Жуть

Роман-концерт в трёх частях

Алексей Жарков

Дмитрий Костюкевич

Иллюстратор Анастасия Галатенко

© Алексей Жарков, 2021

© Дмитрий Костюкевич, 2021

© Анастасия Галатенко, иллюстрации, 2021

ISBN 978-5-4474-8281-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Роман-концерт

Это не простая книга — а настоящий литературный концерт, состоящий из трёх частей.

Первая часть окунёт читателя в глубокие водоёмы истории, тёмные и загадочные. Вы станете свидетелем криптоисторического представления, режиссировать которым будет граф Сен-Жермен, человек с десятком имён, оккультист, алхимик и путешественник (по струнам времени, в обход смерти?). Одна из самых таинственных фигур Франции проведёт вас по семи главам-рассказам — по смальте истории, швы между которой тонированы серыми тенями.

Второе отделение концерта перенесёт в опалённую солнцем пустыню, в песках которой тонут сапоги легионера. Дожидаясь спасения за стенами заброшенного форта-склада, солдат «проживает» чужие кошмары, обрушивающиеся на него через странные послания. Тринадцать рассказов видоизменяют реальность заброшенной крепости, пробуют на прочность рассудок легионера.

В третьем отделении вы окажетесь у костра, и будет ночь, и треск сучьев в пламени, и леденящие душу истории, поведанные тихим голосом. Семечки кошмаров, которые жутко приятно щёлкать, когда за окном квартиры чернеет беззвёздное небо. Это самая короткая, заключительная часть концерта — десять ужасающих миниатюр.

Алексей Жарков

Дмитрий Костюкевич

I. Криптоужас

— Граф, граф… — Волнение преисполнило сердце пожилой дамы. — Дорогой Сен-Жермен, вы ли это?

Мадам де Жанлисс не могла поверить своим глазам.

Конечно, в самой встрече не было ничего удивительного: сойтись со старым знакомым в австрийской столице, тем более, во время Венского конгресса, — дело обычное, особенно для дамы столь почтенного возраста. Но узнать в прохожем человека из своей молодости, которого она считала умершим… тридцать лет назад. В 1784-м.

— Мадам, — учтиво поклонился тот, кого мадам де Жанлисс приняла за графа Сен-Жермена.

С годами количество знакомых растёт. Сначала они в большинстве своём старше тебя, потом — всё чаще ровесники, но чем быстрее набегают пенные гребни времени, тем люди младше тебя, потом ещё младше, затем непозволительно младше. Растроганная встречей, наполнившей её голову радостью и волнением, мадам де Жанлисс обняла графа. Она помнила Сен-Жермена именно таким: одетого с изысканной простотой, смуглого, правильных черт лица, величавого в осанке и благородного в жестах. Граф ничуть не изменился за десятилетия, прошедшие с последней встречи…

— Вы словно гость из прошлого, — волнуясь, лепетала дама. — Вы словно призрак. Иисус страдалец…

— Я часто говорил Христу, что он плохо кончит. — На пальцах графа, как и на пряжках туфель, блестели брильянты — единственное проявление роскоши в одежде.

— Христу? Граф, это шутка?

— Разумеется… — Сен-Жермен, широкоплечий и коренастый, смущённо улыбнулся. — Причём, весьма неуместная. Прошу меня извинить.

— Что вы, что вы…

Мадам де Жанлисс заметила лёгкую растерянность, присущую людям, взболтнувшим лишнего, но лишь учтиво улыбнулась. В конце концов, граф был великолепным рассказчиком, а его истории о давних событиях захватывали, кружили, обволакивали дыханием времени, словно Сен-Жермен делился воспоминаниями.

— Мадам, прискорбно, что жестокое время не даёт мне насладиться нашей встречей и нашей беседой…

Но пожилая дама уже вцепилась в рукав кафтана, цепко и нежно, словно сама вечность.

— Я не отпущу вас без истории… Дорогой граф, сделайте мне этот подарок. Аккомпанируйте моему молчанию и безграничному вниманию, как когда-то аккомпанировали мои арии на пьянофорте.

Тот, кого она приняла за графа Сен-Жермена, улыбнулся.

— Истории поднимают маленькие бури, от которых ломит в костях.

— В моих костях, граф, эти бури не утихают. Прошу…

— Не смею отказать вам, мадам, но помните, в историях живут и не свершившиеся факты. Я расскажу вам о том, как один мой знакомый… смышлёный, но неудачливый немец пытался придумать дешёвый способ изготовления спирта. Причём не где-нибудь, а в России времён Петра I.

Ёрш

А. Жарков

Ранним весенним утром 15 августа 1712 года, когда усталые фонарщики, бурча и охая, тушили уличные фонари, Томас принялся за очередной эксперимент. К обеду вокруг его дома начали скапливаться мужики. Как коты, не подавая виду, якобы при делах, мол «я здесь не при чём, хвост трубой и дел по уши», они липли к стенам, топтались в переулках, шныряли взад-вперёд вдоль канала и бросали жадные взгляды на чёрную дверь с табличкой «Томас Фукс».

Томас повесил её, когда переехал в Петербург. Вытравил кислотой, разумеется, по-русски. Только фамилию написал с греческой «фиты» («О» с горизонтальной чертой в середине), вместо новомодной «ферты», отчего вывеска приобрела неожиданный библейский акцент. Мужики так и решили — поп немецкий заехал.

Однако ошиблись — рыжий немец, низенький и округлый, с короткими пухлыми пальцами и пивным животиком, был химиком. Он приехал из Дрездена, где много лет учился таинствам смешиваний и превращений у самого Иоанна Фридриха Беттхера. Правда, в отличие от прочих химиков, Фукса не интересовали способы получения «философского камня», «пилюль бессмертия» или какой другой субстанции, способной радикальным образом улучшить человеку жизнь. Скорее наоборот. Томас изобретал экономный способ получения спирта, которому собирался найти выгодное применение в новой русской столице.

Обыкновенно, ничего хорошего из этого не получалось — сплошь одни отходы. Которые, впрочем, регулярно вызывали приступы восторга у Капитона, его слуги. Горючая жидкость доставалась молодому человеку в количествах, значительно превышавших его потребности, поэтому он выгодно приторговывал неудавшимся первачом с крыльца, сразу за черной дверью с табличкой «Томас Фукс».

Когда тени сжались и загустели, а солнце коснулось неровных стен фахверкового домика, чёрная дверь наконец открылась и на пороге появился Капитон — свежий, выбритый, в чистой рубахе и с огромной зелёной склянкой на руках.

Осмотрелся и закричал:

— Сенька!

На этот призыв у дома напротив скрипнула телега. Давно уже неходовая и трухлявая, припёртая горемычным владельцем к стене и забитая, казалось, никому не ведомым тряпьём, она качнулась, замычала, накренилась и опустела, произведя на свет огромное существо, в целом напоминавшее человека. Таким, наверное, у провинциальных художников обыкновенно выходил Голиаф.

Мужики расступились и заспанное человечище подошло к Капитону. Это был Сенька-пробник. Пить немецкую «отраву» вперёд Сеньки не решались — мало ли что заморский супостат учудил. В памяти воскресал Прохор, половой из трактира «Под лососем», который прежде чем преставиться, жутко мучился животом, вонь стояла такая, что даже лошади шарахались.

Сенька-пробник тщательно растёр глаза, взял стакан, насупился, присмотрелся, мокнул в водичку серый палец, понюхал, лизнул, поморщился и, перекрестившись, опрокинул стакан… мужики вдохнули… Сенька зажмурился, крякнул, присел, сжал до дрожи кулаки… мужики выдохнули: «Поди Тойфель, не иначе!».

Названия немецким первачам мужики придумывали, прислушиваясь к ругательствам доносившимся сверху, из лаборатории на втором этаже. Шайзе… дингсбумс… тойфель… Последний ценился особо, потому что имел такой немыслимый градус, что даже бывалый питух Пафнутий, проглотив однажды всего ничего, распух лицом и долго пугал прохожих своим карминово-красным носом, совершенно несвойственных человеку пропорций.

Сенька-пробник выпрямился, отдышался и пробасил:

— Ууух. Вот же дрянь, братцы… яд смертельный!

— Ну а пить то можно? — поинтересовались мужики.

— Атож! Кажись посильнее Тойфеля будет!

— Ух ты!..

Обрадованный Капитон назначил цену и крепче обнял бутыль.

Пообедав, Томас Фукс выглянул в окно и расстроился: «И Капитон туда же! Чёртов дурак. Сколько же людей от водки пропадает». Закрыл окно, отошёл и задумался. «Если слуга пьёт, не будет ли благоразумней оставить окно открытым? А то случится, не дай бог снова… когда змеевик лопнул и комнату заполнил „сонный“ газ. Не прибеги тогда на шум Капитон — лежать мне сейчас в земле, на другом берегу Невы, рядом с Блументростом, Гольдбахом и Байером», — Томас поёжился. «А ведь у меня семья, дети, Гизела и Ганс… или Гюнтер? Гюнтер или Ганс? — он потёр лоб. — Пора бы уже домой, а то не ровен час забуду, как жену с тёщей зовут, а это уже куда более опасный конфуз».

Нынешний эксперимент Томас проводил до самого вечера. Тень уже накрыла окно, а на столе у немца ещё продолжалась таинственная возня химикатов. Жидкости булькали в английских ретортах, пузырьки водили хороводы по лабиринтам венецианских змеевиков, пушистые волокна разноцветных газов лениво стекали на стол, и, перевалив через край, растворялись по пути к деревянному полу. Шепелявили горелки, подсвистывали трубки, бубнили колбы, в воздухе носился запах вяленой рыбы, табака и сероводорода. Томас увлечённо следил за ходом опыта и даже записывал (пока случайно не макнул перо в одну из пробирок). К вечеру, когда его исследование неожиданно зашло в тупик, в большой плоскодонной колбе, которую Томас называл «Фрау Фетбаух», вместо необходимой прозрачной жидкости возникло странное чёрное вещество, на вид густое и вязкое. Оно плавало в голубоватом растворе, не касаясь стекла, как затаившая грозу лохматая туча.

Томас прикоснулся к холодной колбе — туча заворочалась и устремилось к пальцам… немец одёрнул руку.

— Jeez! Was für ein Patsche! — вырвалось у немца.

— Патше?! — удивилось уличное эхо.

— Verdammt Patsche! — повторил раздосадованный Томас, легонько пнул остроносым ботинком сундук со склянками и направился прочь. — Фьокла, ушин!

Следующим утром сундуку досталось дважды. Немец вошёл в лабораторию и обнаружил «Фрау Фетбаух» совершенно пустой. Выпучив глаза и вооружившись щипчиками, он поднял с пола наполовину съеденный солёный огурец, успевший подёрнуться белой плёнкой. Губы немца сжались, рот искривился в презрительной гримасе, глаза налились тевтонской яростью:

— Ка-пи-тон-н-н-н, — завыл химик.

Тишина.

— Капитон!

Снова тишина.

Дважды пнув ящик, Томас спустился вниз, но и там слуги не нашлось. Обыскав дом, он вышел на улицу и осмотрелся.

— Ка-пи-тон-н-н-н!

— Так он в жило похандохал, хер барон, — отозвался старик, обвешанный баранками.

Немец открыл рот и застыл на месте.

— Ну, чё тараньки выпучил? — удивился старик и подпёр бока.

— Russische stumpfsinnigen Männer! — выругался Томас и поспешил за дверь.

Вечером Капитон пришёл сам. Заросший, вонючий и в рваной рубахе. Весь в земле и с единственным уцелевшим ногтём на руках. Бурые пальцы, впалые щеки, ужас в глазах. Фёкла увидела и вздрогнула. Томас собрался ругать, но увидев слугу в таком жалком виде, только поморщился. А что сказать? После пьянки и не такое бывает. И всё же одна деталь озадачила немца — как этому русскому удалось отрастить такую длинную бороду всего за сутки, да ещё и с проседью?

Утром Капитон снова был с иголочки. Свежий, опрятный, выбритый. Пальцы обмотал белыми немецкими бинтами. Правда, на улицу после обеда не вышел — не с чем было… Мужики стучали, требовали «Патшу» — бесполезно — Капитон не отзывался. Сидел на кухне и рассказывал потрясённой Фёкле, что с ним приключилось.

А было вот что.

Стрельцы напали на Кремль. Ворвались на Соборную площадь, поубивали охрану и стали ломиться в дом, где жил царевич Иван. Капитон с ними, прямо посреди толпы. Голодные, немытые, в продранных на строительстве начальственных имений кафтанах, зажимая копья, пики, алебарды и рунки, бурым потоком стрельцы вылились на площадь и нависли над расписным царским крыльцом, громыхая, как спелая туча.

Князь вышел в красивых одеждах и вывел царевича, стрельцы загудели. «Жив, обманули, снова обманули, ироды, подлые твари!» За ним вышел другой князь, помоложе первого, и стал плевать в толпу злыми словами, отхаркивать ненависть, высекать искры над порохом стрелецкого бунта… и преуспел. Кровь закипела, семена злобы взошли смертельной ненавистью. Толпа взревела, оскалилась пиками, колыхнулась, набросилась на крыльцо, схватила молодого боярина и принялась жевать его тело. От крови и криков стрельцы рассвирепели ещё сильнее — ярость пронзила тела, забилась в ушах, накатила волной. Разбитое тело поднялось над толпой и пустилось в кровавое плавание по волнам пик и копий. Жирная кровь стекала по древкам, маслила руки, затекала в рукава. Стрельцы ревели, жались, давили сами себя… Затем навалились и потекли, плотно, вдавливая скрип кожаных сапог в звон железа… боль пронзила грудь Капитона, в глазах потемнело и наступил мрак.

Затем он рассказал, как оказался в земле. Мокрые черви ползали по лицу, холодные гады щекотали под одеждой. Испугался смертельно, стал рыть, всех святых вспомнил, отче наш повторил раз сто. Насилу выбрался.

Немая от рождения Фёкла покачала головой, охнула и взялась за разделку свежей рыбы.

Позвал Томас, Капитон шмыгнул носом и сорвался. Взлетел по лестнице и, стыдливо потупив взор, зашёл к немцу.

— Зачем выпить эээ… мой особый вода?

— Помилуй, барин, думал водка.

— Какой водка? Опять водка! Один водка в голове!

Капитон ещё сильней наклонил голову.

— Как мог весь вода пить?

— Не знаю.

— Ach! Russische stumpfsinnigen Männer! — прошипел немец.

— Не серчай, барин, ведь я ж ежели чо, — Капитон ударил себя в грудь, — подмогну, выручу, последнюю рубаху, ежели чо.

Томас скривился, потеребил на камзоле обшитые материей пуговки, вздохнул и махнул рукой, мол «Ступай, чёрт с тобой».

— Благодарствую. Благодарствую, — Капитон попятился задом и едва не упал с лестницы.

«Чёрт его подери, — подумал немец, — и выгнать совесть не позволяет, и от водки не отучить. Что же с ним делать? Свинья, употребил вещество, свойства которого так и остались не исследованы должным образом. Свинья, настоящая свинья!»

На следующий день Томас решил повторить эксперимент. Делал это хотя и по памяти, однако нынче всё записывал. На всякий случай припас два новых пера. Смешивал, химичил, по английским часам время отсекал… не удалось. В результате «Фрау Фетбаух» снова наполнилась непригодным спиртом.

— Hol’s der Teufel! — выругался немец.

— Во! Тойфель! — сдавлено обрадовались за окном.

Немец слил жидкость в тяжёлую и кривую зелёную бутыль, выставил за дверь, пнул сундук и отправился ужинать.

На следующее утро Капитон снова исчез.

А ещё через три дня его привели солдаты.

Увидели табличку и на всякий случай перекрестились.

— Эта?

— Она самая.

— Стучи.

— Давай я, — второй солдат отодвинул за спину мушкет и постучал в дверь чугунным кольцом, висевшим на ручке.

Дверь скрипнула и из темноты появилось бледное лицо Фёклы. Увидев Капитона, она начала перебирать губами и креститься.

— Ваш?

Кивнула.

— Немца позови. С крепостного моста махнул, у бастиона выловили… что вылупилась, зови давай, бумага на него имеется, императора хотел видеть, ежели б не немецкий слуга… зови же, баба, чего уставилась!

Томас спустился незамедлительно. Осторожно вышел за дверь и воззрился на босоногого мужика с густой бородой поверх желтушной мешковины, рваной и с бурыми пятнами.

— Хер Фукс, это ж я, Капитон — затравлено простонал мужик и покосился на солдат.

Немец нахмурился. Разглядеть слугу под такой бородой оказалось непросто. Он терпеть не мог бородатых мужиков — они все казались ему на одно лицо. Поди разбери, где кто.

— Где быть? — осторожно спросил немец.

Капитон набрал в лёгкие воздух, но солдат его перебил.

— Бумага на него имеется…

Все три дня пока в доме не было слуги, Томас Фукс отчаянно пытался повторить тот самый эксперимент, в ходе которого «Фрау Фетбаух» вызрела загадочной чёрной тучей. Дотошно изучив записи, проверяя и перепроверяя все этапы смешивания, немец произвёл в своей лаборатории огромное количество брака. За отсутствием Капитона, немая Фёкла относила большие зелёные бутыли к каналу и под неодобрительные возгласы уличных мужиков, опрастывала в воду. В такие моменты улица казалась ей паучьим логовом, угрюмо наблюдавшим за ней сотней недобрых глаз, едва видных из-за густых, нависших бровей.

Расплатившись с солдатами, Томас велел Капитону привестись в порядок и во что бы то ни стало сбрить эту чёртову бороду. Возрождённый слуга предстал перед хозяином после обеда и удивил его ещё сильнее. У Фукса даже вилка выпала из рук.

Всего за три дня, которые Капитон провёл неизвестно где, он постарел лет на десять. Не меньше. Это был уже не тот удалой щёголь с дерзкой искоркой в глазах, но вполне взрослый человек, с заветренной кожей, морщинами на щеках и наметившейся лысиной.

Томас сглотнул, откинулся в кресле и, присмотревшись, засомневался, его ли это Капитон. Впрочем, интересней было узнать другое.

— Капитон, — осторожно начал немец, — что быть, когда ты пить моя вода?

По лицу слуги прошлась розовая волна, глаза забегали, изо рта вылез фиолетовый язык и облизал губы.

— Ну? — нахмурился немец.

— Огурцом закусил…

— А затем?

— Помилуйте, Хер Фукс, толком не помню.

— А где быть этот раз?

— Отца нашего, императора Петра Лексеича предупредить хотел, видение мне было, да такое… — на лбу Капитона проступила испарина, — жуть какое… будто убили его.

— Что за чушь?!

— Вот вам крест, как наяву, — Капитон завертелся на месте в поисках красного места, и не найдя, трижды перекрестился на изумлённую Фёклу.

После этого он рассказал историю о том, как во дворец императора, которого почему-то звали Павел, и где Капитон почему-то служил лакеем, ворвались заговорщики, ударили его по голове, он закричал, стал призывать на помощь, но заговорщики, а это были князья да графы, в странных дорогих камзолах, каких он прежде не видывал, проникли в царские покои. Когда Капитон вернулся, его величество был уже на полу, а заговорщики били и топтали его ногами. Один размахнулся шпажным эфесом и ударил несчастного по голове, после чего тот замолк, а заговорщики вышли, толкнув Капитона на лестницу. Он покатился вниз по ступеням, убился головой о перила и провалился в беспамятство, а когда очнулся, решил во что бы то ни стало сообщить о случившемся Петру Алексеичу. Для чего отправился в крепость.

— Genug! Довольно! — прервал его немец. — Не могу этот чушь более слушать. Ich verstehe nichts. Больше не пей водка! Русский мужик пить водка не уметь. Большой беда от водка. Увидеть тебя пить водка — прогнать вон! Verstanden?

Капитон кивнул и опустил голову.

Он стойко держался, пока однажды не случилось несчастье.

Как и прежде, Фукс химичил в лаборатории, чертыхаясь и производя брак, а Капитон выносил зелёную бутыль за порог, где молча и кисло разливал мужикам. Сам не пил.

Между тем, напиток с каждым разом крепчал и всё менее напоминал водку. Одержимый немец продирался сквозь химический Шварцвальд в поисках заветного чёрного облака. Последний раз он, кажется, нащупал что-то, но подвела горелка — кончилось китовое масло.

«Тойфель», удар остроносым ботинком по сундуку и вот уже из трухлявой телеги вываливается лохматый Сенька-пробник. Он направляется на зелёный свет бутылочного маяка, как трёхмачтовый португальский галеон, перед которым расступаются обделённые величием рыбацкие шмаки.

Подошёл, окунул палец, понюхал, лизнул, скорчил мину, «хм», снова окунул, снова лизнул, мужики затаились. Сенька поелозил во рту языком, переложил стакан в правую руку и под всеобщий вдох залил в рот.

— Ну чо?

Вместо ответа Сенька согнулся, покраснел и начал тяжело дышать…

— Сенька, ну чо?

Сенька не ответил. Вместо этого опустился на колени и стал со всеми одной высоты.

— Во разобрало, дай мне.

— Погодь!

— Да ладно, чо там, глянь как разобрало.

— Эх, лямку три, налегай да при, давай Капитон мне на пробу, — из толпы выступил мужик похожий на разбойника, со шрамом от носа до уха и розовым бельмом в глазу. Он вырвал из рук хрипящего Сеньки стакан и протянул Капитону. Тот плеснул зеленоватой жидкости и шепнул:

— Поди отрава… поди не стоит…

Разбойник понюхал, скривился, сделал два глотка и выдохнул горячо, как из жаровни.

— Ух, братцы…

— Ну чо, — снова спросили мужики.

— Это чтож? Отец Макар трапезует, а послушник Назар запахом сыт? Мне дай!

— Погодь, сперва мне, Капитон.

* * *

За обедом на Фукса снизошло озарение. Не дождавшись кофия, он бросил негодующий взгляд на нерасторопную Фёклу и резво упорхнул на второй этаж, будто ему не тридцать лет, а всего семнадцать. Там он привёл в порядок сосуды, освободил и прочистил колбы, помыл пробирки, разложил записи и приготовился совершить научное открытие. Он уже понял, что получилось в плоскодонной «Фрау Фетбаух». Оставалось только проверить.

Пока он возился, из окна доносились странные звуки, а на улице началось необычное для этого времени суток оживление. Разобрать русскую речь Томас не мог, да и не собирался. Гораздо важнее было то, что происходило в пробирках. Выверяя порошки с точностью до самой лёгкой мерной дробинки и соблюдая невиданную аккуратность, немец стремительно приближался к заветной цели. На этот раз ничего не должно было случиться, всего было в достатке, а предательское китовое масло припасено отдельно. Томас так увлёкся, что едва успевал делать записи. Он шагал от одной пробирки до другой, всматривался в содержимое, шептал под нос что-то по-немецки и был крайне взволнован.

Наконец произошло то, чего он так долго добивался — «Фрау» наполнилась долгожданным чёрным веществом! В этот момент шум за окном превзошёл все разумные рамки и удивлённый Томас выглянул посмотреть что происходит.

— Вот он, изверг! Ломайте дверь! У-у-у окаянный! Глянь как вытаращился!

Томас отшатнулся… снизу раздались оглушительные удары и рёв Фёклы. Он открыл дверь и в комнату ворвались солдаты, едва не наколов его на выставленные вперёд шпаги. За ними вошёл высокий унтер-офицер с металлическим знаком на груди. Томас поднял голову и уставился на чёрную треуголку, венчавшую зелёный камзол, обшитый золотыми галунами на обшлагах и карманах. Лицо офицера выражало спокойствие. Он обратился по-немецки:

— Герр Томас Фукс, вы арестованы.

— Я?! Почему? За что?!

— За изготовление и продажу некачественного товара, явившегося причиной смерти пятерых человек.

Рыжий немец посерел и стал похож на тирольское привидение.

— Продажу? Я не продавал! Я никому не продавал никакой товар.

— Заберите его, — сухо приказал офицер и солдаты взяли ослабевшего немца под локти.

— Я не продавал, я химик, я ставил опыты, — лепетал немец, — чистый эксперимент, только наука, я учёный, я подданный священной римской империи германской нации. Это какая-то ошибка! Что вы делаете?!

В прихожей и на лестнице бушевал разгневанный люд, искажённые лица давились криками… «ирод», «убивец», «на кол его». Когда солдаты повели Томаса вниз, мужики ворвались в лабораторию и учинили разгром. Крушили склянки, рвали тетради, ломали мебель, кто-то бросил «Фрау Фетбаух» на улицу, стекло разбилось и чёрное облако впиталось в уличную грязь. За колбой в окно отправились другие сосуды, они плюхались на дорогу, где их давили, яростно и с хрустом. Летний ветерок подхватывал тяжёлые запахи и неторопливо разносил окрест. Сундук со склянками погиб последним. Грохнулся, треснул, рассыпал битое стекло. Английское, немецкое, венецианское…

Немца вывели и посадили в чёрную тюремную карету, он забился в угол и запричитал: «Я не продавал, я не заставлял их пить, они же сами, причём тут я?». Затем его мысли вернулись к эксперименту, он вскочил на ноги, вцепился в решётку и стал кричать, что совершил научное открытие, произвёл в пробирке сгусток времени, невиданную доселе субстанцию, сделал то, чего прежде не удавалось никому.

— Глянь, как глазёнки выпучил! — ехидно ответила толпа на немецкие выкрики.

Томас попытался вырвать решётку, раскачать карету, выбить ногой дверь — всё тщетно. Наконец мысли учёного поднялись до уровня философских рассуждений и отправились на поиски ответов на отчасти риторические вопросы. Он снова сел в пыльный угол и, подскакивая на ухабах, принялся размышлять, почему время, полученное им в результате опыта, оказалось таким чёрным.

Оказавшись в застенке, немец брезгливо осмотрел сырую камеру, вдохнул пропитанный клопами воздух и понял:

— Всё сходится… время не может быть светлым.

* * *

Капитона искали три дня. Последним его видела Фёкла, но сказать ничего не смогла, потому что была немая. Жестами показала, что вечером того дня он был в стельку пьян, а на вопрос «куда делся?» подняла плечи и развела руками — «леший его разберёт». Говорят, что где-то на окраине города видели мужика, похожего на Капитона. «Кажись его, а кажись и нет — сильно старый, борода седая, лапти протёртые… токма кафтан похож». Поговаривали, будто «узрел он грядущее», а монахи Зелёной пустыни сочли его юродивым и уговорили в послушники. Там, на радость монахам, он исступлённо вещал про небесный камень, который трижды громыхнул в неведомой сибирской глуши, или, забиваясь в курятник, обхватывал голову руками и шептал сквозь слёзы: «Царя, царя батюшку не троньте, ироды окаянные, детишек, детишек малых пошто губите?»

Томаса Фукса отпустили, и он вернулся в родное Саксонское княжество.

Злосчастную табличку сняли с чёрной двери, а в доме сделали пивную «У Томаса». Знатная, кстати, была пивнушка. И пиво отменное, терпкое, ароматное, цвета необычного. Чёрное, как уголь. Как время.

— — —

— Проходите, Джакомо. Надеюсь, вы учли моё пожелание.

— Можете не сомневаться, я здесь инкогнито. У вас красивый дом, граф.

— Его красота зависит от взгляда гостя, и настроения города, но сегодня Турне весьма приветлив из своей солнечной ванны. Прошу. Моя небольшая… мастерская.

Сен-Жермен предложил гостю стул. Джакомо Казанова медлительно присел, осматриваясь.

Всевозможное оборудование красовалось загадками своего предназначения, но сказать, что оно захламляло комнату… — нет, во всём этом был некий потаённый порядок истинной алхимии или безукоризненного шарлатанства. Казанова твёрдо верил в последнее. Как ещё относиться к человеку, утверждающему, без стеснения, что он живёт не первое столетие, что тайны природы для него открытая книга, а из горсти меленьких бриллиантов ему под силу выплавить один большой?

Только как к прирождённому обманщику! Пусть и более искусному, — стоило признать! — чем сам Джакомо.

Казанова в который раз пробежался взглядом по сосудам и плавильным тиглям. На высоком столе, одном из многих, стояли песочные часы, пестик и ступка, лежали книги… книги были везде, точно пыль. В нутре перегонного куба мерцало дыхание призраков.

— В письме вы просили о встрече, Джакомо. И вот вы здесь.

— Узнав о вашем пребывании в Турне, я не мог упустить шанс быть представленным столь загадочному человеку.

— Моё согласие также продиктовано любопытством. Ведь это наша последняя встреча.

Казанова прозрачно усмехнулся, но улыбка далась нелегко.

— В ваших словах, граф, слышится излишняя уверенность.

Сен-Жермен, облачённый в диковинное платье восточного покроя, пожал плечами.

— Это не уверенность, а печать знания. Так что давайте насладимся этим временем и этой беседой. Даже молчанием, хотя, если оно затянется, я возьму на себя смелость прервать его рассказом.

Граф выглядел под стать комнате. Борода до пояса, жезл из слоновой кости и это платье… Подлинный колдун — подлинный шарлатан.

— У вас найдётся монетка?

— Да, — Казанова протянул Сен-Жермену медяк.

— Двенадцать су, монета нищих, прекрасно.

Граф положил монету внутрь странного сосуда, опустив сверху — идеально в центр медяка — чёрное зёрнышко. Затем взялся за паяльную трубку. Гость не отрывал взгляда от разогреваемого кругляша. Зёрнышко превратилось в ослепительно-белую точку, которая вспыхнула и исчезла — провалилась в монету. Сен-Жермен отключил трубку и дал металлу остыть.

— Забирайте свои двенадцать су. Только не спешите отдавать их первому попавшемуся торговцу.

— Это же золото! — воскликнул Казанова, поражённо рассматривая монету нищих, которая в ласках огня и под пристальным взглядом графа стала привлекательной и для богатых.

— Чистое золото, — заметил Сен-Жермен.

— Немыслимо…

Джакомо пытался убедиться себя, что стал свидетелем какого-то фокуса, но был уверен, что держит в руке именно свою монету. Золотые двенадцать су! Кем бы ни являлся граф, ему удалось изумить Казанову. Против его воли.

Что ж, фальшивая монета всегда ценится выше.

— Будем считать это платой. — Глаза графа лукаво сощурились. — Небольшой платой, потому что за дешёвку люди охотно платят дорого.

— Платой за что?

— За ваше внимание. Пришло время рассказа. Истории о тёмных, как уголь, годах Петербурга. После смерти Петра город зачах — погасло самодержавное светило, льющее на золотые шпили столицы сияние великой власти. Город осунулся и потускнел, небо сделалось тяжёлым и плоским. Люди отвернулись и закрыли глаза. Что сказать, удачное время, чтобы веки подняло… нечто.

Никта

А. Жарков, Д. Костюкевич

ПРОЛОГ

Энто…

Недолго процарствовала на престоле Екатерина. В 1725 году от Рождества Христова взошла — через два года померла от хвори лёгочной.

Опального фельдмаршала Меншикова осенью 1727 года сослали в Тобольский край. Покинул Петербург и внук Петра Великого, последний мальчонка рода Романовых, со всем своим двором выехал в январе следующего года. Хворал сильно молодой царь — попал он в Москву токмо через месяц, в Твери останавливался, под Москвой. А как вкатил с торжеством — так считай и перестал Петербург столицей быть.

Трактирщик, плесни-ка ещё, будь мил!

Захворал град Петра, зачах, сгнили головы и совесть у властей, окромя, наверное, губернатора Миниха, Христофора Антоновича. Да что мог немец поделать в оном великом конфузе и разброде… Бежать стали люди из города, словно дома их горели иль наводнение вновь бесы нагнали.

А в Москве старые бояре лютовать принялись, желчь и силу копить, не любили они Петербург, поговаривали, даже бабушку молодого императора в московском Новодевичьем монастыре заточили. Видимо, посему и покинул молодой Пётр Второй град на Неве. Да отсыпал ещё больше власти старым крохоборам, да пошёл в загул, да помер от оспы январской ночью в четырнадцать лет отроду, в 1730 году.

В феврале того же года Анна Иоанновна, дочь брата Петра Великого Иоанна Алексеевича, празднично — вся в кружевах и бирюльках драгоценных — въехала в Москву, где войска и высшие чины в Успенском соборе присягой нарекли её самодержицей.

Эх…

До смерти Петра Великого, энтово, отрадней, веселее жилось…

Новое судно спускали со стапеля верфи, по сему поводу шла гульба вразнос, катился по трапу кубарем какой-нибудь камер-юнкер, теряя парик, причитая, следом скакали его зубы, смех господ… Гуляли так, что закачаешься. Рекой водка лилась.

Эх, вкусная в вашей харчевне юшка, наваристая, густая, в крупе ложка вязнет, не юшка — суп другим словцом, энто как царь-батюшка наш, земля ему пухом, учил. Пар над горшочком, расстегаи рыбные, пиво творёноё в кружке — что ещё надобно простому человеку? Правильно — кувшин вина! Но обождёт… Эх, хорошо! И название ведь экое интересное, у трактира-то у вашего, лёгкое, жизнью пышет… «Поцелуй»!.. Эх, я хоть старик стариком, а энто дело помню, сладкое энто дело… Эй, плесни-ка ещё пива, трактирщик!

С размахом жила Россия, с надрывом, с песней! Красовался Петербург — возвёл Пётр-батюшка вокруг Заячьего острова всем градам град!

Иноземцы поплыли к нам, хлынул учёный люд, художники, купцы, офицеры — армейские и морские, а следом — авантюристы и шарлатаны всех мастей.

Гуляло окружение государя. Дворянство брало под залог имений кредиты, весело всё пропивало, а когда захаживали банкиры да купцы с расписками, растрясали карман. И без долгов боярам царь-батюшка всыпáл перца, коли не был за отъездом: скоблил им бороды, заставлял рядиться в чулки белые да парики из бабьих волос, чтобы до зада свисали, и ножками дёргать, плясать на своё увеселение.

Война, говорите… война, да, энто дело сурьёзное, не младенческое играние поди. Опустели дворы, закрытыми стояли ворота, торчали в окнах сонные, яко мухи, дворяне. Не метали деньгу холопы, в свайку не резались, людишек простых на войну позабирали, сыновья и зятья боярские в полках унтер-офицерами ходили, младых в обучение по школам окунули…

Но ведь дали русского сапога понюхать шведам и османам, даже после позора при заснеженной Нарве, когда псы Карла Двенадцатого викторию сыскали.

Нет, ей-богу, интересное энто было время при Петре Алексеевиче, живое.

А потом пришло время мёртвых.

1.

Будка из жёлтого кирпича стояла около здания присутственных мест. Ветер наседал на единственное окошко, трепал печатные лоскутки каких-то объявлений, свирепо приклеенных к разбухшей двери.

Шум — звон битого стекла? — прервал его вязкий сон. Будочник с трудом отлип от холодной печки, пошаркал к двери, споткнулся о набитые соломой колоши у входа, тихо выругался.

Он вышел на порог и посмотрел в ночь.

Серый Петербург прятался в ветвях и провале неба. Будочник был призван следить за «благочестием» вверенного участка, но не видел этого «благочестия» в самом городе. Некогда статный и ухоженный Петербург исчез, его лоск и величие словно заточили в глухой монастырь, избавились от них в одночасье, как покойный император Пётр Великий, одержимый мечтами об Анне Монс, в своё время избавился от законной супруги.

В грязных сумерках град смотрелся убого; казалось, что он отрицает марафет последних десятилетий. Выл ветер, выли собаки, выло время. И чудилось, будто всё утонуло в мутной дорожной жиже, даже мелочи — «ювелиры» снова стали «золотых и серебряных дел мастерами», отменили гражданский шрифт, летоисчисление повели от сотворения мира, а не от Рождества Христова.

Пётр Первый умер. Петербург захворал, запустел. Никаких более «зер гут», «данке шон» и «гутен морген, мин херц!».

Отставной солдат закутался в ватный казакин, такой же серый как тени у порога, поправил тесак у пояса — спокойствия хотел набраться, что ли. Не вышло. А алебарда осталась в будке.

Кто-то двигался в жирных тенях. Или что-то.

Будочник сделал несколько шагов от домика и, имея желание зажать рот руками, супротив воли вскричал:

— Кто идёт?

Тёмным пятном проглядывалась съезжая[1]. Чёрное на сером. Длинная вертикальная тень мелькнула слева, прошла — святый боже! — сквозь морозные узоры ограды.

— Кто идёт? Гады! — закричал он сипло.

Он успел соснуть всего час, в желудке словно лежало пушечное ядро: употреблённые перед сном три чарки водки, солёная говядина, варёные яйца и сайка с изюмом. Больной желудок будочника, казалось, был неспособен справиться даже с разжёванным хлебным мякишем.

Хмель крутил тело, чадил дыханием — сильно пьян был немолодой будочник, или как Пётр Первый сказывал: «зело шумны», да только весь шум достался голове.

На всю улицу горело лишь два фонаря, через забрызганные маслом стёкла свет оседал на мостовую двумя неясными пятнами. После переезда царского двора в Москву, уличное световое хозяйство забросили — фонари, ещё недавно зажигаемые с августа по апрель согласно академическим «таблицам о тёмных часах», холодными слепыми шарами встречали очередные сумерки. Приходилось «подрабатывать» фонарщиком: каждый вечер будочник кочевал от одного бело-голубого столба к другому, спускал на блоках светильники, чистил и заливал внутрь масло.

Мрак издал свист, резкий, неприятный — так подзывают собак.

Будочник звучно пустил ветры. Даже сам малость струхнул.

Кто-то прошмыгнул за ветвями ив — словно ветер проволок ошмётки тумана.

— Дрыхнешь на посту, пёс паршивый?! — крикнул мрак. — Пил вчерась?!

Будочник таращил глаза, вертел головой. Горло мигом пересохло, стало шершавым, точно дно старого чугунка. За воротник полукафтана набивался колючий ветер. Распирающие живот газы снова вырвались наружу.

Он во второй раз за ночь вспомнил об алебарде, но отнюдь не с надеждой скорей схватить длинное древко. Крепкий засов, какое-никакое тепло и жёсткая лавка с лоскутным покрывалом — именно эти вещи подстёгивали желание кинуться к будке. Он неожиданно понял, что его красный воротник очень хороший ориентир для призрака.

— Повешу, собаку! Службу не разумеешь! — вновь закричала тень, а дальше изругалася по-матерному, по-чёрному.

И он появился. Вышел из полумрака, сначала голос, потом высокое существо, возможно, человек.

Ноги будочника взрезала лезвием слабость.

Исполинская тень приближалась, обретала черты — солдат хотел зажмурить глаза, но не мог. То, что ему открывалось, было невозможно.

Будочника колотило, когда он крестился. Свят, свят, свят.

Появившийся из теней был худощав и непомерно высок, на голову, а то и полторы выше обычного человека. Узкие, не по росту, плечи и маленькая голова. Благородность осанки просматривалась даже в полутенях.

Исполин ступил в тщедушный круг света, и будочник конвульсивно сглотнул. Ему даже удалось сделать шажок назад.

Красноватое лицо призрака подёргивалось, крупные губы кривились, брови пытались запрыгнуть на высокий лоб. А вот глаза… они смотрели прямо на будочника: большие, чёрные, свирепые.

Судорога лица прекратилась, и призрак властно улыбнулся. Он явно чего-то ждал. Он был похож на…

Окончательно же убедил отставного солдата шитый золотом кафтан, кружевные манжеты, усыпанный бриллиантами шейный платок и уродливый обрезанный парик.

— Ваше императорское величество, — сказал будочник и дрожащими руками потянулся к сбитой на ухо шапке.

* * *

С идущего в порт иноземного судна пошлина не ожидалась. Приказ генерал-губернатора: сидеть и скучать. Не важно, кого или что вёз корабль, руки у таможенников Троицкой пристани чесались без разбора — всех приплывающих желалось обворовать как можно быстрее, но вот беда — почти никто не плыл. Одна надежда на приказ императрицы имелась: Анна Иоанновна приняла отрадное решение вернуть столицу в Петербург.

Губернатор Бурхард Кристофор Миних смотрел на неспокойное море. Дождь хлестал в высокие окна, за ними размывалась тёмная масса пристани. Серая дождливая осень бухла снизу и сверху — где вода, где тучи, поди разбери. К возвращению царского двора графу Миниху было поручено привести в порядок петербургские дворцы. Большего и не смоглось бы — чирьи города могли залечить только люди, их желание вернуться, соскоблить грязь.

Вот только имелась ещё проблема, требующая срочного, необычного решения…

Миних ждал гостя.

Яркий испанский галеон устраивался на стоянку в пристани. Острый, как поджелудочная резь, корпус, рубленая корма, ветер и дождь в парусах, стволы полукулеврин, выглядывающие из портов. Он был похож на первый иноземный корабль, доставивший в Петербург вино и соль, и лично встреченный Петром Великим в лоцманской одежде. Пятьсот червонцев тогда пожаловал император голландскому шкиперу, а матросам по тридцать ефимков…

Миних выждал ещё минуту и задумчиво двинулся к дверям. От поблёкшего золота и серебряных обоев интерьера Корабельной таможни его уже мутило. Выйдя из хоромины, он направился к кораблю, пряча лицо в воротник шубы.

Судно качалось на зыби, играли ослабленные швартовы.

Спустили трап, и по нему на берег сошли два человека в низких чёрных капюшонах. В длинном балахоне отличить посла было тяжело. Миних, привыкший видеть его в нарядных одеждах и расшитых шляпах, даже невольно улыбнулся.

Они сошлись напротив заброшенного здания биржевого отделения, и сквозь пелену дождя граф Миних приветствовал прибывших путников на латыни.

— Я думал… ад…

Губернатор расслышал только это. Слова коренастого монаха сбивал ветер и дождь.

— Что?! — Миних приблизился ближе. Он выглядел растерянным, и отвратная погода не была тому причиной.

— Я думал, труднее всего поджечь ад, — повторил монах (точно ли экзорцист? в этом Миних уже сомневался). Не прокричал, а сказал. Холодно, спокойно. — Но я ошибался.

Испанец поднял капюшон к клубящимся тучам, приравнявших в его глазах Петербург к преисподней — действительно, лило так, что у огня не было никаких шансов. Посол молчал.

— Карета! Поспешим! Сюда!

Уже внутри кареты с полицейским служителем и вооружённым офицером на козлах, в сухом салоне, который тут же принялся размокать от их одежды и тел, когда возница кнутом рассёк над головой водяную крупу, они заговорили снова.

— Звук не может возвратиться к струне, — сказал монах, глядя на лужу под ногами. — Зато каждая капля вернётся в небо.

— Разумеется… — пробормотал Миних. От людей напротив неприятно пахло.

— Ваше дело. Оно не обычно. Мы отплыли незамедлительно.

— Весьма ценю. Весьма. К вам обратился, не знал к кому уж.

— Призрак, значит? — прямо спросил монах.

Миних кивнул. Облизал пересохшие губы.

— В городе беснует. Диво… кошмар… Сам император покойный, Пётр Алексеевич…

Он замолчал. Остался — свист ветра, звонкие копытца лошадей, скрип ремней.

Капюшоны путники так и не сняли. Миних чувствовал лёгкую тревогу. Он почти не видел лиц, и, по правде говоря, не был уверен: хочет ли?

И ещё губернатор понял, что посол, которого он месяц назад отправил в Испанию, так и не вернулся. Напротив него сидело два абсолютно незнакомых человека.

Монахи.

2.

Десятки тонких свечей едва освещали закопченный потолок. Множество самых разных теней, тёмных и светлых, дрожавших, как травинки, и застывших, портретных, маскарадными формами покрывали стены, стол, мебель и лица собравшихся. Вокруг низкого стола, заваленного объедками и бутылками, сидели люди и с улыбками на жёлтых лицах внимательно следили за рассказом.

— А я ему: дрыхнешь на посту, пёс паршивый?! Пил, говорю, вчерась?! Тот перепугался, глаза вытаращил, головой вертеть стал, аки сова, мне аж страшно сделалось, что того и гляди оторвётся. Кто же мне тогда дверь отворит?!

Рядом выстрелил дробью чей-то смех.

— Повешу, говорю, собаку, раз службу не разумеешь! И ближе подхожу. К свету, чтобы кафтан увидел, золотой нитью расписанный, да парик обрезанный. И рожу кривлю, будто перекосило меня от злости. Он креститься стал, потом как зарядит: ваше императорское величество, ваше императорское величество — и обмяк. Едва отступить я успел. Ключ взял и наверх. К высокородию. А темно в доме, ступени кругом. Как найти?! А?! — рассказчик обратился к слушателям, но те не ответили. — А по храпу! Храпит, этот статский советник не хуже пьяного мужика! Мой Макар и тот так не храпит!

Смех снова прокатился по топчанам и кушеткам.

— Захожу к нему тихо, открываю занавесь, чтобы свету место дать. И как ударю шпагой по кровати, что подлец аж подпрыгнул. Курицей встрепенулся и закудахтал! Что, вопрошаю, воруешь, скотина? Тот молчит, глаза на меня таращит. На верёвку, спрашиваю, хватит тобою украденного? И бросаю ему петлю на кровать. И тут чую, братцы, засмердело!

— Фу-у-у, — отозвались слушатели.

— Да, неприятность случилась с его высокородием, опростался советник, что ж делать. А я продолжаю, мол, почему ты холоп, дороги в городе моём не строишь? Всю деньгу под себя метёшь! Построй мне, говорю, дороги, скотина, да такие, чтобы гости голландские и немецкие завидовали. А не то буду являться к тебе каждую ночь, пока ты в эту петлю сам не залезешь! Подошёл ближе и доской по башке. У будочника прихватил.

— А как уходил оттуда, прислуга то, небось, тоже проснулась?

— Это, братцы, отдельная наука. Здесь надо наглость иметь. Вошёл мужик со свечой, а я на него давай орать, а ну, холоп, дай ходу, и иду, как гренадёр на шведа! И по дому так же. Тут, братцы, напор важно не потерять. Потеряешь напор, дашь слабину — и всё, не царь ты, не император и не призрак, а обычный разбойник и вор. Пока видит в тебе человек силу, уверенность, пока не успевает опомниться и рассмотреть, надо уйти.

— А я его ждал за углом на извозчике, — высоким голосом выдал толстяк.

— Да, Алексей вот меня поджидал, дай бог ему здоровья.

Громко топоча сапогами, в комнату проник бородатый мужик с охапкой бутылок. Со всех сторон потянулись руки и избавили его от груза.

