В его голосе было столько наивной искренности, что Полина Ерофеевна невольно подняла голову.

Детское лицо Яна с чуть заметным пушком над верхней губой дышало цветом живой юности, и Полина Ерофеевна подумала: — «Ведь и его ждет участь моего Юрия, если война повторится».

Она встала с колен, привлекла к себе голову мальчика и поцеловала в высокий лоб, как целовали своего сына.

— Я прошу вас, — тихо, останавливаясь после каждого слова, сказал Ян, — приходите сегодня на наш концерт.

Полина Ерофеевна не могла ему отказать. Этот мальчик стал ей дорог: ведь в нем была частица ее Юрика. И вечером, хотя чувствовала себя совсем больной, она пошла на концерт, как обещала.

Первые же звуки музыки захватили ее своей силой и красотой. Скрипка оживала в руках Яна то страстным, бурным порывом стихии, то неясным лепетом ребенка. Песня росла и ширилась с каждой минутой. Вот в дивное сплетение звуков скрипки и оркестра влился чистый глубокий голос певицы. Ева подошла к рампе, развела руки, будто хотела обнять весь мир. Она пела по-чешски, но Полина Ерофеевна понимала ее. Ева пела людям о радости материнства, о первой улыбке ребенка, о том что его ждет жизнь, полная великих, светлых дел, пела о том, за что отдали свои жизни миллионы сынов и дочерей земли. Она пела о мире.

ЛЕСНИЧИХА

Главный агроном Багарякской РТС Михаил Петрович Серебряков, когда приезжал в Огневское, всегда останавливался в лесной сторожке у Карповых. С ними он познакомился два года назад, по приезде в РТС, где работали оба сына лесника.

Дом лесника стоял на самом берегу озера Большой Куяш. Серебрякову нравилось озеро, тихое, спокойное, поросшее по берегам камышом. А самое главное — в нем водились караси. И Михаил Петрович и Карпов любили на зорьке посидеть с удочкой у воды и с каким-то особым азартом ждать, что вот-вот дрогнет поплавок, и на леске блеснет в первых лучах солнца тяжелая, словно слиток золота, рыба. Пожалуй, эта страсть больше всего и сдружила их.

И сегодня Михаил Петрович остановился у Карповых. Приехал он уже вечером. После зноя июльского дня и беспрестанной ходьбы по участкам у агронома невыносимо ныли ноги.

Мягкий сенник, брошенный лесничихой прямо на чистый пол, сулил приятный отдых, и Серебряков лег тотчас после ужина.

Добела выскобленные полы и крашеные лавки, рушники над рамками с фотографиями и кисейные занавески на окнах навсегда впитали в себя запах леса и болот, запах трав, которые летом собирала хозяйка. И когда Серебряков вспоминал Карповых, то прежде всего вспоминал этот тонкий, нежный запах.

Спать не хотелось, было приятно полежать, расслабив усталые мышцы, ощущать свежее прохладное дыхание озера и думать о жене и сыне Кирюшке, которые должны вот в августе приехать к нему на целый месяц.

Внезапно скрипнула дверь. Из освещенной кухни, где у печки возилась лесничиха, в горницу просунулась седая голова Тихона Саввича.

— Спишь, Петрович? — тихонько окликнул он.

— Нет! Нет, заходите. — Серебряков любил беседовать с Карповым: старик хорошо знал жизнь и умел рассказывать.

Осторожно постукивая деревяшками, Тихон Саввич подполз к сеннику и, отогнув простыню, примостился с краю.

— Ночь-то какая — благодать, хоть читай! И комарья мало. — Он зашелестел бумагой, свертывая цигарку. Серебрякова обдало крепким запахом самосада. — Ну, что твоя Надежда Васильевна пишет? Долго ей еще учиться-то? — поинтересовался старик. — Видать, и на эту зиму не приедет, а работки бы ей в новой больнице хоть отбавляй.