— Барин, ещё вина принесть? — обратился бородач к рассказчику.

— Неси, Макар, неси! Всё неси, всё, что есть. Гуляем сегодня.

В ответ на это комната наполнилась одобрительными возгласами и утонула в них, как тонет дырявая португальская каравелла в свинцовых волнах громыхающего о камни шторма.

— Как Пётр преставился, житья от воров не стало!

— Верно!

— Верно ты это делаешь, Николай, стращаешь казнокрадов.

— Только вот опасное это дело. А ну как расколют тебя?

— А мне за себя не боязно. Меня, братцы, за Петербург печаль одолевает. За Россию. Как царь помер, так подлецы да воры из своих нор повылазили, каждый себе норовит утащить кусок пожирнее да сожрать побольше. Не могу я на это просто так смотреть.

В комнате снова появился Макар и бутылки.

* * *

Неистовый лай собак пасхальными колоколами ударил в голову. Отчаянные окрики добавили беспорядка в развалившийся сон.

— Макар!

В звонкий лай вмешался лошадиный храп и топот.

— Макар! Какого беса ты не топишь? Макар!

В соседней комнате что-то грузно ударилось о пол, и хриплый голос принялся отчитывать нечистую силу.

— Макар! Выпорю, скотина! Хочешь, чтобы околел я, что ли?! Воды принеси, сучий потрох! Да поживее!

В двери показалось бородатое лицо. Одетый в тулуп Макар прохрипел:

— Да, барин… сей же час!

— И собак уйми! Кому там вздумалось в такую рань?

Ухая и проклиная весь бесовский род до седьмого колена, неровным, но быстрым шагом Макар выкатился во двор.

— Ну, куда пошёл? Ах, мужицкое племя. Воды же просил.

Николай Полесов обулся в сапоги, встал, пошатался немного, и снова сел. Голова болела, того и гляди лопнет, а застывшие ноги, как две кочерги — хоть сейчас в печь, греть вместо каши. Собаки не унимались.

— Ну и кого там черти принесли?

Николай снова встал и, набросив на мятую рубаху зелёный кафтан, подошёл к запотевшему пузырю. Поелозив кулаком и присмотревшись, он увидел знакомый силуэт.

— Уезжает, что ли кто? А не зашёл даже? Ну-ка!

Толкнув плечом низкую дверь, он с протяжным скрипом вывалился во двор. Яркий свет кольнул глаза, свежим, морозным молотом жахнул по голове.

— Тихо, суки! — приказал он собакам.

Псы неохотно, один за другим затихли. Прицелившись одним глазом, Николай направился к воротам.

— Никола!

— Изволь! Я — Николай, ты кто будешь?

— Аль не признал? Хорошо, видать, вчера зенки залил.

Николай поёжился в кафтане, потёр лоб и, бережно поднимая голову, нашёл глазами лицо гостя.

— Фёдор! Ты?!

— Ну так я, кто ж ещё.

— А мы вчера гуляли, знаешь ли. Худо мне нынче.

Рядом возник Макар и протянул барину большой кувшин.

— Ох ты! Давай! — вынимая руки из-под мышек, вскрикнул Николай. — Подтопи теперь. И пошустрее, поди не май на дворе. Чёрт бы тебя подрал, Макар, со двора взял?! Ледяная же! Точно заморозить решил, подлец?!

— Никола, я к тебе не просто так, дела у нас тут в городе.

— Что там? — донеслось из кувшина.

— Немец наш, Миних, монаха призвал кастильского, большого мастера по чину отчитки бесов. Да и всяческих других наставлений на путь истинный. И не посмотрел, что католик. Принял в дом, как брата.

— И что?

— Собирается демона изгонять.

— Какого ещё демона?

— А не знаешь будто? Поди много чертей разных по городу рыщет, и не поймёшь за кого впервой взяться. Такого демона, Полесов, которым ты, рядишься, дурья башка. Зело докучает сие дело немцу, чиновников пугает, убытки приносит. А к нам императрица обещалась, что он скажет? Извини матушка, тут дядька твой из могилы встал, людям покою не даёт? Так?

— Отколь знаешь про монаха?

— Как же мне не знать, когда я сам, своими глазами оного видел. Капюшон на нём, даже рук не видать, полы по земле волочатся. А с ним ещё помощник, ученик его видать. Науку перенимает. Тоже в капюшоне, только ростом выше и молчит всё время. В мешки свои оба закутались, на латыни говорят с немцем, ни черта не поймёшь.

— Так с чего ты взял, Фёдор, что эти два антихриста по мою душу?

— Мне ли не знать, по осени отправлял немец посла за море за иноверцем, мастером по части бесов. Посла мы с тех пор не видали, а эти двое тут как тут. Вот те крест, собираются из тебя душу вытрясти. Ловить тебя будут.

— Так я же не дух! Меня не отчитаешь.

— Не отчитаешь, это верно, зато можно колесовать иль на кол посадить.

Николай повесил кувшин на забор и, тяжело вздохнув, вернул руки под мышки:

— Что за охота тебе была, Фёдор, ко мне в такую рань тащиться, чтобы стращать почём зря? Вот скажи?

— Ты не понял, Николай, они взяться за тебя решили. Ты что в последний раз учудил? Ты хоть знаешь на кого накинулся?

— А то! — довольно ухмыльнулся Николай.

— Вот мой совет. Ты, конечно, сам разумеешь, не батюшка я тебя наставлениями учить, но лучше кончай лиходеить. Если живот дорог.

— Спасибо, Фёдор. — Николай постучал ногой о ногу и, выдохнув кислое облако, добавил: — Приезжай в покров разговляться. А то и сейчас заходи, у нас ещё много осталось. Давеча…

— Эх, Полесов, зря ты так. Дело говорю. Ну как знаешь.

Фёдор запрыгнул в седло, потрогал уздечку на холке, звонко цокнул, дёрнул вожжи и дал коню шпоры. Никола отступил на шаг и попал сапогом во что-то мягкое.

— Макар! Разбери тебя нечистая! Ты и двор не убрал! Убью, скотина!

3.

Губернатор настежь распахнул дверь кабинета и, громко стуча башмаками, подошёл к окну, нетерпеливо выглянул во двор.

Такого замешательства, даже испуга, Миних не чувствовал давно. Инженер пяти армий, участник Войны за испанское наследство под знамёнами принца Евгения Савойского, имевший боевой опыт военных походов в Европе, получивший в Германии чин полковника, а от Августа Второго в Польше — генерал-майора… этот человек чувствовал липкий холод в желудке при виде нищих у ворот его дома.

— Mein Got[2]… — прошептал он.

Улицу наполняло великое множество юродивых, богомольцев, гадальщиц, калек и уродов. Они окружили его дом и молча смотрели в окна. Возле фонаря, привалившись спиной к мусорной урне, сидел мальчишка в лохмотьях и, задрав голову, казалось, глядел прямо на Миниха. Вот только Миних видел парня давеча — мальчишка тогда был слеп.

Губернатор задвинул шторы, тут же раздвинул их — ничего не изменилось.

Во дворе один из стражников воткнул алебарду подтоком в землю и использовал её как сошку — устроил на ней тяжёлое ружьё и целился в закрытые ворота. Его товарищ выглядел не так напряжённо, он стоял по другую сторону дорожки, натирая тряпицей шип своей алебарды.

Слепой мальчик поднял руку и помахал. В этом простом жесте были лишь холод и угроза. На кисти не хватало двух пальцев.

Действительно ли я вижу их? Людей на улице? После появления в Петербурге испанского экзорциста со странным помощником Миних ни в чём не был уверен.

Толпа убогих у ворот неожиданно расступилась и в образовавшийся коридор, словно в расчищенную мечами и щитами средневековых варваров кровавую колею, ступили два человека в монашеских одеждах. Тёмные силуэты, бездушные мятые балахоны, слежавшиеся в провале капюшона тени, в складках которых блестят глаза.

Приглушённый звук выстрела заставил Миниха вздрогнуть. Губернатор видел, как старая цыганка схватилась за живот и повалилась набок возле ворот, которые тут же облепили людские тела, налегли, опрокинули внутрь двора.

Экзорцист и монах медленным шагом приближались к крыльцу. Стражник, возившийся с ружьём, дёрнулся, словно его хлестнули по лицу, отбросил оружие, выпрямился и замер истуканом. Второй охранник повернулся к нему, перехватил алебарду двумя руками и размахнулся.

Топор ударил стражнику в лицо, и он упал. Но тут же попытался встать, заливая землю кровью. Через стекло Миних с ужасом увидел, что сделала с ним алебарда — одна сторона головы стражника была отсечена, болтались кровавые лоскуты плоти.

Экзорцист поднял руку — широкий рукав спал до запястья — и щёлкнул пальцами. Стражник с алебардой снова размахнулся и свалил раненого с ног, проломив череп. Затем аккуратно положил топор на булыжник дорожки, воткнув острым обухом в шов, так, чтобы полумесяц лезвия смотрел в мрачное небо, и, примерившись в рост, упал на него шеей.

У Миниха потемнело в глазах, горло перехватило.

Губернатор на обессиленных ногах добрёл до стола, уронил себя в кресло и рванул ящик. Внизу истошно завопили, ритмично застучало, будто кто-то бился головой о стену. Он уже слышал поднимающиеся по лестнице шаги. Две пары ног в мягкой обуви.

— Безмерность грехов! Вонь греховности! Её могут заглушить только костры! Haeretica pessimi[3]!

Экзорцист вошёл в кабинет и вперил в Миниха серебро глаз, прячущихся в темноте капюшона. Следом появился монах: замер в дверях, глядя на лестницу, и смотрел до тех пор, пока крики, стоны и стук внизу не прекратились. К своему краткому удивлению — губернатора колотило от страха, мысли дробились — последнюю фразу экзорциста Миних не понял, хотя готов был поклясться, что знает каждое слово… знал.

Плотный испанец заскользил вдоль стены к столу. Миниха трясло словно в малярийном ознобе. Двуствольный кремниевый пистолет скакал в руках, он пытался направить дуло в сторону экзорциста.

— Ваш город — яма, наполненная греховными страстями! И способы их удовлетворения воистину омерзительны в своём разнообразии, — произнесли невидимые губы. Человек в балахоне с капюшоном подступал ближе. Молчаливый монах стоял в дверях, сложив руки на впалой груди.

— Ни шагу… болей… выстрелю… — выдавил Миних, пытаясь положить палец на курок.

Экзорцист рассмеялся. Он сделал странный знак кистью — руки губернатора неожиданно перестали трястись, он взвёл курок, затем против своей воли перехватил пистолет правой рукой, развернул и сунул длинные стволы себе в рот. Холодный металл уткнулся в нёбо.

— Bien[4]? Не промахнётесь? — спросил испанец. — И на дорогах мыслей стерегут разбойники, верно? Ужасно, когда теряешь контроль над своим телом…

Миних чувствовал вонь, истекающую от экзорциста. Так пахнет заваленная трупами река, залитые нечистотами улицы.

— Вы хотели избавиться от призрака, а получили молот, который ударит огнём и железом по всем еретикам этого города. Вы смешны… Дух покойного императора — простой фигляр, дурачок. Проступки этого обманщика перед господом ничтожны среди грязи улиц и душ… Всюду el infierno, la herejía[5]!.. Выбрось его! За преступления пусть карает закон, а за грехи — буду карать я.

Губернатор извлёк мокрые стволы изо рта и отшвырнул пистолет в сторону. Как бы он не желал это сделать — сделал всё-таки не он. Его тело слушалось испанца.

Экзорцист был уже в двух шагах, стоял по другую сторону стола.

Миних не мог пошевелить даже пальцем.

— Ты ответишь… — язык ещё принадлежал ему.

Когда испанец смеялся, волны разложения, накатывающие от него, стали невыносимыми.

— Почему бы людям не брать пример с животных? Радоваться каждому дню. Петух воспевает даже то утро, когда окажется в супе. А вы? — сказал экзорцист. Он перестал хихикать.

— Beelzebub! Astaroth! Shabriri! Azazel! Osiris! Nikta! Per nomina praedicta super, conjuro te![6]

Губернатор перестал понимать латынь… он осознал, что не помнит, чем занимались монахи в Петербурге эти два… три?.. дня после прибытия… не помнит многого… даже детство в болотистом Вюстелянде… осталось только название волости, но тоже истлевало, уходило…

— Per nomen sigilli! Сonjuro et confirmo vos, demons fortes et potentes, in nomine fortis, metuendissimi et benedicti: Adonay, Elohim, Saday, Eye, Asanie, Asarie[7]…

Острая боль в животе сложила его пополам. Миних ударился лбом о край стола, вывалился из кресла. Рвота и кровь хлынула на доски. Он повалился лицом вниз, со свистом дыша, парик слетел с головы. Никогда в жизни ему не было так больно.

— Hirundinis memoria, vermis![8]

Экзорцист приблизился к нему — край балахона мелькнул возле перекошенного лица губернатора, дёргающегося в луже собственной кровавой блевоты. Боль крутила внутренности, крошила позвоночник, выдавливала глаза. Нога испанца опустилась на его плечо, перевернула на спину. Миних ничего не видел сквозь слёзы. В его кишках копошились личинки.

— Sub mea! Fiat servus submissa![9]

Боль стала утихать. Миних с трудом оторвал от пола голову. Его измятые внутренности горели огнём.

Через несколько минут он смог сесть и очистить глаза от слёз.

— Iterum audistis me!..[10] — закончил испанец. — Теперь — ты мой пёс.

Он скинул капюшон, впервые в присутствие губернатора, и Миних закричал. Кричать он мог. О да, за целый мир.

— Заткнись, — приказал экзорцист.

Губернатор замолчал.

Места для собственных мыслей и страхов практически не осталось — так становится полна шкатулка для украшений красивой дамы. Голову Миниха наполняла горькая преданность к новому хозяину.

4.

Присвистывая и завывая, как голодный волк, мокрый ветер облизывал чёрные кости развалившегося ночью сарая. Николай стоял на крыльце и, кутаясь в кафтан, отрешённо смотрел на деревянный скелет, сквозь который виднелось тёмное поле. Кривой, размытой чертой до самой небесной хляби по нему ползла рыжая, блестящая дорога. Поле тащило её на холм, за которым она пропадала в холодном тумане.

— Хорош был сарай, — вздохнул он.

— Да что там? Гнилой был! — отозвался из конюшни Макар. — Того и гляди рухнет. Фёклу чуть не прибило доской как-то раз. Так его бабы с тех пор стороной обходят. Где ж тут хорош.

— А что там на дороге? Гляди! — Николай вытянул руку в сторону разрушенного сарая.

— Что?

— Никак корова загуляла…

Макар подошёл к Николаю и, сощурившись, стал напряжённо вглядываться в сырую даль.

— Не. То человек, кажись. Пьяный видать, смотри, как шатает. Во, упал!

Затаив дыхание, оба стали всматриваться в едва заметную точку на дороге. Новый порыв ветра намочил лицо Макара, стоявшего с краю навеса, и бородач вытерся рукавом.

— Не встает. Околеет он так! Ну-ка, Макар, выводи телегу!

— Барин, да ты что? Запрягать-то поди сколько!

— Тогда так пойдём, — застёгивая пуговицы на кафтане, скомандовал Николай. Он открыл дверь и громко крикнул внутрь: — Фёкла, нагрей воду!

— Ох, барин, и несёт же тебя нелёгкая вечно, — заохал мужик и покрепче вдавил картуз в голову.

* * *

Путника принесли и положили на скамью в сенях. Дыхание его походило на стон, хриплый и глубокий. Две старые бабы, прогнав девок, начали его греть и обтирать. Тело было изуродовано страшно: пальцы на ногах раздавлены и переломаны, тряпкой в рукаве болталась рука с перебитой ключицей. Зубы выбиты почти все, нос свёрнут, в пустую глазницу забилась бурая глина.

— Никола, брат, — простонал несчастный.

Полесов застыл и прислушался. Грязь грязью, но он заметил манжеты, белые петлички и синий, писарский мундир с вышивкой на рукавах. Волосы из рыжей глины торчали светлые, голос будто знакомый.

— Фёдор?

— Кто же… — товарищ закашлялся и брызнул изо рта кровью.

— Кто тебя так? Ты скажи! Разбойники? — едва сдерживая слёзы, обратилась одна из баб.

— Немец… Миних… — Фёдор сглотнул и сделал попытку встать, но вместо этого скрутился и так жалобно простонал, что одна баба не выдержала и тихонечко разревелась.

— Миних?! Как?! — взревел Николай, позабыв про ужасное состояние, в котором находился его друг.

Фёдор собрался с силами и стал рассказывать:

— Скрутила губернатора нечистая. Погиб город, мёртвых больше чем живых. Везде они… везде… на столбах горят, по реке плывут, головы… крысы жрут, из глаз… и белые… кости повсюду! Миних инквизицию устроил… все грешники, еретики теперь, сущий ад… сущий ад устроил в Петербурге. Хворост… синим горит, а на столбах — люди! живьём пылают… стоны кругом! Насилу я уцелел, ушёл… но заставы… дороги все, все в заставах. Булавой меня зацепил ирод окаянный… дюже больно прихватил, скотина. Думал, помер, ан нет! Жив!

Неожиданно Фёдор вытянул здоровую руку, схватил Николая за грудки и впился в него единственным глазом:

— Бес в него вселился! Бес! Дьявольское отродье. Демон испанский! Повелевает им, душу его забрал, у всех душу забрал, антихрист. Но… люди говорят…

Фёдор ещё сильнее приблизил к себе лицо Николая и, брызгая розовой слюной из пустого рта, продолжил шёпотом:

— Есть старец за Волховом… да-а-а. Святой! Есть… людей он лечит, Феодосии, жене булочника помог… в обители живёт, в Зелёной пустыне… Мартири… Мартириевой. Да! Люди не станут брехать, висельники-то. Без рук когда, не станешь брехать. Святой старец! Праведник… помочь может… отчитать беса…

Фёдор закашлялся и отпустил бледного Николая. Тот вытер ладонью лицо и оторопело спросил:

— Как звать старика?

— Перед лицом господа моего… Отпусти грехи мне мои… Да чем же мы тебя так прогневили? Чем? Скажи! За что послал ты нам такое испытание?

Баба, которая вытирала Фёдору лоб, привстала и тихим голосом обратилась к барину:

— Послать бы за дьяконом…

Николай отшатнулся и испуганно посмотрел на женщину. Затем, словно одумавшись, смерил взглядом старуху и, совладав с собственным языком, сказал:

— Пошли.

* * *

Всю ночь Фёдор стонал и мучился, а под утро умер. Гроб увезли на телеге в дождь, который не переставал. Превратив дорогу в грязную канаву, он собирался, видимо, сделать то же самое со всем остальным миром. Николай смотрел, как телега месит глину и ползёт на холм, увозя одного из его лучших товарищей. Страшную смерть принял Фёдор, но ещё страшнее было то, о чём он рассказал. Тяжёлые мысли опустились на Полесова и готовы были раздавить его, как старый, ненужный сарай.

Невинные шалости, которые, как он думал, помогут доброму Миниху в борьбе с воровством и казнокрадством, на деле обернулись великими страданиями для всего города. От мысли, что виноват в этом именно он, Полесова бросало в жар. У него не получалось даже напиться — вино лишь коверкало движения, но подлейшим образом оставляло разум чистым и ясным. Наполненным множеством скверных мыслей и отвратительного отчаяния. Неспособность изменить прошлое врезала во все его члены странные пружины — новые и сверкающие. Движения стали резкими и сумбурными. Непонятная энергия заполнила всё его существо и как будто ждала повода, чтобы выйти наружу. Но выйти ей было некуда, и это кромсало сознание Николая на лоскуты. Он не мог найти радости ни в чём: ни в вине, ни во сне, ни в других плотских утехах, которым раньше с превеликим удовольствием предавался. Его душа задыхалась, кричала, металась, подталкивала его к какому-то действию, смысл которого он едва ли мог осознать.

Через неделю Полесов не выдержал и отправился вместе с удивлённым Макаром в сторону Москвы, за Волхов, искать старца.

5.

До Зелёной пустыни было полторы сотни вёрст. Зимой на санях или летом на колымаге дорога заняла бы один, два дня. Но на дворе стояла глубокая осень, дождливая и холодная, и великие грязи захватили русские дороги. Только на пятый день, утомлённые и измученные бесконечной распутицей, Николай и Макар достигли последней дороги к монастырю. И хоть была она по здешним меркам новая и широкая, беспощадные грязи одолели и её.

Здесь, уже совсем близко к монастырю, им встретился мужик, который с полубезумной улыбкой шёл рядом с пустой телегой. При виде бороды Макара он остановился, отвесил поклон в пояс и перекрестился. Затем попалась на дороге баба, завёрнутая в чёрные тряпки с головы до ног, только глаза видны. За ней плёлся ребёнок, то ли мальчик, то ли девочка, затянутый крестом засаленных тряпок, с глиняными гирями на ногах. И она отвесила поклон нечёсаной бороде Макара.

К пустыни подъехали к вечеру, когда и без того тёмные облака сделались ещё темнее, а холодный ветер стих и только иногда тревожил лихими набегами, проникая в самые глубокие складки одежды. Макар поёрзал в телеге и нахмурился:

— Приехали, барин.

Стены, окружавшие монашескую обитель, хранили следы недавнего пожара и во многих местах были разрушены. Закопченный кирпич неопрятными осколками вываливался из обожжённых прорех. Поверх низких дырявых крыш свечой возносилась к небу каменная колокольня. Невысокий собор с пятью главами стоял рядом, а с других сторон колокольню обступили обычные домики, служившие разным монашеским нуждам. Один из них, примыкавший к разбитой стене, был разрушен и теперь два худых бревна удерживали его обезглавленный остов, навалившийся на них рваным брандмауэром. Ворот не было, въезд преграждало бревно. По завету преподобного Мартирия в обитель нельзя было верхом. Макара предупредил об этом хромой кузнец с постоялого двора, где они ночевали.

Николай вылез из телеги.

— Погоди тут, — указал он мужику и зашёл в обитель.

Сразу за бревном ему встретился низенький, тощий инок с красным перекошенным лицом и жиденькой бородкой. Он шёл, пошатываясь, как камыш, едва переставляя ноги.

— Желаю здравствовать, — обратился к нему Николай, но тот даже не повернулся. — Мне бы к настоятелю.

— Там он, — выкинув из рясы руку, проскрипел человечек, — за трапезной.

Николай прошёл между собором и трапезной и очутился на хозяйственном дворе. Там был устроен навес, наспех сколоченный из свежих и обгоревших брёвен. Под ним с одного края аккуратными рядами лежали колотые дрова, а с другого стоял большой стол, за которым сидел архимандрит и вместе с двумя другими монахами разделывал тыкву. Первый монах, выпучив глаза, резал, второй, кривясь, вытаскивал сердцевину, а настоятель с лицом каменным и серым, доставал из сырой требухи семена и складывал в небольшой растопыренный мешок. На вытоптанной земле вокруг стола развалились тыквы: приплюснутые белые, вытянутые зелёные, шары в красную прерывистую полоску и огромные рыжие. С одной такой, едва ли не с лошадиную голову, как раз боролся первый монах.

— Желаю всем здравствовать, — сказал Николай. — Простите, что отвлекаю вас от трудов ваших, ищу старца чудотворящего. Люди говорят, в вашу обитель сослан был.

Все трое разом прервали своё занятие, чем вызвали в Николае некоторое замешательство.

— По што он тебе нужен? — спросил архимандрит.

— Мне, Ваше высокопреподобие, беса изгнать.

Монахи переглянулись, а борода настоятеля принялась шевелиться и трястись, будто под ней он старался как можно быстрее разжевать кусок холодной смолы.

— Не всяк беса отчитать способен, — наконец произнёс настоятель.

— Высокое благословление на то нужно, — добавил монах с выпученными глазами.

Архимандрит между тем осмотрел Николая, и борода его снова зашевелилась.

— У нас работников не хватает, — продолжил он. — Как забрал Бог преосвященного Корнилия, наступили для нас тяжёлые времена. Новгородский архиепископ земли лишил, иконы вывез, утварь разную. Прогневился господь и ниспослал нам наказания одно другого строже. Сим летом погорели, аккурат в Петров пост.

При упоминании последнего несчастья, все трое тяжело вздохнули и, шепча бородами, по три раза перекрестились. Николай запустил руку под пояс и извлёк оттуда рыжий кожаный мешочек. Он стыдливо положил его на край стола, рядом с яркой, выпотрошенной тыквой. Глаза монахов посветлели. Отступив, Николай уловил странное изменение в воздухе. К мягкому и знакомому запаху лежавших под навесом дров начал подмешиваться тоже знакомый, но совсем неожиданный запах.

— Аз был бы счастлив, коли бы моё скромное пожертвование… — начал Николай, но странный запах так быстро усилился, что у него даже перехватило дыхание, он резко выдул воздух из ноздрей и продолжил, — смогло бы оказать…

В этот момент все три монаха сморщились.

— Да благословит тебя Господь, — сказал архимандрит, отводя взгляд от мешочка и покрывая себя крестным знамением. — Послушника за колокольней найдёшь. Дрова колет. Ветхой звать.

— Послушника? — удивился Николай. — А разве не монах он? Не инок?

На это бороды снова пришли в движение:

— Старовер он. Негоже в православной обители в иноки раскольников постригать. Ждём, пока не покается, пока не отречётся от греховных привычек.

Николай поблагодарил монахов и Бога, трижды перекрестился вместе с ними, поклонился настоятелю и отправился за колокольню. Там, в густом сумраке, старик в косоворотке и с бородой, заправленной за пояс, вдумчиво рубил дрова. Странный и резкий запах, судя по всему, исходил именно от него. Это была смесь человеческого пота и чеснока, которым растирался дед, вместо того, чтобы мыться. Старец был точен — чурки легко разваливались под колуном и белыми лепестками разлетались в стороны.

— Желаю здравствовать, — обратился к нему Николай.

— С места не двинусь, — неожиданно ответил старик. — Сам заварил кашу, сам её и расхлёбывай.

Николай не сразу понял, что старец говорит именно с ним. Он даже обернулся, проверить — нет ли кого за спиной.

— С тобой говорю, с кем ещё, — старик бросил на Полесова косой взгляд и поставил под удар очередную чурку.

— Батюшка…

— Не батюшка я тебе, — оборвал его Ветхой и ударил топором так, что Николай даже вздрогнул.

— Горе у нас…

— И поделом! — Старец подтянул выбившуюся бороду. — Чай не святых казнит демон? Хоть и бесовский выродок, но за грехи. Да и город антихристом на костях выстроен, уж потоп в страстях.

Николай опешил, он был уверен, что старик не откажет.

— Что же ты сам не прогонишь демона? Давай, нарядись нынче патриархом и задай бесу порку. Вот потеха будет — два нехристя сошлись, кто кого дюже.

Лицо деда покрывала густая борода — виднелись только глазки и кривой нос. Только по ним Николай едва ли мог определить смеётся стрик или говорит серьёзно. Он всматривался, но разобрать мешали сумерки.

— Я слов нужных не разумею. Обрядов и молитв не ведаю, — осторожно пожаловался Николай.

— Обрядов не ведаешь? А пошто тебе обряды, пошто молитвы?

— Так…

— Думаешь, обряды демону страшны, али слов он каких-то убоится? — Дед снова ударил топором. — Аль будет смотреть он, сколь ты перстов в крестном знамении складываешь? Сколь раз аллилуйю поёшь и как имя господа произносишь?

Старик взял новую чурку.

— Вера важна. Без веры ты хоть всё писание вызубри, хоть в какие рясы нарядись, хоть в какой скит заройся, не услышит тебя господь и не поможет.

Николай не нашёлся, что ответить. Вместо этого он сделал ещё одну попытку уговорить старика, но в замешательстве начал совсем не с того.

— Аз рядился, чтобы мздомцев да казнокрадов обличать. На путь честный направить, людям помочь…

— Мздоимцев? — переспросил Ветхой и ехидно прищурился, — Тех, кому мошну на стол суют?

Николаю сделалось окончательно не по себе. Казалось, он говорит не с дедом, а со своей въедливой совестью.

— Не поеду никуда, вертайся за ворота к своему другу и скажи, чтобы сюда шёл. Поздно уж, у нас заночуете. А утром, чтобы духу вашего здесь не было!

Ещё удар — и щепки бабочками разлетелись вокруг старика.

* * *

За ночь лужи покрылись хрупким льдом. Между стеной и огромной, низкой тучей во всё небо, возникла огненная брешь и осветила нежным утренним светом потрёпанные стены Мартириевой пустыни. Полесов молча подошёл к Макару и стал смотреть на то, как мужик запрягает лошадь.

— А, ну и ладно! — встрепенулся Макар. — Так смердит от того старца, что упаси бог с ним три дня в одной телеге трястись.

Николай угрюмо посмотрел на бородатого мужика.

— Да уж лучше в хлеву, с курями да хряками! — принялся развивать тему мужик.

— Неужто? — раздался строгий голос за спиной Николая, тот быстро обернулся и увидел Ветхоя. Старик был в тяжёлом сером кафтане с сумой через плечо. В нос ударил характерный запах, Макар сморщился:

— Помилуй, господи, мя грешного, дай мне силы вынести… — начал Макар.

— Не поможет, — ехидно отозвался старец, — персты не так складываешь.

— А как надо?! — встревожился мужик, увидев ухмылку своего барина.

— Никак не надо, — ответил Ветхой, чем ввёл Макара в совершенное замешательство. — Видение мне было, поеду с вами.

6.

Необычный туман стоял над Невой. Густой и приземистый. Он заполнил Петербург сизой мглой, превратив улицы в бездонные каналы, кишащие призраками. Тишину предрассветного сумрака нарушали только псы, но лай их не гулял по переулкам и не отражался эхом от стен, а был заперт ближайшим изгибом улицы.

Стены Петропавловской крепости уже второй десяток лет перекладывали: почерневшее дерево меняли на камень. Огромные круглые брёвна, вынутые из старых стен, отлично подходили для расправы с многочисленными грешниками. Миних, прежде занятый только реконструкцией крепости, неожиданно обернулся лютым извергом и устроил в городе беспощадное судилище. Улицы, каналы, площади и набережные наполнились страданиями и ужасом.

По Неве, в синем молочном тумане, плыла небольшая шлюпка. В ней было двое: один с бородой, другой — в синем кафтане, расшитым золотом, в чёрной треуголке и с повязкой до глаз на лице.

— Силён демон, наперёд всё разумеет, — задумчиво сказал Ветхой, перебирая лестовку. — Делай всё, как я тебя научил. И не бойся. Ничего не бойся, что бы ни случилось.

Николай вздохнул и продолжил грести. Во мраке над туманом появился деревянный шпиль собора Петра и Павла, крепость была уже близко. Когда подошли к разобранной стене, лодка стукнулась и развернулась кормой. Человек в треуголке выбрался на землю, перекрестился и тяжело, но решительно, начал перебираться через камни и брёвна во двор крепости. Второй остался в лодке.

* * *

— Всё, как Миних говорил, ты погляди! — дивился солдат инвалидной команды. — Поди и прям ряженый! А ну пшёл, скотина, чай ждут тебя!

Солдат толкнул фальшивого Петра мушкетом в спину.

— И не думай, заряжено. Иди давай, императорское величество. Пшёл!

— Да как ты смеешь, собака?!

— Смею, смею, будьте покойны, величество, уж предупреждены про обман. Пальну и глазом не моргну. К коменданту тебя велено доставить.

Он ещё раз ткнул растерянного Петра, тот ссутулился, поник и повиновался. Они направились по тропинке к небольшому чёрно-белому домику на немецкий манер. Между тем туман начал светлеть. К горизонту с другой стороны уже приближалось солнце.

В это время к разобранной стене подошёл другой человек из шлюпки. Он был одет в плотный серый кафтан и имел бороду, заправленную за пояс и торчавшую колесом на груди. В несколько лёгких и резких прыжков он перебрался за крепостную стену и, разрывая белёсый туман, побежал в сторону соборного шпиля.

* * *

Солдат довёл пленника до нужного здания и крикнул:

— Отпирай, давай.

Охранник за дверью фахверкового домика не спал. Окошко открылось, закрылось, ключ скрипнул в двери, застонали ржавые петли.

— Гляди, кого изловил! Всё, как Миних сказал. «Лжепетра доставить, а старика убить немедля». Во как!

В ответ раздалось мычание и тихая ругань. Впереди была лестница. На десятой ступеньке Лжепётр вскрикнул, схватился за сердце и осел. Стражник растерянно ткнул его мушкетом, ругнулся, пнул пару раз и с удивлением посмотрел в открытые глаза. Треуголка слетела, обнажив белые волосы. Стражник подошёл ближе и сорвал повязку с лица.

— Господь всемогущий!

* * *

Тем временем серый кафтан достиг соборной площади, отобрал у спавшего часового мушкет и хотел было выстрелить в воздух, но оружие дало осечку. В густом тумане порох, забитый с вечера, отсырел. Часовой тем временем проснулся и принялся криками тормошить двор. Через пару минут площадь наполнилась солдатами гарнизона. В центре стоял высокий старец и держал в руках давший осечку мушкет. Его губы перекосило, руки дрожали, но в глазах было что-то горячее.

— Аз есмь царь! Пётр Алексеич Романов! Император всея Руси! — С каждым новым словом огонь в глазах набирал силу. — Псы паршивые, морды поганые заточили меня в монастыре супротив воли, сказавши всем, что я помер. Но вот закончилась невольность, освободился я и хочу порядок установить. Худо дело в государстве российском! Воины! Се пришёл час, который должен решить судьбу Отечества. Вы не должны помышлять, что бьётесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу веру и церковь. Не должен вас также смущать неприятель, яко близкий, но под личиной человека, за град радеющего, град сей же убивающий своим ядом. Вы сами победами своими былыми неоднократно доказали свою доблесть и преданность. Имейте в сражении перед очами вашими правду и Бога, поборающего по вас; на того Единого, яко всесильного в бронях, уповайте, а о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благосостояния вашего! Вперёд! За отчизну!

Солдаты слушали, разинув рты от удивления, не успев толком освободить глаза от сна, силясь понять, что происходит. Новоявленный Пётр с бородой ниже пояса двинулся между тем к немецкому домику Миниха. Толпа невольно, как под гипнозом, двинулась за ним.

* * *

Глядя на седую бороду и неморгающие глаза рухнувшего на лестнице пленника, стражник осенил себя крестом, достал нож, поднёс ему ко рту и подержал. Лезвие не запотело.

— Пресвятая богородица, помер!

Он скатился вниз по узкой лестнице, громко обругал охранника у двери, и они вместе убежали в туман. Наступившую тишину нарушил резкий вдох. Мёртвый ожил, поднялся, отряхнулся, поправил бороду, запер дверь изнутри и, сжав лестовку, направился в покои Миниха.

Демон был за дверью — Ветхой чуял его зловоние, его тёмную волю.

Старец перекрестился двумя перстами, начертал в воздухе «Ісусъ», как писалось имя сына божьего до «книжной справы», надругавшейся редактированием над Священным писанием и богослужебными книгами, и с краткой молитвой к Истинному Духу Святому ступил в губернаторские покои.

Католик был там. Лежал на просторной кровати, обнажённый и мёртвый, как и подобает жестокому религиозному фанатику, испустившему дух три века назад. На изгаженных тленом простынях покоилось тело «великого инквизитора» Кастилии и Арагона, «молота еретиков, света Испании, спасителя своей страны, чести своего ордена», как величал инквизитора Себастьян де Ольмедо, хронист той ушедшей во мрак эпохи.

Томмазо де Торквемада открыл глаза. Холодные антрацитовые зрачки мёртвых глаз посмотрели на старца.

* * *

Ведомая вернувшимся Петром толпа вышла на дорогу рядом с собором. Николай шагал, осматриваясь. Вдруг остановился, как вкопанный. «То самое место, аккурат меж деревом со сломанной веткой и будкой». Шаги солдат стихли. Нависла угрожающая тишина. За невидимыми домами заржали кони.

Он повернулся к толпе, но забыл слова. Туман сковал движения и звуки. Сотни глаз теперь смотрели на него. Одни со страхом, другие с надеждой. Кто с недоверием, кто с ненавистью. У Николая затряслись коленки. Так бывало и раньше, он был тогда мальчиком, в церкви, перед попом, когда надо было прочитать молитву. Вокруг много людей и все смотрят. Все оценивают, надеются, верят, завидуют, злорадствуют. Ждут.

Вдруг у края толпы возникло движение. Расталкивая локтями собравшихся, к Николаю направлялись поручик и пятеро солдат. Их мушкеты пробирались сквозь толпу, как мачты корабля через взволнованное море. По толпе прошёл ропот — «Самозванец».

— А ну расступись! — скомандовал обер-офицер.

Толпа бесшумно освободила место для выстрела. За Николаем кто-то, спотыкаясь, кинулся в сторону.

— Товсь!

Пятеро солдат вскинули мушкеты.

— Пли!

Четыре сизых облачка поднялось над стрелявшими, лишь один мушкет дал осечку.

* * *

Чёрно-синий труп поднялся и спустил с кровати ноги. По его блестящему от гнилостных выделений лицу бежала частая дрожь — словно разложившиеся черты были покрыты тончащей органзой. Глаза закрывались и открывались, губы кривились в ухмылке.

Это двигались не только лицевые мускулы — черви и сороконожки без устали скользили из раны в рану.

— Тебя не смущает моя, — произнёс Торквемада по-русски и закончил на латыни, — nuditas virtualis[11]?

— И в устах дьявола смешаются языки… — прошептал старовер.

— С какой гоецией[12] ты явился ко мне, старик?

— С верою в Господа истинного и животворящего, верою в царствие Его, которому несть конца…

Тот, в чьих стеклянных глазах навсегда поселилось пламя гудящих костров, встал, неприятно смеясь.

— Vana rumoris[13]. Ты испытываешь ко мне отвращение, старик. Твой голос сочится им, твои смешные молитвы полны им. А я к тебе — нет. Знаешь почему? Нет? Отвращение к врагу помешает сожрать его.

И снова резкий пустой смех — так клацают двери старого склепа. На иглах гнилых зубов скрипела земля.

Старец шагнул ближе к окну, к свету, поднял левую руку с пропущенной между средним и безымянным пальцами лестовкой, побежал большим пальцем по бобочкам чёток: лапосткам, передвижкам…

Губы старообрядца зашевелились.

Он прочитал «Отче наш» и начал «Богородице Дево», когда Торквемада нанёс ответный удар.

От мощи заклинания колыхнулся воздух, в комнате стало темнее. На улице заржали кони.

Ветхой закашлял кровью, но читать не перестал. Лестовка — духовный меч, символ непрестанной молитвы — двигалась в узловатых пальцах.

Инквизитор зашипел.

Старец трижды прочитал «Господи, помилуй» и двинул передвижку:

— Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Кровь скапливалась в седой бороде, капала на пол.

— Haeretica pessimi et notirii[14]! — крикнул мертвец. Он пытался приблизиться к старцу, но не мог.

Со стен повеяло холодом, леденящий мороз защипал щёки, брызнули влагой глаза, захрустела в носу кровь. Старец качался в струях ледяного воздуха.

— Как рассеивается дым, Ты рассей их; как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия…

Температура падала, красные сосульки ломались в бороде старика, но тот продолжал отчитку.

— Днесь сражайся со блаженных ангелов воинством в битве Господней, как бился против князя гордыни люцифера и ангелов его отступников, и не одолели, и нет им боле места на небе…

Инквизитор кричал на латыни, на испанском, на французском, на арабском, его страшное тело окутывал белёсый дымок. Свет бился с тенями, мрак пожирал лучи солнца.

— Воззрите на Крест Господень, бегите, тьмы врагов!

Холод. Жар. Слепота. Прозрение.

— И вопль мой да придёт к Тебе!

Притянутый демоном вселенский холод сделался видимым, обрёл форму текущего киселя, клубящегося морока.

А потом вмешались мушкетные выстрелы. Стреляли с улицы. Заиндевевшее стекло пошло сеточкой трещин. Ввалившееся лицо испанца на секунду обратилось в сторону окна, нечто близкое к удивлению отразилось на нём.

Одна из пуль угодила в горло, вырвав кусок серой плоти. В разорванной гортани копошились насекомые. Вторая пуля ударила над глазом — широко открытым, неживым, отёкшим ненавистью. Ещё две попали в грудь.

Спальня заискрилась снежинками, а затем всё сделалось ослепительно белым. Усиливающийся хруст, скрипучее крещендо перешло в тихий скулящий вой. Выл Торквемада.

Лестовка в трясущемся кулаке старца истекала кровью. Старообрядец упал на колени и последним усилием воли сфокусировал на живом мертвеце святой молитвенный луч.

— Изыди из жидовского тела, тварь! — закричал Ветхой.

Глаза «молота еретиков» брызнули землёй, ужасные корчи вывернули конечности — и злой дух покинул мёртвое тело.

В воцарившейся тишине щёлкали бобочки лестовки.

— Благодарим тя, поём, славим и величаем крепкую, и великолепную силу державы власти твоея, Господи Боже Отче Вседержителю: тако премногих ради твоих неисчетных щедрот, и человеколюбнаго твоего милосердия, изволил еси избавити…

Когда старик шёпотом дочитал молитву благодарности об изгнании беса, в комнату ворвалась стража. Двое солдат волокли под локти Николая. Кафтан на самозванце был разодран, накладная борода — сорвана, лишь пару жалких клочков прилипли к одежде. Последним, дрожа всем телом, в комнату проник бледный губернатор. Он кутался в халат и тяжело дышал. Лоб пришедшего в себя Миниха был покрыт испариной.

Труп испанца попытались вынести, но он разваливался на куски. Кое-кто из солдат не совладал с желудком.

— Сожгите его. Заверните в тряпьё и сожгите, — сказал Миних, отступая в коридор. Он знал, что больше не проведёт в этой спальне — в этом доме! — ни одной лишней минуты.

— Помогите старику! — бился в хватке Николай. — Вы разве не видите…

— Посмотрите старика! — приказал Миних. — А этого пустите!

— Помер, — сообщил поручик, склонившись над старцем и косясь на пропитанную кровью лестовку.

Вдруг на лице губернатора появилась тень страха.

— Кто-нибудь видел монаха? — слабым голосом спросил Миних. — Ученика… Если он был учеником…

ЭПИЛОГ

Неспокойный выдался денёк, плотный, галдящий, крикливый, слегка сумасшедший. Яко пустой дом наполнился прознавшими про местечко для ночлега беспризорниками — пристани и выстроенные единой стеной набережные наводнил шумный люд.

Гулять да праздновать стал народ.

Ведаете, как разуметь, что давеча всё худо было — когда слишком сильно радуются, гуляют вовсю, аж глаза лопни. Мол, легко живём, сладко пьём! Эх… Костры догорели, крики стихли, тела сняли с колёс, кровь смыли с камней, колья выкорчевали с дорог, покойников предали земле, живых вручили провидению. И очи отворотили, будто и не было ничего — всех оных дикостей, жути энтой.

В Петербург поплыли суда: итальянские, голландские, немецкие и прочие инженера и архитектора прибывали в город, чтобы подготовить его к возвращению императрицы.

Презабавный барин кружил возле Аничковского моста. Суетился под триумфальной аркой, возведённой перед въездом на мост по случаю торжества будущего, приставал к прохожим с намерениями неясными, о чём-то спрашивал, совал руки в карманы пиджака и жилета и благодарствовал на чаёк — где рублём, где пятью рублями, а где и полтинником. Малым то и дело подмигнёт, полденьги кинет. Чудно одет был барин, ибо по-трошку отличался каждым отдельным нарядом: и пиджаком, и плащом, и сапогами, и брюками, и «фофочкой» на шее, оную носил привычно, не как удавку. Имел чудак широкий лоб, густые чёрные усы и собственный волос, смоченный и набок уложенный поверх залысины.

Когда я мимо ковылял, то и меня барин не пропустил: бросился, рублём наградил, в глаза пристально заглядывал со словами: «Отец, какой год нынче? Где я, отец? Не тот Питер, не тот…»

Чудак, единым словом, иль, энтово, спиртами разными одурманен.

Зато стихи читал чудные, зловещие даже, не слышал я подобных доселе:

На дрогах высокий гроб стоит дубовый,

А в гробу-то барин; а за гробом — новый.

Старого отпели, новый слёзы вытер,

Сел в свою карету — и уехал в Питер.

В Питер… во как…

А про демона не желаю, не буду сказ вести. Не ведаю, куды он направился, куды понёс Ночь под личиной монаха… может статься, что и погиб вовсе, в теле-то испанского инквизитора, дьявола рогатого, вместе с гнилым мясом в землю ушёл… Не спрашивайте старика, зело тёмное энто дело, кто правду имеет, тот лампу на комоде не гасит за поздним вечером…

Все мы марионетки, все… не стоит обольщаться, не стоит гневаться на старика. Энто так. С тех пор, как появилась из Хаоса богиня Ночной Темноты — Никта. И как народила она от своего брата Вечного Мрака: День, Смерть, Сон, Судьбу, Месть, Рок, Обман, Насмешку, Раздор и Старость… и Харон её дитя, паромщик в царство мёртвых…

Мы — её забава.

И нет фонарей, что навсегда изгонят Никту и её отпрысков.

И нет тьмы, что неубоится света в наших сердцах, настоящих, полных верою.

Amen[15].

— — —

— Дорогой отец! — граф Орлов-Чесменский широко улыбнулся, от чего пересекающий щёку шрам углубился и побелел.

— Алексей, — тепло приветствовал граф Сен-Жермен. — Рад новой встрече.

Маркграф Брандербург-Ансбахский, у которого уже несколько дней гостил Сен-Жермен, стал свидетелем необычной, но искренней сцены. Граф Орлов, четыре года назад разгромивший турецкий флот в Чесменской бухте, жарко обнял Сен-Жермена. Даже не обнял… «облапил» — вот более подходящее словцо, потому что русский был настоящим гигантом, внушающим маркграфу не то уважительный трепет, не то страх. И то и другое одновременно.

Но почему Орлов назвал Сен-Жермена «дорогим отцом»?

— Как давно мы не виделись, граф? — спросил русский, отпуская Сен-Жермена, отчего-то облачившегося для этой встречи в форму русского генерала.

— Четыре года, мой друг, четыре года.

— Да-а. Италия.

С Нюрнберга неспешно стекал день, под грязно-голубой вуалью неба переливались созвездия. К столу подали красное вино, паштет из гусиной печени и овощной гарнир.

— Паштет выглядит бесподобно, — отрекомендовал маркграф. — Присаживайтесь, дорогие гости.

За столом Сен-Жермен и Орлов-Чесменский говорили о прошлом. О Петербурге, на трон которого двенадцать лет назад взошла Екатерина II. О жизни на Невском — Сен-Жермен вспоминал Графский переулок около Аничкова моста, на время ставший ему домом.

Столь близкое знакомство Сен-Жермена с одним из братьев Орловых, сыгравших видную роль в дворцовом перевороте 1762 года, немало удивило хозяина дома, но на расспросы он не решился — ни тогда, ни после. Он слишком хорошо не знал Сен-Жермена, чтобы портить это незнание опрометчивыми вопросами.

— Ваша искусная игра на скрипке покорила тогда графиню Остерман, — воскрешал прошлое Орлов.

— Графиню покорил мой подарок: посвященная ей музыкальная пьеса для арфы. Искусство всегда более памятно и возвышенно, если вы видете рядом с ним своё имя — на нотном листке, к примеру.

— Вы правы. Как всегда. Но имена — они везде. Даже в шрамах. — Русский коснулся пальцами шрама, уродующего красивое волевое лицо, и выплюнул, словно отраву: — Шванвич.

— Раны затягиваются, но рубцы растут вместе с нами, — сказал Сен-Жермен.

Стоит признать, в неприглядности шарма таилось своё очарование — немало женщин прельстилось на его суровую глубину и символичность боли.

После обеда Сен-Жермен и Орлов-Чесменский уединились в кабинете. Когда закрылись тяжёлые двери, маркграф Брандербург-Ансбахский какое-то время стоял неподвижно, мучаясь единственным вопросом: «О чём разговаривают его гость и человек со шрамом?»

Незнание. Это блаженное незнание. Но как велик соблазн…

К чёрту!

Маркграф бесшумно шагнул к двери и коснулся ухом покрытого лаком дерева.

Потешные войска

Д. Костюкевич

«Не будучи сыном России,

он был одним из её отцов».

Екатерина II о Минихе

Царь убит!… Русский царь, у себя в России, в своей столице, зверски, варварски, на глазах у всех — русскою же рукою…

Позор, позор нашей стране!

Газета «Русь»

1741 год: простая арифметика

— Суд Всевышнего примет моё оправдание лучше, чем ваш суд! В одном лишь внутренне себя корю — что не повесил тебя, Трубецкой, во время войны с турками, когда был ты уличён в хищении казённого имущества. Не председательствовать ныне ты должен, а костями в земле лежать. Вот этого не прощу себе до самой смерти!

— Вы, Миних, вы сами!.. Скольких вы угробили в своих военных кампаниях! Солдаты не зря прозвали вас Живодёром!

За ширмой Елизавета Петровна лениво поднесла к подбородку скованную шёлком кисть. К круглым окнам взгляда императрицы прильнуло нетерпение, всмотрелось в мир людей.

— Достаточно. Прекратите заседание. Отведите Миниха в крепость.

* * *

Эшафот возвели на Васильевском острове, вблизи набережной Большой Невы, напротив двенадцати трёхэтажных близнецов коллегии. Расчерченный линиями[16], Василеостровский район Санкт-Петербурга тянулся к дождливым гроздьям неба каменными наростами строений — по-прежнему обязывал перемещённый на остров Петербургский порт. Тянулся вверх и «амвон» для экзекуции — как мог, в силу роста плохо обструганных досок.

После воцарения на престоле дочери Петра I, Елизаветы Петровны, удалившийся от дел фельдмаршал Бурхард-Христофор Миних и вице-канцлер Остерман были приговорены к четвертованию. Плаху поострили именно для этого действа. Финального акта, в котором большой топор и тела опальных немцев сыграют свои роли. Люди — последние.

Два графа. Два политических соперника.

Четыре ноги. Четыре руки. Две головы.

Простая и жуткая арифметика четвертования.

Небо переливалось оттенками потерянного рассудка. Гюйс, поднятый спозаранку на Флажной башне Петропавловской крепости, безвольно сносил удары ветра. На куртинах дремали сизые и озёрные чайки, до последнего откладывающие расставание с предзимним Петербургом. В холодной Неве купались кряквы и молодые морянки.

Петровские ворота выпустили приговорённых — в сопровождении офицеров стражи Миних и Остерман двинулись к месту казни. Через мост. С Заячьего острова, на котором Пётр Великий основал Санкт ПитерБурх, на Васильевский, первым каменным зданием которого стал Меншиковский дворец.

Миних шёл уверенной походкой. В чистых поскрипывающих лосинах, в лучшем мундире, в красном фельдмаршальском плаще. С фантомным грузом сфабрикованной государственной измены, пособничества герцогу Бирону, мздоимства и казнокрадства. На чисто выбритом лице светилась холодная уверенность. В блестящих ботфортах отражался безумный небосвод.

— Военный человек должен быть готов к смерти, — бодро сказал Миних идущему справа офицеру. — Смерть — она везде. Разнятся лишь дороги к ней. Короткие, как этот мост, ведущий к плахе, или длинные, как осада Данцига.

— Вы проявили в Данциге истинный талант полководца, фельдмаршал, — кивнул конвоир.

— За что получил упрёки в долгой осаде и бегстве французского выдвиженца Лещинского, — усмехнулся граф. — Девять немецких миль окружения, тридцать тысяч солдат внутри крепости… но я всё равно взял её, не имея и двадцати тысяч.

— Да, фельдмаршал.

— Этот эшафот кажется менее неприступным. Какие свершения ждут меня наверху?

Офицер не ответил. Миних облизал покрытые туманной сыростью, словно капельками крови, губы и закрыл глаза.

Перед внутренним взором он расположил щит, на котором собирался нарисовать свой герб. Сначала разделил щит на четыре части — гуманное четвертование искусства. На золотой ленте, ровно посередине большого щита, Миних поместил малый щит, по сторонам которого зачернел коронованный орёл, а сверху зазолотилась графская корона. В самом щитке раскинулось серебряной поле, в центре появился босоногий монах в чёрной тунике. В левой части общего щита, над лентой с орлом, окунулся в лазурное поле серебряный лебедь. В правой части опрокинулись в серебряное поле два красных стропила. В нижних частях гербового щита зазеленели в серебряном поле три трилистника (слева), а над красной карнизной стеной в лазурном поле взошла луна (справа). Между нижними частями расположилась пирамида с обелиском, оплетенным золотыми змеями. Упала у колонны золотая голова Януса, увенчанная зубчатой короной.

Золотые веки Януса распахнулись…

Миних открыл глаза.

Незавершённый герб утонул в промозглом тумане набережной. Без венчающих его шлемов, знамён, щитодержцев и геральдики.

Что-то говорил офицер справа:

— …наступление в Молдавию принесло перелом. Я восхищаюсь вашей военной хитростью, фельдмаршал, это удар справа, при обманной атаке слева. Турки бежали за Прут, как побитые собаки от палки.

— До этого был Крым, — холодно сказал граф. — А уж он испил нашей крови. И у Перекопа, и Гезлева, и у Ахмечета, и у Бахчисарая. И у Очакова — мы омыли стены крепости кровью, и если бы не артиллерия…

— Если бы не вы! Идти в строю с батальоном, собственноручно установить гвардейское знамя на башне крепости!

— Солдатам нужен пример, нужен наставник и отец. И помощь небес, защита от проклятых тифа и чумы.

Золотой шпагой, осыпанной бриллиантами капель, прорезал тучи солнечный свет, и тут же колючая жменя ветра ударила в лицо, а с холодной Невы прилетел чёрный силуэт, словно истерзанный полупрозрачный плащ. Тень двигалась рывками, из стороны в сторону, но всё-таки вперёд, на Миниха. В последний момент она бросилась влево и упала на стражника.

Накрыла офицера, опала лепестками призрачных краёв.

Точно сложившийся зонт. Секунду спустя чувства и желания офицера стали вторичны. Чёрный силуэт завладел телом.

Миних это видел.

Он один.

Фельдмаршал обернулся к шагающему за спиной Остерману, но не нашёл в грузном лице соотечественника какого-либо беспокойства. Разумеется, кроме предстоящего четвертования. У Остермана отросла клочковатая борода, грязный парик прикрывала бархатная ермолка, а на плечах висела старая лисья шуба. «Жалкая хитрая лиса».

Идущие сзади офицеры охраны старались не смотреть в сторону Миниха. Словно что-то отталкивало их взгляды.

— Это не отвага, а безрассудство, — произнёс чешуйчатым голосом офицер-тень. Чешуйки слов опадали, словно их счищали ножом. — У войска не должно быть отца — только хозяин. Остальное — смерть и бессмертие боя. А вошь в гриве льва ничем не храбрее вши в хвосте зайца.

Президент Военной коллегии при императрице Анне Ивановне ощутил холод в сердце. Морозный ветер гулял в клетке рёбер. Шаг Миниха сломался, он едва не споткнулся о брусчатку.

— Зачем ты здесь? Что изменилось? — хриплым шёпотом спросил граф. — Эта дорога в один конец?

— Нет, — ответил демон. Миних видел, как глазное яблоко офицера трескается ручейками крови. Что сотворит с телом стражника тень? — Тебя ждёт ссылка, Бурхард. Там, на плахе, тебя ждёт ссылка.

— Да, ты говорил. В камере.

— Трубецкой равелин располагает к откровениям. Правда, не больше, чем к самоубийству. Но это не про тебя. Твоё выбритое лицо очень красноречиво — охрана дала заключённому бритву, значит, не сомневалась, что ты встретишь смерть мужественно, а не от собственной руки в холодной камере. Но ты по-прежнему сомневаешься в моём пророчестве?

Миних покачал головой.

— Нет.

Собравшаяся за войсковым оцеплением толпа встретила Миниха и Остермана разношёрстным гулом. Солдаты подбадривали и выражали восторг, пёстрый люд жаждал расправы. Кудахтали старики, кричали мужики, гомонили дети.

Первым к плахе подвели старого фельдмаршала.

— Посторонись! — рыкнул Миних, двигаясь через строй. — Не видишь разве, кто идёт?

Он решительно взошёл по крепким, густо пахнущим свежесрубленным деревом ступеням, провернулся на каблуках и замер лицом к фасаду Двенадцати коллегий. Воздух пах смолой и табаком. Толпа — потом и предвкушением. Аудитор — пыльным париком и луком.

Лобное место окружили гвардейцы, не менее пяти тысяч. Миних приветствовал товарищей своей былой славы глубоким кивком и взглядом широко открытых глаз, окуриваемых порохом минувших сражений.

Демон, оставив офицера-чревовещателя утирать идущую носом кровь, вырвался из клетки человеческого тела и теперь бросался призрачными камушками в толпу. Тень отрывала кусочки тёмного тумана от своего силуэта, комкала и швыряла в зевак. Развлекалась. Один из «камушков» угодил Остерману в макушку, и вице-канцлер вздрогнул.

Фельдмаршал позволил себе прозрачную улыбку, которую словили и вознесли зрители.

Знать свою судьбу — не так уж плохо. Особенно, когда в прогнозах ошибается большинство, предвкушающее твою смерть.

Аудитор (из-за величественного, высокого роста Миниха, казалось, что человек в парике стоит на коленях) зачитал приговор: «рубить четыре раза по членам, после чего — голову».

Миних встретил его при деле — срывал с пальцев перстни и кольца, раздаривал их солдатам. Ждал, когда объявят новый вердикт, казнь заменят ссылкой, и он сможет спуститься на далёкую-близкую землю.

По ступеням поднялись палачи.

— Вы можете произнести последнее слово, — сказал аудитор. Толстый палец ткнул вниз. — Они услышат его.

— Очистите меня от жизни с твердостью, — сказал он палачам. — Прощаюсь с вами с величайшим удовольствием…

С Миниха стянули плащ, положили на косо сколоченные брусья, стали привязывать к перекладинам.

Распяли на Андреевском кресте.

Фельдмаршал не сопротивлялся. Не мог поверить. Демон обманул его.

Оставалось одно — не потерять лицо. Смерть — она везде. Его — здесь и сейчас.

Миних услышал шёпот тени, смесь ветра и собственного тяжёлого дыхания.

— Тимофей Анкудинов, Степан Разин, Иван Долгоруков… конец их истории написан топором. Сначала ноги, потом руки, затем голова. Твоё имя будет вписано рядом.

Миних старался не слушать.

Возможно, это очередной обман, очередной сон, очередной…

Сбитые косым крестом брусья приподняли и закрепили наклонно.

Дай мне сил не закричать, попросил граф у склонившегося раненого неба. Дай мне сил на большее — высвободить руку из верёвочного узла, сподобиться на последний удар, последний ответ сильного человека… Если смог убийца Карла I, генерал-майор Томас Харрисон… после нескольких минут в петле, со вскрытым для потрошения животом, смог приподняться и ударить палача… почему не смогу я?

Миних не видел, как опустился топор. Почувствовал.

Холод, в мгновение обернувшийся адским жаром, отделил его левую ногу, затолкав в обрубок требуху алой боли и крика. Его тело разделили, будто двух влюблённых, и пытка разлуки поглотила Миниха, точно единственного верного и бесконечно любящего, не способного совладать с потерей.

Стараясь перекричать боль, граф мысленно молил о беспамятстве. Но вместо темноты, вместо вытекающей из культи крови, в него проникала новая боль, голодная многоножка агонии.

Его немолодое тело предало его, как дезертировавшее войско.

Боль. Была. Ужасной.

Но он смог придушить её до бесконечного стона.

Ненадолго.

До следующего падения топора. До следующей разлуки.

К такому нельзя быть готовым…

Безногий фельдмаршал забился на косом кресте.

Миних открыл глаза.

До эшафота оставались считанные сажени. В голову просочился шум расступающейся толпы и утренний туман. Чья-то рука преградила путь.

Остановились. Граф посмотрел на офицера, с которым говорил по дороге из крепости, во сне и наяву (тот глядел в сторону плахи), потом на свои ноги.

Их было две. Арифметика удушающего облегчения.

Конвой провёл узников Петропавловской крепости коридором из зевак и гвардейцев. Фельдмаршал искал в неровных людских стенах демона, но тени оставались на своих местах — на привязи к человеческому телу. Как и должно.

Аудитор выкрикнул его имя.

Подавив озноб недавнего видения, Миних поднялся на эшафот и подошёл к деревянной колоде, в которую уткнулся острым профилем огромный топор, тот, что совсем недавно…

Фельдмаршалу удалось поднять глаза и обвести набережную взглядом несломленного человека. Покрытое испариной лицо Васильевского острова ответило на это болезненным чихом — ветер затрещал в ветвях, завыл в каменных промежностях.

«За мной идёт моя слава, — успокаивал себя Миних. — Она — истинный плащ, алый плащ побед и триумфов, мою славу развивает над плечами ветер. А сны остаются снами. И гниют под ногами».

На помосте, за спиной аудитора, стояли палачи. Это расхождение с ужасным видением собственной казни немного успокоило графа — он помнил, как коренастый человек в ярко-красной рубашке поднялся на эшафот уже после объявления приговора.

Второй раз за день Миних выслушал приговор о четвертовании. Ещё более стойко, чем в первый — что-то лопнуло внутри, растеклось чернилами по вызревшему пузырю пустоты. Граф молча стоял на плахе, высокий и неподвижный, точно вбитый в помост клинок. Он будто бы и не заметил, как палач извлёк из колоды топор, убаюкал топорище на свободной руке, словно чужое угловатое дитя.

Далёкий выстрел заставил замолчавшего аудитора вздрогнуть — полдень отметился пушечным залпом с Нарышкина бастиона. Миних не шелохнулся.

— …милостивым решением императрицы смертная казнь заменяется вечной ссылкой. Христофор Антонович Миних ссылается в Сибирь, в деревню Пелым, — услышал он обрывок нового приговора.

Не переменившись в лице, фельдмаршал сошёл с эшафота, на который поднялся Остерман и грохнулся там в обморок. С головы слетели ермолка и парик. Вице-канцлера привели в чувство, зачитали смертный приговор, заломили руки, освободили шею под топор. Великолепно разыгранный спектакль, который закончился объявлением места ссылки — Березов, в котором некогда жили Меншиков и Долгорукие.

— Руби его! — кричал рванувший к эшафоту народ. — Руби!

Из-за частокола штыков тянули руки, хлестали призывы к расправе.

Раздавленный Остерман попросил вернуть ему парик. Жизнь продолжалась, и теперь вице-канцлер боялся простуды.

После этого избежавших топора немцев отвезли на санях в Петропавловскую крепость, на куртинах и башнях которой не осталось ни одной чайки.

И была ночь.

И был дождь.

И был первый день ссылки.

* * *

Судьба любит ироничные сценки.

Экипажи Миниха и Бирона сошлись на столбовой дороге. Фельдмаршала везли в Пелым, герцога Курляндского — из Пелыма. Елизавета Петровна, памятуя о хорошем к себе отношении Бирона, велела возвратить того из ссылки, правда не в Петербург или Москву, а в Ярославль.

На мосту через Булак взгляды бывших великих сановников столкнулись. В этих взглядах стояла ночь с 9 на 10 ноября 1740 года, когда преображенцы по приказу Миниха, обещавшего поддержку Анне Леопольдовне, арестовали Бирона в спальне Летнего дворца. Той ночью закончилось регентство Бирона, когда он, разбуженный и испуганный, выпал из-под расшитого громадными розами одеяла, пытался спрятаться под кроватью, пытался отбиваться, получил прикладом по зубам, а после, избитый и униженный, с забитым в рот кляпом и без штанов, был выволочен на мороз. Герцога и его прозелитов направили в Шлиссельбург, где за великие и неисчислимые вины приговорили к четвертованию, впоследствии заменённому ссылкой на Северный Урал. В Пелым, где для Бирона скоро возвели четырёхкомнатный дом-тюрьму — по чертежам Миниха. После ссылки Бирона в Сибирь, Миних удостоился поста первого министра по военным, гражданским и дипломатическим делам. Но вскоре подал в отставку, в результате происков Остермана.

Теперь дороги Миниха и Бирона снова пересеклись, чудным перевёртышем, словно кто-то вздумал скрестить эфесы клинков.

Не кивнув один другому, граф и герцог молча разъехались.

В Пелыме фельдмаршал оказался в доме Бирона, в доме, план которого начертил собственноручно.

Счёт пошёл на годы, десятилетия.

Арифметика ссылки.

Вице-канцлер Остерман умер шесть лет спустя, в доме Меншикова в Берёзове, на краю света, обдуваемом забегающими с тундры ветрами. Берёзовцам запомнились лишь костыль и бархатные сапоги вице-канцлера. Когда Остерман помер, сапоги пустили на ленточки для подвязывания причёсок местных модниц. Костыль пропал.

Миних прожил на двадцать лет больше. Сердце фельдмаршала остановилось на восемьдесят пятом году жизни, 16 октября 1767 года. Остатки жизненных сил старого графа вытекли в трещину кратковременной болезни.

Но всё это случилось в далёком-близком 1767 году. Сейчас же, в 1741, Миниха ждали двадцать лет в капкане дремучих сибирских лесов.

Небольшая деревянная крепость на шестьдесят хижин. Идущие из Тобольска и других отдаленных городов товары и припасы. По три рубля на содержание ежедневно.

В Пелыме граф писал мемуары, учил местных детишек математике, выращивал овощи, разводил скот, занимался физическим трудом, молился провидению, иногда беседовал с тенью.

— Выберусь ли я отсюда? — выведывал Миних.

— Жди, — отвечал демон.

— Это значит — да? — спрашивал распятый на циферблате часов старик.

— Как угодно.

Огород граф устроил на острожном валу, после — развёл огород в поле. Под оком полярных ночей, у которого ампутировали веко, Миних сортировал семена и ладил сети для грядок. С наступлением лета пелымцы видели фельдмаршала на лугу — в выгоревшем мундире, с косой в крепких руках.

Фельдмаршал старался оставаться равнодушным к постигшему его несчастью. Он черпал силы в разрастающейся внутри чёрной пустоте, в поддержке супруги и пастора Мартенса, последовавших за ним в ссылку.

Его всё чаще преследовали мрачные сны. Смерть на Андреевском кресте из брусьев, долгая, рубящая. Смерть от пули у турецкой крепости Хотин, быстрая, жалящая. Смерть в снежно-диком сибирском лесу от предательства самого близкого друга — собственного сердца. И ещё десяток различных смертей.

Временами Миних адресовал в столицу предложения определить его сибирским губернатором. Адресовал в пустоту.

Он разрабатывал военные и инженерные проекты, остававшиеся без внимания внешнего мира, но труды графа ждал огонь. Один из находившихся при Минихе солдат, арестованный за воровство, рассказал о нелегальных чернилах и перьях, доставляемых фельдмаршалу вопреки запрету. Опасаясь проверки, Миних сжёг все свои бумаги.

Случилось это в 1762 году.

В последний год ссылки.

* * *

Сенаторский курьер принял отсыпанные рубли с благодарственным кивком.

— Заслужил, всё до последнего рубля заслужил, — сердце Миниха преисполнилось безграничной признательностью и громким пульсом счастья, к которому он оказался совершенно не готов, как к чертовски крепкому напитку. Задохнулся, прослезился. — Такую весть принёс, дорогой. Как перед богом истину скажу — спас ты старика, оживил, разбудил.

Императорский указ дрожал в руке фельдмаршала. Пётр III, занявший место почившей Елизаветы Петровны, приглашал Миниха в Санкт-Петербург, даровал амнистию. Из присланных денег на дорогу граф подарил радостному вестнику ровно половину.

Двадцать лет…

Миних развернулся к дверям спальни и окликнул супругу:

— В Петербург, Элеонора! В Петербург, душа моя!

1762 год: настоящее, прошлое и ещё немного прошлого

(с повозки на яхту).

По дороге в Петербург Миних спал наяву.

Два десятилетия службы, знамёна пяти европейских армий, работа, войны, дуэли — его сон был соткан из разноцветных лоскутков воспоминаний.

Он снова шёл под знаменами принца Евгения Савойского и герцога Мальборо.

Снова стрелялся с французским полковником Бонифу в 1718 году — взведённые курки, тридцать шагов сократившиеся до двенадцати, выстрел, рухнувший на землю полковник.

Снова сорился с фельдмаршалом Флемингом в 1719 году, на службе в польско-саксонской армии Августа II, решив сменить знамя и господина.

Снова демонстрировал Петру I чертежи нового укрепления Кронштадта, и слышал от царя: «Спасибо Долгорукову, он доставил мне искусного инженера и генерала».

Снова устраивал судоходства на Неве, прокладывал дороги, возводил крепости, строил Балтийский порт, проводил первый Ладожский канал, убеждал императора перенести загородную резиденцию в Петергоф, начальствовал генерал-губернатором в Петербурге.

Перед пробуждением Миних вспоминал взятие снежной крепости на льду Невы, организованное им по случаю официального въезда коронованной Анны Иоанновны в Петербург. Отражённое от холодных стен солнце слепило глаза, яркие солнечные копья рикошетили от льда и летели в лицо графа.

И ещё, и ещё.

Пока яркая белизна не продавила дыру в реальность.

Опальные вельможи въехали в Петербург весной.

Бирон и Миних.

Семидесятидвухлетний герцог Курляндский, перечеркнувший ссылку накинутой через плечо Андреевской лентой, возвращался лихим шестёриком в пышной карете, облачённый в мундир обер-камергера. Царствование Елизаветы Петровны Бирон прожил в большом доме, в окружении слуг, мебели, серебряной посуды и книг. Казна отпускала немалые деньги на его содержание, но герцог всё же оставался пленником — его сопровождали даже на охоте.

Сановник свергнутой Анны Леопольдовны ехал в скрипящей дорожной кибитке, в рваном полушубке, мужицкой сермяге и поношенных сапогах. На подъезде к столице старого фельдмаршала встречали многочисленные родственники. Когда из фельдъегерской повозки выпрыгнул бодрый, высокий и бравый семидесятивосьмилетний старик — сын, внуки и правнуки бросились обнимать и целовать Миниха.

Граф заплакал. Не так, когда получил радостную весть об амнистии, не так, когда провожал взглядом окрестности своей двадцатилетней темницы в Пелыме — тогда в глазах стояли слёзы, не переливаясь через край.

В объятиях родных рук и голосов граф плакал последний раз в своей жизни.

* * *

Пётр III даровал фельдмаршалу меблированный дом и свою милость.

В Зимний дворец граф пожаловал в возращённом чине генерала-фельдмаршала. Ордена-висельники блестели на мундире. Осыпанная бриллиантами шпага свободно висела у левого бедра — эфес выглядывал из шпажных ножен, вложенных в лопасть портупеи и пристёгнутых крючком.

За столом Миних и Бирон сидели рядом, через стул, по левую руку от императора. Вражда политических исполинов прошлого не иссякла, среди кружащих по залу юных царедворцев герцог и граф напоминали ожившие статуи предков.

Стол ломился от яств. Говядина в золе, гарнированная трюфелями, хвосты телячьи по-татарски, пурпурная ветчина, белый сыр со слезой, глазастые раки, смоляные бусинки икры, филейка по-султански, говяжьи глаза в соусе, овощные гарниры, нежный паштет из куриной печени, усатые устрицы, грозные омары, круглобокие фрукты, дымящиеся супницы, и бульонницы…

Фельдмаршал трапезничал без аппетита.

Пережёвывая кусочек рулета, Миних закрыл глаза и увидел узкий стол в пелымской избе. Куриный навар, серая горбушка, грязного оттенка квас, квашеная капуста, пареная репа, грибные соленья, мочёные ягоды. Иногда в силки попадался заяц, птица или рыба.

Иногда. Но не сегодня, не в этом видении.

— Прощайте, фельдмаршал, — неожиданно раздался из более далёкого прошлого голос умирающей в своей постели Анны Ивановны. — Простите всё.

Миних открыл глаза.

За его спиной стоял Пётр III, царские ладони легли на плечи гостей.

— Передо мной два старых добрых друга, — с чувством сказал император. — Они просто обязаны чокнуться.

Пётр III лично наполнил фужеры примирения графа и герцога. Сочная карминовая капля стекла по ножке бокала Миниха, расплылась по скатерти.

— Ну же! Поднимайте, поднимайте свои…

Императора прервали гулкие шаги.

— Ваше императорское величество, разрешите, — генерал-адъютант Гудович приблизился к столу и что-то прошептал в царский парик.

— Выпейте без меня, — кивнул Пётр III гостям, позволяя увести себя в сопредельную комнату.

Пахло чесноком, гвоздикой и остро приправленной ненавистью. Миних поставил бокал и поддел плечевую портупею большим пальцем, повёл вниз, немного оттягивая пояс из золотой парчи.

— Наши кубки соприкоснуться единственно искренне, если только в вашем окажется яд, — произнёс Бирон.

— Такой трус и идиот, как ты, издохнет раньше — от скулящей немощи. Или моего клинка. — Ладонь фельдмаршала коснулась овального навершия шпаги, нырнула вниз, пальцы пробежали по обтянутой кожей рукояти, по овальным пластинам чаши, по дуге гарды, вернулись к рукояти.

— Ха! Уж не угрожаешь ли ты мне, старый дурак?

— Старый? Во мне жизни больше, чем в роте Биронов, грязная ты скотина.

— В тебе одни распри и гниль, подлая свинья! Warum zum donnerwetter[17]!..

Шпага Миниха ударила в шею герцога возле позвоночного столба, проткнула насквозь сверху вниз. Трёхгранная игла вышла под адамовым яблоком, брызнула кровь — на присыпанные желтком зелёные щи, бекасы с устрицами, гато из зеленого винограда и украшенную голубым пером щуку.

— Сдохни, blindes hund[18], — выдохнул граф, ворочая клинок в ране.

Глаза Бирона выкатились, рот распахнулся порванным карманом, но вместо слов оттуда вылился ручеёк крови. Миних упёрся ногой в стул и снял поверженного врага с клинка, точно кусок свинины. Герцог рухнул на пол, увлекая с собой тарелку с румяным куском пирога.

В конце зала кто-то пронзительно закричал.

Миних открыл глаза.

Бирон сидел слева, в полоборота, с бокалом в руке. Словно отражение.

Соперники опустили фужеры на стол одновременно. Злобные взгляды столкнулись над свободным стулом и развернули хозяев спинами друг к другу.

Фельдмаршал пододвинул к себе блюдо с крошенными телячьими ушами, соусницу, благоухающую ароматом грибов, вин и пряностей, но есть не стал. И без того маявшийся в дверях, аппетит поспешил раскланяться. Миних склонил взгляд на золочёный эфес шпаги. Испытывал ли он разочарование, что оружие осталось в лакированных ножнах, а не тяжелило руку?

Да.

Нет…

Когда ты ведёшь внутренний спор с самим собой, даже посредством нереализованных видений, зачастую последнее слово остаётся за трусливым «я», более практичным, более светским.

Землю продолжали потрошить, извлекая богатства, начиняя взамен покойниками. Слово, произнесённое в надлежащую минуту, создавало новые миры. А в соседней комнате генерал-адъютант Гудович пытался убедить императора в реальности готовящегося дворцового переворота.

— Государь, ситуация не терпит промедлений. Нужно действовать.

— Будет вам. Лишь слухи, — отмахивался Пётр III. — Вы путаете колокольчики шута с набатными колоколами.

— У Екатерины Алексеевны был князь Дашков. В день смерти Елизаветы Петровны.

— Капитан лейб-гвардии Измайловского полка?

— Да, государь. Офицеры-измайловцы готовы к перевороту. Они поддержат Екатерину Алексеевну. Как и другие гвардейские полки. После роспуска лейб-компаний и вашего расположения к голштинцам… войска озлоблены и раздражены.

Гудович промолчал об унижении. Гвардия, переодетая в мундиры прусского образца, загнанная на плацу, вахт-парадах и смотрах, была ещё и унижена. Военное дело для Петра III являлось скорей забавой, чем предметом изучения. Если Пётр Великий, дед императора, со своими «потешными войсками» постигал искусство войны, то Петра Фёдоровича увлекали лишь выправка солдат, красота мундира, разводы караулов и построения. Несколько полков солдат, привезённых в Россию из Голштинии, играли роли «потешных войск» Петра III. Являлись мишенями для камушков императорского интереса. Как зрители вокруг эшафота на Васильевском острове, в которых демон швырял комочки теней.

— Всего лишь слухи и мелкие недовольства, — покачал головой император. — Екатерина, несомненно, из тех людей, кто выжимает весь сок из лимона и выбрасывает кожуру, но она остаётся моей супругой. К тому же, теперь у меня есть Миних. Если я прикажу, он пойдёт воевать за меня в ад.

* * *

Ночь Миних провёл очень плодотворно.

Жил.

* * *

Помимо возвращения из ссылки Миниха, Бирона и других опальных государственных деятелей, Пётр Фёдорович начал царствование с издания указов, упразднявших обязательную службу дворян и Тайную канцелярию. Но расположения правящего класса не добился.

Воспитанный в духе лютеранской религии, Пётр III пренебрегал православным духовенством, оскорблял указами Синод. Занявшись перекройкой русской армию на прусский лад, император настроил против себя духовенство, армию и гвардию. Во дворце русских генералов учили «держать ножку», «тянуть носок» и «хорошенечко топать».

Прусские симпатии побудили императора отказаться от участия в Семилетней войне и всех русских покорений в Пруссии. За это Фридрих II произвел Петра III в генералы-майоры своей армии. Дворянство и армия негодующе откликнулись на принятый царём чин. Мало того, Пётр Фёдорович направил войска в Голштинию, чтобы поквитаться с Данией за старые обиды предков.

«Трактат о вечном между обоими государствами мире» воспевал совершенную дружбу между Россией и Пруссией. Подписание трактата вылилось в грандиозный пир. Пётр III утоп в вине, не держался на ногах, что-то бессвязно бормотал посланнику Пруссии.

Во время пира на тост русского монарха «за августейшую фамилию» встали все, кроме Екатерины. Генерал-адъютант Гудович был послан спросить о причинах такого возмутительного поведения.

— Августейшая фамилия — это император, я и наш сын, — ответила Екатерина Алексеевна генералу-адъютанту. — Посему не вижу смысла пить стоя.

Пётр III выслушал ответ, вскочил и закричал через весь стол:

— Дура!

Миних видел, как ухмыляется устроившаяся под потолком тень.

Разгневанный царь приказал арестовать императрицу. И лишь дядя императора, принц Георгий Голштинский, насилу умолил отменить приказание.

Пётр III не оценил величия духа августейшей своей супруги.

Екатерина, дочь немецкого князя Ангальт-Цербстского, возглавила оппозицию гвардии. Пока император находился в загородной резиденции в Ораниенбауме, она свершила дворцовый переворот в Петербурге.

* * *

Миних ожидал возвращения императора в Петергофе.

Часовой нашёл его в Верхнем парке, в обществе позолоченных фонтанов, свинцовых статуй и невидимого собеседника, с которым старый фельдмаршал тихо общался. Наверное, с самим собой.

— Ваше благородие, императрица исчезла!

Миних повернулся к солдату.

— Как? Когда?

— Не могу знать. Нет её во дворце. Бежала, ушла… Я видел двух женщин, утром, утром из парка направлялись…

— Бестолочь! Слепой башмак! Пошли слуг в Ораниенбаум, навстречу государю!

— Слушаюсь!

— Fort har ab[19]!

Миних медленно двинулся следом, к сверкающим позолотой куполам Церковного корпуса. Маскароны Большого каскада смотрели на него с ухмылкой.

— И снова в бой, граф? — усмехнулась за спиной тень. — В твоей неспешности есть мудрость: будущее приходит само, и лишь прошлое приходится постоянно воспроизводить.

— Я должен был поехать с императором.

— Чтобы смотреть на дорогу из кареты? Ты можешь увидеть всё прямо сейчас. Присядь.

Миних подчинился — прислонился к каштану напротив позолоченного Самсона, возвышающегося в центре ковша.

— Постою. — Граф поднёс ко рту головку тёмно-коричневой сигары, предварительно срезанную, густо пахнущую табачным листом. От удара кремня о кресало брызнул сноп искр, и тут же занялся огнём качественный трут. Миних склонил к огниву открытый срез сигарной ножки, превратил его вдохом в раскалённую рану. Затянулся.

Бриллиантовые струи били в небо. Демон повёл сотканной из чёрного тумана рукой, и в полотне воды, ниспадающем перед разрывом мраморной балюстрады, возникла дорога.

Подрессоренная пружинами золочёная карета несла императора в Петергоф. Солнечный июльский день изливался в открытую коляску, на августейшее лицо Петра Фёдоровича, угловатый лик прусского посланника фон дер Гольца и круглое личико графини Елизаветы Воронцовой, фаворитки государя. Следом пылила вереница экипажей — придворные и прекрасные дамы спешили на празднование именин императора, предвкушая веселие торжественного обеда.

Картинка исчезла, какое-то время Миних видел лишь зелень парка за прозрачной пеленой, а потом на «полотне» появился генерал-адъютант Гудович. Недалеко. На подъезде к Петергофу. Увидев спешащих к нему слуг, Гудович придержал коня. Выслушал, выругался, развернул жеребца, дал шпоры и разогнал в галопе.

Фельдмаршал, демон и позолоченные барельефы смотрели генерал-адъютанту в спину.

— Я должен подготовить войска, — сказал граф, полоская дым во рту. — И возможный отъезд государя.

— Должен, — повторил демон, словно пережёвывая словцо. — В любом слове заложено абсолютно всё, даже его ложное значение.

В водопаде Большого каскада Гудович приближался к карете императора.

Пётр III оставался полулежать в коляске, даже когда генерал-адъютант замолчал. Новость будто бы заморозила его.

А потом император сел и что-то сказал Воронцовой. Громко. Нервно. Рефлекс грома. Отзвуки вчерашнего загула.

Дамы высыпали из экипажей, точно бисер.

Через минуту кони сорвались с места и во всю прыть понеслись в Петергоф.

Картинка исчезла. Вернулся шум воды и циркулирующий в сигаре ароматный дым.

Демон отслоился от ущербно-ленивой тени фонтана и исчез в радужных переливах над Большим каналом. Миниху показалось, что он услышал одно слово.

«Переворот».

* * *

Император распахнул двери павильона, в котором жила Екатерина Алексеевна, и кинулся с бранью в спальню. За ним проследовал Миних. В роскошь здания, в смрад царского гнева.

Вид Петра Фёдоровича, ползающего на коленях возле кровати, смутил фельдмаршала. Он замер в дверях, глядя на стремительно мрачнеющую за окном зелень. «Уж не солнце ли он там ищет?»

В узких, сильно зашнурованных сапогах император едва мог согнуть колени, от чего выглядел ещё более жалко. С трудом поднявшись, Пётр III стал распахивать шкафы, бросать на пол вещи императрицы, затем выдернул из ножен шпагу и принялся с остервенением колоть бархат панелей и потолок. От царя разило прокисшим в желудке вином. Он несколько раз проткнул платье императрицы, сшитое к сегодняшнему празднеству и оставленное на кровати. Как упрёк. Как насмешка.

— Эта женщина способна на всё! — закричал Пётр Фёдорович и выругался по-немецки.

Миних спокойно наблюдал за императором.

— Будет! Хватит этих загадок! — Государь швырнул шпагу на кровать, на испорченное платье императрицы. — К заливу, на воздух!

К пристани шла шлюпка. Когда император окликнул сидящего на корме офицера, гребцы налегли на вёсла. Офицер вскочил, упал, снова встал, вцепившись в борт, да так и стоял, пока не вывалился на мостки.

— Здравия желаю, ваше императорское величество!

— К чёрту церемонии! — гаркнул Пётр III. — Кто?!

— Поручик бомбардирской роты Преображенского полка Бернгорст, ваше императорское величество!

Над тёмной полосой Петербурга поднимался дым.

— Что там? Почему над городом дым?

— Я доставил фейерверк! Для государевых именин! — пробасил офицер.

— К чёрту фейерверк! Отвечайте, что в Петербурге! Иначе расстреляю!

— Слушаюсь, ваша милость.

— Не слушайте, а рассказывайте, — хмуро улыбнулся Миних. Некогда рухнув с высоты административных высот, он не страшился нового падения. Понятные игры людей и необъяснимые игры демонов. А он по-прежнему нужен и тем, и другим.

— Не видел ничего этакого, — доложил поручик. — Правда, был шум в Преображенском полку. Солдаты носились, кричали.

— Вы расслышали, о чём кричали? — спросил фельдмаршал.

— Желали здравия императрице Екатерине Алексеевне, стреляли вверх. Большего не слышал — было приказано везти фейерверк.

— Фейерверк, — хрипло повторил Пётр Фёдорович, глядя то на поручика, то на Миниха.

— Не угодно ли во дворец, ваше величество? — сказал граф, сочувственно глядя на императора. — Час обеденный.

Император покорно двинулся прочь от залива.

Подбежал Гудович, вытянулся струной.

— Ваше императорское величество, доставили записку от Брессана!

— Кто принёс?

— Слуга Брессана, чудом выдрался из Петербурга. Войска перекрыли мост, никого не выпускают.

— Фельдмаршал, прочтите.

Генерал-адъютант вручил Миниху записку, переданную через посланца парикмахера императора. Граф развернул, пробежал глазами, прежде чем прочитать вслух то, что уже знал.

Переворот.

Пётр III остановился, принял записку, прочитал, бросил на песок аллеи и пошёл дальше, глядя прямо перед собой пустым протрезвевшим взглядом. Записку подняли и пустили по рукам, пока она не оказалась в хвосте процессии.

В прошлом.

* * *

Миних терпеливо выслушал непоследовательные, бесталанные приказы царя об организации силой голштинских войск обороны Петергофа.

— Ваша милость, у нас всего несколько полков. Не хватает картечи и ядер.

— Мы должны защищаться! — Маленькая голова Петра III багровела в тени большой шляпы.

— В Кронштадте надобно искать спасения и победы, в одном Кронштадте, — настаивал фельдмаршал. — Там мы найдёем многочисленный гарнизон и снаряжённый флот. Мы сможем противопоставить Петербургу почти равные силы.

— Нет!

Елизавета Воронцова, не вернувшаяся, вопреки наказанию царя, в Ораниенбаум, коротала тревожные часы в парковой беседке в компании родственницы и дам. Любовница царя была бледна и растеряна. Одна из девиц плакала.

Император медлил.

В это время Екатерине Алексеевне, бежавшей из Петергофа в карете с Алексеем Орловым, под давлением офицеров присягали Измайловский и Семёновский гвардейские полки. С согласия императрицы, братья Орловы собирались вывести гвардию в сторону Петергофа.

Император сомневался.

Пётр III отправил к Екатерине Алексеевне канцлера Воронцова, в надежде, что тот убедит императрицу в преступности и безысходности переворота. Пётр Фёдорович принялся диктовать манифесты и приказы, которые подписывал прямо на перилах моста, чая что-то изменить. Император выставил на защиту голштинцев с артиллерией, направил в Петербург за своим кавалерийским полком, организовал гусарские пикеты по окрестным дорогам, чтобы переманить на свою сторону наступающие войска, отправил полковника Неелова за тремя тысячами солдат с боеприпасами и продовольствием.

— Мы проиграем сражение, — сказал фельдмаршал. — Силы неравны.

— Сюда идёт гвардия, — надломлено произнёс император, прикладываясь к бокалу с бургонским. — Она спустила на меня гвардию…

Прусский мундир и ордена Чёрного орла царь сменил на российскую форму, ленту и знаки Андрея Первозданного. Ел и пил Пётр Фёдорович прямо на мосту.

Император был испуган.

Император сдался напору Миниха.

— В Кронштадт, — Пётр III обратил лицо в сторону пристани. — В Кронштадт, друг мой.

* * *

Армия Екатерины Алексеевны подходила к Петергофу. Об этом сообщил один из адъютантов Императора.

Дворцовые часы отмерили половину восьмого вечера. Императорской резиденцией овладели панические сборы.

Дворцовые часы отмерили восемь часов вечера. Императорской резиденцией распоряжалась пыльная тишина.

Наспех попрощавшись с заливом, яхта и галера стремительно удалялись от причала. Попутным ветром в направлении виднеющегося на горизонте Кронштадта, ходу — какой-то час. Император бежал из Петергофа, прихватив сановников, дам и слуг. Пётр Фёдорович отплыл на галере, в окружении тех, кому доверял: фельдмаршала Миниха, своего дяди — принца Гольштейн-Бека, Алексея Григорьевича Разумовского, прусского посланника Гольца, Елизаветы Воронцовой.

— Надеюсь, де Виейра и Барятинский удержат гарнизон и крепость Кронштадта на нашей стороне, — сказал император Миниху, испивая вино в своей каюте.

Фельдмаршал отказался от кубка.

— У вас хватит финансов на беспрепятственный отход в Германию, если что-то пойдёт не так?

— Денег более чем достаточно, — уверил император, тут же поменялся в лице. — Но вы же не думаете, что?…

— Мы вынуждены думать обо всех вариантах.

* * *

Подошедшие со стороны Петергофа императорская яхта и сопровождающая её галера остановились у фортов, в тридцати шагах от стенок пристани. Упёрлись в боны.

Ночь навалилось белёсым брюхом на гавань Кронштадта. Её щекотали караульные огни на бастионах.

Пётр III, уверенный, что комендант Кронштадта Нуммерс всего лишь исполняет посланный с де Виейрой приказ «никого не впускать в Кронштадт», лично вышел на палубу и поднялся на капитанский мостик.

— Я сам тут, спустите шлюпку, уберите боны!

— Не приказано никого впускать! — прокричал с бастиона караульный.

Пётр Фёдорович потряс кулаками:

— Позовите генерала де Виейра! Я император Пётр III!

— Нет теперь никакого Петра III, — ответили с берега, — а есть Екатерина II! Ежели суда тотчас не отойдут, в них будут стрелять!

От Петергофа шагал гром, перебирая ногами молний. В одно мгновение возмутились мирные морские воды. И тут же крепость окончательно проснулась набатными колоколами тревоги.

Государь ошарашено молчал. На стенку набегали солдаты.

— Прикажу огонь! Уходите! — рявкнула крепость.

— Капитан, рубите якорный канат! — скомандовал Миних. Громоздкий истукан заслонил императора от движения на крепостных стенах. — На вёслах! Отходим!

Невидимая кисть закрашивала звёздное небо широкими мазками. Крепчал ветер. До покидающих гавань кораблей долетел клич собравшейся толпы, выстреливший с причала, точно пушечное ядро: «Прочь! Да здравствует императрица Екатерина!».

— Фельдмаршал, — тяжело выдохнул Пётр III, он был в полуобморочном состоянии, — я виноват, что не исполнил скоро вашего совета, что медлил с отбытием в Кронштадт… Вы бывали часто в опасных обстоятельствах… Что предпринять мне в теперешнем положении? Скажите, что теперь мне делать?

Миних придержал бледного царя за плечи.

— Спускайтесь в каюту, государь. Для начала сделайте это.

Остаток ночи Миних смотрел в прошлое. В прошлое Кронштадта, в его решительные перемены вчерашнего дня, закрывшие императору дорогу в крепость.

Шторм прошёл стороной. В звонком безветрии тёмную тушу воды секли вёсла — море безразлично затягивало раны. В пушечных портах торчали бронзовые монокли оружейных стволов — трёхфунтовые пушки смотрели в ночь, в настоящее. Миних — в замочную скважину минувшего, указанную в небе демоном.

Стоя на покрытом орнаментом балконе, фельдмаршал вперил взгляд в звёздную сцену над массивным львом корабельного носа. Рельефы бортов, скульптуры богов, наяд и тритонов молчаливо глазели по сторонам.

Каким-то образом Миних не только видел прошлое, но и «слышал его мысли» — немые сцены не оставляли сомнений в намерениях «актёров». Граф «слышал» внутреннюю радость коменданта Нуммерса после привезенного де Виейрой предписания — ожидать императора. Нуммерс, не знавший о случившемся в Петербурге до появления полковника Неелова, уже готовился грузить войска на суда, когда получил новое распоряжение. Ждать было проще.

Корабельный секретарь Фёдор Кадников высадился на пристань около семи часов вечера. При нём был запечатанный конверт для Нуммерса. О содержимом конверта Кадников ничего не знал — Миних «слышал» это.