— Нет, не приедет. Год еще. — Серебряков невольно вздохнул. Вспомнив лицо жены, ее серые ласковые глаза, он грустно пошутил: — В пору разойтись! Вроде бы женат, вроде бы нет.

Выпустив густую струю дыма, Тихон Саввич неодобрительно качнул головой.

— Уж больно вы, молодежь, нонче этим словом кидаетесь. Как что — так развод. Намедни пришел ко мне Ванька Степанов, сапоги чинить принес. Разговорились, жениться собирается. Я и спроси: «Невеста-то хороша?» А он, брандахлыст, и отвечает: «Бог ее знает, на ней не написано. Поживем — увидим. Если что, и разойтись недолго». — Тихон Саввич даже заерзал на сеннике от возмущения. — Был бы мой, я бы ему, сукину сыну, штаны за такие дела спустил. Жену по себе брать надо. А выбрал — береги, с ней жизнь жить.

— Ну, а если не живется, тогда как? — решил подзадорить старика агроном, зная, что сейчас тот расскажет что-нибудь интересное.

— Как так не живется?! — с неожиданным раздражением вспылил Тихон Саввич. — А ты — человек, вот и сделай, чтоб жилось. Ведь по любви сходитесь. Уступать надо друг другу. Жена тебе не рукавица: износил — новую купил, — заключил в сердцах Карпов и продолжал уже более миролюбиво: — Я и сам, прежде чем до этого дошел, дров наломал страсть и сказать сколько. Эх, Петрович!

Старик замолчал, задумчиво попыхивая цигаркой. Его темные, обычно с лукавинкой глаза, стали строгими и, казалось, устремились куда-то далеко-далеко.

Серебряков тоже выжидал, боясь спугнуть начатый разговор.

Он часто задумывался, наблюдая за Тихоном Саввичем, который весело передвигался за женой на самодельной тележке, угадывая каждое ее желание: «Как сумели сберечь и пронести через всю, видимо, нелегкую жизнь свою любовь эти два человека?»

Ни сам Карпов, ни его жена, Христина Кондратьевна, никогда не вспоминали прошлого. А на попытку агронома расспросить о нем Тихон Саввич лишь уклончиво улыбался:

— Счастье, Петрович, у каждого свое. Одно скажу: русским бабам цены нет. Чай, сам видишь, какая у меня Христинька.

Через открытое окно, защищенное от комаров сеткой, веяло ночной прохладой и еле уловимым запахом осоки. Где-то на том берегу грустно и монотонно тянула свое «сплю-сплю» сова, по темному вызвездившемуся небу плыла круглая желтая луна.

— Мы ведь с Христиной бок о бок росли, — начал старик. — Кажется, знали друг друга, как свои пять пальцев. Исполнилось нам по девятнадцать годков, и свадьбу сыграли. Сошлись мы по любви, и родня у нас была в полном достатке: у меня мать-старуха, у нее отец-вдовец. Он хворый был, вскоре после нашей свадьбы и помер. Христя была высокая, стройная, как сосенка в бору, и с лица ничего, приятная, а главное характером спокойная да уживчивая. Мать моя души в ней не чаяла. Где весело, где горько — все у нас было вместе. В бедняцком хозяйстве забот много: и лен выпрясть, и холсты соткать, и скотину обиходить, там, глядишь, страда придет. Я в поле — и жена со мной, я по дрова — и она тут же. Всегда довольная, веселая. Бывало, ляжем спать и проговорим до третьих петухов. Всю свою нуждишку обсудим…

— Землицы бы нам, Тиша, побольше. Вот тогда бы и избу поставили новую. — Это самая главная ее мечта была.