В пакете оказался орден за подписью адмирала Талызина, непосредственного начальника Нуммерса. Коменданту Кронштадта предписывалось запечатать ворота крепости: никого не впускать и никого не выпускать. Нуммерс прочёл орден в одиночестве и решил действовать предусмотрительно. Он не вмешался в арест Кадникова, которого де Виейра отправил вместе с Барятинским в Петергоф.

Вскоре к Кронштадту причалила шлюпка с адмиралом Талызином. Миних чувствовал натянутую струной осторожность адмирала, который при свидетелях на расспросы Нуммерса отвечал уклончиво — не из Петербурга, плыву с дачи, о беспорядках в столице слышал мельком, решил, что моё место здесь.

Уже в доме Нуммерса адмирал предъявил именной указ Екатерины Алексеевны. Коменданту предписывалось беспрекословно подчиняться приказам Талызина. Второй раз за вечер Нуммерс испытал талое облегчение.

По приказу адмирала гарнизон крепости и экипажи всех кораблей присягнули Екатерине II — перед взглядом Миниха в небо Кронштадта троекратно вспорхнуло немое «ура!». Генерала де Виейра арестовали и посадили в каземат. Усилили посты и караулы, гавань со стороны Петергофа перекрыли бонами, принялись взбадривать крепость учебными тревогами.

Пока в начале ночи не появилась двухмачтовая императорская яхта…

* * *

В царскую каюту Миних явился рано утром.

Шесть больших венецианских окон смотрели на кормовую раковину, два других, прорезанных в бортах, вглядывались в тёмные воды Финского залива. Стены каюты украшала резьба, потолок кровоточил ярко-красным дамастом, пол устилал расшитый золотом ковёр.

Пётр Фёдорович сидел на краю дивана, обшитого бахромой, покрытого белым дамастом с позументами. Монарх выглядел немного лучше, вырванный у ночи кусочек пошёл ему на пользу. Над головой государя раскачивался фонарь.

— Я жду вашего совета, друг мой. Что нам делать?

Миних бегло глянул на заплаканных дам — сомнительное украшение каюты, наряду с многочисленными зеркалами, мраморным камином, красным деревом, палисандром и литой бронзой.

— Забудьте об Ораниенбауме. Надобно плыть в Ревель к тамошнему флоту, мой государь, — ответил фельдмаршал. — В Ревеле мы сядем на военный корабль и уйдём в Пруссию, в Кёнигсберг, где находится армия Фермора. Имея восемьдесят тысяч солдат, мы вернёмся в Россию.

Миних глянул на императора, тот молча ждал. «Большой ребёнок, — подумал граф. — Ждёт, когда за него решат взрослые. Большой ребёнок, который подарил мне свободу, и которого я должен спасти».

— Мы вернёмся в Россию, и, даю вам слово, не пройдёт и шести недель, как я освобожу для вас престол. Верну державу вашей милости. Что скажете, государь? — Гордый подбородок Миниха смотрел в бортовое окно.

Пётр III мелко тряс головой, глаза полузакрыты, рот приоткрыт. Фельдмаршал тяжело вздохнул: кажется, он поспешил в благоприятной оценке здравия императора.

— В Ревель? — послышался женский шёпот. Усилился, перешёл в гул.

— Невозможно! — закричали дамы. — Матросы не в силах грести до Ревеля!

— Вёсла донесут их до Гребецкой слободы[20]!

— Боже, что с нами будет?

Миних распрямил плечи.

— Что ж, — возразил граф. — Мы поможем гребцам! Все примемся за вёсла!

— Вот уж нет! — запищала графиня Воронцова. — Это немыслимо!

Каюту затопили бурные протесты. Графиня Брюс плакала в голос. С переборки на переборку перепрыгивали тени высоких причёсок.

Захлебнувшись в женском визге, император дёрнулся, глотнул воздуха и, вздрагивая всем телом, попытался встать с дивана. Не получилось.

— Орнб…

Все замолчали.

— Оранб… — снова попробовал Пётр Фёдорович, и только с третьей попытки смог: — Ораниенбаум… мы плывём в Ораниенбаум…

Так решил государь.

Миних поклонился большому ребёнку и покинул каюту под звук хлопающих ладошек.

«Всё кончено», — подумал фельдмаршал в дверях.

* * *

Гвардии Екатерины Алексеевны без боя заняли Петергоф.

Яхта Петра Фёдоровича пристала к берегу Ораниенбаума, где императора ждали отошедшие голштинские войска.

Силой женского убеждения фаворитки своей Воронцовой и бессилием постигшего положения Пётр III отказался от побега в Польшу. По приказу царя распустили войска. Миних с негодованием смотрел, как со стен и высот снимают пушки — ослепляют позиции. Как уходят голштинцы.

— Неужто вы не желаете умереть как истинный император перед своими солдатами? — гневно сказал Миних.

— Я уж не император, — устало ответил Пётр Фёдорович, снимая шляпу.

Старый граф тенью навис над своим жалким избавителем.

— Возьмите в руки не шпагу, а распятие, ежели страшитесь сабельного удара. Враги не посмеют ударить вас, а я поведу войска! — воскликнул фельдмаршал во вдохновении и ярости. Горячность его к битвам не охладела с годами. — Я буду командовать в сражении!

— Нет, фельдмаршал. Слишком поздно.

— Для войны никогда не поздно. Даже когда всё кончено — никогда не поздно умереть с честью!

— Нет. Я не хочу кровопролития. Здесь много женщин и детей.

И тогда Миних отступил от человека, раздавленного грузом нелюбимой империи.

Свергнутый государь обратился к предавшей его супруге с отречением от престола и просьбой о беспрепятственном отъезде в герцогство Голштинское. В Петергоф к Екатерине Алексеевне был послан генерал-майор Измайлов, который, передав бумаги, немедля присягнул Екатерине II на верность и отправился в Ораниенбаум верноподданным императрицы, с первым поручением.

Измайлов привёз Петру Фёдоровичу новый текст отречения, который надлежало подписать без малейших изменений. Бывший монарх переписал отречение собственной рукой, а затем подписал «в удостоверение перед Богом и всею вселенною».

Вместе с Измайловым в Ораниенбаум вошёл отряд под командованием генерала-поручика Суворова. Пленных солдат и унтер-офицеров разделили на две части. Уроженцев России привели к присяге, а голштинцев конвоировали в бастионы Кронштадта. Офицеров и генералов освободили под честное слово, оправив на их квартиры.

Как только карета с Петром Фёдоровичем, Елизаветой Воронцовой и Гудовичем появилась в Петергофе, солдаты, завидев свергнутого государя в окне экипажа, принялись кричать: «Да здравствует Екатерина II!». На подъезде к дворцу Пётр упал в краткий обморок, а очнувшись, увидел избитого Гудовича и рыдающую Воронцову, с которой сорвали украшения. Униженный монарх сорвал портупею со шпагой, сбросил ленту Андрея Первозванного, скинул ботфорты и мундир, и уселся на мокрую траву. Окружившие Петра — босого, в рубашке и исподнем белье, — солдаты заливисто хохотали.

Уже во дворце Пётр Фёдорович заплакал. Он старался поймать руку графа Панина для поцелуя, Воронцова бросилась на колени, моля остаться при опальном государе.

Гудовича увели во флигель (после отправили в его черниговскую вотчину), Воронцову поместили в одном из павильонов (после выслали в одну из подмосковных деревень), а Петра, отказав во встрече с императрицей, накормили обедом.

После — в сопровождении караула отвезли в собственную мызу, в Ропшу, под арест. С часовым у дверей спальни. С зелёными гардинами на окнах. С солдатами вокруг дома. Со смехом пьяных офицеров за дверью. С испрошенными скрипкой, собакой и негром.

Через неделю Пётр Фёдорович умер. От приступа геморроидальных колик, усилившегося продолжительным употреблением алкоголя.

Так сказали России.

* * *

Карета доставила Миниха к главному подъезду Большого дворца. Арестованного привели к императрице.

Екатерина Алексеевна предстала перед фельдмаршалом в платье из серебряного глазета, вышитого золотой нитью — государственные гербы украшали весь костюм императрицы. Граф не мог не отметить красоту и величие этой женщины, особенно в столь роскошном наряде, достойном коронации. Узкие плечи с украшенными кружевом рукавами, тонкая талия, сильно расширенная книзу юбка на фижмах из китового уса.

— Генерал-фельдмаршал Бурхард-Христофор Миних, — представился граф.

Императрица разложила веер. Полукруглый экран, окантованный растительным орнаментом, расправился на позолоченных пластинах панциря черепахи. С лицевой стороны веера были изображены сидящая дама и играющий на волынке мужчина. «Жалкий музыкантишка. Я никогда не желал быть таким, даже в юности, — подумал Миних. — Даже сейчас. Я не буду петь, я буду говорить. Правду».

— Вы хотели против меня сражаться, граф? — Екатерина наклонила голову к правому плечу и обмахнулась. Волосы императрицы были зачёсаны назад: гладкая, неукрашенная причёска.

— Именно так, государыня! — сказал Миних.

— Но ныне намерения эти оставлены?

Фельдмаршал склонил голову.

За свою жизнь он присягал и подчинялся стольким людям и нелюдям, что — одним больше, одним меньше… Его истинным долгом была жизнь. Её жалкий остаток.

Но если заглянуть правде в глаза, — в эти налитые кровью воронки со стоком черноты в центре, точь-в-точь как у демонов, командующих «потешными войсками» людей, — то там тонул ещё более простой ответ: несмотря на притязания всей жизни, Миних привык подчиняться. Даже руководя многотысячными войсками. Особенно — руководя.

Давешний бес главенствования, мучивший Миниха до ссылки, исчез, издох.

— Я хотел жизнью своей пожертвовать за государя, который возвратил мне свободу! Но теперь долг мой — сражаться за вас! Ваше величество найдёт во мне верного слугу, — с прямотой старого солдата ответил Миних. Без раболепия и страха.

— Верю, — кивнула императрица.

И подарила своё предобеденное великодушие.

И командование Ладожским каналом, Волховскими порогами, Ревельским, Рогервикским, Нарвским и Кронштадским портами.

* * *

Демон явился к Миниху после смерти Петра Фёдоровича.

Генерал-губернатор как раз закончил письмо императрице — «Сон почти не смыкает моих глаз. С разными планами я закрываю глаза и снова, проснувшись, обращаю к ним свои мысли» — и, отложив перо, запахнул полу халата, откинулся на спинку кресла, крытого зелёным бархатом.

— Хочу, чтобы ты увидел, — сказа тень.

— Я видел настоящее и прошлое. Теперь ты покажешь мне будущее?

— Не сегодня. Смотри на огонь.

И граф увидел.

И Ропшу. И обеденный стол. И рюмки с водкой. И последнего императора, которого он не смог защитить.

В поданной Петру Фёдоровичу рюмке был яд. Миних это знал (в прошлом много подсказок, даже без теней), а Пётр догадывался — он отказался от алкоголя. Тогда Алексей Орлов схватил его за подбородок, вонзил огромные пальцы в щёки, запрокинул над щелью рта рюмку. Пётр в отчаянии мотнул головой — и яд выплеснулся на шею. В схватке с огромным Орловым у свергнутого царя не было шансов — будучи рядовым в лейб-гвардии Преображенского полка, Орлов одним ударом сабли отсекал голову быку, мог раздавить яблоко между двумя пальцами или поднять коляску с императрицей, — но близкая смерть сделала Петра сильнее.

Последний ненужный подарок.

Пётр вырывался как бык с ещё не отрубленной головой. На помощь к Орлову бросились Барятинский и Потёмкин. Навалились, опрокинули, стянули шею императора салфеткой. Раскрасневшийся Орлов упёрся коленом в грудь Петра.

— Урод, — прошипел Потёмкин.

— Пусти, — прохрипел Пётр.

Не отпустили…

Погубили душу навек…

Свеча на столе потухла без видимых на то причин.

1881 год: взрывы на набережной.

Божественная.

Так он обращался к ней в письмах.

Divine Imperatrice!

Миних чувствовал, что это нравится Екатерине Алексеевне. Та отвечала своему старому фельдмаршалу:

«Наши письма были бы похожи на любовные объяснения, если бы ваша патриархальная старость не придавала им достоинства. Дверь моего кабинета всегда отворена для вас с шести часов вечера. Я чту ваши труды и величие души».

Он жаловался ей на слухи — одна из привилегий старости.

«Не обращайте внимания на пустые речи, — отвечала императрица. — На вашей стороне Бог, Я и ваши дарования. Наши планы благородны. Берегите себя для пользы России. Дело, которое вы начинаете, возвысит честь вашу, умножит славу Империи».

Бог, думал Миних. В этом я очень сомневаюсь…

Он смело доверял ей свои мысли: «Величайшее несчастье Государей состоит в том, что люди, к которым они имеют доверенность, никогда не представляют им истины в настоящем виде. Но я привык действовать иначе, ибо говорю с Екатериною, которая с мужеством и твёрдостью Петра Великого довершит благодетельные планы сего Монарха».

Он не оставлял идеи завоевать Константинополь, выгнать турок и татар из Европы и восстановить Греческую Монархию, как намеревался Пётр Великий.

Екатерина II участливо отказывала.

Старый полководец тешился воспоминаниями. В одном из них не жалила картечь и не рвали дымное небо ядра — там был Петербург, турецкий посол и сам покоритель Очакова. 1764 год.

— Слыхали ли вы о Минихе? — спросил через переводчика Миних.

— Слыхал, — был ответ посла.

— Хотите ли его видеть?

— Не хочу, — поспешно возразил турок. А потом с робостью обратился к переводчику: — Что этот человек ко мне привязался? Зачем мучит меня вопросами? Скажи, чтобы он ушёл… уж не сам ли это Миних?

В июне 1766 года Миних, как избранный Екатериной судья, раздавал венки победителям игр захватывающего карусели[21], вместившем четыре кадрили: славянскую, римскую, индейскую и турецкую.

Произнеся перед разноцветными ложами речь, в которой «к слову» назвал себя старшим фельдмаршалом в Европе, он спустился с возвышения амфитеатра, специально возведённого по случаю праздника, и двинулся к набережной. За спиной остались палаточные городки, отгремели выстрелы адмиралтейских пушек, а мысли фельдмаршала порхали от прошлого к будущему: он то вспоминал карусель — дам на колесницах и рубящих манекены мужчин, то крепко задумывался над предстоящей закладкой тройного шлюза в Ладожском канале.

Набережная Екатерининского канала тактично встретила его влажной плёнкой на чугунной балюстраде и зовущими к воде спусками. Возле одного из таких он остановился, повернулся спиной к реке, уткнул в камень громадную трость и закрыл глаза.

И скоро почувствовал присутствие.

— Не желаешь немного сменить обстановку? — спросила тень. — Хоть раз взглянуть на дворцовую кутерьму со стороны?

Фельдмаршал устало пожал плечами.

— Я насмотрелся на империю со стороны. Во время ссылки, в Пелыме.

— Но даже там ты оставался игроком, влиял на события. Я же говорю, про абсолютное отстранение.

— Я…

— Ты хотел увидеть будущее. Немедля!

Они переместились.

Миних почувствовал переход — из старческих лёгких выкачали и закачали воздух. Морозный воздух ещё не пробудившейся весны.

А потом он увидел.

Падал снег.

Перед ним по-прежнему простиралась гранитная набережная Екатерининского канала, но уже другая, заснеженная, застуженная, изменившаяся в архитектурных деталях.

— Где мы?.. В каком году?

— Хороший вопрос — правильный, — одобрил демон. — Сейчас первое марта 1881 года.

— Что мы здесь делаем?

Тень совершила нечто похожее на пожатие плечами. Миних перевёл взгляд немного в сторону: смотря на демона боковым зрением, граф видел объёмную фигуру из чёрного дыма. Словно поглядывал через систему зеркал. Но вот глаза… Жёлтые змеиные глаза — были реальны всегда.

— Беседуем. Смотрим на плоды всего и всея. Прошлое, отражённое в настоящем этого дня. Настоящее, плюющее в колодец будущего. — Тёмный ангел фельдмаршала на секунду замолчал, а потом прочёл:

И грянул взрыв с гранитного канала,

Россию облаком укрыв.

А ведь судьба нам предвещала,

Что вскроет роковой нарыв.

И выпал стрит кровавых карт —

Так начинался для России этот март.

Я в будущем, отстранённо подумал Миних. Слушаю стихи из уст демона, стоя у парапета канала, названного в честь Екатерины II. Мёртвой в этом времени. Как и я.

— Смотри, — сказал демон.

Справа, с Инженерной улицы на набережную свернула карета, сопровождаемая конвоем. Императорская карета, понял Миних. Навстречу ей, волоча по предсмертно-серому снегу корзину, шёл мальчик в шубном кафтане. В том же направлении по тротуару ступал высокий офицер, а на другой стороне набережной напротив Миниха стоял мужчина. Молодой человек сжимал в руках свёрток, он смотрел на реку Кривушу сквозь фельдмаршала, напряжённо и нервно, словно его интересовало совсем другое…

Приближающийся экипаж.

Неожиданно Миних понял что произойдёт, и в то же мгновение молодой человек швырнул свёрток под поравнявшуюся с ним карету.

И грянул врыв.

Миних инстинктивно укрылся рукой — бомба взорвалась под блиндажом кареты всего в нескольких метрах от чугунной решётки, у которой стоял граф.

Места в первом ряду.

Осколки не причинили фельдмаршалу никого вреда. Его здесь не было, не могло быть. Он не чувствовал жара и гари, зато видел как занесло карету, видел агонию рысаков на кровавом снегу, слышал стоны раненых черкесов и крики кучера, взывающего к царю:

— Государь, не выходите! Доедем! И так доедем! Во дворец!

Император вышел из повреждённого экипажа. Александр II. По каким-то причинам Миних знал имя императора, которому ему не доведётся служить, знал, как и имя кучера — Фрол Сергеев, как и многое другое. Будущее вливало в него ложку за ложкой подсказки, точно крестьянскую тюрю из кваса и хлеба.

Блиндированная карета дымила. Ехавшие за ней сани сбавили ход.

Казак из конвоя неподвижно лежал на спине, посечённое осколками лицо уставилось в небо огромным красным глазом. Лежали убитые лошади, молотили в снег копыта раненых. Мальчика отшвырнуло к реке. Миних поискал взглядом его корзину, но не нашёл.

Бросившего бомбу схватили, заломили за спину руки, ударили по лицу. Александр Николаевич, пошатываясь, подошёл к метальщику. Император был оглушён взрывом. С минуту он смотрел в лицо несостоявшегося цареубийцы. Тот не отводил взгляд.

— Ты бросил бомбу? — хрипло спросил царь.

— Да, я, — ответил метальщик.

— Кто такой?

— Мещанин Глазов, — был ответ.

Враньё, понял наблюдающий Миних, его фамилия Русаков.

— Хорош, — после паузы произнёс Александр II, а затем резко повернулся в сторону реки (Миниху показалось, что царь заметил его — на секунду, но заметил) и добавил тихо: — Un joli Monsieur[22].

Было видно, что император немного не в себе.

— Скачите во дворец, государь! Во дворец! — кричал кучер.

Александр II не послушал. Он наклонился над убитым черкесом, шагнул в сторону раненого мальчика, корчившегося на снегу, потом двинулся к саням. Навстречу бежал задыхающийся полковник Дворжицкий:

— Ваше величество, не ранены?

Царь остановился и указал на мальчика.

— Я нет… Слава Богу… Но вот он…

— Что? Слава Богу? — усмехнулся скрученный Русаков.

И тут Миних увидел, как от решётки канала отделилась фигура (как я не видел его раньше?) и бросила между собой и Александром Николаевичем свёрток.

Рванувшая бомба свалила обоих с ног — императора и второго метальщика. Газовый фонарь плюнул осколками. Массивная колонна из снега и дыма дрогнула и распалась на части. Пороховое облако поволокло в сторону Зимнего дворца.

Набережную покрывали тела убитых и раненых. Те, кто мог ползти — ползи, по саже и крови, кускам изорванной одежды, эполет, сабель и человеческих конечностей. Император и его убийца сидели друг напротив друга. Александр II — у изломанной взрывом кареты, метальщик (Гриневицкий, узнал Миних) — у парапета набережной. Царь упирался руками в землю и пытался что-то сказать. Дымящаяся шинель свисала лохмотьями, император был полугол. Лицо — засечки рваных ран, правая ступня оторвана, ноги раздроблены.

— Помогите… Жив ли наследник? — невидящие глаза Александра Николаевича шарили по каналу.

Какое-то время император умирал в одиночестве. Потом появились кадеты, жандармский ротмистр и какой-то человек со свёртком (Миних получил ответ: третий метальщик Емельянов). Бомбу Емельянов не бросил — царь был обречён.

Императора подняли и положили в сани.

— Снесите во дворец… Там умереть… — прошептал Александр II.

Сани покатили по кровавому снегу, ротмистр поддерживал голову государя.

Какое-то время Миних смотрел им вслед, а потом набережная Екатерининского канала опустела.

Остался лишь снег и ветер, злобы которого граф не чувствовал.

— Так оборвалась череда его везений, — сказал демон, и фельдмаршал дёрнулся. Он совсем забыл о тени.

— Череда? — ошарашено спросил фельдмаршал. Старое сердце колко стучалось в рёбра.

— Апрель 1866 года, стреляли по пути к карете. Стрелявшего толкнул крестьянин — пуля пролетела над головой императора. Май 1867 года, выстрел в Париже, пуля убила лошадь. Апрель 1879 года, пять револьверных выстрелов в Петербурге, все мимо. Ноябрь 1879 года, взрыв поезда под Москвой. В Харькове сломался паровоз свитского поезда, и царский поезд поехал первым. Мину взорвали под четвёртым вагоном второго. Февраль 1880 года, взрыв на первом этаже Зимнего дворца. Александр I обедал на третьем этаже. Март 1881 года…

Демон развёл призрачными руками.

— Это подстроил ты? — тихо спросил старик.

— Я? — Миних услышал жуткий смех, который отвратительно отозвался в его зубах — будто по ним провели точильным камнем. — О, нет. Это сделали вы — люди. Всегда — только люди.

Помолчали.

— Знаешь, — сказал граф. — Мне часто снится та казнь… как меня рубят на эшафоте. И другие смерти.

Тень издала нечто похожее на свист.

— Ты действительно умер в одной из реальностей. Казнь на Васильевском острове — не сон, не видение.

Крупные градины дрожи ударили в старческие ладони Миниха.

— Это ложь…

— Это твой поводок, твой военный контракт с другой стороной. Ты ведь чувствовал чёрную пустоту, возникшую после несостоявшейся казни, — демон не спрашивал.

— Я не понимаю… Это ничего не объясняет. Мы все… все люди когда-нибудь чувствуют нечто похожее.

— Да. И дают россыпь имён этой пустоте — уныние, усталость, старость. Когда на развилках судьбы гибнут твои «двойники» — рвутся нити, связывающие тебя с миром живых. В определённый момент ветвление прекращается, побеги начинают отмирать. Тебя отсекают от источника света, радости, стремлений. От тебя режут по куску. Пережить всех своих «я» в смежных измерениях — та ещё пытка.

— Другие реальности?.. — слабым голосом спросил граф.

— Именно. Пространства. Слои. Искривлённые отражения. Как ни назови. Ты и другие, в начале пути — словно расходящиеся из точки лучи. Жизненная энергия человека напрямую зависит от целостности конуса, очерченного этими лучами. Конуса будущего. Когда лучи начинают меркнуть, энергия утекает в прорехи, конструкция теряет надёжность, в неё проникает тьма. Вот почему так чисты и энергичны дети, а старики беспомощны и раздавлены — их конус превратился в хлипкий шалаш из гнилых ветвей. Но ты — крепкий дед, твои лучи гасли с большой неохотой, твои солдаты держались до последнего.

— Всего лишь игра в слова…

— Всего лишь игра? Зависит от ставок.

Миних пытался осмыслить, пытался подавить пурпурный зов паники. Перед мысленным взором стоял перевёрнутый на крышу дворец — не конус, — в разбитые окна и стены которого проникал чернильный мрак.

А потом — кольцо из солдат с одинаковыми лицами, прореживаемое пулями неприятеля. Потешное в своей нереальности войско близнецов, которые валились лицом в чёрную землю.

А потом — падающее широкое лезвие топора.

— Та казнь?.. Её заменили на ссылку… Вы спасли меня? В этой реальности?

Золото змеиных глаз демона обожгло графа.

— Нет. Мы убили тебя. Толкнули с развилки на топор, чтобы получить над тобой власть. Чтобы сделать своим слугой.

— Но зачем? Вы никогда не приказывали… только обличали и предрекали… что я должен был сделать?..

— Жить. А властвовать и менять — не всегда приказывать. Порой — просто быть рядом.

Миних опустил взгляд и надолго замолчал.

Эта игра страшила его: вопросы, ответы на которые не хочешь знать, однако получаешь их. Награды же достаются тем, кто приказывает слушать.

Снег падал сквозь сидящие на парапете фигуры. Старика и демона.

Время ускорило бег. Чёрно-золотой императорский штандарт скользнул вниз по флагштоку Зимнего дворца, скорбно сообщая, что хозяин умер.

Очередной мёртвый император. В кусочке будущего, показанного Миниху.

Через какое-то время руки фельдмаршала перестали трястись.

Что ж… Может вся его жизнь была лишь затянувшимися учениями, перед тем, как он возглавит другую армию иного мира?

Фельдмаршал, граф, фортификатор, боец, горлопан, бахвал, ландскнехт, наёмник, готовый продать свою шпагу хоть чёрту, снова обратил лицо к демону.

— А дальше? — спросил он. — Какие войска вы доверите старику на этот раз?

Миних открыл глаза.

— — —

— Граф Сен-Жермен, вас желает видеть его величество Людовик XV.

Сен-Жермен даже не глянул в сторону слуги, доставившего королевское приглашение. Но его глаза загорелись, словно драгоценности в небольшой шкатулке, которую он демонстрировал совсем недавно.

— Это решительно невозможно, — попыталась продолжить прерванный разговор графиня фон Жержи.

Граф загадочно улыбнулся.

— Мадам, я действительно очень стар. А сейчас прошу меня извинить.

Очень стар… И это весь ответ? Видимо, да. Большего она не получит. Потрясённая графиня смотрела вслед удаляющемуся Сен-Жермену. «Это решительно невозможно», — повторила в пустоту. Её последнюю встречу с графом и этот приём в королевском дворце разделило пятьдесят лет. Венеция… сочинённые Сен-Жерменом баркаролы, которые они напевали вместе… его ухаживания… Граф не изменился, ни капельки! Но сейчас ему должно быть более ста лет!

— Вы сверхъестественный человек, граф, — прошептала графиня де Жержи, чувствуя, как её тело охватывает приятная судорога. — Вы дьявол…

В это время в Овальной комнате, стены которой со стороны приёмной подпирали придворные, Сен-Жермен протянул королю большой алмаз.

— Ваше величество, возвращаю вам этот великолепный камень, лишенный досадного изъяна.

Людовик XV долго крутил алмаз, с изумлением заглядывая в безлюдные оконца граней.

— О чудо, граф, я не нахожу этой ужасной трещины!

— Её просто нет. Теперь стоимость камня увеличится минимум вдвое.

— Как вы это делаете?

— Это неведомо даже мне самому, — с доброжелательной улыбкой сказал Сен-Жермен. — Я просто вижу несовершенство камня, долго смотрю на него, словно осуждая, и оно исчезает.

— Сударь, вы настоящий волшебник.

— Я всего лишь химик и ваш покорный слуга.

Король обернул излеченный графом камень в бархат, развернул, глянул так и этак, снова обернул, но не спешил прятать.

— Граф! Вы обещали удивить меня дважды.

— И собираюсь сдержать обещание.

— Вы принесли зеркало?

Сен-Жермен кивнул.

О зеркале Сен-Жермена во дворце шептались, как о чём-то могущественном и необъяснимом, как о древней магии. Поговаривали, что некогда им владел Нострадамус, извлекающий из таинственного предмета лица, картины, огни и… тени.

Зеркало напоминало небольшой бронзовый поднос. Людовик XV смотрел на него не без опасения. Какими безвестными путями попало оно к графу? И правда ли, что в зеркале он находил события будущего, заранее зная, где следует появиться в очередной раз? Эту встречу он тоже предвидел?

— Я желаю заглянуть, — сказал король, — заглянуть в то, чего ещё не было.

— Как вам будет угодно, ваше величество, — Сен-Жермен развернул зеркало к монарху.

— Я должен что-то сказать или…

Увиденное было ужасно.

— Мой внук… — прохрипел король, — мой внук…

Точнее, его отрубленная голова.

Мир перед глазами качнулся, его размыло, сжало до тошнотворной черноты. Сознание пробежалось по лезвию реальности, лишь чудом не сорвавшись в бездну.

— Ваше величество…

— Нет! Не убирайте его! Я хочу видеть! Видеть всё!

Но зеркало играло в свои игры, рассказывало свои истории.

В конце концов, «всё» — очень глубокое слово.

Людовик XV увидел человека, облачённого в странные одежды, отдалённо похожие на доспехи. Водя перед собой факелом, человек медленно двигался вглубь… чего? Пещеры? Со всех сторон наползала тьма, душная, пыльная, давящая…

Ф

Д. Костюкевич

12 октября 1888 года. Смычка.

Этого дня ждали два года. С момента начала проходки длиннейшего в Российской империи железнодорожного тоннеля, забирающегося под кожу Сурамского (Лихского) хребта и грызущего его насквозь целых четыре километра, чтобы танк-паровозы могли резвее водить товарные и пассажирские поезда через Сурамский перевал. Кто-то ждал дольше: с момента представления в 1882 году проекта строительства обходного пути. А кто-то, возможно, принялся мечтать сразу после того, как железная дорога в 1872 году впервые осилила Сурамский хребет, разделивший Колхидскую низменность и Кура-Араксинскую впадину, и побежали первые составы по линии Поти — Тифлис… принялся мечтать, вынашивая ещё более амбициозные планы покорения горных трасс со сложным путевым профилем, где уклоны достигали сорока шести градусов и приходилось цеплять в хвост поезда добавочный локомотив-толкач.

Только все прочие ожидания, если разобраться, тянулись к другому дню, который случится двумя годами позже описываемых событий, когда после торжественной шумихи и шампанского из касок и хрустальных бокалов, первый рейсовый поезд нырнёт во мглу Сурамского тоннеля. Но для тех, кто выдолбил из горы первый камень, кто продвигался к цели порой рекордными пятью саженями в день, кто составил геологический прогноз, мысленно пронзил монолит, провёл необходимые расчёты, — день смычки был особым днём, самым ожидаемым. Именно к нему стремились всё это время, терзая каменную спайку между Большим и Малым Кавказом, ковыряя с двух сторон хребта глухие коридоры, чтобы, в конце концов, столкнуть их, точно двух робких влюблённых, превратив в сквозную галерею. А последующая разработка галереи до надлежащих размеров виделась тяжёлой, — когда имеешь дело с горами, по-другому никак, — но всё-таки финишной работой.

Сбойка западного и восточного хода Сурамского тоннеля состоялась 12 октября в семь часов утра. Упоминание именно этих цифр вы без труда найдёте в документах или информационных каналах своего времени. Вот только свет за каменной преградой люди увидели днём ранее…

Густой жёлтый свет буферного фонаря локомотива, а не шахтерских ламп, развешенных на временной крепи штольни.

* * *

Газета «Кавказъ».

Обзоръ нашихъ корреспондентовъ.

ТИФЛИСЪ, 13, Х. Вчера состоялась смычка Сурамского тоннеля. Присутствовали: губернаторъ, чины администрации, инженеры, руководящие строительствомъ. Тоннель пробитъ в толще Лихского хребта на участке Квириллы — Михайлово. Решение о строительстве было принято по причинамъ низкой пропускной способности линии из-за вынужденныхъ низких скоростей и эксплуатации составовъ небольшого веса, а также небезопасности железной дороги, проходившей по крутымъ горнымъ уклонамъ. Работы по пробивке производились два года.

* * *

Деревянные рамы подпирали потолок и стены прохода. На них, словно гирлянды, висели предохранительные лампы Дэви. Кое-кто держал светильники в руках. В такие моменты света мало не бывает, и все это понимали. Колышки пламени колебались в цилиндрах проволочной сетки — ангелах-хранителях всех горняков: попадая внутрь сетки, метан воспламеняется, но горение не распространяется наружу, исключая взрыв газовоздушной смеси. Лампы губернатора и инженера Дарагана были снабжены цилиндром из толстого стекла.

Остался последний шаг, меньше сажени вперёд. На время пропала нужда в постоянной перецепке ламп, динамите, вёдерном отводе грунтовых вод, бесконечном вывозе грунта. Лампоносы (хватило бы и одного, но никто этим не озаботился) стояли поодаль в глубине каменного рукава: обвешанные заправленными светильниками на случай, если у кого-нибудь закончится в резервуаре бензин или не сработает огниво, они вроде как скучали под опорными балками.

В пять утра по забою прошёлся облачённый в кожух «выжигальщик», водя перед собой факелом из смоченной в мазуте пакли. На случай, если в тупике скопился метан.

И, наконец, приступили.

— У меня племянник на Пермской железке тоннель рыл! — перекрикивая буровую установку, сообщил губернатор инженеру. — Коротенькую однопутку! Не чета нашему змею!

Дараган участливо кивнул.

Машина Брандта работала только на западной стороне тоннеля. На восточной остались лишь несколько рабочих и инженер Рыдзевский, чтобы наблюдать за смычкой. Инженеры договорились скоро увидеться через пробитое в толще глинистых сланцев и меловых рухляков окно.

Водостолбовые машины вращали две цилиндрические стальные пилы. Машина Брандта, впервые опробованная в Сен-Готтардском туннеле, переламывала и крошила породу. Пыль и шум оседали на рабочие одежды и официальные наряды.

Дараган уютно произрастал из парадной формы горного инженера: двубортный зелёный полукафтан, тёмные брюки, тёмно-зелёная фуражка со светло-синей выпушкой, серебряные эполеты и нашивки. Губернатор прикрывал лицо шёлковым платком, в нетерпении ёрзая в дорогом сюртуке с золочёными пуговицами. Он был выхолощен и отглажен, словно только выскочил из-под утюга. Пятна света скакали по лицам.

— Есть!

Сначала показалось, что кричат с другой стороны. С восточного тупика. Возможно, инженер Рыдзевский. Дараган даже улыбнулся, шлёпая по размокшей цементной пыли к замедляющим вращение бурам, которые заслоняли обзор. (К помощи металлических тружеников прибегли после того, как вручную пробили с обоих концов около ста тридцати саженей). Но это кричал один из рабочих, обслуживающих водостолбовые машины.

— Откатить бур! — скомандовал инженер.

Собравшиеся отхлынули к стенам. Чумазый, будто давно не знавший скребка зольник, юный лампонос разбил в сутолоке колбу одной из ламп, но этого никто не заметил.

Из дыры сочился пыльный свет.

— Тише! — попросил губернатор, отнимая от лица платок. — Вы слышите?

— Исторический момент, — говорил о своём Дараган. Он смотрел на наручные часы, привезённые из Франции и ещё не познавшие сомнительной радости серийного производства. — Две минуты седьмого. Не зря начали в такую рань.

О спешных делах губернатора с городским главой Тифлиса (ныне — Тбилиси) в девятом часу утра, и вытекающих отсюда сроках, инженер напрочь забыл. Немудрено. Сон вряд ли прилип бы к нему этой ночью, даже накачайся он опиумной настойкой. А этот франт Симберг даже не соизволил отменить поездку! Пропустить такое!

— Словно кто-то скребёт, — странным голосом произнёс губернатор. Пуговицы на его сюртуке напоминали совиные глаза.

— Фердинанд Донатович! — крикнул инженер.

Никто не ответил. Ни Рыдзевский, ни кто-либо другой.

Дараган подошёл к каменной переборке и заглянул в пролом.

— Боже, — вырвалось у него спустя жменю секунд.

* * *

Первый железнодорожный тоннель в Российской империи был построен в 1862 году в городе Ковно. Его длина составила 1,28 километра. Он отличался большим для того времени поперечным сечением и рационально применённой системой ряда промежуточных шахт. Руководил работами инженер-подполковник Корпуса путей сообщения Г. Ф. Перрот, впервые применивший оригинальные способы определения давления и статического расчёта тоннельной обделки — огромный шаг вперёд от царствовавшего эмпирического метода проектирования. Перрот был питомцем инженерной школы П. П. Мельникова, основоположника инженерного дела, теории и практики железнодорожного транспорта.

В 1886 году началось строительство длиннейшего — ещё раз напомним! — в стране Сурамского перевального железнодорожного тоннеля. Четыре километра в чреве горы. Целью прокладки нового пути стало стремление сделать его если не менее извилистым (порой из окна вагона можно было увидеть хвост поезда, спешащего в противоположном направлении), то более пологим. Прорезавший горный хребет тоннель сооружался под руководством инженеров Ф. Д. Рыдзевского, Ф. Ф. Дарагана и К. Н. Симберга, в проекте также приняли участие Н. А. Виноградов, А. Л. Камбиаджио. Над составлением инженерно-геологического прогноза условий проходки тоннеля основательно поработал академик, учёный-петрограф Ф. Ю. Левинсон-Лессинг (через сорок лет цензор, ведущий на поводке к печатному станку университетский курс петрографии учёного, красными чернилами зачеркнёт в заголовке слово «петрография» и заменит его на «ленинграфия»). На основе созданной Левинсон-Лессингом теории была предсказана ожидаемая температура грунта с точностью до одного градуса. При составлении проекта профессор Л. Ф. Николаи разработал и использовал на практике расчёт свода обделки как упругого тела.

Затруднения состояли в слабости пробиваемых пород (осуществлена обделка коробового очертания), в значительном притоке грунтовых вод (до 900 000 вёдер в сутки на западной стороне) и в горючих газах, выделявшихся из грунта. Выломка и вывозка грунта стоила 2 478 615 рублей, каменная обделка тоннеля — 1 713 965 рублей; всего израсходовано на устройство тоннеля без обходных железнодорожных линий — 5 224 996 рублей: камня до 15 000 кубических саженей, цемента 80 000 бочек, песка до 4 000 кубических саженей, динамита 10 000 пудов, леса 70 000 тысяч кубических футов; грунта вывезено до 40 000 кубических саженей. Всех рабочих тоннеля было до 2 000 человек, из коих умерло около 80 человек.

Открытый в 1890 году тоннель позволил более чем вдвое увеличить вес поездов и провозную способность участка.

* * *

— Разбить ход, — приказал инженер Дараган, сторонясь от пульсирующей светом прорехи.

В неровном сиянии ламп его бледность отливала нездоровым жёлтым оттенком — так выглядит покойник, если опустить в погребальную яму факел.

В ход пошли инструменты: кайла, долота, молоты. Чем шире открывался зев, тем больше рабочих в оторопи замедлялись, а то и вовсе отходили в сторону с открытыми ртами.

Когда в дыру уже мог пролезть взрослый мужчина, повисла удушающая, как забившая горло пыль, тишина.

Рабочие обменялись ошарашенными взглядами. Чины администрации затравлено собрались в кучку и смотрели больше по сторонам, чем в открывшийся проём, боясь взрыва или обрушения — вот и всё, что они знали о тоннелестроении, впервые присутствуя на объекте такого рода и пропитавшись опасениями, которые живо подстегнуло недавнее лицезрение закованного в кожух «выжигальщика».

Инженер нервно поморгал, стащил фуражку, поскрёб козырьком лысину.

— Фёдор Фёдорович, — как-то жалобно позвал губернатор.

Дараган даже не повернулся. Он решительно наклонился, протиснул в дыру верхнюю половину тела и осмотрелся.

Если высота боковых стен тоннеля, в котором осталась задница Дарагана, не превышала двух саженей, то сводчатый проход с другой стороны расправлял плечи в почти бесконечный полумрак, где парили — так высоко, так загадочно, так пугающе — красные огоньки. Вдалеке проход расширялся, переходил, насколько можно было судить, в некий пещерный комплекс, виднелись костры, выбитые в скале ниши, в которых на грязных креслах или кучах тряпья сидели какие-то фигуры…

Но всё это было далеко, плывущее, нечёткое, и, могло статься, являлось лишь плодом странной галлюцинации, вызванной кислородным голоданием, газом и пылью… Но кое от чего нельзя было откреститься. Перед инженером на рельсовом пути стоял локомотив. Танк-паровоз серии Ф. Яркое око буферного фонаря казалось некой светящейся раной в металлическом теле махины.

Именно паровоз привёл в смятение людей в тоннеле, всех, кто понимал: никакого локомотива здесь быть не может, не должно! Когда расширили прореху, он стал хорошо виден даже из ряда лампоносов.

«Мы не попали, — пронеслось в голове Фёдора Фёдоровича. — Ходы не сошлись… только… Как такое возможно?»

Геодезисты постоянно следили за тем, чтобы тоннель не отклонялся от намеченной оси. Для этого над землёй и под землёй закрепили точки-ориентиры, от которых маркшейдеры вели отсчёты. Западный и восточный коридоры неуклонно двигались навстречу друг другу на четырёхсотметровой глубине.

«Куда мы вышли?»

Его пальцы сжали испещрённый трещинами край дыры.

* * *

Где-то от станции Очамчире поезд, словно в безмолвной обиде на молчание Чёрного моря, стал забирать вправо, углубляясь в горы. Лязг сцеплений на крутых поворотах и стук колёс на стыках. Трасса карабкалась по каменным склонам, брала за копирку извивы горных речек.

За станцией Ципа поезд нырнул в пробитую в скале тёмную арку, и в вагоне зажгли свет. Появилось щекочущее нервы ощущение выжидающей тьмы, притаившейся за сиденьями, оттеснённое к стенам тоннеля.

— Сурамский тоннель, — сказал в раздумье мой попутчик.

— Ага, — воодушевлённо ответил я. — Всегда мечтал по нему проехать. Столько читал, слышал…

— Кем вы работаете?

— Я инженер.

— О, — удивился попутчик. — Уж не горный?

— Нет-нет, — весело отвечал я, глядя в окно. — Промышленное строительство.

— Мой прадед был инженером путей сообщений. Фёдор Фёдорович Дараган.

— Вы шутите! — теперь пришла моя очередь удивляться. — Тот самый, что участвовал в проекте этого тоннеля?

— Не просто участвовал — руководил. Наряду с Рыдзевским и Симбергом. Хотя документальная избирательность чаще всего упоминает руководителем только Рыдзевского.

— Так может, вы разрешите мои терзания! Вы слышали историю о том, что якобы два хода, шедшие навстречу друг другу при постройке тоннеля, не встретились в намеченной точке? А обелиск у взъезда? Кому? Говорят, что один из инженеров пустил себе пулю в лоб, после такого просчёта…

Молодой человек усмехнулся.

— Обелиск воздвигли в честь посещения строительства тоннеля императором Александром III. Надпись на камне во время революции уничтожили, а остальное сделала людская молва. Создала легенду. Но даже в переизданной «Железной дороге» Гумилёва пропали сведения о вымышленной трагедии в Сурамском тоннеле.

— Значит, всё это фантазии?

— Отчего же… — мой попутчик сжал рукой острый подбородок, словно хотел выжать из него влагу. — Западный тоннель действительно разошёлся с восточным… на время.

— На время? Как?

— Это будет непостижимая история. Мне рассказал её мой дед, сын Фёдора Фёдоровича. Вы готовы к необъяснимому?

Он почти кричал. Перестук колёс, отражённый от стен тоннеля, рвался в купе.

— Да! — произнёс я.

* * *

Паровоз Ф.

Так называлась серия сочленённых танк-паровозов системы Ферли, ходовая часть которых состояла из двух свободных трёхосных тележек. «Маленькое Чудо», как величал их сам конструктор, видимо, не страдающий от излишней скромности. В 1871 году, после показа на Фестиниогской железной дороге в Северном Уэльсе, первые пятнадцать локомотивов этой системы поступили на Тамбово-Саратовскую железную дорогу. Годом позже на Поти-Тифлисскую дорогу для работы на Сурамском перевале была поставлена вторая партия танк-паровозов Ф уже новой конструкции.

Дараган, широко открыв рот и выпучив глаза, пялился на маслянисто чернеющий в свете факелов и парящих загадочных огней локомотив. Галерея отклонялась на две трети влево, и ему хорошо был видно симметрично-сочленённое тело тягача: два паровых котла, отходящие от будки машиниста, две дымовых трубы, две топки. Механический двуглавый Янус. Красные блики прыгали по бокастым чёрным цилиндрам.

К 1888 году на Поти-Тифлисской дороге оказались собраны все паровозы системы Ферли, существовавшие к этому времени на русских железных дорогах: сорок пять единиц.

И теперь один из них громоздился посреди широченного прохода: новенький, блестящий, чёрный, будто изнанка света. Как?! И никаких опознавательных надписей белой краской с «тенями» красного цвета на боковых стенках будки и на переднем буферном брусе: ни серии и номера, ни герба, ни трафаретов железной дороги, ни более мелких надписей о времени ремонта, запасах воды и угля, предупреждающих… Ничего…

Инженер почувствовал дурноту и головокружение. Кто-то деликатно дёргал его за край полукафтана, но это происходило словно в другом мире. В конце тоннеля открывалось скальное поселение: со своими огнями и тенями, сумрачным движением, илисто липнувшим на сетчатку.

Неожиданно из будки машиниста показалась какая-то фигура, выглянула, подалась с подножки вперёд. Окна будки были забраны металлическими щитами, которые вибрировали, прогибались, издавали тошнотворный звук. «Словно кто-то скребёт…»

«Что происходит?»

Дараган ущипнул — или подумал, что надо бы ущипнуть, — себя за переносицу.

Человек, свесившийся из будки танк-паровоза, был одет в какие-то старые кожаные одеяния. Он мало чем походил на машиниста, но по-другому не воспринимался. Возможно, из-за перепачканных сажей лица и рук.

Он улыбнулся, и инженер отшатнулся, ударившись о верхний край отверстия: у машиниста были выбиты все передние зубы. Вместо них блестели острые штырьки, с виду металлические. Что-то чёрное вынырнуло из-за спины незнакомца, щёлкнуло в воздухе и обвило его правую ногу. Как хлыст, как… хвост.

— Фффффф… — издало звук существо. Словно хотело задуть инженера обратно в скальную брешь.

Ноги Фёдор Фёдоровича подкосились. Уже отступая — падая назад — он понял, что на лице машиниста вовсе не сажа…

— Завалить проход, — прохрипел он, глядя в невысокий поток привычного тоннеля.

Над ним кричали, толпились, плыли лица.

Даратан увидел, как от дыры, пробитой буровой машиной и увеличенной инструментами, отскочил губернатор. «Бледный, как труп, — подумал инженер, балансируя на тонком канате сознания. — Как и я… немудрено…»

Было душно. Было жарко. Было страшно.

А потом с той стороны начали падать камни, лавина из осколков и меловой окрошки — несколько мелких кусков отскочили от рваного края засыпаемой пробоины и подкатились к ногам Дарагана. Один из них прожёг инженеру брюки и укусил огнём колено…

«Больно», — практически безразлично подумал Фёдор Фёдорович.

Потом его подхватили под мышки и потащили, раскачивая перед лицом лампой Дэви и о чём-то расспрашивая.

* * *

— Через день, двенадцатого октября, скептики под руководством Рыдзевского исследовали последствия небольшого обвала в западном ходе, пожали плечами и взялись бурить тоннель с восточной стороны. И…

…попали в западный ход, как вы сами догадались, дорогие читатели. Оси ходов в вертикальной плоскости разошлись всего на 4,3, а в горизонтальной — на 12,8 сантиметра. Практически идеальное попадание. Несовпадение полностью нивелировалось при расширении до нужного профиля.

А ещё были самоубийства. Трое рабочих покончи собой спустя три часа после обвала. Одновременно. Лишний шаг вперёд — там, где кончается скала…

Да, мой попутчик поведал действительно непостижимую историю. И вы не обязаны в неё верить.

Он рассказал ещё немало интересного. Но уже доступные любому интересующемуся человеку факты. О том, что Сурамский перевальный участок Закавказской железной дороги известен ещё и тем, что стал первенцем электрификации магистральных линий, и о многом другом…

Тоннель кончается, гаснет свет.

Я размышляю…

Хоронить у нас умели и умеют. Не людей — ффффффакты…

— — —

— Месьё не желает кофе? — попробовал официант.

— Нет. — Человек с ароматной сигарой, не отрываясь, смотрел на картину. — Но я сразу позову вас, если по недоразумению возжелаю этот ужасный напиток.

На холсте, украшающем стену парижского кафе, был изображён рухнувший из окна поезд. Локомотив, пробивший стену вокзала Монпарнас и упавший на трамвайную остановку.

На улице изнывал май, истинные французы стекались на полуденное «манже», которым не пренебрегали даже перед лицом войн и революций («француз может всё, но не может долго быть без еды»), что уж говорить о мирных восьмидесятых 20 века. Замок Консьержери высокомерно возвышался на противоположной стороне Сены. Человек с сигарой продолжал рассматривать картину.

— …не против компании? — спросили слева.

— А?

За столиком сидел пожилой мужчина в идеально-чёрном костюме.

Человек с сигарой не помнил, как кто-то подходил, а уж тем более садился рядом. Кажется, он проворонил даже часть обращённых к нему слов. Впрочем, картина… она крала всё его внимание. Она…

— Вы не находите эту картину околдовывающей? — спросил человек с сигарой у незнакомца, подсевшего за его столик.

Сен-Жермен, а именно им являлся возникший за столиком пожилой мужчина, глянул на холст. Жест приличия, не более. Будучи поклонником многих искусств, он не мог извлекать из живописи ту потаённую суть, присущую любой красоте, — наслаждение. Всякая картина теряла в его взгляде целостность, распадаясь на отдельные мазки. Граф смотрел на следы времени, накладывающиеся, взаимосвязанные, порождающие эхо следующих шагов.

Лишь связи. Порой весьма неожиданные, но всё-таки связи…

Мазки Времени.

— Бесспорно, — согласился Сен-Жермен. — Но это колдовство ещё не случившегося, лишь предопределённого.

— Не случившегося? Ну, знаете ли! Поезд упал, и этот образ завершён полностью, он не оставляет шансов другим возможностям. Это смерть. Это вздох облегчения. Это поверженный титан.

Во взгляде графа возникла насмешливость, широкий лоб, говорящий об опасном разуме, прорезали гордые морщинки.

— Важно не то, что титан упал, а то, где он упал. И как глубоко удар поселился в костях этого места. Вы знаете, что связывает крушение экспресса Гранвиль — Париж в 1895 году, изображённое на этом холсте, и освобождение от немцев Парижа в 1944-м? Какие метки ставят подобные катастрофы на реальностях?

— Нет, но…

— Хотите почувствовать себя машинистом в поезде с отказавшей системой привода тормозов? Тогда — слушайте!

Гранвилль — Париж — Берлин

Д. Костюкевич

6.

Поезд ехал из Гранвиля.

Поезд выпал из окна.

Почти стихотворение, почти фантастика.

22 октября 1895 года потерпел крушение экспресс Гранвиль — Париж. Авария случилась на тупиковом Западном вокзале, позже переименованном в Монпарнас.

Пассажирский поезд не смог затормозить на уклоне, прорезал перрон старого вокзала на скорости сорок километров в час, снёс путевой упор, проломил буферным брусом переднюю стену здания и, расколов ограждение узкой террасы, рухнул на улицу, находящуюся десятью метрами ниже железнодорожных путей. Это шокирующее событие произошло ровно в четыре часа после полудня. Событие, помимо прочего, величественное и завораживающее в «артистичности постановки», если вы на безопасном отдалении, на незаконченном выдохе или вдохе лицезреете рождение из кирпично-стеклянных брызг парового монстра и его скорую шумную гибель, если вы не внутри поезда, если вы — не погибшая под обломками женщина.

Локомотив ударился носовой частью о мостовую и, выслушав визгливый крик сцепок, нехотя замер, отыграв финальный акт торможения. Колёса крутились, пар поднимался, пыль оседала. Фрагменты шестидесятисантиметровой стены, разрушенные паровым молотом, были раскиданы по тротуару. Среди кирпичного боя: сломанный тупиковый брус, осколки стекла, бетонные черепки оградки, окровавленное женское тело, крик вокзального люда, выброшенный в пролом на улицу, приваленный обломками.

Из пассажирских вагонов, замерших в станционном зале, стали выбираться перепуганные, растерянные люди. Внизу на площадь рю де Ренн стекались прохожие, скапливались у трамвайной остановки, глядя на припавший к фасаду металлический цилиндр. Приподнимались котелки — в оторопи, в неопределённом почтении к гротескному зрелищу. К окнам соседних домов липли лица. На коньке крыши привокзальной гостиницы застыл чумазый беспризорник.

Над проломленной террасой виднелся край багажного вагона, словно подползшего взглянуть на аварию, а между ним и локомотивом — между первым и вторым этажами — завис тендер. На мостовую капала вода.

Весть о крушении расползалась по району Монпарнас, растекалась по пятнадцатому округу. Танцевальные залы, кабаре, кафе и кабаки вдохнули новость и продолжили жить уже с ней.

22 октября. За прошедшее столетие эта дата знавала разные события. Был совершён первый в истории прыжок с парашютом: Андрэ Жак Гарнерен сиганул с воздушного шара над одним из парков Парижа. Началось Вяземское сражение. В Санкт-Петербурге открылись двери ювелирной мастерской Густава Фаберже. Члены секты, основанной офицером в отставке Уильямом Миллером, узрели Второе пришествие Христа. Центр «Земли и Воли» был разгромлен. «Фаустом» открылась нью-йоркская «Метрополитен-Опера»…

…Потерпел крушение идущий из Гранвиля экспресс. Пассажирский поезд №56, ведомый паровозом №721 (тип 1-2-0: одна бегунковая и две ведущие колёсные пары). Двенадцать вагонов в составе: три багажных вагона, почтовый, восемь пассажирских. Сто тридцать один пассажир. Локомотивом управлял Гийом-Мари Пелерен, машинист с девятнадцатилетним стажем.

— Иисусе, — Альберт Мариэтта, начальник поезда, был бледен. Он спустился на перрон, но никак не мог разжать вцепившиеся в поручень пальцы. — Проверь пассажиров…

Помощнику машиниста, которому адресовался тихий приказ, самому требовалась помощь. Из рассечённого лба текла кровь, заливала правый глаз, помощник машиниста заторможенными движениями растирал её по лицу. Он опустился на корточки у двери и принялся что-то искать в карманах — возможно, сигареты. Из паровозной бригады избежал падения на улицу только он — вместе с начальником поезда до последнего пытался задействовать в вагонах воздушные тормоза Вестингауза.

Как там остальные: машинист, кочегар?

Пыльные лезвия света били в щели между раскуроченной стеной и багажным вагоном. Часы на западной стене загнали в камеру прошлого ещё одну минуту. Продавщица цветов присела у лотка, вслепую собирая упущенные на пол цветы — фиалковые глаза не отрывались от поезда. Вокзальный жандарм пробирался через толпу зевак, голоса которых густо поднимались к перронным фонарям.

Мариэтта заковылял вдоль вагонов.

Это идиот Пелерен перекрыл кран воздушной магистрали, думал начальник поезда, поэтому тормоза не сработали. В остальном его мысли пребывали в разрозненном, плачевном состоянии, словно им не хватало времени, а спешка приносила только ссадины и синяки. В действительности, времени было в избытке. Уже — да. Вот только к чему оно теперь? Утирать кровь и считать трупы?

— У вас всё в порядке? — кричал (так ему казалось, на самом деле он хрипел) Мариэтта в двери вагонов, хватал за рукава ошалевших пассажиров. — Есть жертвы?

— Нет, — отвечали ему.

— Никто не погиб.

— Пару синяков.

— Нет. Вроде нет.

— Слава Иисусу, — хрипел начальник поезда и брёл дальше: — У вас всё в порядке? Есть жертвы?

Так он вышел на улицу, не совсем осознавая, что вагоны закончились, и, обойдя здание вокзала, оказался площади рю де Ренн. Возле паровоза, уткнувшегося буферным брусом в асфальт. Толпа расступилась, пропустила, словно почувствовала его причастность к катастрофе.

Мариэтта остановился напротив сидящего на мостовой машиниста, глянул вверх: слез сам или его спустили? Губы Гийом-Мари Пелерена сочились кровью, на лбу зрела лиловая шишка, размером с манометр. Рядом участливо выжидал пышнощёкий жандарм. Два других накрывали простынёй чьё-то тело, из-под ткани торчала женская нога. Почему-то босая.

Начальник потерпевшего крушение поезда открыл рот, да так и замер, смешался — в горле бурлили одни проклятия, но вид машиниста, его сломанная поза, обречённость в пыльных глазах перекрыли им дорогу. Мариэтта сел рядом, под правым ботинком скрежетнул осколок отбойника-путеочистителя.

— Он сказал, что мы успеем… — произнёс Пелерен, глядя на перемазанные углём руки.

— Что? — не понял Мариэтта. Он будто удивился, что машинист может говорить.

— Он сказал, что успеем… сказал, чтобы я не тормозил на уклоне…

Мариэтта моргнул. Рот наполнился кислой слюной. Он знал, какой вопрос сейчас задаст — даже не он, а его рефлексы, — и очень надеялся получить ответ: «кочегар». В то же время он знал, что услышит совершенно иное.

— Кто? — спросил начальник поезда.

— Тень, — пролепетал Гийом-Мари Пелерен. — Тот, кого нельзя рассмотреть.

5.

Старый вокзал преследовал его в кошмарах. Генерал Дитрих фон Хольтиц уже не пытался игнорировать его зов.

Покрутился на влажных простынях — жар кошмара или душный август? — потянулся за кружкой, выпил остатки холодного кофе по-польски. Молоко прокисло, но генералу было плевать. За окном в предрассветном огне вязнул убогий силуэт Эйфелевой башни, весь Париж тонул в растущем небесном кровоподтёке. Его Париж. Город, который он ненавидел, и над которым имел власть — приказом фюрера был поставлен военным комендантом.

Генерал фон Хольтиц закурил. Гитлер презирал курение, урезал норму табака в солдатских пайках, активно продвигал антиникотиновую кампанию. Фон Хольтиц лично слышал историю вождя: о бедной жизни в Вене, о брошенной в Дунай последней в жизни Гитлера пачке сигарет. Обходясь по несколько дней подряд без горячей пищи, молодой фюрер тратил приличные деньги на сигареты и вот однажды вместо очередной пачки купил себе хлеб и масло. Получились вкусные бутерброды. С отложенных на табак денег даже осталась сдача. И тогда — был Дунай.

Комендант криво улыбнулся. Табак он любил больше женщин. Больше сумасшедшего фюрера. Гитлер хочет, чтобы он разрушил этот город…

С момента прибытия в Париж генерал получил девять приказов уничтожить Париж, похоронить его в руинах. Фон Хольтиц колебался, но понимал, что исполнит волю фюрера, несмотря на весьма вероятное скорое освобождение Франции. Только бы не допустить нового Сталинграда…

Он сбил пепел в кружку.

Сон не уходил, воспоминания о кошмаре продолжали давить каблуками арийское сердце коменданта.

Во сне — он на вокзале Монпарнас. Ждёт прибытия поезда, распятый на тупиковом брусе: руки в стороны, лицом в направлении путей — почти мученик, почти жертва. Вокзальный жандарм сидит на краю перрона и с ухмылкой бросает в генерала патроны. Придирчиво выбирает, шевелит пальцем однотипные цилиндры, затем берёт с ладони один, точно приглянувшийся камушек, и швыряет в лёгкую мишень. Ещё один. И ещё.

— Хватит… прекратите… — скулит фон Хольтиц. Он чувствует приближение локомотива. Костным мозгом, гудящим позвоночником.

Неожиданно он понимает, что это вовсе не жандарм. А — Рауль Нордлинг, генконсул Швеции в Париже.

— Чего вы хотите?

— Освобождения политзаключенных, генерал.

— Это гражданские лица, я не могу вмешиваться… Их отправят в Германию.

Консул качает головой:

— Поезда больше не ходят из Парижа.

— Пять немцев-военнопленных за каждого заключённого, таковы мои условия обмена, — говорит генерал.

Генконсул попадает патроном в плечо коменданта, гадко улыбается.

— Генерал, вы не в том положении, чтобы диктовать условия, — он смотрит в направлении нарастающего гула.

Паровоз… близко. Очень близко. Скоро фон Хольтиц увидит его стальное рыло.

— Вы хотите войти в историю как человек, разрушивший Париж? Хотите начать бомбардировку?

— Что? — генерал не отрывает взгляд от рельс. Бьётся на брусе, рвёт кровоточащие ладони. — Освободите меня! Ну же!.. Вы сами виноваты… этот город… Сопротивление стреляет в моих солдат…

Генконсул подбрасывает на ладони последний патрон, сжимает кулак.

— Люди восстали против правительства Петена. Не против немцев.

— К чёрту! Достаньте эти чёртовы гвозди! Господи…

В этот момент появляется поезд. Каким-то непостижимым образом фон Хольтиц отчётливо видит перекошенное ужасом лицо машиниста. Генерал кричит.

Кричит.

Кричит.

Так громко, что его глаза взрываются, и перед ним расплёскивается тьма, наполненная рёвом пара и смехом генконсула…

Комендант судорожно затянулся.

Сигаретный дым не таял в воздухе, он плыл по номеру, лип к невидимым граням, обволакивал незримые поверхности. Генерал фон Хольтиц в оцепенении наблюдал за меняющейся комнатой.

В метре от кровати возник сидящий за сотканным из дыма столом сотканный из дыма мужчина. Он смотрел на коменданта… со страхом на призрачном сизом лице.

— Кто ты? — сухо спросил генерал.

Губы видения скривились, словно ими управлял кто-то другой.

— Денница.

Человек из сигаретного дыма завалился на спинку стула, руки его сползли со стола, по телу прошла судорога. Комендант нервно затушил сигарету, перекрестился.

— У неверующих столько разных обрядов, — усмехнулся Дым.

Пульс генерала зачастил.

— Что вам надо?

Призрак опустил голову и, как показалось, вздохнул, при этом он исказился, укрупнился. Затем сизое привидение вскинуло взгляд, посмотрело наполненными подвижным дымом глазницами на фон Хольтица — растерянно, испуганно. Наверное, так же как комендант смотрел на него.

— Тебя нет, — сказал Дым. — Тебя здесь нет.

Генерал почти не дышал. Не для того, чтобы обмануть силуэт — Дым его видел, Дым смотрел прямо на него, — вязкий страх стянул внутренности, пережал грудную клетку. Голова призрака постоянно видоизменялась, дым перетекал, густел в одном месте, в другом оставлял похожие на раны просветы. Фон Хольтиц неожиданно вспомнил, как сидел на коленях возле мёртвого друга. Как поднимал его голову, поворачивал, разглядывая разбитый выстрелом череп. Водянистая кровь Федерса на его ладонях, вывалившийся жёлто-серый мозг… Федерс надпилил наконечник пули, прежде чем дуло карабина высосало его жизнь. Его друг хотел умереть. Слишком много чёрных дорог, которые протоптала война, — так говорил Федерс. Фон Хольтиц не мог этого понять.

Лицо напротив…

Тут он понял, что знает его… видел раньше, недавно, в кошмаре…

Лицо машиниста в кабине несущегося паровоза.

4.

От камеры до комнаты, в которую его привели, — сущий пустяк, пара шагов по грязному коридору. Стул — его толкнули на него, вдавили, оставили на холодном металле, прикрученном к полу. Ушли.

Пелерен закрыл глаза, открыл. Стол, за ним другой стул, за ним дверь с зарешёченным окошком. Он смотрел на неё, пока она снова не отворилась.

В допросную просочился угловатый худой человек в костюме мышиного цвета. Лицо — будто приплюснуто, глаза — впалые, мутноватые. Прижимая к груди папку, он постоял у двери, всматриваясь в машиниста, едва склонив голову. Резко кивнул, шагнул к свободному стулу.

Ладони Пелерена покалывало. Он сделал вид, что рассматривает помещение, хотя решительно ничто не заслуживало здесь внимания, разве что густая безнадёга, выраженная в грязных сырых пятнах, в жестоком контакте камня и железа — двери, стол, стулья вдавили в пол и стены, приковали. Но…

Здесь было окно. Хвала небесам, здесь было окно. Завеса из солнечного света висела над стулом напротив, и когда на нём устроился человек с раздавленным лицом, золотистый разлив лёг на его субтильную грудь, словно луч фривольного прожектора.

Следователь открыл папку, сместил верхний лист немного влево.

— Гийом-Мари Пелерен? — сухо спросил он.

— Да.

— Машинист поезда №56, потерпевшего крушение 22 октября 1895 года на Западном вокзале?

— Да.

Узколицый кивнул, извлёк новый лист. В длинных пальцах появилась ручка с золотым пером, на столе — серебряная чернильница с крышечкой. Когда солнце скрывалось за облаком, во впалой груди следователя селились тени, будто заползали в пролом. Человек с раздавленным лицом задал несколько вопросов о биографии Пелерена. Не спрашивал — констатировал, требуя подтверждения, как артист аплодисментов. Родился там-то, тогда-то, родители такие-то, поступил туда-то в таком-то? Машинист едва успевал отвечать: да, да, да…

Появлялось солнце, и следователь таял, его голова отделялась от тела золотой гильотиной. Перо поскрипывало, оставляя на листах какие-то пометки. Вводные вопросы закончились.

— Время отправления состава из Гранвиля?

— Около девяти утра, — облизывая сухие губы, сказал Пелерен.

— Точнее.

— Пятьдесят пять минут девятого.

Кивок. Чернильная пометка.

— Время прибытия в Париж? По расписанию.

— Без пяти четыре.

— Почему опаздывали?

— Проблема с масляным насосом, — соврал Пелерен. Следователь поднял на него мутный взгляд — почувствовал, почуял.

— Вы уверены?

— Да…

Машинист был уверен лишь в одном: рассказывать человеку напротив о Том-кого-нельзя-рассмотреть он не мог. Уже имел глупость поделиться этим (бредом?) с начальником поезда. И увидел — страх.

В паровозе был… призрак. Он выскользнул из топочного отверстия вместе с искрами и прятался в углах будки, облепленный угольной пылью. Каждый раз в противоположном взгляду углу. Когда машинист тянул за рычаг подачи пара, призрак тихо смеялся. Переднее смотровое окно отражало его танец. А потом Тень открыла дверцу в сознание машиниста и лопатой угля нырнула в жар мыслей.

— Именно поэтому вы не стали тормозить на уклоне? Нагоняли график?

— Да.

Непроницаемое лицо. Кивок. Скрип иридиевого наконечника.

Тучи, видимо, водили вокруг тюремных стен хоровод, по очереди заглядывая в узкое окошко. В тот краткий момент, когда одно облако сменяло другое, солнечные лучи прорывались в допросную и делали человека с раздавленным лицом полупрозрачным.

— Так… — Следователь поиграл с записями, будто исполнял чудной номер — жонглирование бумагой на плоскости стола. — Торможение на уклоне обязательно, об этом говорит инструкция. Иначе скорость превысит граничные нормы. — Никакого намёка на вопросительную интонацию. Пелерен всё равно кивнул. — Что, собственно, и произошло. Грубейшее нарушение техники безопасности. Грубейшее. Так… Для предотвращения катастрофы начальником поезда Альбертом Мариэттой были предприняты попытки экстренного ручного торможения тормозом Вестингауза. Открытие концевых кранов не дало результата. Гийом-Мари, у вас имеются соображения по поводу причин такой неудачи? Неисправность? Перегрев тормозных колодок, возможно, плохо подобранных, и поэтому не справившихся на длинном уклоне?

Несмотря на явный сарказм, расплющенное лицо не выражало ровным счётом ничего.

— Я отключил тормоза, — сказал машинист.

— Вот как, — следователь поднял мутноватые глазки. — Почему же?

«Потому что мне приказал призрак».

— Потому что того требовала инструкция. Воздушные тормоза не рекомендуется применять на уклоне. Я просто не уследил за ростом скорости. А когда подал воздух в тормозную магистраль… было поздно.

Скрип, нет, скрежет пера. Тишина.

— Просто не уследил? Просто? Шесть человек пострадало. Пассажиры поезда, пожарные, служащие вокзала. Погибла женщина. Мария Августина Оглар, продавщица газет. Сорок восемь лет. Её ударило упавшим осколком стены. В тот день она подменяла своего мужа в киоске. Хотите узнать, что сказал её супруг, хотите? — Пелерен не хотел. Следователь это знал, он продолжал: — Вот. «Она была убита на месте… в то время когда она сидела и вязала, на ступеньке… Я остался с двумя детьми».

— Мне очень жаль.

— Разумеется.

— Если бы…

Человек с раздавленным лицом заткнул его движением руки, небрежной отмашкой.

— Расскажите мне о воздушном тормозе Вестингауза.

«К чёрту… ты всё прекрасно знаешь и без меня».

Внутри машиниста шевельнулась тень. Пелерен испугался. Пелерен успокоился.

— Это система привода тормозов, которая использует сжатый воздух. Запатентована в семьдесят третьем…

— В семьдесят втором.

— На поршень в цилиндре давит сжатый воздух. Поршень прижимает тормозную колодку к колесу локомотива или вагона. Компрессор локомотива подаёт сжатый воздух от вагона к вагону через систему труб, магистраль, соединённую между вагонами гибкими вставками.

— Что произойдёт, если нарушится герметичность магистрали?

— Начнёт падать давление, про надёжное торможение стоит забыть. Чтобы этого избежать в вагонах имеются воздушные резервуары и управляющие клапаны. Их почему-то часто называют «тройными», но это ерунда. Главных функций у клапана две — жать на тормоза и отпускать их.

Следователь улыбнулся краешком маленького рта — маленькое жестокое чудо.

— На «тройное клапанное устройство» в своём патенте ссылается сам Вестингауз. Потому что устройство состоит из трёх элементов: тарельчатого клапана, забирающего воздух из резервуара и подающего в тормозной цилиндр, клапана заполнения резервуара и клапана, освобождающего тормозные цилиндры. Продолжайте. Расскажите, как работают тормоза.

Пелерен смотрел на стол.

— Когда нужно сбросить скорость, машинист открывает тормозной клапан, который соединяет воздушную магистраль поезда с атмосферой. Давление в линии падает, тормозные цилиндры срабатывают. Если закрыть клапан, компрессор восстановит давление в линии, вагонные тормозные цилиндры откроются. Тормоза высвободятся, резервуары наполнятся. Именно поэтому при малейшем повреждении воздушной магистрали, неважно где, да на любом участке, поезд немедленно остановится.

— А при разрыве состава?

— Тем более.

Кивки. Жалобы пера.

— Почему вы не сетовали на неисправность тормозов, тройных клапанов? Не пытались себя защитить?

«Я пытаюсь. Правдой. Частичной правдой».

За глазными яблоками Пелерена зрел чёрный шторм. Тот-кого-нельзя-рассмотреть занимал место у приборов.

— Это было бы дачей ложных показаний… («Первая же техпроверка выявит мою ложь») Мне безумно… жаль… эту женщину… тех…

А потом всё стало нестерпимо белым. Свет хлынул в помещение, словно стена за спиной Пелерена рухнула, а солнце яростно вспыхнуло в последний раз, дабы запомниться во всей красе.

Человек с раздавленным лицом растаял. Его искалеченная голова, худые руки, продавленная грудь исчезли в ослепительном потоке. Исчез стол и стена с дверью. Словно их смело, унесло прочь.

Пелерен боялся повернуться («Не ослепну ли я?»). К тому же, не мог. Он больше не владел своим телом. Превратился в наблюдателя.

В косых клинках света плясали пылинки, кружил мусор: чернильные капли, клочки бумаги, клубки волос, куски штукатурки. Всё это сложилось в фигуру и некое подобие ложа, на которой устроился демон из мусора.

Потрясение машиниста было настолько сильным, что на мгновение лицевые мышцы вновь повиновались ему, отразив охвативший его ужас.

— Кто ты? — спросил сухим голосом мусорный демон. Чернильные шарики плавали в слепленных из пыли гнёздах глазниц.

Удар. Пелерена вытолкнули окончательно. Он услышал звук собственного голоса, искажённый, наполненный треском льда, далёким колокольным звоном:

— Денница.

Услышанное слово привело его в восторг, заставило дрожать на краю собственного сознания, бестелесного, жалкого. На какое-то время оно заполнило своим эхом всё вокруг.

— У неверующих столько разных обрядов. — Снова его голос. Раболепно служащий другому.

Пылинки горели, плыли, жили. Мусорный демон казался испуганным. Почему? Он сделал какое-то движение, похожее на то, как тушат сигарету. На пол посыпалась штукатурная крошка.

Демон о чём-то спросил. «Что вам надо?»

Пелерен понял, что снова остался один — в своём теле. Это осознание принесло панику. Больше никто не стоял между ним и мусорным демоном.

— Тебя нет, — сказал машинист. — Тебя здесь нет.

Он даже закрыл глаза и помотал головой. Не помогло.

— Кто… вы? — прошептал он.

— Комендант Большого Парижа, — ответила Пыль. — Я видел тебя… во сне.

— Что?

— Ты вёл поезд…

Внутри Пелерена открылась сосущая воздух дыра, из неё разило холодом.

— Вокзал, — прохрипел демон. — Почему он мне снится?

Пелерен не успел ответить (а он открыл рот, хотя и не знал, что именно скажет). Он почувствовал новый приступ слабости, головокружение. Радость. Сознание машиниста отбросили в сторону.

— Сдай Париж, — против его воли сказали собственные губы.

Внутри него зашевелилась тень… и шагнула в голову коменданта.

3.

Генерал фон Хольтиц проснулся в холодном поту, захлёбываясь немым криком.

Было светло. В высокие окна продавливался новый день. В комнате стояла дурманящая духота, висел сигаретный дым.

Никого.

Комендант с трудом встал и уже собирался распахнуть окно, когда в коридоре раздались крики. В комнату ворвался краснолицый обер-лейтенант Катер. Застёгнутая криво шинель, раззявленный ворот, моргающие красные глазки.

— Горит Министерство! Наши батальоны сдаются…

Фон Хольтиц бросился к окну. Колонна короткоствольных «Шерманов» под французскими флагами стояла высоко по улице, словно присматриваясь к окнам отеля «Мёрис». Слева, за крестами далёкой колокольни чёрный столб дыма коптил небо. Генерала замутило.

— Какое сегодня число?

— Мы сожгли колонну на проспекте Клебера… Генерал?

— Какой день?!

— Двадцать пятое августа, генерал…

— Два дня… Меня не пытались разбудить два дня?!

Обер-лейтенант выглядел раздавленным.

— Генерал… как два дня? Я не понимаю… Вчера внизу… собрали, ждали атаки с самого утра… телефонной связи со штабом и фронтами не было, и вы…

— Вон, — тихо приказал комендант.

С улицы накатывал шум боёв. Как он мог не слышать его раньше?

Фон Хольтиц опустился на кровать, обхватил руками голову, но тут дверь снова распахнулась.

— Генерал, у меня послание, — сказал фон Арнэму, адъютант коменданта. — Передали через консула.

Генерал прочитал послание. Полковник Биллотт требовал сдать Париж, обещал защиту и сохранение ценностей генерала.

Лейтенант фон Арнэму ждал. Фон Хольтиц перечитал ещё раз.

— Сколько у нас людей?

— М-м… боюсь, что точная цифра…

— Здесь! На защите отеля!

— Половина батальона, генерал. Около двухсот человек.

Генерал закрыл глаза. Его отёчные щёки казались серыми, правый глаз подёргивался. Что-то шевельнулось внутри, скользнуло под шторками век, скроенная из теней фигура, всё время ускользающая, копошащаяся на периферии…

Комендант Большого Парижа странно улыбнулся уголком рта. Принимать решения легче — когда ты не один.

— Я принимаю требования, — сказал он. Встал, влез в бриджи с кантом и лампасом, стал застёгивать мундир. «Крымский Щит» — на рукаве, «Германский Крест» в золоте — на груди. — При одном условии…

— Генерал?

Фон Хольтиц надел фуражку, стал возиться с поясом из блестящей алюминиевой парчи; пояс украшали две тёмно-зелёные с синевой полосы, на овальной пряжке из позолоченного алюминия в обрамлении дубовых листьев гордо сложил крылья орёл вермахта.

— Мы сдадимся с почестями. С гнусными, но всё-таки почестями. Постреляем для вида. Они в нас, мы в них. Так и передай. Пусть атакуют… Пусть…

Да будет так.

Французы атакуют отель «Мёрис» в четырнадцать часов тридцать минут. Тремя группами полковника Варабио: по направлению к Тюэльри, к авеню Опера, центром — в лоб отеля.

Формального боя, предложенного немецким генералом, не выходит. Сопротивление оказывается более чем жестокое, но, в конце концов, все точки отпора взяты в плен. Уничтожены пять бронированных машин, одна «Пантера» и около двадцати грузовиков. Первым в контакт с комендантом вступает лейтенант Карше. Французский офицер препровождает сдавшегося генерала в машину полковника Биллотта. Фон Хольтиц смотрит под ноги, пинает каску с такой же эмблемой, что и на пряжке его офицерского пояса. Каска с орлом вермахта пьяно кружится в пыли.

— Вы просили о бое чести, — говорит полковник Биллотт, когда машина трогается. Он не смотрит на немецкого генерала. — И что же? Я потерял слишком много людей для почётного боя! Вы не выполнили соглашение. Не знаю, что теперь смогу для вас сделать.

Во время захвата немецкого батальона вторая дивизия потеряла пятерых, шестнадцать человек были ранены.

— Я не мог… — шепчет фон Хольтиц. — Он был голоден…

Биллотт с презрением отворачивается к окну. Он не собирается говорить с сумасшедшим.

Они едут на вокзал Монпарнас, где расположился штаб генерала Леклерка, командующего «чернокожей дивизией» (французы не любят вспоминать об этом, но столицу отвоёвывали в основном африканцы). Грузно поднявшись по ступеням и оказавшись внутри, фон Хольтиц ведёт себя странно. Он пугливо смотрит на пути, на большое окно наружной стены, его бьёт мелкая дрожь, в свете перронных фонарей его лицо похоже на грязный воск.

Бои в городе продолжаются, но трясущаяся рука немецкого генерала подписывает акт о капитуляции. Бывший комендант Большого Парижа сдаётся командованию союзников.

А ещё он начинает смеяться.

2.

После допроса Гийом-Мари Пелерена отвели в камеру. Заключённый не проронил ни слова, безвольно опустился на койку, закрыл глаза.

Оставшаяся после ухода Тени пустота невыносимо разрасталась внутри. Она вытесняла воспоминания, выжигала, как воздух, волю. Тот-кого-нельзя-рассмотреть покинул его — а самого машиниста осталось слишком мало.

1.

Смех ушёл.

Он не смеялся почти двадцать два года.

На Баден-Баден опускалась ночь. Генерал фон Хольтиц чувствовал приближение пустоты. Стремительное и неминуемое, как летящий без тормозов экспресс. Скоро он останется один — в своём немощном дряблом теле. Один на перекрёстке чёрных дорог.

Старик свернулся калачиком на жёстком диване, припал ртом к пульсирующей вене и стал грызть худое запястье…

0.

…с тяжёлой, отравленной воспоминаниями кровью, ты вытек наружу.

Существо, Тень, Призрак, Тот-кого-нельзя-рассмотреть, ты пробежал по коньку истории, скользнул к разжелобкам действительностей, по свесам судеб скатился в туман неопределённостей.

Остался нечётким пятном на периферии…

Тебя никогда не было. Как и Парижа, разрушенного нацистами в августе 1944 года. Как и экспресса Гранвиль — Париж, благополучно прибывшего на станцию Монпарнас 22 октября 1895 года.

Этой вялой реальности всегда нужна встряска, пощёчина — тогда появляется возможность увидеть её временный испуг, уцепиться за его трещины.

Этому чёртову миру нужен грохот и шок — тогда он замирает, на секунду задумывается, запоминает.

Этим чёрствым, жестоким сердцам нужен яркий образ, прожившая полвека картина, слепок катастрофы — тогда они поверят и в причастную к ней сущность, не смогут отвергнуть её зов, на время сделают тебя властным.

И ты снова взломаешь хрупкую систему времени и событий, выправишь историю.

Очередным разрушением: стены или человеческой воли.

Словами, из которых выпустили кровь.

— — —

Они встретились будто бы случайно. В 1926 году. В пробудившемся от весны Риме. На улице Корсо, широкой каменной лентой соединяющей пьяцца Венеция и пьяцца дель Пополо, и ещё помнившей эхо копыт конных состязаний, последние из которых состоялись здесь почти полвека назад.

Случайно…

Чарлз Уэбстер Ледбитер, рукоположенный в епископы Либеральной католической церкви, не верил в случайности. Особенно, когда дело касалось таких непостижимых личностей, как восточный адепт Сен-Жермен.

— Епископ, вы закончили свою книгу? — спросил Сен-Жермен, ведя Ледбитера на холм Пинчо.

— Работа близится к завершению.

— «Жизнь, скрытая в масонстве»… — словно попробовал на вкус Сен-Жермен, — отличное название, просто отличное.

Ледбитер скрыл удивление: он был уверен, что нигде не упоминал название книги, над которой работал.

Сен-Жермен, идущий справа и немного впереди, уже рассуждал об изъянах современного общества. Он ничем не отличался от любого итальянского джентльмена: одеждой, походкой. Идеальное вкрапление в мозаику римского дня. Тем не менее, епископ мог легко представить Сен-Жермена в камзоле и напудренном парике, таким, каким его изобразил Жан-Батист Готье-Даготи в… 1784 году.

В саду, где они присели на каменную лавку, пела вода — сады Рима немыслимы без воды, так же, как и без скульптур, арок, античных колон, мрамора и террас. Воздух благоухал персиком, абрикосом, миндалём, вишней, гранатом, жасмином и розами.

Сен-Жермен говорил о науках, дипломатии, переворотах и войнах.

— Мир едва не захлебнулся ужасом последней войны, — позволил себе редкое замечание Ледбитер.

Над довольно крупным носом Сен-Жермена порхала бабочка.

— Чтобы наткнуться на ужасть мировой войны, можно двигаться в двух направлениях. В прошлое или будущее.

— Человечество снова ждёт это страшное предупреждение?

— К сожалению, это вовсе не предупреждение и даже не намёк. Всего лишь припадок. Дурной сон, в котором можно гибнуть и воскресать, гибнуть и воскресать — бесконечно.

— Война… — произнёс Ледбитер, едва слышно, самому себе. Тут же встрепенулся, как человек, которому предстоит слишком много дел. — Как скоро начнётся новая война? Через десять лет? Двадцать? Кто и на чьей стороне будет сражаться? Кто победит?

— Это не так важно, поверьте. Можно знать, какие мышцы и когда сведёт судорога, но, если тело вынужденно постоянно двигаться, оно пострадает в любом случае. Упадёт, рухнет, чтобы снова подняться и побежать. Чтобы хотя бы попытаться…

Ледбитер молчал. Сен-Жермен любил говорить длинными монологами, и епископ старался не прерывать их. Ледбитер подозревал, что порой собеседник не слышит его. Глаза Сен-Жермена блуждали где-то вверху, над фонтаном из старых валунов, вокруг которых щетинились кусты шиповника.

— Вы никогда не замечали, что История похожа на сумасшедшего бегуна, одержимого самим движением, а не финишной чертой? Или на неуёмного рассказчика? Который всё говорит и говорит, в его рассказах нет ни начала, ни конца, но он не замечает этого… но возможно, это лишь главы одной большой рукописи, возможно… Кстати! Для вас у меня припасена одна история. Быть может, она хоть немного развеет ваше любопытство, поскольку случилась в ближайшем будущем, во время одного из дурных снов человечества — во время войны.

И, что бы вам ни почудилось в тёмных углах повествования, эта история о небе.

Чума

А. Жарков, Д. Костюкевич

«Почему всё не так? Вроде всё как всегда:

То же небо — опять голубое,

Тот же лес, тот же воздух и та же вода,

Только он не вернулся из боя…»

Владимир Высоцкий.

1.

Снятые с предохранителя гашетки, включённая рация и микротелефонный щиток. Неслышное в кабине рявканье зениток. Смертоносные окрики с окраины города, привычная встреча.

После долгого полёта на бреющем, Устюгов поднял Ил-2 на восемьсот. За остальными. Хорошая высота перед атакой — это сила предстоящего удара.

Мерное гудение движка, скрип ремней, терпкий запах масла и внимательный взгляд вперёд, туда, где за бронестеклом распускаются чёрные бутоны взрывов. Перевёрнутые цветки. Десятки стволов бьют с земли в одну точку — зенитная артиллерия. Истребителей у люфтваффе на всех не хватит, а пушек — этого добра у немцев с запасом.

В эфире мат-перемат. Связь со стрелком паршивая. За спиной коротко огрызается пулемёт УБТ.

Стрелка звали Костя, он сидел на поперечной брезентовой лямке, мокрой спиной к бронеперегородке заднего бензобака, вцепившись в рукоятки крупнокалиберного товарища. Устюгов видел это затылком, через все препятствия и собственную собранность, научился видеть — «голого» по пояс друга, уязвимого для настырных немецких пушек и пулемётов, которые легко пробивали обшивку вокруг единственной бронеплиты, защищавшей стрелка со стороны хвоста.

Устюгов подал в баки углекислый газ, закрыл шторки маслорадиатора, увеличил дистанцию и начал маневрировать. Штурмовики эскадрильи заметались в чёрных шапках, стали плавно терять высоту.

— Заходим! — крикнуло радио.

Воздух непрерывно вздрагивал. Ориентируясь через полуслепой глаз форточки по ведущему, Устюгов нырнул за машиной комэска Акундинова.

Вышли на цель. Ударили по танковым колоннам. Самолёт капитана облегчился бомбами. Устюгов отгрузил фашистам по интуиции — никакого совмещения перекрестия на стекле со штырём-мушкой на капоте, — просто дёргал за «сидор». Принимайте, гады!

Избавившись от бомб, он продублировал сброс и поставил ручку АСШ на предохранитель. Штурмовики восьмёрки собрались в круг, Устюгов снова оказался за Акундиновым.

Гимнастёрка липла к телу — дырявая, прогнившая, жёлтая, что зубы комэска, но родная, счастливая, полётная, как благословение матери. В кабину — только в ней. Никаких орденов — здесь они ничего не значат.

И снова штурм.

На второй заход выложили немцам остатки: РС, пушки, пулемёты. Ударили по танкам, по пулемётным трассам пустили реактивные снаряды. Разбуженный огнём, заработал кинофотопулемёт, фиксируя подбитую технику и горящие машины. На выходе подключился Костя — прошерстил врага из универсального «Березина».

— Так им, Костян, так, — выводя самолёт из атаки, напутствовал Устюгов сквозь стиснутые от перегрузки зубы.

От земли шёл коричневый дым, смешивался с лебедиными облаками и чёрными плюхами зенитных снарядов. А потом ударило, раз, другой, возможно, третий. Качнуло, ослепило…

Лобовое стекло лопнуло и почернело, что-то жгучее и юркое царапнуло висок, в лицо вонзились осколки бронестекла, на гимнастёрку потекла кровь.

Устюгов перехватил ручку управления, сжал до боли в пальцах. Ещё удар — и голодная чёрная клякса над левым крылом: рванула, проглотила, кинулась взрывной волной в сторону кабины стрелка. Град осколков по обшивке, по броне. В крыле истошно свистела огромная дыра. Болели лицо и спина.

Не переставая работать педалями, Устюгов ударил по кнопкам, крикнул в микрофон. Световая сигнализация умерла — порвало. Связи со стрелком не было, но Устюгов продолжал звать:

— Чума! Как? Костян! Чума! Что у тебя? Жив? Чума!

Самолёт плохо слушался рулей, но держался. Группа ушла. Никого. Внизу — лес.

— Чума, держись, дотерпи… Возвращаемся… домой идём…

Устюгов тянул к аэродрому. По интуиции, на жилах, на раненых крыльях, на аритмии поршневого сердца. Из люков патронных ящиков вывалились пулемётные и снарядные ленты, болтались металлическими гирляндами, молотили разодранное в щепки крыло.

В кабине удушливо пахло электросваркой. Устюгов старался не думать о том, что за спиной, — Костя жив, просто срезало связь, и нечего! — как некогда он научился не думать о бензобаках, о наполненных бензином неприятных соседях, расположенных спереди, сзади, под сиденьем… когда вокруг бой, когда огонь…

Движок работал скверно — звук сместился в больной хрип. Когда до аэродрома оставалось километров десять, из-под ног повалил дым. Запахло горелым, полыхнуло. Устюгов выключил мотор и стал планировать. Вспомнилось Саратовское училище, где они с Костей вставали на крыло… вдвоём. И если бы он тогда вытянул… эх… если бы.

Дотянули. Доползли, пачкая дымом рыхлое небо. Чтобы не разбить голову, Устюгов упёрся ногами в приборную панель. Сели на живот, без посадочных щитков, почти не упали, почти мягко, лишь немного повредив корзину масляного радиатора, как выяснилось позже.

Позже…

Не чувствуя веса брони, Устюгов сдвинул тяжёлый фонарь, выскочил на плоскость и стянул со лба лётные очки, в которых почти ослеп. В пробоинах на крыле было видно траву. Костя Чумазов висел на привязанной проволоке-струне; брезентовый лоскут, служивший сидением, оторвался у правого борта. Скверно так висел, в крови, неподвижно, лицом от Устюгова, словно обиделся. Если бы так, если бы просто обиделся, если бы жив…

Устюгова опередили. Взобрались на крылья, откинули разбитый фонарь, вытащили стрелка из прострелянной лохани, бережно передали на землю. Лётчик спрыгнул следом, пошатнулся от внезапного головокружения, сел на корточки, прошептал: «Как он?».

Ноги Кости — чёрно-красные, изуродованные осколками. Лица по-прежнему не видно, или эта алая рана…

Потемнело в глазах, в ушах зазвенело, ноги сделались ватными. Визгливо остановилась санитарная машина, но было поздно — кто-то из ребят сказал:

— Мёртв.

И Устюгов умер вместе с другом.

Там, на взлётной полосе его не стало на какое-то время. Никто этого не заметил. Девочки-санитарки окружили его колючим теплом и едва уловимыми спиртными парами, вытащили пинцетом осколки стекла, промыли лицо и царапину на спине, перевязали. В их пальцах бился пульс непрерывного огня, в словах грохотало небо, в глазах раскрывались чёрные цветы.

Одна из девочек сказала что-то ласковое и звонкое. Она пахла горными ромашками, далёкими и холодно-весенними, над которыми редко проносятся железные крылья — так пахнет дымка счастья.

И тогда пилот Юрий Устюгов вернулся, воскрес, а стрелок Константин Чумазов, по прозвищу Чума, — нет.

2.

В бывшем деревенском доме культуры, ставшим для пилотов временной казармой, вязко текло время. Жёлтое пламя, срывавшееся со сжатых губ стоявшей в центре стола гильзы, освещало помещение, скупо, обидчиво. Стены отзывались тенями.

Сидели молча. За день потеряли четверых: трёх стрелков и пилота. Ещё один экипаж не вернулся, но ребят ждали, надеялись на благосклонность неба, боялись спугнуть тщедушную надежду. Видели, как дымит, уходит вниз, отстаёт… но, вдруг дотянул, доковылял до своих…

— Пополнение завтра прибудет, — нарушил молчание замполит.

Заскрипели сапоги, вздохнули половые доски, прерывистым басом раздвинулись стулья.

— Я что не так сказал? — удивился замполит. — Ребят? Вы чего? Вы куда?

Хороший он был мужик, правильный. Заменял пилотам отца-батюшку и родину-матушку одновременно, в зависимости от ситуации. Мог выслушать, посоветовать, помочь. Теперь он изумлённо вертел головой, провожая зелёные сутулые спины.

— Вы чего, ребят? Рано же ещё…

Остался лишь Устюгов: сидел в углу, погружённый в дно пустого стакана, и молчал. Замполит нахмурился, встал, поправил рубаху и, выпятив живот, шагнул к лётчику.

— Ну, давай! Что ж со всеми не ушёл? Вали уж! Ишь ты, нежные они стали, война идёт, немец целые деревни жгёт, детишек расстреливает, люди сотнями…

— Гусь, — Устюгов поднял глаза, — не начинай.