Правда, малоземелье нас заедало, да и изба вся развалилась. Решил я счастья попытать: подался на заработки в город. Проработал с полгода, тут революция грянула, за ней гражданская. Ушел я в Красную Армию, там меня в партию приняли и ликбез прошел. В двадцать втором году послали меня на курсы политпросвета, и их закончил. Понаторел немного среди хороших-то людей и возомнил о себе черт-те что. Был никто, а тут сразу культпропом в свой район послали, на комсомольскую работу. Опьянел я от свободы и власти. Заявился домой во френче, в крагах и кобуру на самое видное место прицепил. Я революцию тогда только телом принял, а не разумом: все думал, как лучше себя показать, а не работу на селе наладить. Первым делом дом себе выхлопотал в Багаряке и совсем с ума спятил. Стало мне все казаться не таким, как было: и не так-то Христина ходит, и неграмотная она, и красоты в ней особой нет. Доброму человеку наука впрок, а дураку вышла в бок.

Как на грех, в наше село библиотекаршу прислали — Зинаиду Чугункову. Девчонка красивая, бойкая, за словом в карман не полезет, на собраниях так и жарит учеными словечками, так и жарит. Сама все на меня поглядывает. Ну совсем я разомлел.

«Вот, — думаю, — мне пара: и красивая, и грамотная».

Заблажил и все. А Христина целый день по хозяйству хлопочет, грубости моей не замечает. Встанет чуть свет, варит, парит, чтоб мне к завтраку все свеженькое, горяченькое было. Она все от чистого сердца делала, а мне казалось, что с издевкой, на показ: вот, мол, какая у тебя жена — цени. Мать моя когда, бывало, и скажет что, а она заступается:

— Устает он, мамаша. Сама управлюсь, чай не семеро по лавкам.

А меня будто черт подзуживает: «Сама, поди, мамашу на разговор подбила, а теперь заступается».

Начала она к учительнице на занятия по вечерам бегать, я и это по-своему растолковал: «Нет, не выйдет. Не привяжешь ты меня к своей юбке, теперь другой закон».

В то время подсыпался ко мне в дружки один подкулачник Сашка Пыхтин, село наше с кулацким душком было. Парень молодой, хитрый. Я ему нужен был, чтоб в комсомол пролезть. Заметил, бестия, мою слабинку и давай подделываться под нее.

— Чего ты с Христькой валандаешься? В лесу лесу не нашел? Зинаида вон как по тебе сохнет.

От его слов я ошалел. Хожу сам не свой, целые дни под видом работы около Зинки отираюсь. Однажды пришел я вечером в клуб, а Сашка мне и шепчет:

— Вчера вечером, когда домой шел, видал, как Федька Бобыль твою бабу провожал. Ты за ней присматривай. Не зря она к учительке бегает.

Чувствую: врет, варнак, а уцепился за его слова, потому они на руку мне были. Только порог своей избы переступил и начал:

— Я работаю день и ночь, а ты ходишь к учительнице амуры разводить, монашка проклятая. Уж людям глаза стыдно показать.

Поставила Христина тарелку со щами на стол и смотрит на меня с такой жалостью, будто я несмышленыш какой. Глаза большие, печальные.

— Зачем ссоры, Тихон, ищешь? Я давно все вижу, да молчу. Ждала — одумаешься. Разлюбил — скажи, а зря винить себя не позволю. Если что, и по-хорошему разойтись можно.

— Ах так! — кинулся я на нее, точно с цепи сорвался. — Ну и катись из моего дома…

— Смотри, тебе виднее. — Стоит она бледная, гордая, одни губы чуть дрожат. — А домом не попрекай: не за него замуж шла, за тебя. — И стала собирать свои вещи.

Мать моя, покойница, как закричит на меня:

— Одумайся! Видать, ослеп ты от учености. На кого жену меняешь? Ведь у Зинаиды одна вывеска, а под ней пусто. Неужто не видишь, что она за каждые штаны цепляется?

А я и слушать не желаю.

— Вы, мамаша, меж нас не встревайте. Знаю, что делаю.

— Спасибо, сынок, на добром слове, но в таком разе и я уйду.

— Ваше дело, — говорю, — а мне жить не мешайте.

Ушли они, даже утра не дождались. А на дворе вьюга, мороз. Стало мне не по себе, но тут же оправдаться перед собой поспешил.

Через несколько дней Зинаида переехала ко мне. О Христине да матери я даже и не поинтересовался, как они будут, куда пойдут.

Неделя, поди, минула. Прихожу после работы домой — Зинаиды нет, печь не топлена, в хлеву корова голодная мычит. Я по соседям, нет моей благоверной. Я в клуб — и там нет, не знаю, куда податься. Вернулся в избу, корову накормил, затопил печь, сварил картошки. Поужинал, жду.

В двенадцать часов является моя краля, веселая, щеки горят, на кудрях снег растаял, будто роса. Скинула платок, шубейку на крюк повесила и плюх ко мне на колени. Сама смеется, волосы мои на палец накручивает да целует. Вся злость моя тут на нее прошла, только и молвил:

— Где была? Неужто сперва не могла корову накормить?

Зинаида в слезы:

— Тебе корова дороже жены! Уморить меня хочешь. Не для того замуж шла, чтобы навоз возить. Равноправие теперь. Ты ценить должен, что я за тебя вышла, а у меня даже платья хорошего нет. Уйду, завтра же уйду!

Испугался я, и не то что корову продать согласился — на другой день сам с соседкой договорился, чтоб она нам все делала.

С тех пор зажили мы вроде бы ничего. На деньги, что за корову выручили, Зинаида где-то себе большое зеркало купила да ковер какой-то облезлый. Целые дни, бывало, сидит на нем либо книжки любовные читает, либо роль учит. А вечером кудри навьет, подфуфырится — и в клуб. Я серчал, да молчал — боялся, и в правду уйдет.

Как-то уж летом, гляжу, на моей супруге новое платье, видно, что дорогое и покрой городской. Знаю, нет у нас больших денег таких.

— У кого денег заняла, когда купила? — спрашиваю ее.

Она как расхохочется мне в лицо:

— Дурак ты, Тиша, не то бы у нас еще было, если бы умел ты своим положением пользоваться. Это мне Пыхтин подарил за то, что ты ему рекомендацию в комсомол давал.

Я тогда хоть и дураком был, а нутро мое честным, крестьянским осталось, и таких дел за мной не водилось. Рекомендацию Сашке я дал по простоте, за друга считал, не разглядел вовремя. Не стерпел я слов Зинаидиных и избил ее, а платье велел назад отдать.

Вечером уехал я на два дня в район. Неспокойно на душе, стыдно, что жену беременную избил. Зинаида уж пятый месяц дохаживала. Не вытерпел, вернулся домой на день раньше. Приехал ночью, перелез через забор, чтоб ее не будить. Гляжу: сквозь ставень свет пробивается.

«Не спит, — думаю, — небось, плачет, ждет меня, молодая еще и родных никого нет». Так мне ее стало жаль, и будто кто меня к окну толкнул. Осторожно приоткрыл створку и обомлел: на столе полное угощение, а рядом с Зинаидой сидит Сашка Пыхтин. Целуются. Смеются оба.

Такое во мне бешенство поднялось, увидел тут, какой я дурак, действительно, какую глупость сделал: выстрелил в окно и ушел в контору ночевать, там и жить остался. Жалел потом долго, что не попал в них. Вспомнил тут Христину да мать, а не знаю, где их искать: куда ушли, никто не знает. Как-то приехал в волость на собрание и встретил там из Огневского знакомого.

— Христина Кондратьевна у нас лесником работает. Мать твоя с ней живет, — говорит он мне.

— Как они там? — спросил, а у самого внутри так и жжет.

— Ничего, сын у нее родился.

— От кого? — от неожиданности сердце во мне остановилось.

— Не знаю. Большой уж, месяцев восьми.