Гусев не любил, когда пилоты зовут его «Гусём», да что пилоты, ещё в школе не любил — щедро зажигал за такое на лицах одноклассников фонари. Замполит сжал губы, прищурился и вдохнул через нос.

— Извини, — дёрнул головой Устюгов. — Тяжело мне… ведь мы с училища, понимаешь, не виделись. Друзья были с детства, школа, училище… вдвоём записались, летать хотели. Понимаешь, летать хотели! И ведь только вчера его к нам, а утром вылет, задание… даже поговорить не успели… как следует поговорить…

Устюгов поставил стакан на скамейку и опустил руки, точно два ремня.

— Понимаю, — кивнул замполит. — Как же он так?

— Что?

— Стрелком?

— Да такое дело… в несчастный случай попал, первый раз без инструктора, на утёнке». Поднялся хорошо, выполнил фигуры положенные, а на посадке не задалось, носом клюнул, может, яма, может, сам он… виноват был, но клюнул, да плохо так… ну, мы подбежали, инструктор ревёт, как шатун. Самолёт хоть и старый, но с него ж потом спрос… вытащили дружка моего, голова в крови, подлатали да отправили в госпиталь. А нас утром на фронт. Тогда его последний раз и видел.

Устюгов потёр лоб.

— Ещё помню, несём его, с носилок кровь капает, мы же как могли перевязали, бинт аж чёрный, а он увидел меня и затянул: «и в жаркое дело, спокойно и смело, иди, не боясь ничего».

— Из фильма?

— Да. Мы когда пацанами были, после выпускного пошли в киношку. Первый раз за деньги, как взрослые, на «Остров сокровищ», а там песня такая была. Мы это кино смотрели раз сто, заберёмся с пацанами на забор и смотрим. Михалыч нас шукал поначалу, а потом… чего шукать, уж видели сто раз, да и чего с нас взять? А там девушки в белых платьях, офицеры, лётчики… знаешь, как нам тогда такими же стать хотелось? Эти крылья на плече, в темноте как звёзды… — Устюгов вздохнул, — сверкали. Дотянуться бы! И мы эту песню наизусть. А потом до крика: «в жаркое дело, спокойно и смело…», как гимн. Наш с Костяном гимн. И вместе в училище записались. Его родители тогда шумели, не хотели отпускать, у него семья… инженеры все… И вот он лежит, и поёт, а с бинтов кровь капает, понимаешь? Я тогда понял: с Чумой всё будет хорошо, ещё полетаем.

Устюгов замолчал, заходили на щеках желваки, он посмотрел на присевшего рядом замполита, заглянул в глаза:

— А его в стрелки! В стрелки, понимаешь?!

— Наверное, после ранения…

— Наверное… — Устюгов проверил один пустой карман, другой. — Вот и полетали… «иди, не боясь ничего»… есть?

Замполит достал и протянул папироску.

— Спасибо. А-а…

— Сейчас, — Гусев выудил из кармана американскую «Зиппо», ловким движением большого пальца откинул крышечку и чиркнул. Один раз, второй — одни искры. — Сука, не нравится ей наша советская соляра, отрыжка буржуазная.

— Да и выкинь ты её, наши спички надёжней.

— Не могу. Память. Брат подарил.

— Как он?

— Погиб.

— Погиб. — Устюгов подошёл к чадившей гильзе и прикурил от стройного язычка пламени. — Извини, Виталь Иваныч… извини.

— Да война эта чертова, будь она неладна.

— Война…

Устюгов сел рядом и оба замолчали.

3.

Боевой вылет штурмовика — рутина. Отработанная до автоматизма рутина. Действия лётчика на земле и в воздухе: подготовка, взлёт, сбор, выход на цель, атака «по ведущему», отход.

Память не слишком усердствует в бережном хранении таких архивов, смешивая их в обобщённую картину боевого дня. Запечатлеваются другие моменты. Когда рутинность ломается под ударом пуль, когда останавливает свой привычный бег, вторя отказавшему двигателю, когда всё решают секунды.

Сам бой — вспышка, длиной от пяти до пятнадцати минут. Остальное — лишь ожидание её яркого пламени и «восстановление зрения» после угасания.

Остальное — жизнь.

С тем, что осталось. Со смертью друзей и товарищей.

Дождь зарядил с утра. Настойчивый шёпот капель за окном пробирался сквозь мембрану сна, и губы пилотов трогали лёгкие улыбки. Спали через «не могу»: вскакивали по биологическим часам, прислушивались к дождю, снова заворачивались в серые одеяла. Раз нелётная, значит можно.

Весь день курили и ждали обоз. В обед дождь закончился, и вместе с жёлтыми лучами солнца в расположение части вползла телега под управлением седого старика, лицо которого пряталось за лохматой бородой. Цокнув на кобылу, старик осмотрелся и крикнул:

— Приехали, кажись.

Из телеги высунулась чья-то голова и растянулась в широченной улыбке.

— Вот маладэц, дарагой, вай, маладэц, сто лет тибэ нэ хворать, дарагой. Падъём, джигит, прибыли, поднимайся уже, вставай, праклятьем заклеймённый. Падъём, тибэ гаварят.

— А? Что? — из телеги поднялась вторая голова.

— Приехали, гаварю, вот ани, горбатые наши.

Со стороны казармы донеслись удивлённые крики:

— Гоги! Наш Гоги вернулся, ай джигит! И Лапоть! Целы-таки, бродяги!

Пропавший вчера Гоги выбрался из телеги, почесал заросшую грудь через дырку в гимнастёрке и с довольной ухмылкой стащил с повозки большой мешок. Мешок брыкался и хрюкал. Подбежали товарищи.

— Гоги! Лапоть! Живы!

— Так точна.

— Ну! А это что?

— А это, дэти маи, барашык. Слушай, шашлик вам будэт, а!

— Так то же парась?! Хрюкает же…

— Э-э? Зачем говарыш парась? То барашык, — Гоги развязал узелок, и в отверстие высунулась розовая морда, задёргала пятачком и противно взвизгнула, — толька бритый.

Все дружно засмеялись и потащили уцелевшего пилота в дом. За ними, чавкая сапогами по лужам, двинулся стрелок.

Штабной обоз прибыл в сумерках. Натужно рыча двигателями, полуторки отчаянно месили раскисшую землю. Дорога дыбилась, словно кошачьи спины. Издалека могло показаться, сквозь морской шторм прорываются катера, освещая путь полуслепыми от налипшей грязи фонарями.

На машинах привезли продовольствие, почту и обещанное пополнение.

Комэск Акундинов выстроил всех на взлётном поле и провёл перекличку. Три пилота, пять стрелков, один механик. «Старики» расселись вдоль стены; курили, разглядывали молодняк, подшучивали. Устюгов сидел внутри здания и молчал под чужие рассказы. Вошёл политрук.

— Утюг, здесь? Твой стрелок прибыл. Иди, знакомься. Давай-давай, выползай из норы.

Устюгов нехотя встал, надел пилотку и направился к Гусеву.

— Да брось ты, Виталь Иваныч, какая нора?

— Давай-давай, смелее.

Улица встретила темнотой и прохладой. От земли тянуло увядающей травой и грязью. Устюгов остановился, вставил в рот папиросу и бросил быстрый взгляд на бесцветную в темноте рубашку, контрастную полосу ремня, сапоги…

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться.

— Обращайтесь, — вздохнул Устюгов, хлопая себя по карманам в поисках спичек.

— Рядовой Контантин Чумазов, прибыл в распоряжение…

— Что? — перебил его Устюгов. — Кто?!

Он сплюнул папиросу:

— А?! Это кто? Разыгрывать меня, блять, вздумали?! — приблизился на шаг, вперился в лицо рядовому и вздрогнул. Отступил, провёл рукой по волосам, пилотка упала за спину, он качнулся, отошёл к стене, упёрся плечом, нагнулся, поднял пилотку, развернулся и, шатаясь, пошёл прочь.

— …вашей части, — медленно закончил рядовой. — Товарищ старший лейтенант?

— Иди спать, завтра в бой, — раздалось в ответ.

4.

Утром Устюгов попытался найти своего нового стрелка, но не смог. Тот подбежал перед самым вылетом, когда Юрий уже сидел в кабине, проверяя закрылки.

Взлёт. Сбор. Тишина в эфире, презрительный взгляд на переговорное устройство.

К цели подошли со стороны рассвета. Акундинов вывел чудным маршрутом: краем, оставив вражеский аэродром позади, а после, махнув крылом, заложил на девяносто.

Не уберегло.

На подходе штурмовиков встретил шквал зенитного огня. Близкий взрыв снаряда достал капитана — самолёт удивлённо вздрогнул, вспыхнул и, оглушённый, клюнул носом. Устюгов видел, как штурмовик Акундинова, рисуя в небе чёрный след, уходит в последнее пике. Слишком крутое, слишком обречённое. Лётчики, жавшиеся к ведущему, точно птенцы к курице, лишились вожака. Рация надрывалась металлическими проклятиями.

Атака ещё не началась, а они уже потеряли командира, экипаж Акундинова — Хорта.

Устюгов пошёл со снижением, надеясь, что остальные перестроятся «по нему». Дым. Гарь. Зенитки пятнали небо: чёрные, рассерженные плевки, которые пилот оставил над фонарём.

На взлётной полосе устроились снаряженные самолеты: немцы бегали, спешили на перехват.

Ниже, ниже, ниже, к напившейся туманом земле, и к солнцу вдоль росчерка крыш, и к людям, бегущим поперёк. Устюгов отбомбился точно по цели — за Акундинова, за Чуму, за всех — и, вытащив самолёт на ста метрах из пике, сделал «змейку» — собрал за собой штурмовики, уцелевшие в привычном аду.

Мысленно приготовились к следующему заходу. Теперь — ракеты.

На полуслове заткнулась зенитная артиллерия. Это могло означать лишь одно…

— Братцы, «Мессеры»! — запоздало предупредил наводчик.

«Мессершмитты» взмыли свечой посередине круга советских штурмовиков. Несущаяся к солнцу свастика. Устюгов выругался и принялся считать машины врага, сбился. Слишком много крестов — больше двух десятков.

Перед ним вынырнул «мессер», намереваясь атаковать кого-то из ребят. Лётчик влепил ему из пушек. Истребитель разорвало у хвоста, словно перешибло обухом огромного топора.

— Щас нас бить будут, — крикнул стрелок.

— Откуда?

— Один слева!

Параллельно оси Ил-2 скользнула трассирующая очередь.

Устюгов укрылся вправо, скольжением, с небольшим креном, бросая машину из стороны в сторону. Застучал пулемёт стрелка. «Мессер» протёк дымом, ударился о невидимую стену и пошёл к земле, будто потеряв горизонталь неба.

Появились истребители прикрытия — родные «Яки». Небесная карусель сыпанула самолётами: своими или фашистскими — не разберёшь. Горящие факелы. Преданный высотой хлам. Опьянённый боем, чей-то Ил-2 таранил своей левой консолью киль и кабину немецкого истребителя, но на выходе из безумной атаки получил в бок… упал тяжёлой горькой слезой.

Вновь заголосила артиллерия, в небо потянулись трассы зенитных пулемётов, захлёбываясь, примеряясь. Ливень снарядов и пуль, хлещущий снизу вверх. Огненные змеи, изгибающие хвосты в опасной синеве.

От напряжения дрожали ноги, сердце стучало в мокрую, хоть выжимай, гимнастёрку. На Устюгова шёл «мессер» — лоб в лоб. Лётчик принял воздушную дуэль. Оба ждали до последнего, до верного. А потом Устюгов нажал на гашетку — возможно, на секунду раньше гитлеровца, на сантиметры точнее, — и залепил прямо в лобовое стекло. Узкая кабина «шмитта» взорвалась красным.

Опередил. Убил. Значит — жив.

В этот раз — да. Смерть первой отвела взгляд.

— Рядовой, есть чем стрелять?

— Да, Юр, пока есть, — произнёс из шлемофона голос стрелка.

У Устюгова сдавило желудок, онемело сердце.

— Костя?

— Да!

— Это ты?

— Кто ж ещё?

— Но как? Тебя же…

— В жаркое дело, — рация хрипела и цыкала, но Устюгов узнал этот голос, он знал его, пару дней назад он был точно таким же, также скрипел, перекрикивая крупнокалиберное стрекотание пулемёта Березина, — спокойно и смело…

— …иди, не боясь ничего! Костян! Но как?

— Вот вернёмся…

На плоскостях фонтанчиками брызнули эрликоновские выстрелы. Устюгов положил самолёт на крыло — и тут же совсем рядом грохнул зенитный снаряд, там, откуда он собирался уйти в пикирование. Обшивку фюзеляжа посекло осколками.

— Уходим на бреющий! — скомандовал он товарищам.

Выход из круга — это тяжело. Потому что последнему крепко достанется, наверняка.

Устюгов бросил машину к земле.

Шли двумя четвёрками, низко, словно с ветки на ветку: с брюха немцам не подойти, а сзади — начеку стрелки. Парочка «мессеров» увязалась следом, настырные, опасные — догоняют, бьют залпом, прицельно, экономно. У ведущего левой четвёрки срезало антенну, у второго выпали щитки, пожирая драгоценные километры скорости, из дыры фюзеляжа третьего лилось масло.

— Юра! Юра! — звала рация.

Лётчик узнал голос лейтенанта Амосова.

— Юра! За бортом! У тебя стрелка выкинуло!

Сначала Устюгов ничего не увидел — только искорёженный лючок для загрузки ящика с патронами на обшивке крыла. А потом понял: с другой стороны! Стрелка выбросило из кабины, видимо, рвануло взрывной волной, срезало осколком привязную струну, окунуло в бездну.

Каким-то чудом Костя не сорвался. Болтался за бортом на парашютной лямке, зацепившейся за что-то внутри стрелковой лохани, — вот оно, то самое чудо. Хватался за край кабины, снося избиения скорости: его колотило, тёрло, вдавливало в изуродованный фюзеляж, острый, злой, кровоточащий, рвущий комбинезон и тело.

Домой.

Устюгова прикрывали. Самолёт превратился в хрустальную птицу, которая требует бесконечной нежности и внимания. Он никогда не вёл Ил-2 так бережно — словно оказался вне кабины, словно нёс в ладонях птенца.

Нёс к дому обессиленного друга.

Неужели того самого, которого уже потерял однажды? Лётчик истребителя пытался поддержать стрелка. Взмахом руки за бронестеклом, покачиванием плоскостей, теснотой неба — порой он сближался настолько, что крыло оказывалось практически под ногами Костика. Во всём этом Устюгову виделась агония обречённости.

Линия фронта и огонь советских зениток остались за хвостовым оперением. Впереди — аэродром…

Устюгов открыл фонарь — жара в кабине стояла невыносимая, панибратская, до амикошонства наглая, — и крикнул Косте что-то неразборчиво-оптимистичное. Затем поставил гашетки на предохранитель, потянул на себя ручку предохранителя пневмоперезарядки, нажал на ручку пневмоперезарядки пушек, пулемётов, выключил рацию, перевёл винт на малый шаг. Давление воздушной системы упало, и он открыл бортовой баллон. На двухстах двадцати километрах в час дал рукоятку крана шасси от себя, медленно, чутко, точно стелил под спящего. Автоматизм операций отвлекал Устюгова от дурных мыслей. На панели загорелись зелёные лампочки: шасси выпущено. Летчик зафиксировал рукоятку стопорной шпилькой.

«Так, хорошо, хорошо…»

Устюгов расконтрил рукоятку крана щитков, прикрыл шторки водорадиатора, на планировании выпустил щитки, триммером руля высоты снял нагрузку с ручки управления, снизил скорость и установил расчёт на посадку.

Приближалась посадочная полоса — утрамбованная земля, угроза, крепкий противник.

«Только бы успел поджать ноги, только бы смог…»

Он полностью добрал на себя ручку управления. Когда колёса штурмовика коснулись земли, захотелось зажмуриться, на секунду спрятаться в темноте, но Устюгов не позволил себе такой роскоши. Ему показалось, что штурмовик упал на бетон: всё внутри сжалось, задрожало, оглушённое мерзким ощущением, хотя летчик понимал — так мягко, как сейчас, он ещё ни разу не садился. Это осознание осталось на периферии мыслей, никчёмное и дремотное.

«Ильюшин» пробежал двадцать метров, тридцать, сорок… летчик плавно задействовал тормоза. Из хрустальной птицы машина превратилась в тяжёлого уставшего зверя, желающего единственно остановиться, упасть, отдохнуть. Возможно, умереть.

Стрелки скоростей замерли.

Устюгов убрал щитки, открыл до упора фонарь и, прежде чем зарулить на стоянку и остановить мотор, поднялся над кабиной и оглянулся на посадочную полосу.

Костя лежал на спине, в полсотне метров от самолёта, он словно смотрел в перевёрнутый черпак неба, дно которого натёрли до серебристого мерцания. Лямка парашюта оторвалась при посадке. Над неподвижным стрелком низко прошёл истребитель. Серьёзность «Яка» была красноречивее изломанной позы стрелка — Устюгов многое бы отдал, чтобы увидеть ликующее покачивание крыльями. Но нет.

Чуда не свершилось.

Костик погиб.

Снова.

5.

Вечером, помянув экипажи Акундинова — Хорха, Смирнова — Штангеева, а также стрелка Константина Чумазова, стали читать письма. Кто по третьему разу, кто по четвёртому. Мусолили, вчитывались, перечитывали, писали ответы, сгорбившись над планшетом и слюнявя синим языком карандаш. Другие смолили папиросы, хмуро уставившись перед собой и покусывая губы.

Устюгов сидел на табурете перед крыльцом и чистил свой ТТ. На улицу вывалился старший лейтенант Андрей Волков. Увидев Устюгова, поджёг папироску:

— Что сделаешь, когда война, пффф… закончится?

Устюгов почти не размышлял над вопросом:

— Напишу матери. Первое письмо.

Волков задумчиво кивнул, и продолжил мелко кивать, словно угасая вместе с мыслью.

— Длинное будет письмо.

— Нет, — сказал Устюгов. — Короткое. «Мама, я остался жив».

Он щёлкнул предохранителем и отставил ТТ на колене, резко, будто обжёгся.

— Почему не пишешь? — спросил Волк, помолчав. — Мать ведь, волнуется, небось.

Волков писал домой раз в месяц, отправлял вместе с жалованием. Устюгов слал только деньги.

— Не о чем, — сказал он. — Кроме смерти — не о чем.

— Вот чудак! О жизни пиши! Как «Землянку», пффф, поём душевно. О самогоне жгучем, о медсёстрах да мотористках, о неверующем в приметы Евлампове, который бреется перед вылетом — и хоть бы хны. О барашке, которого Гоги на соляру выменял, и которого девки себе забрали, на откорм будто бы… Юр, да хоть о небе напиши.

— Зачем? Если над всем этим смерть. Если не вернусь, то — зачем?

Волк покачал головой, плюнул на бычок и щелчком отправил в темноту.

— За самогоном надо идти, — сказал, завершая, — без командира теперь.

— Как моего стрелка звали, помнишь? — тихо, словно в тревожную пустоту, спросил Устюгов. На Волкова он не смотрел.

— Эм… как-то… на «чэ»…

— Константин Чумазов.

— Точно, Чумазов, и что?

— А до него как стрелка звали?

— Слышь, пехота…

— Так же. Константин Чумазов.

— Да ладно, Утюг! Шутишь?!

— Не шучу… Сегодня в штабе проверил.

— Не, бывает же такое, ты смотри! Братья что ли?

— Нет, не братья. Друг мой, со школы…

Волков поднял брови.

— Учились с ним вместе… и знаешь что?

— Ну?

Устюгов сжал виски длинными пальцами правой руки, зажмурился на секунду.

— Я уж не стал Гусю говорить, но тогда… в училище, когда Чума носом клюнул… — Устюгов взял ТТ, встал, вложил пистолет в кобуру, расправил под ремнём рубаху и пристально посмотрел в глаза Волкову. — Не спасли его тогда, умер Чума.

Устюгов сжал губы, развернулся и пошёл в дом.

— Хрена… и чего? Утюг, не понял я ничего… А-а! — Волк махнул рукой, потёр затылок, надвинул пилотку и звонко свистнул: — Эй, пехота, а ну-ка сгоняй на склад за первачом для младшего офицерского состава. Да про своих там не забудь.

Несколько часов спустя Устюгов вышел из казармы, сделал несколько неуверенных шагов и, покачиваясь, стал ковыряться с ширинкой.

— Твою же, грёбаную мать… что ж за херня… это же надо было так…

Закончив, он поднял голову вверх и увидел звёзды, Луну, а под ними горбатые силуэты самолётов, выстроенных перпендикулярно полосе подходов в ровную, как на параде, шеренгу. Потёр лоб, икнул и двинулся к ним. Пошатываясь, добрёл до своего «Ильюшина».

Самолёт залатали, отмыли от крови… даже звёздочку механик успел подрисовать. Свежая, она ярче других отзывалась на тусклый ночной свет. «За того тощего, что пёр в лобовую», — подумал Устюгов. Подошёл ближе, провёл рукой по шершавому крылу, припал всем телом к фюзеляжу, упёрся лбом.

— Друг ты мой, дружище… Как же так? Мы с тобой, вот, стоим, и хоть бы что нам… а Костян, а он… в земле лежит…

Горло сдавило, он едва не заскулил.

— Эх, Илюша… Как же так?

Оттолкнул от себя покатый бок самолёта и, едва удержавшись на ногах, двинулся в поле.

— Стой, кто идёт? — испуганно выдохнул солдат.

— Свои… — пробормотал пьяный Устюгов.

— Стой, стрелять буду!

— Свои же, говорю, старший… старший лейтенант Устюгов, твою мать.

— Какой ещё Устюгов? А ну стоять!

— А ты мне, рядовой, не приказывай! — заревел лётчик и галсами пошёл в атаку на часового. — Стрелять бу-удешь? Ну дава-ай, немцы стреляли и ты попробуй, ну! Стреля-а-ай! Стреляй, что уставился! А-а-а, слабо? Тогда учись, смотри, как стрелять надо…

Устюгов нащупал на поясе ремень, большим пальцем сорвал язычок на кобуре, просунул руку под клапан и поднял перед собой чёрный, как зрачок ночи, ТТ. Снял с предохранителя, приставил к виску и нажал на спусковой крючок.

Оглушило, выжгло, освободило — и Устюгова не стало. Стреляная гильза вылетела в окно затвора, словно выброшенный из кабины пилот…

6.

Утро. Побудка. Построение. Взгляд на командира, капитана Акундинова, прибывшего ночью. Бодрый, ходит гоголем, как ни в чём не бывало, отбирает на вылет, гремит, будто танк:

— Волков — Захарцев, Кочубасов — Демьяненко, Гогиниешвили — Лапоч, Устюгов — Чумазов. Вольно…

Устюгов, как во сне, подошёл к капитану и с трудом заглянул в глаза.

— Утюг, самочувствие в норме? — отозвался командир.

— Так точно, — рявкнул, не задумываясь, не зная, что «так», а что «точно». Штурмовик капитана, гибнущий в пике? Небритый Акундинов, стоящий перед ним?

— Иди тогда, распишись за самолёт и жди команды.

— Есть.

Расписался, присел у самолётов. Григорьевич, механик, что-то бубнил про дутик, тросик нейтрализации радиопомех, настройки взрывателя… А в голове, как перекошенную патронную ленту пулемёта, заклинило «Устюгов — Чумазов». Он сунулся за папиросой, но в руках оказался «Тульский Токарев». Звезда на рукоятке, «С-С-С-Р», заряжен, снят с предохранителя…

…и семь патронов, вместо восьми.

Устюгов спрятал ТТ в кобуру, встал. Лямки, парашют, травинка во рту Григорьевича:

— Стрелок-то где твой?

— Подойдёт. — Устюгов сдвинул фонарь. — Подойдёт.

Ил-2 скользил над вражеской территорией на облегчённом винте. В ожидании зенитного лая, Устюгов напряжённо следил за сигналами ведущего и воздухом.

Первый залп — самый опасный, самый злой и непредсказуемый, как метнувшийся из темноты пёс. Откуда выпрыгнет? Куда будет целить клыками?

Не маневрировали, шли группой.

Ждали.

И вот пять или шесть чёрных шапок раскрылись левее на той же высоте — пять или шесть челюстей прокусили небо, и оно брызнуло чернильной кровью.

Теперь проще. Собак не спускают в одно и то же место, если их пасти по-прежнему полны лишь слюной. Промазал — надо поправить, примериться к юркому авиационному мясу. Так происходит почти всегда. Неписанное правило, байка неба, одна из многих. Садящийся в поле лётчик обязательно «найдёт» самолётом одно единственное дерево или полевую кухню, а артиллерист будет искать новую точку для выстрела, если предыдущей добычей стали облака.

Устюгов нырнул в тающие разрывы, немецкая артиллерия ударила правее.

Штурмовик проскочил.

Немецкая колонна спешила на помощь отступающим частям. Звено Устюгова атаковало врага с высоты четыреста метров — ударило бомбами по чёрному червю, состоящему из техники и людей. Застали врасплох: бомбы обрушились в наполненные пехотой кузова, в тесные прорехи между кабинами, в зазоры между сосредоточенностью и паникой. И только после этого червь остановился, распался, попытался размазать своё тело по зелёному полю.

Устюгов вывел самолёт из атаки, качнул крыльями и пошёл на второй заход.

Над колонной горящих грузовиков поднимались жирные клубы дыма. Уцелевшие машины рассредоточивались, по полю бежали солдаты.

— Не уйдёшь, сучье отрепье, — предупредил лётчик, поливая фашистов свинцом.

Пули прорыли поле. Перемешали землю, камни, зелень и людей. Устюгову удалось разглядеть размытые страхом лица, взрывающиеся кровью тела. Немцы ответили из всего, что нашлось под рукой, что могло стрелять: миномётов, танковых пушек, фаустпатронов, «эрликонов», автоматов.

На выходе из пике, когда пилот отжал гашетку — заработал пулемёт стрелка. Буравя винтом стены дыма, Устюгов проскочил над колонной, развернулся на запад и стал подниматься к облакам.

— Ещё разок рубанём, — прошипел он в переговорное устройство.

Внизу, над зелёным сукном, мчались немецкие истребители. Устюгов проклял глазами тонкие фюзеляжи вражеских самолётов, а потом сказал:

— «Мессеры» идут. Передай экипажам.

Загрохотали пулемёты «горбатых», схватились, закружили, затанцевали. Безопасное небо сузилось до размера зрачка, ослеплённого ярким светом.

— «Шмитт» горит! — крикнул Костя.

Лишившись крыла, истребитель падал. С огнеточащей раной, в облаке обломков, крутясь вокруг своей оси, словно семена ясеня. Фашист обречён: не выпрыгнуть — разрубит целым крылом.

— Командир, справа! Далеко ещё.

Устюгов резко потерял высоту и стал набирать скорость — в сплит. По идущему встречным курсом противнику он дал длинную очередь, но промазал. Ушёл в оборонительный манёвр.

«Мессершмитт» скользил выше, под четыре четверти. Устюгова охватил азарт. Рискуя потерять скорость и свалиться, он поддёрнул штурмовик и влепил очередь из пулемёта. Трасса прошла рядом, не беда: примерочная — по ней лётчик дал пушечный огонь. Истребитель брызнул щепками и завалился на правый бок.

— Юр, — подавлено позвал стрелок, — патроны кончились.

И тут же самолёт нарвался на пушечную очередь «мессера». Словно приговорённый к расплате безоружный дуэлянт. В пробоинах свистел ветер, правое крыло вспыхнуло. Устюгов бросил машину вниз, заскользил влево, сбивая пламя.

Переговорное устройство сипело.

— Чума, что у тебя? Жив?

В ответ: хрип.

Жёлтые трассы резали небо, как сваркой, истребители люфтваффе клевали с коротких дистанций. Бой превратился в неорганизованную сечу, разрозненные штурмовики отбивались как могли.

Над Устюговым зависли кресты и свастики. Два хищника. Лётчик пошёл со снижением, пытаясь оторваться на скорости.

Первый «мессер» атаковал с пятидесяти метров. Планшет с картой выпорхнул в форточку, и тонкий крепкий ремень притянул Устюгова к фонарю. Лётчик с трудом оборвал кожаный поводок.

Атаковавший истребитель вырвался вперёд, нагло подошёл слева: всматривался, оценивал причинённый урон. «Не уйти», — подумал Устюгов, скользнув взглядом по акульим бокам, крестам, свастикам, красно-чёрной эмблеме с мечом. Но истребитель показал голубое брюхо и скрылся позади.

Устюгова атаковал второй «мессер». Прицельно, больно, яростно. Изрешечённый штурмовик начало трясти, но машина оставалась управляемой, не горела.

Лётчик взял влево, и вдруг немцы отстали, исчезли.

«Почему не пошли следом? Почему не добили?»

И тогда Устюгов догадался — фотокинопулемёт. Вот, что его спасло. Оба немца засчитали себе сбитый самолёт, имея плёночное доказательство прицельной стрельбы. Плюнули на него, как на обесценившийся трофей. Решили, что не дотянет.

«Дотяну. Теперь должен».

Устюгов развернулся на север. Температура воды и давление масла держались в норме. Бронезаслонку в атаке он оставил открытой, чтобы не перегрелся мотор. Повезло — в маслорадиатор не попали.

Стрелок молчал, не отзывался. Устюгову сделалось дурно. Это походило на безумный сон, на липкий кошмар.

Впереди шли два «Ильюшина» другого авиаполка. Лётчик пристроился за ними. Развернулись на восток, долетел с ними до города, сориентировался и направился к своему аэродрому.

При посадке «горбатого» мотало, будто кумач над революционной толпой. Устюгов берёг зубы от бьющей ручки, старался не разбить лицо. Самолёт рвануло раз, ещё, и он встал как вкопанный. Лётчик больно приложился скулой.

Он оставался в кабине довольно долго. Просто сидел неподвижно и смотрел в панель, не видя приборов и выключателей.

— Ух и разделали тебя, — покачал головой Григорьевич, когда Устюгов открыл фонарь и встал в полный рост. — Стрелка, стрелка достаньте! — это уже не лётчику, другим.

— Не помочь.

— Доставайте…

Лётчик спустился на землю.

Пробиты покрышки, стойки шасси, сколот кусок винта, повсюду дыры — самолёт искалечен, мёртв. Уцелел только мотор и бензобак. И Устюгов.

Устюгов, который привёз Костика мёртвым.

В третий раз.

Глядя, как тело стрелка достают из кабины, он сделал шаг назад, второй, третий, его глаза стали холодными, как стеклянные шарики. В одном из механиков он узнал Костю, увидел его лицо. Внутри взвыло струной — тут же оборвалось. Что-то важное, делающее этот мир понятным и последовательным. Устюгов протёр глаза рукой. Механик стал самим собой. Костя исчез, но сразу возник в кабине идущего на посадку штурмовика. Устюгов не мог видеть лицо пилота с земли, но это не имело значения. Уже — нет.

Бомбовые отсеки его сознания раскрылись, и туда стали загружать нечто бесформенное, чёрное, пугающее.

Последнее пике Акундинова, Чума, восьмой патрон…

Устюгов развернулся и пошёл в направлении мызы. Бездумно, вперёд, главное — прочь. Погода испортилась. Небо висело низко: тяжёлое, мышиного цвета, как солдатская шинель. Пошёл дождь. Приземистые деревенские домики медленно вырастали из прибитой каплями земли, точно деревянные грибы, с каждым десятком шагов, с каждой оброненной фразой. Мир — тесный, сырой, небрежно струганный, — внимал бессмысленному шёпоту лётчика, изредка оглашаясь криком вороны.

Кто-то позвал, окликнул.

Голос был знакомым. Таким знакомым… Устюгов стиснул зубы и зашептал ещё более отчаянно, более бессвязно. Он не остановился, не оглянулся — продолжал идти вперёд.

Мимо проплыли тёмные штакетины изгороди, мелькнул перевёрнутый кувшин со сколотым горлышком, по лицу царапнула ветка яблони. Устюгов увидел калитку, и лавку рядом с калиткой, и ухватистые листья крапивы, скрывшие левый край лавки, и сел прямо туда, в крапиву, в сырость, в тишину.

И медленно опустил лицо в ладони.

7.

Утром следующего дня всё повторилось. Устюгов мрачно смотрел, как стрелок несётся к самолёту, нахлобучивая на ходу ушастый шлем и роняя перчатки.

Команда, взлёт, круги над полем, сбор.

Устюгов занял место в строю, но через некоторое время стал отставать.

— Утюг, что там? — нарушил радиомолчание Акундинов.

— Давление.

Соврал. С двигателем всё было в порядке. Лётчик присматривал подходящее для посадки поле. И, когда группа скрылась из вида, направил самолёт к земле. Остановил машину недалеко от леса, заглушил двигатель, отодвинул фонарь, вылез на крыло и подошёл к стрелку. Присмотрелся.

В кабине стрелка сидел его друг. Чума. Костик. Призрак. Трижды, нет, четырежды погибший, и четырежды вернувшийся. К нему, Устюгову. Зачем?

— Выходи, Чума, разговор есть.

Костя выбрался, спрыгнул на траву.

— Тихо-то как… травой пахнет…

— Ты мне, Костян, вот что объясни. Ты вчера со мной летал, подожди, я спрошу, подожди, говорю… ты со мной вчера летал и погиб. И перед этим два раза со мной летал, вот в этой самой кабине, за этим самым пулемётом, и умирал, и возвращался, как такое может быть? Как? Ведь я же видел… как уносят тебя… лицо, ноги, всё в крови… невозможно, так не бывает! Не бывает так! А капитан? Как Акундинов уцелел? Ведь я же видел, все видели… и помянули потом… как такое может быть, скажи? В конце концов я сам, сам, понимаешь, стрелялся! Кажется… ведь я же не сплю, не сошёл с ума? Что ты молчишь?! Я же не сошёл с ума, так? Я же вот, видишь, лётчик, летаю, бью немцев! И возвращаюсь… но ты! Ты!!! Как ты возвращаешься каждый раз? С того света… — Устюгов замолк, подошёл к Чумазову, стиснув зубы, сжав кулаки, посмотрел прямо в глаза, в серые, настоящие глаза, именно такие, какими их помнил.

— Юр, ты же помнишь… — сказал стрелок, — «и в жаркое дело, спокойно и смело…»

— В жаркое дело, говоришь?.. Спокойно, говоришь?.. — задохнулся Устюгов. — А я не могу спокойно, когда вокруг меня какая-то чертовщина происходит… Понимаешь? Не могу! Не могу я так, не могу прощаться с другом после каждого боя, не могу слышать каждый день, как он умирает у меня за спиной, не могу… спокойно! Ты… ты! — Устюгов поднял руку, в которой оказался ТТ, лицо его покраснело, точно свежая рана, потом сделалось молочно-белым, как верхняя часть ногтя, лётчик опустил глаза и с силой оттолкнул Чумазова. — Ты же умер! Погиб! Тогда, в училище! Ты же погиб тогда!

— Да нет же, не погибал я… никто не погибал.

Устюгов поднял взгляд и отшатнулся, словно получил выстрел в лицо. Пистолет едва не выпал из ослабшей руки, глаза набухли кровью и выпучились, шестерни сердца заклинило болью.

— Ты… ты…

Стоящий перед ним продолжил:

— Никто не погибал. Никто, кроме тебя. Только ты, каждый раз — только ты. За нас, за всех.

Устюгов отпустил тяжёлые воспалённые веки, с трудом поднял, надеясь обмануться ещё раз. В этот раз — особенно. Но снова увидел самого себя. Перед ним стояло его отражение, словно на землю упала гильотина гигантского зеркала. Двойник в замасленной «счастливой» гимнастёрке под ремнями, в шлеме с очками на лбу.

«Отражение» спрятало пистолет в кобуру, улыбнулось и, хлопнув Устюгова по плечу, сказало:

— Чума, прекращай дурака валять, мне же теперь с особистами объясняться… да уж, непростой разговорчик предстоит. Ладно, полетели громить фашистов. Без нас же не справятся.

Устюгов осмотрел себя. На нём была форма стрелка. И никакого пистолета в руке, никакой кобуры на бедре, он сделал шаг назад, развернулся к штурмовику и увидел собственную спину. Другой стрелок лез в кабину, поправлял ремни, осматривал пулемёт, ёрзал на лямке… Он видел это со стороны, в то же время находясь в кабине стрелка, глядя на высокий хвост перед собой, и одновременно — на приборы кабины пилота, на ручку управления, перекрестие прицела на стекле.

Он задвинул фонарь, перевёл закрылки, запустил двигатель, двинул рычаг тяги — и поднялся над полем.

Он увидел, как мимо проносится, задирая подол зелёного поля, штурмовик, а на месте пилота — он, Юрий Устюгов, а за спиной — Костик Чумазов, Чума.

Он улетел.

Он остался.

Глядя, как штурмовик набирает высоту, следуя в зарево нового боя, без надежды на возвращение. Чёрная тень на сером небе, фантом, проказа, угроза. Крылатая машина неслась к врагу, словно пытаясь оправдать своё прозвище, данное гитлеровцами, словно это и была «Schwarzer Tod».

Чума.

«Всё теперь одному.

Только кажется мне,

Это я не вернулся из боя»

Владимир Высоцкий.

— — —

Солнце — цвета крови, напуганное, отёчное. Жара плавит воздух в саду Тюильри, течёт над дворцовой оградой, которую колышут тысячи рук. Живой коридор из швейцарских и французских гвардейцев. Вкрапления дворян, красные куртки, пистолеты и шпаги.

По ступеням дворца сходит толстяк — король сдаётся Национальному собранию. Рядом с монархом резвится мальчик-дофин, позади грациозно шествует супруга. На Антуанетте белое платье с высоким поясом и шляпа с перьями, по правую руку — любимая подруга, молодая герцогиня Ламбаль.

— В этом году листья падают слишком рано, — говорит король. — Когда возвратимся во дворец, надо сделать садовникам замечание.

— Вы не вернетесь во дворец, Ваше Величество…

Решётка падает. Сад Тюильри наводняет толпа, кричит, теснит, сжимает. Десятки голодных рук, сжатых кулаков, остервенелые ртов. Голова гвардейца на пике… Сорванная с Антуанетты косынка… Безжалостные топоры… Разрубленные трупы защитников… брошенные в толпу руки, ноги…

Дым и грохот пушек над площадью, над бегущими людьми. Дворец Тюильри, где некогда играл юный Моцарт, разгромлен яростью штурма: обломки людей, трупы мебели, женские туфли, пролившиеся на пол зеркала…

Видение дрожит и исчезает.

Уступает место другому фантому.

Эшафот на площади Конкорд. Толстый монарх неуклюже опускается на колени, ложится лицом вниз, живот, словно тесто, расползается по доске. Удар топора. Рёв толпы. Склонившийся над корзиной палач. Протянутые к эшафоту платки, на которые из отрубленной головы капает кровь короля…

Темнота. Свет. Очередной призрак.

Антуанетта в громыхающей телеге, её руки связаны. Толпа вокруг густа, а конные жандармы похмельны. Оскалы. Проклятья. Плевки.

Счастливые лица. Площадь. Эшафот. Глухой удар. Палач поднимает руку с головой королевы: узкий нос, выпяченная губа, мёртвая надменность. Крепкие пальцы убийцы вязнут в седых волосах… платки краснеют от крови… И тут глаза Антуанетты… открываются.

Мужчина очнулся. Ядро мира — его тело — лежало на узкой кровати. Пациент услышал голос гипнотизёра:

— Несколько часов, всего несколько часов — и многовековая монархия летит во тьму, тридцать третий король Франции свергнут, а королевская семья брошена в башню дворца Тампль. А после казнена. Вожди, короли, президенты… Восход и закат власти. Рождение и кончина в красных тонах.

— Её глаза… — прошептал мужчина на кушетке.

— Бывает. Редко, но бывает, — сказал Сен-Жермен. — Посмертное сокращение мышц… Но оставим мёртвую королеву и вернёмся в настоящее. Хочу констатировать, что вы неплохо переносите погружения. Весьма пластичное сознание.

— Это хорошо?

Гипнотизёр усмехнулся.

— О да, друг мой. Для историй — просто превосходно. Особенно для тех историй, которые случились, но не здесь, не в нашем слое. С нашими отражениями, с отражениями наших правителей, с отражениями двух главных основ — мира живых и мира мёртвых. Слушайте. Смотрите. Спите…

Чемодан президента

А. Жарков, Д. Костюкевич

Со скоростью сто пятьдесят километров в час машины мчались по пустому Рублёво-Успенскому шоссе, на Москву, в Кремль. «Лидер» — головной автомобиль спецгруппы — вырвался на сто метров, заботясь о свободной дороге. Следом мчался шеститонный броневик ЗИЛ-41052. На плюшевой обивке пассажирского салона сидели двое: президент и начальник личной охраны. Молчали. Шипел кондиционер. За пуленепробиваемыми стёклами, способными выдержать взрыв гранаты, мельтешили реликтовые сосны. За самым безопасным автомобилем страны, собранным вручную вокруг сварной бронированной капсулы, следовал «Скорпион» — лимузин выездной охраны. Страховал на случай тарана. Падающие гидравлические стеклоподъёмники, люк в крыше, вращающиеся стулья, три тонны стиснутой, как зубы, брони — «Скорпион» был готов к ответным мерам, всегда, везде. В четвёртой машине, замыкающей разорванную усердием «лидера» колонну, теснились пасмурные полковники. Огромное запястье одного из них сковывал браслет наручников, стальная цепь бежала к знаменитому чемоданчику с «ядерной кнопкой».

Десять минут назад кортеж выехал через главные ворота президентской дачи в Барвихе, построенной в 1985 году специально для Михаила Сергеевича. Вынырнул из-под взглядов видеокамер и прожекторов, покинув самую охраняемую в Советском Союзе территорию: с сейсмической и лучевой сигнализацией, с проложенным от Москвы-реки отводным каналом и собственной секретной веткой метро, с двумя уникальными танками в ангаре, в шикарных салонах которых можно пересидеть ядерный взрыв.

Трассу перекрыли заранее, уже час водители томились за невидимой линией, обозначенной милицейской властью. С ненавистью всматривались в уходившее за горизонт полотно дороги, серое и пустое, словно взлётная полоса.

Первый советский президент — надругательство над старым порядком, вызов даже для страны по уши сытой подгнившей идеологией. Склонённая перед Западом голова, панихида по «собственному пути» и кровавый крест на завоеваниях Великой Революции. Нож в спину Партии. Но охрана повсюду — никто не должен помешать президенту закончить глумление. Дорога безопасна, нужна лишь последняя проверка.

И совершенная достоверность.

* * *

Двойник президента собрался вызвать водителя по селекторной связи, спросить, почему замедлились, почему… Неожиданно его бросило вперёд, на сидение рядом с начальником охраны, которого вдавило в мякоть спинки.

— Что за?..

Дисковые тормоза, способные остановить тепловоз, заблокировали все четыре колеса. В нескольких метрах от приостановившегося лимузина чернел «Лидер» — ЗИЛ развернуло поперёк дороги. Ужасное предчувствие скрутилось колючим клубком внизу живота «президента». Он развернулся, перекинул через грудь и застегнул ремень безопасности.

— Мы не должны были останавливаться!

Что-то со страшной силой ударило в дно капсулы. Бронированный седан взлетел в воздух. Застонал металл, мир за стёклами сделался ослепительно белым, красным, чёрным.

Взрыв вычерпал воронку шириной три метра, отшвырнул «Скорпион», словно шкатулку из жести. По полю будто бросили пустотелые шары, внутри которых перекатывались раскаты грома.

Президентский лимузин, за чёрный цвет и угловатые формы прозванный в народе «чемоданом», рухнул на крышу рядом с дорогой. Удар сорвал с покорёженного кузова кокон из огня и дыма — сбросил, точно оцепенение.

С опозданием в вечность прозвучала серия взрывов, превративших участок трассы в котлован. А потом на стальную капсулу посыпались куски земли и асфальта…

* * *

Готов, готов, готов…

В крошечном, по меркам гигантской башни Дворца Советов, помещении мерцала красная лампочка. Человек в чёрной «Волге» сверился с часами: знал, что его вызвали, как только красный глаз ожил и подмигнул в первый раз, — лампочка моргала уже как три часа. И теперь не уснёт, пока он лично её не отключит.

Вершина дворца, увенчанная статуей Ленина, терялась в сером киселе облаков. Вождь мирового пролетариата проглядывался лишь в воображении, указывая направление в сыром небе столицы. Именно там, в дежурной комнате пустотелой руки главного большевицкого бога, и мерцал на пульте красный огонёк.

Шептал: готов, готов, готов…

Человек в чёрной «Волге», по правое крыло от которой проплывали грязно-красные стены Кремля, отчётливо видел этот тревожный огонёк, чувствовал его размеренное сердцебиение, — точно такой же вспыхивал и гас в его голове. Вот уже три часа, стоило лишь опустить на рычаг телефонную трубку. Принять вызов.

Главная сталинская высотка приближалась, посмеиваясь над перспективой, — расстояние измерялось лишь намотанной на колёса автомобиля дорогой, а не величиной пирамиды. В пределах центра она всегда оставалась просто громадной.

— Приехали, — сказал водитель, стараясь не показывать, что спешит избавиться от пассажира. Впрочем, безуспешно. Человек на заднем сидении «Волги» чувствовал его неприязнь и страх. Ещё два сигнала в его голове — такие же белые, как и тампоны в ноздрях водителя.

— Да, — только и сказал пассажир, потянувшись за каким-то предметом в ногах.

Через минуту он вышел из машины и превратился в человека с чёрным чемоданом.

Белые огоньки исчезли, он обесточил их в воображении, прежде чем остановиться перед бесконечными ступенями главного входа и обратить лицо вверх. За колонны исполинского многоярусного здания цеплялся туман. Когда-то с этого места открывался другой вид… Человек с чёрным чемоданом позволил воспоминаниям просочиться внутрь.

Каплями. Лицами. Голосами. Бегущими кадрами.

… — Указание свыше! Будешь снимать, как сносят храм Христа. И не смотри на меня так, сам не верю! Но работа серьёзная, поэтому лишнего не болтай. Понял? Подробно всё снимай, как начнут огораживать и до самого конца. Патронов не жалеть! Давай! Ни пуха!..