Всю ночь не спал я, считал, высчитывал, выходит — мой ребенок. Не стало мне покоя ни днем, ни ночью: больно обидно, что Христина мне ничего не сказала. Мучился, мучился, не выдержал, пошел к ним. Сам знаешь, от Багаряка сюда десять верст, а и не заметил, как пробежал.

Подошел к сторожке, дверь отворена. Заглянул в избу — никого, только в зыбке мальчонка лежит, кулак сосет, гулькает чего-то по-своему. Бросился к нему, разглядываю. Глаза у него темные, волосы светлые, из кольца в кольцо — ну весь в меня! Такая у меня к ребенку нежность и любовь объявилась, хоть кричи. Хотел я его на руки взять, а он как заплачет. Наклонился я над ним, дыхнуть не смею, глупость свою проклинаю. Слышу, в сенцах ведро громыхнуло, обернулся — Христина стоит в дверях. Лицо как снег, руками так вцепилась в косяк, что ногти побелели.

— Зачем пришел? Мамаши дома нет. — Голос глухой, а говорит спокойно.

Кинулся я к ней, прощения прошу, а она словно каменная. Одни глаза живые, вижу по ним, что любит меня по-прежнему. Стоит она передо мной, как камышинка качается, такая родная, а недоступная. Прошу ее:

— Дите пожалей, ну ошибся я. Хочешь, на колени встану!

— Не надо, бог тебя простит. Дите жалеть нечего, не твое оно, — говорит, а по щекам ползут слезы, крупные, словно градины.

— Ступай к жене, если человек, живи по-семейному и мне не мешай.

Меня ее слова будто кипятком ошпарили. Иду обратно и опять считаю, высчитываю, выходит — мой мальчонка, да и сердце правду чует. И радостно мне, что сын есть, и горько, что потерял я свое счастье и заслужить не знаю как. Всю обратную дорогу раздумывал я над своим житьем-бытьем. В Багаряк возвращаться сил нет, хоть и Зинаида с Сашкой оттуда уехали. Христина не примет, пока в любви моей не уверится, пока не докажу ей, что я человеком могу стать.

Приехал в райком, и рассказал все по чистой совести. Они и сами хотели меня вызывать, дошел до них слух о моем распрекрасном поведении. Ну поругали крепко, а согласились, что лучше мне пока уехать, и послали на всю зиму лес заготовлять. Валю сосны, каждая в три обхвата, а Христина с Алешкой из головы не идут. Один раз так задумался, что чуть не придавило, да хорошо дружки вовремя заметили, оттолкнули меня от беды. Пуще прежнего затосковал я после этого, не стало мне жизни без Христины с Алешкой. Написал я тогда своей матери письмо и все заработанные деньги выслал.

Она сразу мне ответила да теплые носки с рукавицами отправила. Все простила старуха: мать ведь. Вот, бывало, дождусь, когда все в бараке заснут, достану носки с рукавицами и любуюсь ими: по работе видел, что Христина их вязала, а сам все сочиняю, что ей при встрече скажу. К весне решил домой вернуться. Вдруг в феврале приходит от матери телеграмма: «Приезжай быстрее. Христя при смерти».

Я и утра не стал ждать. Едем с одним парнем, тайга глухая кругом, темень, лошадиного хвоста не видно. Парень все по сторонам глядит, волков боится, а у меня одна мысль в голове: «Только бы не умерла без меня, хоть еще один раз голос ее услышать, прощенье вымолить».

Не помню, как до Огневского добрались. Вошел в избу, смотрю: мать у печи возится, Алешка около нее, а Христины нет. У меня в голове зашумело, и ноги подкосились.

— Христя где?!

Старуха слезы вытирает, а глаза у самой счастливые, так и светятся.

— В больнице, полегчало ей. Не велела она тебе писать, да больно уж плоха была, — говорит, а сама подталкивает ко мне Алешку, который за ее юбку спрятался: — Иди, не бойся, это тятя твой.

Вспомнил я тут про гостинцы, что с самой осени припас мальчонке, достал их. Осмелел парнишка, подошел и все лепечет:

— Тятя, тятя.