… — Да как же так, сынок? Москву красит, блестит, как солнышко, — и сносить? Скульптуры, иконы, фрески!.. Имена героев на мраморе галерей, имена погибших русских воинов!.. В честь их подвига и воздвигли храм Христа Спасителя. В благодарность к Промыслу Божию. Жертвовали все, и нищие, и богатые. И разрушить? Упаси Бог!.. Как ты сможешь такое снимать?..

…Камера, через объектив которой боишься взглянуть, но всё-таки смотришь…

…Мраморные скульптуры катятся с высоких ступеней. Их выволакивают через распахнутые бронзовые двери, с петлями на шее, как срезанных висельников, и бросают вниз. В грязь. Ангелы без голов, рук и крыльев. Разбитые порфирные колонны, расколотые мраморные горельефы, уничтоженные уникальные росписи. Итальянский мрамор, лабрадор, шошкинский порфир — всё в грязь. Золотые кресты, сорванные с малых куполов стальными тросами…

…Военизированные отряды за строительной оградой. Превращённый в строительную площадку прекрасный парк: выкорчеванные тысячелетние липы, изрубленная тракторными гусеницами Персидская сирень, вдавленные в слякоть розы…

…Взрыв. Дым. Пыль. С первого раза не удалось, убийство надо повторить. Ненависть не терпит поражений…

…Слёзы матери:

— Судьба не простит, сынок! Не простит! Человек строить должен… А рушить — дело Антихриста…

Воспоминания не несли эмоций — просто картинки и слова. Даже слова матери. Она ошиблась дважды — судьба простила, а Антихрист оказался союзником.

Однажды Черчилль сказал: «Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы, по крайней мере, замолвил за дьявола словечко в Палате общин». Но Гитлер не совался в ад, и к тому времени, когда британский острослов красовался перед европейской публикой, большевики уже вовсю собирали урожай от плодотворного сотрудничества.

С теми, кого быть не должно. С теми, кого нет.

Британцу оппонировал Сталин: «Нет крепостей, какие не могли бы взять большевики».

И они взяли.

Человек с чёрным чемоданом неподвижно смотрел туда, где на трёхсотметровом пьедестале Дворца Советов — нового храма безбожников — стояла стометровая статуя Ленина. Ни война, ни зависть американской «Свободы», тянущей руку с острова Бедлоу, не помешали большевикам соорудить колоссальный дворец с вождём на вершине. Подношение новым богам. Подарок тех, у кого нет имён.

Впрочем, человека с чёрным чемоданом мало волновали эти подробности. Не больше, чем ватные затычки в носах людей, вынужденных долго находиться с ним рядом. Не больше, чем их пресные мысли. Не больше, чем дождь. Дождь из воспоминаний и фактов, который время от времени проливался в его сознании. Всё это просто жило в нём, как могло.

Он не стал подниматься по широким ступеням, а, обогнув лестницу слева, открыл специальным ключом дверь-невидимку, вошёл, внимательно затворил за собой и спустился на один из подвальных этажей.

* * *

— Чёрт, у меня от него мурашки по коже, — сказал генерал-лейтенант, когда пассажир с чёрным чемоданом вышел из «Волги». — Вся задница в мурашках…

— Не у тебя одного, — поёжился заместитель начальника «девятки», генерал-майор Курас, выковыривая тампоны из носа. — Как хоть его зовут?

— Когда-то звали Микоша, — ответил генерал-лейтенант. — Только это фамилия, вроде. Хм. А имени я не помню. В архивах вроде было, только нахрена…

— А работал кем? При жизни-то.

— Кинооператором.

— Да ладно?!

Генерал-лейтенант пожал плечами.

— А в чемодане у него что?

— Хотел бы я знать… или нет, — генерал поборол озноб. — Нахер такие знания.

* * *

Микоша спрятал ключ и щёлкнул рубильником. Жёлтый свет нехотя проник в подвал. Здесь размещались технические службы, а в бетонных стенах пролегали каналы с бесчисленными трубами и проводами — в этих каналах он мог идти не нагибаясь. Густой мрак ютился по углам и за трубами, скрывая стены, покрытые искорками конденсата, будто небо звёздами.

Сложная сеть подземных коридоров привела в маленький лифтовой холл. От мрамора тянуло казённой сыростью, стены и потолок украшали многочисленные гербы союзных республик и однотипные флаги. На прошлой неделе в Большом зале пирамиды в состав Советского Союза приняли Португальскую ССР. Ради таких «приёмов» и был мучительно возведён этот символ грядущего могущества.

Лифт, послушный приказу личного ключа, поднял человека с чёрным чемоданом на верхние этажи Дворца Советов. Там он пересел на другой, который забрался ещё выше — к армированному «сердцу» бетонного вождя.

Красная лампочка продолжала мерцать. Уже рядом. Уже…

Он прошёл по длинному коридору с серыми стенами без окон и открыл нужную дверь. Рубиновый огонёк в голове и в реальности соединились.

Соединились в специальном помещении, на пульт которого выводились все средства связи с президентом и его окружением: телефоны, рации, маячки. Как только отворилась дверь, полковник за пультом вздрогнул и повернулся. По лицу дежурного скользнула тень.

Страх и неприязнь. Неприязнь и страх.

Как иначе? То, для чего был нужен чёрный чемодан, не могло вызывать симпатии.

— Он уже прибыл? — спросил Микоша.

— Так точно! — ответил бледный полковник, глядя на чёрный чемодан. — Вас ждут наверху.

Человек с чёрным чемоданом коротко кивнул и вышел.

«Наверху» — значит в голове вождя мирового пролетариата.

У Ленина многое не вышло при жизни: ни возвести памятник «Освобождённому труду» на месте сломанного на Волхонке монумента Александру III, ни самого «освобождённого труда». А вот участвовать в решении проблем большой страны, даже после смерти, — пожалуй, да. Или, как минимум, наблюдать за ними с четырёхсотметровой высоты.

Микоша переложил чемодан в другую руку и направился к последнему лифту, чьё тесное чрево не предусматривало каких-либо человеческих удобств, вроде свежего воздуха или сухих стен. Это был шлюз.

* * *

Волохов висел вниз головой. В висках шумело, не только из-за взрыва и удара. Он упёрся правой рукой в мягкую обшивку, отщёлкнул ремень безопасности и, не отпуская его, сполз на крышу салона, которая стала полом.

Алексей Каземирович Шкуров — начальник личной охраны президента, генерал КГБ — выглядел скверно. Лежал на животе, ногами в сторону Волохова, который едва не наступил на чёрный ботинок. Волохов сел на корточки, прислонился к окну и посмотрел в стеклянные глаза генерала. Именно в этом и заключалась главная проблема, одна из сонма проблем, возникших после покушения на кортеж: он не должен был видеть лица Шкурова, при таком положении тела…

Но Волохов видел.

И сочащуюся изо рта кровь. И застывшие, остановленные на полушаге, черты лица. И неестественно вытянутую шею. И голову… лежащую затылком между лопаток.

Начальник личной охраны президента сломал шею. Оставил Волохова в компании мертвеца. В бронекапсуле президентского лимузина.

— Твою…

Волохов попытался вызвать по селекторной связи водителя, но тот не отвечал.

— Чёрт, чёрт, чёрт!

Температура в салоне ощутимо повысилась. Включились обогреватели? Волохов расстегнул пиджак и развязал галстук.

Сам он почти не пострадал. Ноющие рёбра и шум в голове, похожий на перемешанные в гул голоса, — не в счёт. Шкуров подтвердит. Защитная капсула справилась с самым опасным врагом — миной под кузовом. Сдюжила. Неуязвимая «чертовка»! БТР, а не автомобиль! Структура салона — крыша, стены и перекрытия — осталась невредимой. Волохов пообещал сам себе, что если выберется из этой передряги, то пожмёт руки конструкторам четырёхколёсного «танка», поставит ребятам с завода Лихачёва ящик дорого коньяка. Или красного «Киндзмараули» и белого «Вазисубани».

«Президентский уровень безопасности» транспорта предполагал бронированную защиту аккумулятора, радиатора и генератора. Систему блокировки многослойных самозатягивающихся топливных баков, расположенных в заднем свесе. Дублирование жизненно важных систем: бензонасосов, электрических цепей. Возможно, лучшая в мире броня — сталь 68ХГСЛМН со специальными добавками…

Да, «чемодан президента» выдержал и теперь слал сигнал тревоги в Девятое управление КГБ. Помощь придёт.

Но на этом хорошие новости заканчивались. В камуфлет Волохов попал знатный.

Шёлковые занавески лежали на крыше. Снаружи окна покрывала чёрная сажа.

* * *

Дверь лифта открылась, и Микоша сделал шаг в абсолютную черноту. «Голова Ленина». Здесь нет света, никогда не было и никогда не будет. Свет не нужен тому, кто ждёт во мраке. Его нельзя увидеть, но можно почувствовать — кожей, волосами, сердцем, даже мыслью, и всегда болью и страхом, пронизывающим бесконечным числом невидимых нитей само пространство и всех, кто в нём находится. Эти нити и есть — он. Человек с чёрным чемоданом называл его «проводником».

Партии нужен первый секретарь Португальской ССР — «голова» получила заявку три дня назад. Пришёл срок принять и проверить кандидата. Испытать его моральные качества, идеологическую устойчивость и приверженность идеалам коммунистического движения. Ведь там, откуда приходит кандидат, — большая конкуренция, и каждый уже хотя бы раз доказал свою верность революции, доказал жертвой, доказал смертью. Своей и чужими.

Проверить коммуниста, прошедшего революцию, мировую и гражданскую войны — сверхсложная задача, а вызвать в нём страх — почти невозможная. Простому человеку это не под силу. Микоша вытер со лба проступившую серу, поставил чемоданчик, поднял руки к голове, прижал восемь длинных пальцев к вискам, а большие вдавил в глазницы. Липкая тёплая пена поползла вниз по рукам, чёрная комната взорвалась разноцветными искрами, яркая боль на миг ослепила разум, тут же потухла, оставив после себя другой взгляд. Настоящий.

Теперь — ждать. Чтобы почувствовать проходящие сквозь тело невидимые нити «проводника», переплестись с ним. Когда установится контакт, Микоша подойдёт к границе своего мира и получит доступ к обратной стороне, к изнанке.

Когда боль отступила, он увидел и взялся за нити.

Перед ним возникла стальная капсула, сохранившаяся внутри исковерканного взрывом автомобиля. Машина лежала на крыше, между глазницами колёсных арок тлели разорванные рукава проводов и трубок, остатки трансмиссии, чернели лишённые покрышек колёсные диски. Странное место… Микоша насторожился.

Он подплыл к капсуле и выпустил из себя сотни тонких червей — должно хватить, обычно хватает, — те устремились к оболочке, облепили её и, вгрызаясь в поверхность чужой реальности, проникли в сталь, как булавки в мыльный пузырь.

* * *

Константин Волохов — майор государственной безопасности, двойник президента СССР Михаила Сергеевича Горбачёва — проверил кислородный баллон и проинспектировал холодильник. Вместо шампанского в камере хранился сосуд с донорской кровью — для президента, не для него.

Кто-то наблюдал за ним…

Волохов медленно закрыл дверцу встроенного холодильника, надеясь, что гадкое ощущение исчезнет, а затем обернулся.

Тусклые глаза. Смотрят. Изучают.

Покойник перевернулся на бок, судорожно подтянул к груди колени, проржавелыми манипуляторами задвигались руки. Спустя серию заторможенных движений начальник личной охраны президента сел. Из-за рта откинутой на спину головы вырвался протяжный полухрип-полустон.

Волохов не мог двигаться, боялся дышать. Сердце бросалось на рёбра, точно страдающий апифобией на единственную дверь в гудящей от пчёл комнате. Хорошо хоть он не видит болтающейся головы генерала, а только этот жуткий манекен…

Шкуров поднял правую руку и стал ощупывать неестественно вытянутую шею, заполненную, судя по всему, холодцом из позвонков и связок. Кисть переместилась на спину, где…

— Не делай этого, сволочь… — прошептал пересохшими губами Волохов. Неуправляемый озноб воплотился в бессмысленные слова. Он не желал видеть то, что вот-вот произойдёт. Нет, только не это, не глядя на всё случившееся, — только не это.

Каков был выбор?

Начальник личной охраны поднял свою голову за волосы и повернул в сторону Волохова. Синие губы дёрнулись, растянулись, между ними проступил частокол окровавленных зубов. Тварь скалилась. Глаза мертвеца налились какой-то чёрной и маслянистой гадостью, в которой белыми точками запорхали зрачки.

И тогда Волохов откинул полу пиджака, вытащил из подмышечной кобуры семизарядный ПСМ, и одним движением большого пальца выключил предохранитель и взвёл курок.

Выстрелы проделали в голове Шкурова три аккуратных отверстия, наполнили уши звоном, а воздух запахом палёного оружейного масла.

Мёртвый генерал лишь сильнее осклабился.

— Не суетись, майор, — прохрипел Шкуров сухим голосом. — Побереги пульки.

Ещё раз нажать на спусковой крючок Волохов не успел — получил ужасный удар в лоб и отлетел назад. Голова глухо отозвалась о бронестекло, и майор потерял сознание. Мертвец вынул из руки Волохова пистолет и разрядил обойму в обмякшее тело.

Горячие пули заставили очнуться, Волохов вздрогнул, попытался поднять руку, сдвинуть ногу — резкая боль сковала движения. Свинец перебил суставы.

— Не ёрзай, майор. Ни к чему… — сухо сказал генерал, с костяным хрустом вдавив голову в плечи.

— Что?.. Почему?..

— Заткнись. — Шкуров взял ПСМ двумя руками и сломал, будто пластмассовую игрушку. — Сюда смотри. — Он достал из-за спины что-то странное. Кукла размером с указательный палец очень походила на человека: в чёрном пиджаке и галстучке поверх белой рубашки, в ровных со стрелками брюках и сверкающих ботинках.

— Это человек, — прохрипел покойник, — видишь?

Бледный, полуобморочный Волохов присмотрелся. Кукла, зажатая между большим и указательным пальцами Шкурова, шевелилась. Миниатюрный человек водил глазами в разные стороны, моргал. Он протянул руку, чтобы поправить застрявший под огромным пальцем галстук, поморщился, когда не получилось, нахмурил брови, гневно посмотрел на палец, попытался сдвинуть, недоумённо потёр лоб, недовольно тронул очки.

Поймав взгляд Волохова, Шкуров продолжил.

— Он слабый и беззащитный. Когда один. В толпе же становится быдлом.

Лицо человечка покраснело и исказилось гримасой боли, он яростно заколотил руками по пальцу, изо рта и носа полезла красная паста, глаза вышли из орбит…

— Его легко раздавить, — продолжил Шкуров, сжимая пальцы.

Крохотная белая рубашка стала красной, кровь заструилась по пальцу мёртвого генерала.

— Очень легко, — проскрежетал Шкуров. — Но ты так не сможешь, твоё оружие — слово.

— Да пошёл ты! — заорал Волохов, зверея от выброшенного в кровь адреналина.

Покойник не ответил, на его лице отпечаталась мрачная улыбка. Волохов почувствовал движение в ногах, попробовал шевельнуться, но не смог — от вездесущей боли его едва не стошнило. Повело, в ушах зашумело, на голову навалилась удушливая чёрная вата, пульсирующая в глаза. Руки майора повисли плетьми, а ноги разъехались, точно подпорки рухнувшего курятника.

По брюкам что-то ползло. Он продолжал это чувствовать… а потом увидел. Ещё один человечек, но с другим лицом. Огромной зубастой мордой. Ни глаз, ни носа — лишь зубы и громадный розовый язык в бездне рта.

«Быдло» забралось на колено Волохова, спрыгнуло на крышу салона, ставшую после аварии полом, обогнуло торчащую лампочку и вскочило на щиколотку Шкурова, присело, наклонилось и начало рвать руками брюки. В это время из-под обшивки стали выбираться другие человечки. Волохов с ужасом наблюдал, как их становится всё больше, как они кидаются на Шкурова, прогрызают одежду, добираются до плоти и набрасываются на неё с диким, животным остервенением. Чавкают и галдят, наполняя воздух душным запахом несвежей крови.

Человечки были одеты в рабочие штаны и рубашки, некоторые в пиджаки. О том, что среди них есть женщины, Волохов догадался по юбкам, ничем другим они не отличались, у всех без исключения вместо лица — скуластая пасть.

Наконец их стало так много, что крохотные, дрожащие в голодном исступлении тела, полностью покрыли мёртвого начальника личной охраны. Округлые спины, как чешуя, облепили Шкурова до самой шеи. Человечки размазывали по одежде густую кровь, и, карабкаясь выше, подбирались к лицу. Всё это время генерал внимательно следил за Волоховым белыми в мутной слизи глазами. Молча, не шевелясь, словно даря озверевшему «быдлу» своё тело, позволяя проникать всё глубже под кожу, пробовать кости и внутренности. Когда один человечек добрался до его рта и вцепился в губу, покойник схватил его зубами и втянул в рот. По губам потекла кровь, хрустнул крошечный череп.

— Следующим, — сплёвывая не дожёванное тело, сказал Шкуров, — будешь ты.

Гримаса омерзения исказила лицо Волохова, а желудок качнулся, раз, другой. Начальник личной охраны таял на глазах, а «быдло» всё прибывало.

* * *

Микоша завершил подготовку. Теперь самое главное. Не каждый, кто приходит оттуда обладает требуемыми способностями. Посвятить свою жизнь борьбе за пролетарскую идею — мало. Умереть за общее дело — мало. Вернуться за добавкой — мало. Микоше нужен тот, кто рождён управлять. Кто способен одним лишь словом направить безмозглое быдло в нужную сторону. Ведь люди… дай им волю, ослабь кровавую хватку — растопчут, сожрут.

Что это?.. Микоша присмотрелся. Кандидат дрожит при виде стайки игрушечных людей, задыхается от неподдельного ужаса. Почему? Разве под ковром реальности, откуда он выполз, не творятся боле дикие вещи?

Микоша заглянул глубже и оторопел.

Живой. Произошла какая-то накладка — и этот червь с перебитыми суставами вовсе не кандидат, которого Микоша должен проверить, а случайный слизень, прилипший к шестерёнкам монументального механизма. Микоша проник ещё глубже, предельно глубоко, к самым недрам человеческой памяти…

«Майор Константин Волохов».

Человек попытался подобрать ноги, но не смог. Прямо перед ним ворочалась и чавкала куча крохотных тел, мелькали руки, ноги, спины, плечи, задницы, всё размером с полтора-два сантиметра. Пульсирующий ужас сковал майора — нечто похожее испытывает ребёнок перед растревоженным осиным ульем.

Микоша листал человека, как книгу. Парил над простором чужих воспоминаний, сотканным из непроницаемого забвения, выцветших и первозданно-ярких лоскутов. Другая реальность, откуда проник двойник президента (от одного этого слова Микошу передёрнуло), сильно отличалась от той, где на месте разрушенного Храма Христа Спасителя некогда был возведён гигантский Дворец Советов.

По каким-то причинам строительство затянулось до войны. Да и сама война, как «прочитал» в голове Волохова человек с чёрным чемоданом, совсем не походила на череду сражений, в одном из которых погиб Микоша. Вместо триумфального шествия советских войск по Европе — отчаянная оборона. Судя по лоскутам памяти Волохова, немцы ещё и первыми напали на Союз Советов.

Человек с чёрным чемоданом брезгливо подёрнул плечами. Раскрывающийся перед Микошой мир являлся кривым искажением привычного. Искаверканной производной знакомого прошлого, в котором Микоша отдал собственную жизнь на войне, за Родину, по-другому и быть не могло. Но здесь, в уродливой реальности Волохова, Микоша не сумел вернуться из мёртвых. Потому что вместо лестницы в небо, ведущей в полный возможностей ад, люди вырыли яму для мнимого телесного рая. Фундамент, способный выдержать миллионы тонн стали и бетона, наполнили хлорированной водой. И некрасивыми телами победивших в войне неудачников. Устроили открытый плавательный бассейн. Десятки тысяч литров подогретой воды. В памяти Волохова простиралась бесконечная водная гладь, в которой двигались чёрные шарики голов и белые руки. Противоположного края бассейна не было видно, он терялся в белёсом гигантском облаке, висящем над водой, как пар над котлом, в котором варятся грешники.

История в реальности Волохова потекла по другому руслу: не успев возвести до войны Дворец Советов, страна потеряла уверенность в начинаниях, а война отняла ресурсы. Не хватало металла: конструкции, подготовленные для монтажа каркаса пирамиды, пустили на противотанковые ежи и железнодорожные мосты. Массивные, циклопические конструкции… для их отливки потребовался целый завод, а для разрушения — мировая война. Будто мешал кто-то сильный, тот, кто знал наверняка: Дворец не должен быть построен. Большая победа принесла большую разруху. Один шаг, один крохотный по меркам огромной страны шаг, не был сделан. Планета выскользнула из советских рук.

В семье Волохова погиб отец, он служил разведчиком. Сын пошёл по стопам родителя, и так же посвятил свою жизнь разведке. Не предавал и был честен. До конца, который уже близко.

Микоша вернулся в капсулу и всмотрелся в лицо майора. Даже сейчас Волохов готов принять смерть… умереть ради… случайного президента! Живого! Не прошедшего ни революции, ни ада, ни проверки, которая состоялась бы, зайди речь о Генеральном Секретаре Партии. Мысли Микоши сгустились, почернели, приобрели форму чемодана, он представил, как открывает его…

Чёрные струны вздрогнули, натянулись, глупая чужая реальность застыла смолой. Несчастные и жалкие люди. Будто снова мигнула лампочка: готов, готов, готов…

Микоша всмотрелся, теперь в перспективу — о чём ещё знает Волохов, чего боится? И ужаснулся: Советский Союз в мире двойника президента рухнет, и Волохов понимает, что первый и последний президент, которого он изображает, добивает его Родину.

Толпа кровожадных человечков расправилась с ногами и руками, и уже копошилась под генеральскими рёбрами. Кто-то лакал натёкшую, собравшуюся в ямках обивки кровь. Лицо Шкурова исчезло.

Вскоре «быдлу» перестало хватать генерала и многие останавливались, озадаченно замирая. Волохов затаил дыхание, постарался не шевелиться, даже не моргать. Быть может, они едят только мёртвых, может, не заметят…

Один людоед обернулся и неторопливо, то и дело, оглядываясь, направился в его сторону.

Для Микоши всё стало на свои места. В мире Волохова не открылся проход, запертый однажды Храмом Христа Спасителя, а большевики не установили контакт с загадочной областью на границе с потусторонним. И её обитатели не предложили революционерам сделку. К мировому господству стремились и те и другие — союз был предопределён. Следовало лишь распределить роли, потому что каждый видел мир по-своему, но справиться в одиночку не мог. Для реализации требовались самые преданные, самые сильные лидеры. Среди живых такие перевелись — доказав свою верность идеалам, они отправились туда, откуда прежде никто не возвращался… Прежде. Так было в реальности Волохова, в реальности Микоши — иначе.

Возведя гигансткую башню, вершиной которой был шлюз в иной мир, большевики заключили союз с потусторонним и отправились в победоносное шествие по планете. Страны и режимы рушились один за другим, не в силах противостоять восставшим из коммунистических легенд героям «подземной сотни» и их новым, загробным друзьям. Коммунизм шагал по Земле рука об руку с чем-то страшным и неведомым, но тайный союз был известен лишь избранным. В том числе и Микоше — извлечённому из тамбура преисподней кинооператору, цензору революционной искренности, ревизору прибывающих из странного мира кандидатов.

Микоша, человек с чёрным чемоданом, облегчённо вздохнул: на границе миров произошло недоразумение, и вместо прошедшего муки ада в его поле зрения попал случайный пассажир. Такого можно оставить — вернуть в жуткий мир, где Советской Родиной управляет «президент». Или нет… Волохов достоин большего.

Микоша ослабил хватку и отозвал червей. Боль с новой силой набросилась на собственноручно выдавленные глаза… это ничего, герои выносили и не такое, к завтрашнему дню он будет в норме. Он сузил свой мысленный взгляд и облегчённо посмотрел на чёрный чемоданчик: не сегодня, он откроет его в другой раз.

* * *

Волохов вернулся в сознание и осмотрелся. Рядом с ним лежали отполированные кости и череп человека, бывшего когда-то генералом КГБ, начальником личной охраны Горбачева. Двойник президента попробовал пошевелиться — дохлый номер, конечности словно нафаршировали битым стеклом. Он поднял голову — холодильник… с донорской кровью, не с выпивкой. Ну, хоть не обидно…

Волохов закрыл глаза и прислушался к тишине. Что там снаружи? В какую реальность его занесло? Найдут ли его когда-нибудь и, если найдут, то кто? Или что?

Неожиданно о верхнюю часть капсулы цокнуло, и он услышал крик, сдавленный толстой бронёй капсулы, но всё же различимый:

— Товарищ коммисар, откопали, кажись…

— — —

— Граф, вы так любите сказывать истории, это не может не восхищать, — кардинал де Роан поставил бокал на стол. Пламя свечей делало черты его лица зыбкими.

— Люблю? О, нет. Более подходящим словом будет «вынужден».

— Вынуждены? Но почему?

— Сея ноша не так легка, как кажется. Я не развлекаю себя и других историями. Я от них освобождаюсь. — Сен-Жермен отодвинул стул и встал. Он почти не притронулся к супу из креветок, кальмару в абрикосовом соусе и салату из морских гребешков, ограничившись несколькими стручками гороха. — Прошу меня извинить, я вынужден ненадолго покинуть вас.

— Разумеется…

Сытый и немного хмельной от столетнего коньяка Кардинал де Роан выглядел несколько озадаченно. Ему не давала покоя только что услышанная история — Сен-Жермен поведал об ужине у Понтия Пилата. Промокнув рот салфеткой, кардинал обратил лицо к камердинеру графа.

— Понтий Пилат… но может ли это быть правдой?

Слуга учтиво пожал плечами.

— Это произошло ещё до меня, монсеньор. Я служу господину графу лишь последние четыреста лет.

II. Тринадцать явлений жути

Пустыня. Жёлтый песок до самого горизонта. Не то место, где хочется провести старость и, тем более, сдохнуть. Впрочем, мне об этом думать рано. Не дождётесь. Один чёртов километр я не дотянул до Сиди-бель-Аббеса. До волшебного во всех смыслах места, где меня ждёт вода, еда и укрытие от неотступного солнца, которое намерилось сделать из меня запеканку.

Моя капсула осталась за спиной, и если встать на бархан — впереди уже видно форт. Хотя, какой, к чёрту, форт? Скорей, склад. Один из многих «бисквиттвилей», — так мы их зовём. По всей планете таких не меньше сотни, сложно промахнуться, но у меня получилось. Вот так, навигатор отработал погрешность. Оно и понятно, здесь, на забытой людьми и богами Земной поверхности, всё теперь работает через задницу.

Ноги тонут в песке. Самый сложный, самый долгий километр за всё время моей службы в Иностранном Легионе. Здесь и сейчас. Но я не жалею.

Сиди-бель-Аббеса хорошее место, правда, необычное. Ни разу не думал, что склад провизии будет похож на кладбище. Прямо как та знаменитая крепость с точно таким названием, которую вроде бы не взяли арабы. Давно, ещё лет триста назад, когда Франция только начинала использовать иностранных изгоев. Сброд со всей Европы, со всего мира: преступники, мошенники, разорившиеся дельцы или просто негодяи, бежавшие от уплаты долга, активные отбросы общества — их собрали под красно-зелёным знаменем Иностранного Легиона и бросили в пекло. Самое настоящее африканское пекло, без скидок на изнеженное европейское тельце. Слабый — умри. Добрый — умри. Трусливый — умри. Чтобы выжить ты должен стать животным, сильным, злым и бесстрашным. Но даже для таких смерть виделась вероятностью номер один.

Это место действительно похоже на ту самую крепость. Говорят, арабы нападали на неё до тех пор, пока обнажённый «бисквитвилльчик» не прикрылся толстыми стенами. Затем он якобы вырос в африканский центр сил Иностранного Легиона. Правда, да не вся. Враньё для трепетных пацифистов. Тот первый форт погиб.

Хотя сейчас я вижу обратное.

Это место обозначено на карте как узел снабжения, значит здесь, внутри обглоданных боями стен, должны найтись связь и провизия.

Я прошёл за стены — никого, беспощадное солнце и песок не в счёт. Жаль, что именно эти закоренелые убийцы рвутся мне в друзья. Большинство строений разрушены, но над одним из них я увидел наш флаг. Нет, не тряпка, иначе бы выцвел в позорный белый или истрепался до жалких лоскутов. Наш флаг из металла и пластика. Он гордо поднимался над одним из домов. Флаг Легиона. Он же антенна.

Значит, в здании под ним передатчик. Я связался со штабом и запросил спасателей. Мне ответили, что все бригады заняты. И верно, ведь нас потрепали как следует, странно, что я один такой у Сиди-бель-Аббеса обнаружился. Штаб сказал, что «ввиду большого количества запросов, челноки отправляются сообразно суммарной значимости, с учетом оперативной обстановки». Это значит, что я, один, буду ждать целую вечность, намного дольше, чем те, кто свалился на Землю в компании. А таких было много, я видел, что над Тихим океаном спасательные капсулы пролились, как дождь. Абордажное судно подрезали на стыковке, так что за ними пошлют в первую очередь, за мной — потом.

Еда здесь есть, воды в избытке, остаётся лишь придумать занятие, чтобы не рехнуться от безделья. Я начал с того, что осмотрел помещение узла связи. Надо отметить чувство юмора декораторов. Они загнали телефон в такую же будку, как на старых советских фотографиях. Светлый, лоснящийся полированной сталью прямоугольный шкаф. С огромными квадратными окнами, тяжёлой дверцей и полочкой для телефонного справочника. Правда, самого справочника здесь не оказалось, лишь небрежно сложенные листы бумаги.

Вот и первый способ убить время, посражаться со скукой. Я взял листы и начал читать…

Старый долг

А. Жарков, Д. Костюкевич

«Я научился смотреть на смерть как на старый долг, который рано или поздно придётся заплатить».

Альберт Эйнштейн

Велор Модинов умер, и был уверен в этом…

Он был одним из тех, кто прокатился на волне популярности темы околосмертных переживаний, выпустив книгу «Рядом со смертью», целый месяц возглавлявшую списки бестселлеров в России. Велор работал судебно-психиатрическим экспертом и за годы исследований собрал богатый статистический материал: рассказы людей, переживших клиническую смерть.

Типичных ощущений предсмертного опыта Велор мог назвать больше десятка: неприятное жужжание, яркие вспышки, осознание смерти, умиротворение, деформация времени и пространства, парение над собственным телом и ещё жменя необычностей вплоть до встречи с солнечным созданием или умершими родственниками. Истории тех, кому случилось свести близкое знакомство со смертью, имели поразительное сходство.

Именно поэтому Велор Модинов ни грамма не сомневался, что умер по-настоящему. Раз и навсегда. И никакой второй попытки, забудь про вступительную главу новой книги.

Была боль, тяжёлая и холодная, как колесо булгаковского трамвая. И брызнувший свет: белый и красный. А потом обрыв — так рвётся провод во время важного телефонного звонка. И долгое липкое пробуждение, из которого он не помнил ничего, кроме того, что барахтался в нём, словно в кошмаре утопающего.

И вот он здесь.

Он действительно видел своё тело, но не на расстоянии, а совсем рядом, точно смотрел на часть себя — руку или ногу. В какой-то степени так и было: чёрная корка связывала его голые ступни с правой кистью двойника, лежащего на асфальте. Велор пошевелил пальцами ног, и струп-спайка сломался, осыпался пепельной цедрой.

Его и мертвеца теперь ничего не связывало. Физически.

Далеко, несколькими кварталами северней, дизель-молоты лупили по сваям, загоняя их в грунтовую плоть. Звук рождения свайно-ленточного фундамента не раздражал, наоборот — наполнял колким восторгом. Велор почти убедил себя, что это удары его сердца.

К нему не пришли души людей, чтобы объяснить, помочь, напутствовать, не явилась сущность из света и любви, чтобы провести через картины прошлой жизни к барьеру бытия. Велор не почувствовал ничего, что могло намекнуть на необходимость возвращения на землю, в мир живых. Он продолжал сидеть на корточках возле своего тела, отстранённо глядя на проломленный череп. Почему-то вспомнился рассказ о демоне, который разбивал людям головы, а после доводил их близких до самоубийства, заставляя думать, что душегубство — их рук дело.

Элементы обобщённого околосмертного опыта могли катиться к чёрту… или к демону-любителю-колоть-черепушки. Куда катиться ему, Велор не знал — часть памяти словно обесточили. Возможно, тоже к бесам. В ад. Хотя в посмертное воздаяние Велор не верил.

Новое тело — не мёртвое, а новое, потому что мёртвое лежало перед ним — слушалось хорошо, никаких полётов или бесчувственности, только вот крутило его, точно с бодуна, когда суставы и кости уже проснулись, но ещё ушиблено переглядываются.

— Телефон, — сказал он сам себе, вставая. Слова вырвались струйками дыма, а на губах чувствовалось приятное послевкусие, будто от подслащённого мундштука. — Надо найти телефон.

— Зачем? — спросили из строительной траншеи.

Из колыбельной фундамента вылетела спортивная сумка, зевнула порванным карманом, звякнула содержимым. Затем в верхний край деревянного шпунта, укрепившего стены траншеи, вцепились две грязные руки, над досками появились спутанные волосы и обветренное лицо. Бомж почти грациозно поднял своё тщедушное тело на поверхность, размазал грязь по ладоням в попытке их отряхнуть, нахлобучил на острый череп грязно-вязаную шапочку с надписью «AC/DC» и поднял позвякивающую сумку.

— Ты меня слышишь? — спросил Велор.

— А почему нет? — ответил васька, шаря рядом мутными глазками. Наткнулся на труп. — Ой, беда, беда. За что ж тебя этак?

Велор ответил не сразу. Присматривался: может, дитя коллекторов и чердаков тоже мёртв? Окочурился в канаве, а душа выползла, поболтать с «коллегой»?

— Из-за денег. У нас почти все насильственные кирдыки из-за денег, все, что не из-за баб или власти. Хотя, там, где власть, — один чёрт деньги.

— Ай, ай… Живого человека холодным сделали, — причитая, подбирался бомж. На новое тело Модинова он не смотрел. — Это ж чем-то так?

— Трубой, — пожал плечами Велор. — Или молотком. Я плохо рассмотрел затылком. Эй! Охренел!

Васька никак не среагировал — продолжал вычищать содержимое чужих карманов. В инспекции буро-влажных, как сырые арматурные конструкции, рук чувствовалась обречённая обоснованность, словно этот потерянный для общества человек, социальный мертвец, имел право на стервятничество. В парящем полёте своей полужизни, эти грифы и сипы помоек, наследники бродяг, высматривали падаль улиц, чтобы предъявить на неё свои законные права, чтобы избавить общество от соблазна низости. Они склёвывали страх и жалость, истребляли вредные вещества ценных предметов, способных превратиться в ядовитые газы наживы.

Закончив с карманами, бомж измерил подошвы и стал стягивать с трупа ботинки.

Велор махнул рукой. Ему-то что, и мёртвому, которого только что избавили от ботинок, и послемёртвому, смотрящему на это.

Мир вокруг постепенно менялся, словно выцветал, переходя в чёрно-белый спектр, некоторые предметы делались прозрачными, другие наливались болезненной чернотой, словно их контуры и тени растушёвывал подросток.

— Эй! Слышишь меня?

— Так. Ага. Так.

Васька связал шнурки и запихнул поживу в сумку с металлоломом.

— Выпить хочешь? — попробовал мертвец.

— Теперь можно. Ага. Теперь можно пожить, — бормотал под нос новый хозяин велоровских ботинок.

Велор понял: бомж не слышит его, а этот «диалог» — идиотская шутка наслаивающихся реальностей. Васька говорил сам с собой, но — забавно, товарищи покойнички, вам так не кажется? — его слова можно было принять за ответы. Каким-то образом психика васьки реагировала на мёртвый голос Велора.

Ничего забавного. Но даёт шанс.

Велор наклонился к бомжу, погрузил свою голову в голову живого, будто в дым, и произнёс:

— Мёртвый проснётся в могиле, Чёрная давит доска. Что это? Что это? Воскресная тоска?

Васька дёрнулся, отскочил, споткнулся и упал на задницу. Схватился руками за голову.

Велор приблизился и, снова совместив головы, прочитал последние строки старого стихотворения, которое помнил с самого детства.

— И над соломой избёнок, Сквозь косогоры и лес, Жалобно плачет ребёнок, Тот, что сегодня воскрес.

Бомж застонал.

— Воскресная тоска… — выдавил мужичок, дивясь словам, словно подкинутому младенцу.

Велор отпустил.

— Воскресная тоска, — кивнул он, не уверенный — это название стихотворения или просто строчка?

Не важно. Главное, живые могли его слышать, пускай лишь как собственные мысли, немного неожиданные, но Велора это устраивало. Это давало ему шанс. На месть.

Было воскресенье. Он был мёртв. И ему по-прежнему нужен был телефон, желательно таксофон или домашний аппарат, потому что на мобильники надежды не было. Даже при жизни.

Велор развернулся и зашагал прочь. К далёким серым громадинам жилого квартала, по серой грязи стройки, через серый туман мыслей. Справа чернел безголовочный башенный кран, мимо проплыл ржавый остов трактора, выпотрошенный и брошенный, как и большинство человеческих начинаний, на пути которых встала какая-либо преграда.

Три года назад здесь обнаружили вредные вещества в почве, источник которых не смогли изолировать, а может, вскрылись старые тайны — некогда эта земля использовалась как хранилище радиоактивных отходов, а может что-то ещё… стройку быстро свернули и так лихо сделали ноги, словно бежали из вольера с хищниками, в который по ошибке забрели. Новостройку всё-таки организовали, и не так чтобы далеко, но с отвернувшимися лицами-окнами, фильтрами и заборами с односторонним аэровпуском.

Удары молотов, забивающих сваи, сделались тише, сместились в бледный спектр уставшего эха. Велор пробирался по чёрно-белому комиксу загробной жизни, радуясь, что здесь нет никаких световых пятен, ощущения падения и сложных галлюцинаций. Это было бы нечестно. Как труп, присыпанный конфетти. Как боль, приносящая радость.

Ощущения света в конце тоннеля физиологи объясняли туннелированием зрения и малокровием зрительной коры. Чувство полёта или падения списывали на бросивший работу вестибулярный анализатор. В околосмертных видениях обвиняли ишемию лобной коры головного мозга.

Всё это не имело значения.

Мёртвый Велор искал телефон, чтобы позвонить своему убийце. Главное, найти правильный аппарат, или неправильный, как угодно. Способный связать звуками два мира, два состояния, две души. Если подумать, в этом заключается единственное предназначение всех старых телефонов, особенно дисковых, суть работы которых заключалась в ежедневном свершении ритуала — незаконченные круги, вращение в разные стороны, ожидание… ответ.

Велор помнил старый телефон из эбонита в кабинете отца, тяжёлый уставший аппарат, с матерчатым шнуром, который заканчивался шариковой ручкой, примотанной толстым слоем синей изоленты. Телефон служил символом минувшей эпохи, взятым в рабство артефактом. Но отключённый от линии аппарат продолжал работать, если имел на то расположение: мог связать с людьми, новые номера которых ты не знал. Маленький Велор брал трубку и слышал болезненные гудки, словно их протягивали сквозь него проволокой. А потом слышал голоса. И шум. Голоса были разными, но каждый раз знакомыми, такими же, как и при жизни, а вот шум — нет, это был не имеющий аналогов гул, который делал его пальцы слабыми. Велор бросал трубку и несколько дней не решался войти в кабинет.

Именно такой телефон был ему нужен: старый, неработающий, настоящий. У мёртвых вещей всегда имеется второе дно.

Он нашёл аппарат в центре детской площадки. В мире живых, разумеется, его не было, таксофон существовал только в его чёрно-белой подкладке. Это был древний таксофон АЖТ-69, переделанный на приём жетонов.

Велор снял трубку и прижал её к плечу. Потом резко приложил динамик к уху и закрыл глаза.

Стон.

Лязг.

Почти крик.

Почти угроза.

Почти прощение.

Гул влился в него, но не испугал, потому что трубка молчала, а шумел мир вокруг. Молоты дубасили по макушкам многометровых железобетонных столбов, кто-то ругался в окнах над головой, перекрикивались в ветвях вороны.

На этот раз Велор оказался на другом конце линии.

Он крутанул номеронабиратель — в этом не было нужды, но условности часто придают уверенность, — и когда диск вернулся в исходное положение, посылая импульсы в ночь призрачной линии, услышал:

— Велор? — спросила трубка.

Испуганно. Резко. Знакомо.

— Я освободился, — неожиданно для себя произнёс Велор.

Случившийся далее разговор удивил ещё сильнее. Велора словно повторно отсекли от тела, позволив наблюдать со стороны. Но на этот раз он смотрел не на окоченевшую физическую оболочку, а на заполненное неведомой информацией сознание. Каким-то образом сознанию удалось обрести самостоятельность, и теперь оно беседовало по телефону.

— Ты в порядке? — спросила трубка.

— В полном.

— Помнишь, что нужно сделать?

— Не совсем… — замялось сознание. — Похоже, твой боец слишком сильно шваркнул меня по голове. Ножом было бы проще…

— Не пори чушь, причём тут кто и как? Сейчас всё вспомнишь.

— А при том, что мне…

— Хватит уже! — рявкнула трубка. — Раз у тебя отшибло память, я напомню. Ты должен заставить Неймегена подписать контракт.

— Кого?.. Контракт?..

Из трубки донеслось недовольное сопение.

— Какой контракт?

— Давай так. Рано или поздно ты всё вспомнишь, память к тебе, дядя Велор, вернётся, ты только делай, что я тебе скажу. Мы с тобой в одинаковых майках по полю бегаем, понимаешь меня? Просто делай то, что я скажу и всё, договорились?

— Договорились, — согласился Велор.

Голос недовольно хмыкнул, а затем сообщил адрес и велел внедрить в голову уже упомянутого Неймегена мысль о том, что контракт с лабораторией «Новая Власть» должен быть подписан, во что бы то ни стало. Даже не так… что от этого зависит будущее господина Неймегена и всех его ближайших родственников, включая рыжего престарелого кота, которому недавно сделали операцию. «Так ему и внедри, ты же умеешь теперь мысли внедрять, верно? И про кота не забудь, он его очень любит».

Велор положил трубку, но тут же снова поднял.

— Ах вот ещё, чуть не забыл. Ты уверен, что тело… м-м… ну это… того?

— Мёртвое?

— Ну да. Уверен?

— Да, уверен, там дыра с кулак. Твой же боец разве не…

— Отлично. Отлично. А то, знаешь, не хотелось бы… мы же тут не шутки шутим, ну ты понимаешь…

— Не понимаю, — сказал Велор и снова положил трубку.

Он догадывался, кто был на другом конце, но в эту догадку не хотелось верить.

Между тем, вид на мир из загробной реальности оказался ничем не лучше того, к которому он привык. Никаких демонов, привидений, виев и прочей нечисти, солнце светит, облака плывут, люди ходят. Смурные, смотрят под ноги, ничего и кого не замечают — всё как всегда, ничего сверхъестественного.

По дороге до указанного адреса Велор развлекался «внедрением». Нашептал парню с цветами, что нужно подождать «ещё чуток», дворнику навеял мысль о том, что тот «чёртов гений, и не пристало махать метлой за копейки», а одну голодную вегетарианку до красноты смутил неожиданной мыслью о сочном шашлыке из баранины.

Добравшись до места, Велор нашёл кабинет Неймегена, но почему-то остановился перед ним в нерешительности. Секретарша таращилась в зеркальце, а за ней, рядом со шкафом, стоял совсем неуместный в вычурной офисной обстановке, но уже знакомый АЖТ-69, переделанный под жетоны.

Велор совместил голову с головой блондинки и подумал: «Боже, какая же я дура», после чего подошёл к таксофону и снял трубку.

— Ну как там с памятью? — спросила трубка.

— Да никак.

— Гхм… Тогда учти, дядя Велор, от этого зависит и твоё возвращение тоже. Действуем по плану.

— Конечно, — кивнул Велор.

— Так что? Вспомнил?

— Нет.

— Блин, — ругнулась трубка. — Ну, вспоминай.

Велор положил трубку и обернулся. На экране компьютера секретарши был открыт сайт с тестом IQ. Велор ухмыльнулся, наклонился к девушке и раскатисто произнёс:

— Хочу орешков.

Та вздрогнула, обиженно шмыгнула носом и зарылась в выдвижной ящик стола. Велор шагнул через неё, собираясь проникнуть сквозь стену кабинета, но его внимание привлёк пятирукий младенец. Малютка парил под самым потолком и вертел головой так необычно, что Велора даже передёрнуло. Он уставился на первое встреченное им потустороннее существо.

В это время младенец нашёл глазами Велора и замер, точно чучело. Зрачки расширились, налились жёлтым светом. Велор смотрел, не отрываясь, и вдруг увидел туннель, о котором так много упоминал в своей книге. Добрый и убаюкивающий свет, которому хотелось подчиниться, сдаться на золотистую милость, позволить унести себя далеко-далеко… От резкого звонка таксофона глазные яблоки младенца пошли трещинами, туннель задрожал и стал разваливаться на куски, осколки доброго света брызнули во все стороны… Треск и жужжание разрушили гармонию. Велор бросился к телефону и сорвал трубку.

— Что ещё?

— У нас проблемы! Это трамбователь, ни в коем случае не смотри ему в глаза. Вот скотина, всё забыл! Очнись же!

— Спокойно…

— Я-то спокоен, это ты между тем и этим болтаешься, а не я. Не смотри этой твари в глаза и не прикасайся к ней, избегай всеми силами, понял?

— Понял-понял. В этом проблема?

— Нет. Проблема в теле.

— А что с ним?

— Оно живо, в коме! Эта тварь здесь именно поэтому.

— Ну так пошли своего… этого, как его… чтобы добил.

— Не получится. Надо звонить, договариваться, а они там все мутные… можно другого напрячь, но у нас вообще сложно с этим. На мокруху не всякий согласится, чёрт. Чёрт! Не самому же идти.

Негодование в трубке показалось Велору несколько наигранным.

— И что теперь?