Уж так мне было стыдно перед ним, хоть сквозь землю провалиться. Обнял я его и счастью своему не верю, а мать все рассказывает, что и как получилось.

Вскоре после нового года простудилась Христина и заболела. Дня три на ногах держалась, а потом свалилась. Вызвали из Багаряка фельдшера. Приехал, посмотрел:

— Прогрейся, пройдет.

Лекарства оставил и уехал. А ночью стала Христина задыхаться. На другой день ее чуть живую до больницы довезли, признали крупозное воспаление легких.

Обогрелся я малость и в больницу пошел. Надели там на меня халат и в палату пустили. Смотрю, лежит на койке вроде бы Христина, вроде бы нет. Худая, бледная, одни глаза на лице остались. А мне такой красавицей показалась. Жизни своей постылой не жалко, лишь бы поправилась. Увидела она меня и улыбнулась, а глаза печальные-печальные.

— Спасибо, Тиша, что приехал. Не уберегли мы любовь нашу.

Бросился я к ней.

— Христенька, кровинушка моя! — упал головой на кровать, реву, как баба, а она гладит волосы мои.

— Седеть ты рано стал, Тиша. Береги мать с Алешкой, если со мной что случится. Иди, устала я, — и опять ей плохо сделалось, от волнения, видно.

Упросил я доктора, оставили меня при больнице санитаром, пока жена не выздоровеет.

Приехали мы в Огневское с ней, когда уж снег стаял. С той весны и живем здесь. Я лесником работать стал, а через год и меньшой, Колька, родился.

Вот, Петрович, сколько я делов наделал, прежде чем уразумел, что такое любовь и как ее беречь надо.

Помню уж в сорок третьем году в госпитале лежим вот все такие калеки, как я, безногие да безрукие. Тоскливо сделается, как о доме говорить начнем. Сомнение берет всех: примет ли жена или нет? А у меня даже мысли такой не было — знал: примет меня Христя, каким бы ни пришел, не бросит в беде. На меня вот многие удивляются. Безногий, мол, а характер веселый. А я потому и веселый, что мы с ней одними глазами жизнь видим, одним сердцем чувствуем. Вот так-то, — мягко, закончил Тихон Саввич и замолчал, задумчиво посасывая потухшую цигарку.

— Хорошие вы люди, Тихон Саввич. — Агроном с признательностью сжал широкую мозолистую ладонь Карпова. — Извините, я ведь пошутил о жене.

— Я знаю, что пошутил. Только шутки-то плохие, — заворчал старик и, кряхтя, поднялся с сенника. — Заговорился я с тобой. Завтра, небось, вставать чуть свет. — Тихонько постукивая деревяшками, он направился к двери. За ним ползла его короткая, безногая тень. Дверь снова чуть скрипнула и осталась приотворенной.

В ее желтом просвете хорошо была видна кухня, где все еще суетилась Христина Кондратьевна. Высокая, сухощавая и по-молодому прямая, она ходила по избе легко, бесшумно.

«Вот так же и в лесу, как в избе своей, хозяйничает она», — душевно улыбнулся Серебряков, наблюдая, как над столом проворно мелькают ее темные жилистые руки. Жидкие седеющие волосы лесничихи прикрывал платок необыкновенной белизны, еще более оттенявший спокойную строгость ее простого русского лица.

Против жены на широкой скамье сидел Тихон Саввич и, посасывая неизменную цигарку, перетирал тарелки.

Вскоре свет в кухне потух. В сенях, где спали старики, что-то громыхнуло и стихло. Серебряков перевернулся на другой бок и тоже попытался заснуть. Но в ушах его продолжал звучать ровный, спокойный голос Тихона Саввича.

Content

Колычевская весна

КОЛЫЧЕВСКАЯ ВЕСНА

СОЛДАТСКАЯ КАСКА

ПЕСНЬ О МИРЕ

ЛЕСНИЧИХА