— А что теперь? А-а, что же, чёрт возьми, делать?.. Давай так: ты сейчас быстренько разбираешься с Неймегеном, а потом мигом к коматознику и… не знаю как, но делай, что хочешь… только он… ты должен откинуться. Если до тебя доберутся эти твари, мы тебя уже не успеем вытащить, понял?

— Понял.

— Действуй, дядя Велор.

Велор положил трубку и, стараясь не смотреть на уродливое существо, прошёл к Неймегену.

Оказавшись в кабинете, Велор осмотрелся и похолодел — очень многое показалось ему знакомым. Картина Веласкеса «Демокрит», с усатым мужчиной, многозначительно занесшим перст над глобусом, бар в виде гигантской аптечки, с огромным крестом из красного дерева, инкрустированным в лакированное тело из светлой сосны. Стол, ножки которого заканчивались тройными львиными лапами.

И, наконец, сам хозяин.

При виде седобородого старца что-то в Велоре переключилось, щёлкнуло, скрипнули пружины продавленной, как старый диван, памяти. И он вспомнил. Кое-что. Вспомнил, чем занимается лаборатория «Новая Власть» и почему нужно заставить Неймегена подписать контракт. Разумеется, никакие лекарства его компания не получит — просто нужны деньги, чтобы закончить исследования. Отправлять «туда» они уже научились, а вот принимать «оттуда»… Неймеген — остался последним из огромного списка всевозможных предпринимателей, чьи валютные карманы лаборатория безуспешно пыталась вывернуть. И теперь, если не этот бородатый австрияк, то уже никто.

Велор задумался: почему же именно он согласился на эту, в прямом смысле, смертельную авантюру? Неужели снова деньги? Ну конечно, кредиты — вот в чём загвоздка. Велор набрал уйму денег и положил всё на счёт, и выписал доверенность на предъявителя. На того, кем он окажется, когда воскреснет. Интересно, знает ли об этом голос из трубки?

Велор потёр подбородок и уставился на старика. Что если не удастся его убедить? Он же неприступный, как Зальцбургская крепость, — верит только двум людям: себе и своей жене. И раз последняя разменивает второй десяток под крышкой гроба, значит, возможность убеждения сужается до единственного способа, впрочем, уже доступного лаборатории: отправить «туда» агента и заставить бизнесмена думать правильно.

Вот в чём заключается миссия Велора. Вот почему он оказался вдали от города на заброшенной стройке. Вот почему его убили.

Он подошёл к застывшему за отчётами бизнесмену, наклонил голову, чтобы совместить с чужой, но краем глаза заметил на стене пятирукого трамбователя и одёрнулся. В голове зашипела, как змея, неприятная догадка.

— Ну уж нет, напарник, концы в воду, значит? Ищи дурака, так просто меня не купишь, — взорвался Велор и вылетел прочь из кабинета.

* * *

Тело лежало на прежнем месте. Заглянув в затылочную «пробоину», Велор сморщился и сочувственно цокнул языком. Как же убить живое тело из загробного мира? Осмотрелся — никого, только васька тащится в окоп со свежими бутылями «беленькой». Велор направился к бомжу.

— А вдруг он жив? — встрепенулся бомж от неожиданной мысли. — Вдруг жив? И глаза его на меня смотрели, когда я карманы чистил, что если потом найдёт? Что если возвращать заставит?

Васёк окинул мутным взором окрестную разруху, бережно поставил на землю хрустящий пакет и потянулся за камнем. Взял один, взвесил, выбросил, поднял другой, нет, не то… подхватил рыжую арматурину — только испачкался и ладони поцарапал… Наконец, найдя какую-то железку, подошёл к телу, хмурый и серьёзный, как древнеримский гладиатор. «Надо, надо, надо, — вертелось в голове. — Добить надо, иначе расскажет, выдаст, вернётся, потребует деньги назад. Надо убить!»

— А ну прочь! Ну-ка прочь! Ишь, чего удумал, злодей! — пронзительно затрещал женский голос. Стайка ворон захлопала крыльями и с карканьем поднялась в воздух.

Васёк выронил оружие и, прихватив пакет, поторопился в укрытие.

Не успела женщина подумать «зря я это затеяла, меня же и привлекут», как на стройке появилась вызванная ею машина скорой помощи. Проверив пульс, санитары затащили тело в карету и, разбрызгивая в воздухе сине-жёлтые тревожные огни, понеслись в реанимацию.

Пока везли, санитару пришла в голову неожиданная мысль. Ужаснувшись притаившейся в тёмном тайнике души непрофессиональности и возможной измене клятве Гиппократа, он подумал: «А если оформить его бомжом, а органы продать?». Санитар закурил, руки дрожали. Мысль не унималась, билась, как попавший в сети карась. «А почему бы и нет, вколоть что-нибудь, чтобы зажмурился, и записать, мол, не довезли… мало ли бомжей на стройках находят… только те больные насквозь, а этот вроде здоровый, одет прилично, может с гастритом только, так ведь кто сейчас без гастрита…» После первой сигареты санитар тут же поджёг вторую и закашлялся.

Велор был близок к отчаянию. Трамбователи, эти мерзкие безногие существа с пятью пухлыми ручками и младенческим личиком, закреплённым на тонкой суставчатой шее, осаждали его со всех сторон. В больнице они были повсюду, так много, что Велор с трудом смотрел по сторонам, каждый раз рискуя встретиться взглядом с одной из тошнотворных тварей. Кроме этого, стоило остановиться, они начинали медленно перешагивать, переставлять ручонки, приближались, вращая головами, как индюки на кормёжке. В карете скорой помощи один из них подошёл так близко, что Велору удалось рассмотреть его во всех подробностях. Тогда он с ужасом понял, почему к ним нельзя прикасаться…

Его время подходило к концу, рано или поздно их станет слишком много, ему просто некуда будет убежать. И если он не встретится с одним из них взглядом, то уж наверняка коснётся. А уж тогда…

В углу за стойкой регистратуры зазвонил невидимый никому кроме Велора АЖТ-69. По удачной случайности, или по неким законам загробного мира, вокруг таксофона ещё не было ни одного трамбователя. Глядя под ноги, Велор шагнул в будку и снял трубку.

— Дядя Велор, что ты здесь делаешь? Почему не закончил с Неймегеном?

— Ну и сволочь же ты… Ты всё подстроил! Тебе совершенно не нужно, чтобы я вернулся. Ну уж нет, голыми руками меня не возьмёшь… сейчас я разберусь с этой нечистью и займусь тобой. Если ты меня не вытащишь — пущу и тебя, и весь ваш лаб в такие шишкины дали, что вам…

— А-а, память вернулась…

— Ещё как!

— Ну, тогда ты, наверное, помнишь, где находится твоя доверенность на предъявителя.

— Что?!

— Доверенность… та, что мои лаборанты нашли под обивкой твоей двери… та, что сейчас лежит у меня на столе.

— Сволочь!

— Приходится, знаешь-ли, приходится… А ты неплохо подготовился, думаю с такой суммой, нам даже Неймеген не нужен, так что бывай… до встречи в этой, как её…

Велор оторвал трубку от уха, врезал ею по старому таксофону, переделанному под жетоны:

— Сволочь!!!

«Что же делать? „Там“ ждут долги, „здесь“ — безобразные твари. Вот если бы убить тело… тогда почти безграничная власть. Только зачем? Вернуться он всё равно не сможет, а бесконечно торчать в совершенно бесполезном потустороннем мире — сомнительная перспектива. Проще уж сдаться „младенцам“, посмотреть в глаза правде, скользнуть в туннель и родиться где-нибудь на другом конце Вселенной, в какой-нибудь альфе-центавре…» — Велор пробежался взглядом по чудовищу, медленно подползавшему к его ноге и поёжился. — «А вот дудки, этот подонок только этого и ждёт».

Велор крепко задумался.

Через какое-то время ухмылка, как затвор, передёрнула его напряжённое лицо. Осторожно обойдя трамбователя, он направился в реанимационную палату, где к своему удовлетворению обнаружил, как совсем юная медсестра дрожащими от волнения пальцами налаживает капельницу.

* * *

Ветер наваливался на деревья волнами, срывая и унося чёрные листья в пропитанный туманом воздух. Два узбека с лопатами безучастно стояли в стороне, переминаясь с ноги на ногу и недовольно поглядывая на неторопливую церемонию прощания. На толстых лентах грязно-зелёного цвета гроб опустили в сырую яму. Кто-то всхлипнул и уткнулся в чёрное плечо соседа. На дереве протяжно ругнулась ворона. Человек в чёрном снял перчатку, зачерпнул рукой липкую землю и бросил на гроб. Его примеру последовали остальные. Затем кто-то махнул узбекам, те взялись за лопаты и набросились на земляные кучи, лежавшие по разные стороны от ямы. Барабанная дробь падавшей на крышку гроба земли становилась всё тише, тише, пока на месте ямы не возник бугорок.

— Потом опустится, — пояснил чей-то хриплый голос.

Небольшая толпа облачённых в чёрное людей постояла ещё немного у временно установленного креста, попричитала, поохала, и медленно разбрелась по машинам. Бойкий человек в кожаной куртке и спортивных штанах подошёл к свежей могиле, внимательно осмотрел, достал блокнотик и записал: «Модинов Велор Д., уч. 62—34, 5000 р.

* * *

На банкете по случаю удачно проведённого опыта трезвых не осталось. Частная научно-исследовательская лаборатория «Новая Власть» в полном составе развратно напилась. Под конец веселья генеральный директор Подстукин И. В., шатаясь, проник в собственный кабинет, поставил невысокий коренастый стакан с янтарной жидкостью на стол и подошёл к шкафу. Отодвинул стеклянную дверцу и достал с полки книгу «Рядом со смертью», перевернул тыльной стороной и, увидев фотографию автора, довольно хмыкнул. Затем он снова взял стакан, поднёс к губам фотографии и, злорадно скалясь, медленно вылил содержимое на обложку. Запахло выдержанным спиртом. Бумага намокла. Тогда он сжал губы в злой гримасе и швырнул книгу в мусорное ведро.

— Теперь я бог! Понял?! Я! Теперь! Бог!

И в этот самый момент в его голове возникла неожиданная мысль…

— — —

Неужели не дописано? Какая, интересно, мысль возникла в голове Подстукина? Выброситься из окна?.. Слишком просто, тогда Велор, или как там его, не сможет вернуться в мир живых. А что если заставить Подстукина помочь? Хотя… Велору, кажется, и так хорошо, вернуться он может всегда, но захочет ли? Ведь настоящий бог — теперь он.

История развлекла мой разум, но желудок напомнил, кто сейчас главный. Сверясь со схемой форта, я отправился на склад, которым служило небольшое строение по соседству, с решёткой на узких, словно бойницы, окнах. Форма пустыни — квадратные здания, то есть, прямоугольные. С ровной крышей, совсем не как у нас, в России, где бывает, что и снег ляжет лишним метром и дождь обольёт как из ведра. Ничего такого в этих местах нет и быть не может. Солнце, песок, пустыня. Сиди-бель-Аббеса.

Я перешёл из одного домика в другой, по пути заметив на песке странные следы. Достаточно большие и чёткие, чтобы списать их на счёт скорпиона или погремучки. А для человека — мелковаты.

Дверь на склад открыл мой жетон легионера. Вот где рай, даже кондиционер заработал, хоть и слабо. Хрипит, как простреленный. Выключил, надо поберечь раненого.

Вода, консервы, шоколад, всё, что угодно, и весь цирк в одном месте. Даже вино на специальной полочке. И всё одному. Надеюсь, какая-нибудь тыловая гнида не потребует с меня потом отчёта о потреблённом в одно рыло довольствии. Сам на моём месте наверняка навернул бы за троих.

Здесь, на столе, в середине огромного, уходящего куда-то под землю склада, я обнаружил тетрадь. Старую, истрёпанную, похожую на тот кондуит, который мы ненавидели в школе. Пожалуй, кто-то пытался вести складской учёт, или что-то вроде. Или боролся с хищениями, коррупцией и обманом. Наивный французский геройчик.

Я пролистал страницы с таблицами, плотно забитыми букашками цифр, такими же унылыми, как пресная картошка, и хотел уже закрыть, но взгляд увяз в рукописном тексте…

За…

Д. Костюкевич

1.

В конференц-зале было душно, кондиционеры облизывали стены, но лишь усиливали жар споров и тел за длинным столом — так продувают угли в мангале. Инвесторы считали и обсуждали цифры, мелкие клерки и прочие шестёрки откровенно скучали, но нашёлся кто-то, заинтересованный не только в передаче финансов от одной стороны к другой. Этот человек спросил:

— Значит, помимо строительства огромного торгового комплекса, вы обязуетесь улучшить инфраструктуру района?

Директор строительной компании по-барски улыбнулся, а полулежащий справа полосатый костюм с мятым галстуком, вероятно главный генподрядчик, сделал неопределённый знак рукой и прогундосил: «сомневаются они, поди возьми, там, здесь, каждому, растолкуй, ага».

— Именно так, — сказал директор. — Я уже говорил. Новая школа, аптека, спортивные площадки, реконструкция поликлиники и родильного дома.

— Это будет сделано в первую очередь? — не унимался вопрошающий. К своему удивлению, сидящие за столом не могли понять, кто спрашивает, и грешили на дальних соседей. — Или после покраски последнего павильона финансовый ручеёк пересохнет, и вместо детской площадки малышня получит котлован, в котором проще ломать руки, чем заниматься спортом?

— Это будет сделано!

— Вы обещаете?

— Даю правую руку на отсечение! — с задором сказал директор и демонстративно опустил эту самую руку на стол, шмякнул о дерево, мол, рубите, если вру. Стайку бумажек отнесло приливом к краю.

Ухнули двери, в зал широким шагом вошёл человек в чёрных одеждах, держа топор обухом на плече, пронёсся между столами, оказался около директора и без размаха отхватил ему руку ниже локтя.

Пространство замолчало десятками застывших дыханий, вдавленных до упора пружинками в гелиевых ручках.

Человек в чёрном извлёк полукруглое лезвие из столешницы, взвалил топор на плечо и таким же широким шагом вышел прочь. Двери закрывать не стал.

Директор смотрел на брызгающую культю, переводил взгляд на отскочивший обрубок, снова возвращался по красному следу к культе.

Потом истошно завизжал.

Зал ожил шелестом бумаг, щелчками, вскриками, перешёптыванием, оханьем, ахоньем. Странно, но никто не запомнил лицо человека с топором, некоторые утверждали, что он был в маске, но уверенностью и не пахло, одни пожимали плечами и талдычили про чёрную щетину до глаз, другие бубнили про колпак палача, третьи заикались о лицевом платке, четвёртые утирали потные лбы и отходили в прохладу кондиционеров. Нашлись и такие, кто вообще ничего не видел, даже не слышал, не обошлось и без излишне глазастых, которые с жаром уверяли, что человек в чёрном отрубил директору руку собственной рукой, превращённой в лезвие из синего льда. А телохранитель с труднопроизносимой фамилией спустя полдюжины минут после происшествия прыгнул через стол и увлёк обморочного шефа на пол, дабы обезопасить от повторного покушения.

Разговоры стихли на миг и снова взорвались. А когда появилась внутренняя охрана — к ним добавились аплодисменты.

— Он вышел через эту дверь, — сказал участливый инвестор с искусственными волосами и показал собственно на дверь за спиной начальника охраны. Другой не имелось.

— Медиков вызвали? — спросил охранник с электрическим шокером.

Люди в конференц-зале потерянно переглянулись.

2.

Две разные до комизма фигуры курили в тупичке одного из бесчисленных коридоров госдумы. Один депутат был округл в профильном сечении, неприлично колесообразен в районе пуза, при этом короток, почти равнобок в фас. Другой — тощ и высок, с кривой индюшачьей шеей, отчего его маленькая голова всё время ошивалась впереди тела, как поднос с бутербродиками в руке официанта. Зато у обоих красновато пучились глаза и жила в складках на щеках некая общая сытость, даже, если позволите, уетость.

Громко разговаривая и слюнявя дорогие сигареты, они обсуждали детали прошедшего заседания, и всё это время на них из дальнего конца коридора смотрел человек. Он держал что-то в руке, нечто на длинной рукоятке, расширяющееся к низу. Вероятно, уборщик. Он был невысокого роста с покрытой (вроде, кепка) головой — силуэт в полумраке.

— Смотри, заснул на швабре, — сказал округлый депутат.

— Да нет, смотрит на нас. Чувствуешь? Чего он там свет не включит… так и убираются в потёмках, а потом пыль везде — я проверял! — Тощий ещё больше вытянул шею, словно хотел, не сходя с места, заглянуть в лицо наблюдающего. — Эй, на что смотришь!

— На кого, — поправил короткий.

Человек не ответил.

С восточного крыла накатили шаги, затихли, стали робко удаляться, снова затихли, и опять, приближаясь, зазвучали громче. Наконец, из коридорчика, где-то на полпути к заснувшему на швабре уборщику, появилась рука, — сначала кисть, затем всё предплечье, но дальше дело не пошло, рука прекратила самоизлечение из-за угла, задвигалась вверх-вниз, укоризненно распрямив указательный палец.

— Что ж вы, гады, не поддержали инициативу? — сказал голос до боли знакомый, и в то же время, чужой до отторжения; курящие переглянулись. — Что ж вы! Ведь как пели до этого, ведь благодетелей народных строили…

— Мы… — сказал упитыш.

— Мы же… — сказал тощий.

Рука сжалась в кулак.

— Вы! Именно вы! Матерей у самих нет? Бабушек? Тёщ, на худой конец? Даже эти крохи трудно накинуть было? Разве это пенсия? А, чмошники пиджачные? Ах да! У ваших полные пакеты, пожизненный паёк!

— Мы… — снова попытался округлый, уже с полминуты ища пепельницу, что стояла под носом — высокая ваза из хрусталя.

Его товарищ справился с появлением обличающей руки немного лучше.

— Мы голосовали! — взвизгнул он. — За поднятие! За стариков! За всё!

— Не трынди, — осадил знакомый/чужой голос.

— За! — подхватил толстый депутат. Он нашёл пепельницу и кинул в неё бычок вместе с полной пачкой.

Рука разжалась и снова сжалась, неприятно поднялась вверх.

— Врёте ведь, крохоборы.

— Никак нет! Закрытое голосование, но мы… со всей совестью…

— Именно! Только «за»! Клянусь!

— И я! Хоть здесь крест… справа налево… слева направо…

Кулак опустился, распушился, качнулся и исчез.

Тощий достал новую сигарету, нервно подкурил и крикнул человеку в конце коридора:

— Хули стоишь! Хули смотришь!

Уборщик не шелохнулся.

С минуту они стояли неподвижно, пялились друг на друга, а округлый депутат, отирая вспотевшую лысину, осторожно наблюдал, чем закончится сцена. Тощий повернулся к нему и с обидой произнёс:

— Это Ленин.

Глаза толстяка разбухли.

— Кто?

— Ленин. Ильич.

— Но он же… на площади…

— Да нет! Бронзовый, что у нас в вестибюле стоит. Шутники долбанные! Кто ж его принёс сюда?! Это дума — или цирк?! Ещё и швабру в руки сунули!

Тут Ильич сделал шаг вперёд, потом ещё два, дальше он уже приближался быстрым шагом, а по бронзовой кепке скользили полоски света. В руке у него была вовсе не швабра.

— Ой…

Лезвие опустилось на лысину и оборвало звук. Ильич молчаливо повернул топор в одну сторону, потом в другую, пока орудие не вышло из расколотого черепа.

Тощий и не думал бежать, точнее, думал, мечтал, но не мог — его ноги оказались трусливее его души. Он смотрел, как статуя поднимает топор, смотрел, вжавшись в стену, притянув к груди колени, колотящейся рукой выискивая в кармане депутатское удостоверение.

— У меня неприкосновенность…

Ответ он получил, хоть и не рассчитывал.

— А у меня топор.

3.

— Принимая лекарства, мы участвуем в большом эксперименте. Что вы можете сказать на это? Спасибо.

Юный зритель сел на место. У мальчика было смущённо-глупое выражение лица, какое бывает у детей на утренниках после оттараторенного наспех стихотворения о январской ночи или скормлённом в неволе орле молодом. Его мать, придумавшая по её мнению лучший вопрос вечера, сидела рядом и наслаждалась этими несколькими секундами эфирной славы. Страх пропустить завтрашний эфир уже начинал терзать её сильное сердце бухгалтера.

Приглашённый на ток-шоу фармацевт поправил на переносице очки в изящной оправе.

— Наш молодой гость, наверное, обобщал, — начал он со строгой, как костюмы президента, улыбкой. — Поступая на рынок, любое лекарство является, так сказать, тёмной лошадкой. Оно проверено и допущено к употреблению, но главный судья — время. Но и здесь наш препарат даст фору антибиотикам других производителей. Двадцать лет исследований — прежде чем появиться на прилавках!

— Двадцать лет? — подхватил ведущий, парень с выверенной до микрона щетиной и панибратской манерой общения с гостями. — Что, серьёзно?

— Серьёзней не бывает, мой друг, — подхватил фармацевт. В павильонном «холодном свете» его лицо отливало желтизной.

— Но слухи, сплетни… Эти смерти в больницах, где перешли на ваш препарат?

— Чушь! Акции конкурентов!

— Значит, «Не-Ай, Не-Ой» абсолютно безопасен?

— Да! Не встать мне с этого места!

В этот момент что-то пошло не так.

Студия притихла. Человек в свитере спускался по проходу между зрительскими рядами, волоча за собой большую металлическую штуковину и громко отстукивая ею каждую ступеньку. Заряженные на аплодисменты зрители, угостившиеся до трансляции халявными сладостями и выдохшейся газировкой, занервничали, подались от прохода, от лязга. Женщина с большим красным лицом вскрикнула, поперхнулась, закашляла, оплевалась.

В помещении режиссёрской бригады быстро признали возмутителя прямого эфира.

— Это же наш светотехник!

— Что у него в руке? Он что, бухой?

— Что он делает?

— Пускайте рекламу!

— Подождите… стойте…

— Это топор!

— Пусть дадут картинку со второй камеры!

— Твою мать! Твою мать! Он его ударил! Он медику грудь топором проломил!

— Камеру! Вы переключили?

— Что… он…

— Что с ведущим? В обмороке? Вы видите, что происходит?

— Он его кромсает на куски… боже…

— Кубарёва?

— Нет… фармацевта… рубит и рубит…

— Боже, боже, боже…

— Кто-нибудь проверьте дверь. И продолжайте пускать в эфир!

— Если он убьёт и Кубарёва — мы обскочим в рейтингах Первый канал! Можно будет дать репортаж с похорон.

— Боже, его голова…

— Не пускай сюда зрителей! Чихал я, что пожарная лестница заблокирована! Пусть выбираются через левое крыло, через машинный зал!

— Какой идиот пустил рекламу! Суки! Бездари!

4.

Начальник убойного отдела полковник Журавлёв третий день сидел на аспирине. Если быть точным, то на детском терапине, но к чему точность, когда постоянно раскалывается голова, к тому же «аспирин» звучит надёжней и серьёзней.

«Топорные дела» всколыхнули город, сунули прессе шило в район копчика. На выходе имелось: три трупа, один калека и два подозреваемых. Только вот что-то не клеилось, не вязалось. Не самая большая беда для следствия, когда есть чьё имя вписать в протокол, но всё-таки…

В 1847 году, после успешного применения хлороформа в медицине, многие почувствовали себя абсолютно счастливыми, мир вокруг казался идеальным: что ещё надо, если уже приручены пар, электричество и эфир? В мире настоящего полковнику Журавлёву требовались другие блага: аспирин, ортопедический матрас и логика.

Первое чудо лежало в ящике стола, второму богу он доверял свой недолгий сон, а вот третья субстанция всё время улетучивалась.

Три дня. Три убийства и потерпевший без конечности.

Директор стройфирмы лежал в больнице. Проведшего ампутацию «хирурга» повязали недалеко от места преступления, на лестничной площадке фирмы. Охрана сбила его с ног, ткнула щетиной в пол, села на дорогой чёрный костюм, а многочисленные свидетели сказали: «Он!». «Он» оказался местным криминальным авторитетом. Вот только орудия резекции при нём не нашли. После ареста авторитета разбила выборочная амнезия, день убийства вымело из его памяти. На допросах он то тряс перстнями и плевался, то впадал в ступор, вздрагивая при упоминании о топоре.

Статую Ильича обнаружили около дубовых дверей думской столовой. Бронзовый вождь словно ожидал открытия, чтобы первым прошмыгнуть к раздаточным лоткам. Это загадочное перемещение не сбило следователей с толку — поиски рядившегося под статую преступника, который на записях камеры наблюдения раскроил головы двух депутатов, продолжились. Безуспешно, но ведь факт движения был налицо, к тому же никто не исключал, что «бронзовый камуфляж» — дело рук одного из задержанных по схожим делам. С Ильича сняли пальчики и, как улику, вывезли, поцарапав при транспортировке его революционный атрибут, кепку.

Порубавшего фармацевта светотехника взяли на улице: весь в крови, тоже ничегошеньки не помнит, идёт в полный отказ, и — никакого топора рядом. Кинули в бобик, доставили в РОВД. Там пробили по базе: букет приводов — бытовое рукоприкладство и невыплата алиментов.

Садить можно было всех, даже на бронзового Ленина нашлась бы статья, вот только — дурно попахивало всё это, бредом попахивало, массовым гипнозом или помутнением. И куда, к плешивым чертям, делся этот топор?! Или топоры?!

— Ищи теперь журавля в небе, — сказал себе под нос полковник Журавлёв и невесело усмехнулся: за такие шутки (с журавлями в любом местоположении: В небе или За пазухой) он выводил подчинённых в неплановое суточное дежурство.

— Евгений Петрович, разрешите?

В кабинет проник старший оперуполномоченный Демидов, помялся в дверях, слишком малоразмерный для новой формы, которую ещё не успел ушить.

— Из музея пришли.

— Из какого музея? — с ходу начиная раздражаться, прорычал Журавлёв.

— Музея оружия. У них пропал топор какой-то династии. Название забыл… кхм, что-то восточное… созвучно с Мураками.

— Демидов, хорош напоминать. Ну, не прочитал я твою «Охоту на овец», времени нет, сам видишь, мухе посрать некогда. Знаю, что сам просил… — Полковник моргнул и резко переключился. — Топор? Кража?

— Нет. То есть, не совсем. Странная кража, одним словом. Просто пропал экспонат со стенда. Ни следов взлома, ни разбитого стекла, ни сигнализации…

Журавлёв навалился животом на край стола. Пропажа возможного оружия убийства растормошила его уныние.

— Свои ноги приделали, как пить дать! Надо проверить всех работников, возможно, кто-то из них передал топор преступнику… преступникам… Да что ты там отираешься?

— Кхм… Один уже здесь.

— Топор?

— Работник музея. Прилип на входе. Экскурсовод. По совместительству — оккультист или метафизик. Говорит, что знает «причину первопричин», «зрит в корень»… его словами… короче, может «пролить свет» на наших жмуриков.

— Веди!

Оккультист просочился в щель и, с ходу распознав ауру начальства, прошёл к столу и присел на шаткий стул напротив полковника. На нём висело выцветшее пальтишко, снег таял на воротнике и плечах, а в глазах экскурсовода-оккультиста таяла решимость. Будто вот-вот передумает, встрепенётся, бросится бежать.

— Протокол будете писать…

— А надо? — Журавлёв подался на стол, стол скрипнул. — С повинной?

— Как? Простите… Почему же с повинной?

— Заставили, значит?

— Нет. Вы… я так сказать, просто поделиться… измышлениями…

Полковник не сводил с него взгляда. И неприятно так улыбался, что, может оно и лучше бы — с повинной-то, подумал оккультист, вон, намедни казённой краской балкончик в двушке отреставрировал.

— А топор кто взял?

— Взял?.. Нет-нет… не взял, то есть, я так измышляю… — Метафизик замолчал, собрался с духом, одёрнул полы пальто. И преобразился как-то, когда о топоре заговорил, да в таком свете чудном, в реку, в общем, вошёл родную, изотерическую. — Не крали его, вот! Масакири сам ушёл!

Кадык Журавлёва судорожно дёрнулся.

— Как так сам… кто сам? Прекратите пудрить следствию голову!

— Масакири. Японский боевой топор, XI век. Не физически ушёл, конечно, ручек-ножек не имеет… Но по воле своей, поработив волю, простите за повтор, другого человека. Его вынес кто-то из сторожей или администрации, тот, кто имел доступ к охранной системе…

Журавлёв победно взмахнул рукой. Демидов слушал с открытым ртом, устроившись на табуретке под репродукцией «Трёх богатырей».

— Ага! — победно прокричал полковник. — Кабанисты, раз вас так десять! (Каббалисты, про себя поправил Демидов, дивясь эрудиции начальства). Значит-таки свои навинтили! Ну-ка, а теперь поподробнее: кто мог, кто доступ имел?

Экскурсовод погрустнел.

— Вы не слышите главного. Топор проснулся и приказал вынести его из музея. Он может управлять людьми, понимаете? Вы наверняка знаете, слышали о самурайской культуре «одухотворения оружия»… — Как человек, смотревший все серии «Сёгуна», Журавлёв при этих словах сложил руки на груди и энциклопедически надул щёки. А экскурсовод продолжал, информация лилась из него не в пример мыслям — легко, без дробления и сбивок: — Оружие воинов выполняло ряд функций. Им лечили, прикладывая к больному месту цубу, гарду по-нашему; ему приносили молитвы; когда рождался мальчик, клали меч рядом, призывая духов, прося покровительства для новорождённого. Но мало кто знает, что самураи делали и боевые топоры. Одним из них был масакири: длинное топорище, полукруглое лезвие, массивный обух. В школах боевых искусств шёл в обучении как парное оружие. Вот только вели они себя непредсказуемо, своенравно…

— Кто?

— Топоры. Слишком массивны для изящного восточного искусства, слишком тяжелы для утончённой философии. Все молитвы и нравоучения они воспринимали всерьёз, а к справедливости шли напролом, врубаясь, а не танцуя…

— Так. А вот это отставить. Чушь свою антикультурную…

— Оккультную, — шёпотом поправил оперуполномоченный Демидов.

— Что? Демидов?! — вскипел Журавлёв. Как любой хороший начальник, он не надеялся на стены, а слышал всё сам. — Отставить комментарии!

— Так точно…

— Сочно! — Полковник витиевато выругался одними губами и вперил в оккультиста тяжёлый, как наконечник масакири, взгляд. — Топор, значит, живой? Так?

— Я бы сказал… одушевлённый.

— А есть разница?!

— Возможно. Согласно преданиям он имеет… помимо матрицы собственной души, образовавшейся при ковке… в общем, имеет коллективную душу. Обладает силой убитых в бою воинов, самых яростных и справедливых…

— Жмуриков средневековых, так что ли? — Журавлёв уже не кипел. Остывал он так же быстро, как и разогревался.

— Несмотря на терминологию… можно и так…

— И с этими баснями вы пришли ко мне?

— Я сопоставил… по телевизору говорят… а тут это, пропал… и жертвы ведь, люди нечистые, трудно не догадаться…

— Ты слышал, Демидов? Расколол товарищ наше дело. Открывай камеры, выпускай задержанных. И Ильича на порог выстави.

Метафизик расстроился окончательно, вдрызг. Даже голову опустил.

— Почему вы думаете, что топор не может управлять человеком? Акции, контракты, золото — могут, а топор — нет.

— Не в буквальном же смысле!

— Почему бы и…

— Не статуей же!

— Если учесть, чья это статуя, то странно, почему только сейчас… пошла и прочее…

Журавлёв снова вскипел.

— Хватит! Вон! Демидов, вышвырни этого астрального мудака!

Демидов двинулся к столу. Хорошо хоть не «орального», думал он, ведь мог и так в запале.

— Подумайте, подумайте… — Оккультист вроде и не противился выдворению, но странным образом не желал вмещаться в дверь, упираясь то растопыренными локтями, то шишковатой коленкой. — Не всё же справедливости ждать от людей… дождёшься тут… особенно от уполномоченных… — Метафизик грустно, многозначительно улыбался, топорщил локти, застревал в проёме, несмотря на все усилия тянущего и толкающего Демидова. — Не хочу обидеть, разумеется… но отрадно знать, что… всегда-всегда!.. кто-то смотрит, видит… реагирует!.. пусть и не человек!..

Наконец, Демидову удалось закрыть дверь. Правда, со стороны коридора. Оккультист продолжал выставлять коленки и локотки, извергать тихие предостережения, гипотезы, восторги.

— Хватит, хватит служить человеку… пора служить правде…

С лестницы появился младший лейтенант Пугач, друг Демидова.

— Демид, что там у тебя? — крикнул он. — Помочь?

— Да! На воздух товарища надо! Совсем от музейной пыли очумел!

Но вместо того, чтобы подтолкнуть экскурсовода к Пугачу, Демидов деликатно встряхнул его за отвороты пальтишка, проникновенно заглянул в мутноватые глазки.

— Вот вы мне скажите, а как же ваш топор с мест преступления скрывался? Не ножик перочинный ведь, вещь заметная.

— Он так сделал… чтобы не видели… — до слёз удивлённый искренним интересом к его версии, пролепетал оккультист.

— Невидимость, значится, включать может? Как сказочный головной убор?

— Нет… не совсем… Топор может наводить массовый морок… это… представьте, что вас пытаются ударить топором, вот лезвие падает на вашу голову… Что вы сделаете?.. Закроете голову руками! Зажмуритесь! Вот что!.. Я думаю, именно такое состояние масакири при необходимости внушает окружающим… становится той вещью, которую люди захотят увидеть в последнюю очередь…

Слева возник Пугач, принял товарища под локоток.

— А ну-ка, кру-угом! Без песен, без лозунгов, без жалоб — к выходу, шаго-ом марш! Ать, два!

Пугач подмигнул другу.

— Там ещё подвезли.

— Кого?

— Подозреваемых. По топорным делам.

— Но ведь…

— От шести до пятнадцати лет никому не повредит. Даже невиновным, — усмехнулся Пугач. — Надо бы топор найти, а то так мы весь город пересажаем.

Демидов растерянно кивнул. В кабинет молодой опер вернулся взмокшим. Полковник тёр раскрасневшееся лицо.

— Топор, видите ли, убивает. А человек — орудие. Твою!

— Кхм… — сказал растерянный Демидов.

— Миром правят вещи! Как тебе, а? Не хочешь отдать честь моему дыроколу?

Демидов покосился на стол начальника. Дырокол лежал на краю рядом с кобурой и, если начистоту, выглядел своевольно, даже нагловато.

— Хрен с ним — с топором, — выкипал Журавлёв. — Хрен с ним… Ну, маньяк, ну, три маньяка с топорами. Флэшмоб, туда их в гланды. Мне, знаешь, что покоя не даёт… За что этих?.. Да — морды все, да, рыльца в пушку, у кого не в пушку — при таких должностях?.. (Демидов осторожно покосился на Журавлёва, но тут же соскочил на дырокол). — Но конкретно — за что? Просто так, за то, что человек поганый, — всех не перебьёшь. Нужен мотив! А вселенская справедливость — моча собачья!

Демидов решился. У него было своё мнение.

— Согласно записям и показаниям, убитых и покалеченного объединяет ещё кое-что, кроме высоких постов…

— Как интересно. Давай, Эркюль, выкладывай. Уж не состояние ли смерти?

— Кхм… Нет. То есть, не только. Они все разговаривали, перед тем как… — Демидов усиленно думал, развивал туманную мысль, толкал её к выходу из лёгких, как недавно толкал в дверь оккультиста. — Не просто говорили… м-м… Что-то обещали, в чём-то клялись. С депутатами утверждать труднее, так как качество записи не ахти, звук шипит… Но директор и фармацевт — точно!

Журавлёв встал, пристально посмотрел, вздохнул, упал в кресло.

— Ну, обещали, ну, чесали языками… Так всё-таки — за что?!

— А может, они ответили за… — И тут к Демидову нежданно пришла она самая: колючая, но правильная, мысль, — за базар!.. в смысле… виноват, Евгений Петрович, — за слова!

— — —

Да уж, довели, видать, кладовщика, раз он такое написал… Тут что-то ударило в дверь. Будто кто-то пытался пробить её чем-то массивным…

Я пригнулся за стол и на корточках подобрался к узкому окну с решёткой. Выглянул, прислушался — вроде тихо, даже ветер молчит. Только яркое солнце продолжает жарить песок на прямоугольной сковородке, образованной разбитыми стенами Сиди-бель-Аббеса. Я остородно вышел и осмотрелся. К странным следам, увиденным мной ранее, добавилась новая странность. Тот удар… Внешнюю сторону двери уродовал глубокий «шрам», оставленный чем-то широким и острым.

Я посмотрел на небо.

Ровно надо мной, над самой моей макушкой, точно в зените, очень высоко в небе что-то висело. Раньше я ничего такого не видел, поэтому могу сравнить разве что с пулей, которую почему-то видно на таком огромном расстоянии. Странное дело… и я подумал об оружии.

Согласно схеме, арсенал находился в подвале под стальной телефонной будкой. При виде моего жетона замок послушно щёлкнул, и я оказался в оружейном хранилище. Удивлению моему, однако, не было предела, но на этот раз совсем по другому поводу. Здесь должно было быть всё, от ручных гранат до переносных ракетных комплексов, пистолеты, автоматы, ручные гранатомёты, — ведь месье знают толк в оружии… Но по факту — ничего. Хранилище оказалось пустым. А настоящей насмешкой над моими милитаристическими ожиданиями оказался русский журнал «Наука и Жизнь», который валялся на полу. Он был открыт на странице с заголовком «Омут». Вот так — желудок сыт, а воевать нечем. Я поднял журнал, выбрался на свет, сел за стол рядом с советской будкой и принялся читать, что мне подбросила судьба…

Омут

А. Жарков, Д. Костюкевич

По зданию Диктата ползли верхолазы.

Машина воздушного патруля пошла на снижение. Рах опустил щиток шлема, вгляделся в увеличенную картинку происходящего. Три революционера виртуозно скользили по стеклянному фасаду правительственной башни, оставляя на стёклах чёрные метки бомб.

Такеши, напарник Раха, щёлкнул карабином на внешней скобе машины, проверил ремни, извлёк из прозрачных ножен тонкий клинок и крикнул:

— Начинаем!

— Подожди, — осадил Рах. — Ждём подтверждения.

— Кусо[23]!

На значки патрульных пришло разрешение на ликвидацию.

— Теперь — начинаем, — сказал Рах.

Рёв сирены возвестил о готовности. Рах глянул на грязное небо, кивнул Такеши, включил прямую связь с напарником и сосредоточился. На экране визира трое верхолазов сходились к правому краю информационного табло Диктата. Триста футов над уровнем базовой антигравитационной платформы.

— Сначала тот, что выше, — сказал Рах. — Потом слева от него. Манёвр по касательной.

Такеши кивнул, в паутине страховочных ремней ступая на узкий карниз. Перемотанные магнитным бинтом руки сжимали рукоять меча. Клинок откликнулся оранжевой полосой на лучи софитного облака.

«Муха» рванула к зданию на пиковой мощности, Рах схватился за поручень, японец замер в боевой стойке. Патрульная машина метнулась к стеклянным фасадам, сблизилась, ушла вверх, и тут же Такеши полоснул первого верхолаза по спине. Тот рухнул вниз, а «Муха» уже скользила влево, отражаясь в стёклах холодными огнями турбин.

— На корпус ниже, — скомандовал Рах водителю. — И отклонись.

Такеши рассёк второго революционера подплужным ударом, Раху показалось, что он слышит, как остриё царапает позвоночник. Его визор отслаивал лишние кадры — так стермительно всё происходило. И как Такеши справляется без этой штуки?

Последний верхолаз изогнулся, прилип спиной к стеклу, бросил вверх быстрый взгляд и заскользил по фасаду, точно плевок. Рах видел, как по костюму революционера бегут магистрали огоньков.

— Вниз! Траверсом!

Казалось, что «Муха» просто падает без всякой вертикальной мощности. Заваливаясь вправо, камнем стремится в нижний город.

— Ти[24]!

Вспышка. Такеши дёрнулся, упал лицом вниз, в пустоту, в смерть, повис на ремнях. Меч японца, примагниченный к бинту на ладони, постукивал о борт полированной «Мухи».

— Рах? — сухо произнёс в берушах голос водителя.

Рах пялился в визор, где записанными кадрами мелькало прошлое. Машина шла горизонтально вправо.

— Назад! К этой суке! У него пистолет!

— Пистолет?!

— Да! Размажь эту дрянь!

Рах запечатал двери и скинул шлем.

Гулкое падение. Влево и вниз, так близко к блестящим окнам, и снова смерть, уже четвёртая за сегодня. Верхолаз попытался отклеиться, но не успел — его кровь брызнула на пластик окна. Машина спикировала вслед за раздавленным телом, но у резервных опор нырнула под одну из силовых установок и стала набирать высоту.

— В управление!

Рах открыл дверь и с трудом затащил Такеши в салон.

— Как он? — спросил водитель.

Рах не ответил. Усадил напарника на обтянутую кожей скамью, закрепил ремнями и положил на колени меч. Лицо японца окрасилось в красный цвет — «Муха» влетела в тоннель закрытого хайвея, скоростную артерию верхнего города Телум-Ратио.

— Откуда у них огенестрелка? — слабым голосом произнёс Рах. — Скан выдал единицу. Только револьвер в Комнате Правосудия. Чёрт, в верхнем городе пять лет не было оружия! Только этот долбанный револьвер в Диктате — и всё! Почему же так… почему, Такеши?

Такеши молчал. Мёртв. Как земля нижнего города. Как покинувшие ствол пули.

Рах закрыл глаза и увидел падающий в чрево города пистолет. Из нижнего города не возвращались ни вещи, ни люди.

— Прости, — сказал Рах.

Только когда «Муха» выскочила из тоннеля и развернулась кабиной к далёкому Диктату, Рах понял, что забыл о бомбах. Поздно — на башне уже расцветали красные бутоны взрывов. Патрульный надел шлем, приблизил.

Краска! Опять эта чёртова краска!

«ДОЛОЙ ДИКТАТ!» — жирной красной пеной вздулось на стеклянном колоссе Диктата.

Рах выругался.

— Назад? — спросил водитель.

— Нет. Теперь это проблема чистильщиков.

Водитель забронировал воздушную магистраль до управления, дождался, когда её очистят, и направил машину в патрульное депо. Всю дорогу Рах смотрел в окно через визор. На бронзовой табличке дрейфующего музея он прочёл: «Оружие — основа системы». Стянул шлем, попытался улыбнуться. Закрыл лицо руками.

«Муха» тенью скользнула между жилыми высотками.

* * *

Диковинный груз из сырых дубовых, напоминающих гробы ящиков был доставлен в пояс бараков из нижнего города. Бирки на крышках: «Аргумент». Предназначался груз Дариду, лидеру революционного движения.

Ящики открывали в затишье ночи в освещаемом жидкими фонарями бараке. Лужицы мерцающего света плыли по комнате. Дрейф жидких фонарей напоминал наполненную колотым льдом реку.

— Вот оно — наше будущее, — сказал Дарид.

На пенной подкладке лежали поблёскивающие смазкой обрезы.

— Оно надёжно? — спросил Мизло.

Дарид улыбнулся:

— Нет плохого оружия, есть плохие стрелки.

Им всем досталось по стволу.

Лупар взял итальянский обрез «Волк» (он узнал об этом и о многом другом, касающемся обрезов, проглотив ампулу ретропривязки). Около вентиляционной камеры было холодно — бараки входили в облако атмосферного льда, — но его это не беспокоило. Он устроился на канализационном рукаве, раскурил сигарету с коноплёй и стал изучать оружие. Тающая ампула студила нёбо.

Приятная прохлада и гладкость нетронутого приклада, укороченный блок стволов шестнадцатого калибра. «Волк» получали резекцией горизонтального охотничьего ружья. В 19 веке на Былой Земле такими обрезами вооружались итальянские пастухи, чтобы защитить стада от воронья и волков. Именно эти опасные хищники и подарили обрезу название. Затем «Волков» взяла на вооружение итальянская мафия. «Коза Ностра» — впиталось в сознание дыхание ампулы.

Лупар вскинул обрез, прицелился в ржавую переборку. Он словно не первый раз держал укороченное ружьё — обман наркотика. Коробка со стреловидными пулями лежала на коленях.

«Завтра мирок этих скотов рухнет. Мы затолкаем главарей в их Комнату Сраного Правосудия и посмотрим, что скажет нам друг револьвер, глядя в отёкшие глаза отцов Диктата».

Казалось, «Волк» изнывает от нетерпения. На коротких дистанциях обрез не оставлял раненых, пробивал броню. Кинетическая энергия пули была столь велика, что, будучи остановленная бронежилетом, наносила страшный удар, выбивала из внутренностей кровь.

Трава и ретропривязка дали странный эффект: на Лупара стали накатывать тошнотворные волны информации. Наиболее удушающим был прилив русской революции 1917-го. Он вспоминал — видел — миллионы солдат, хлынувших с фронта домой. Смутное время — сучьи нравы. Кто мог, тащил с собой оружие. Винтовки системы Мосина. Десятки тысяч отпиленных стволов и прикладов — громоздкие винтовки легко прятались под верхней одеждой…

— Лупар, — позвало прошлое.

Он отмахнулся.

— Лупар!

Что-то коснулось его руки — от неожиданности он нажал на спусковой крючок. Вхолостую клацнул наружный курок.

— Мизло! Чёрт!

Парень с глазными протезами испугано таращился на Лупара. Тот пнул его ногой, ещё раз прикрикнул:

— Не подкрадывайся ко мне! Никогда!

— Лупар, я же… ты просто залип… эти ретропривязки…

— Не читай мне мораль! Что у тебя?

— Дарид зовёт. Там ещё прислали… какие-то новые посылки…

— Опять из нижнего?

Мизло выглядел скверно. Он дёргано замотал головой.

— Нет. Там штампы Диктата.

* * *

Вот башня Диктата.

Вот комната.

В ней стол.

На нём чёрный купол. Под ним револьвер.

Барабан пуст. Но револьвер стреляет, если спустить курок в виновного. Так считают люди, контролирующие Телум-Ратио. Так вершится правосудие в верхнем городе.

* * *

Штурм был запланирован на утро.

Восемь часов до начала Революции. Но помеха — не только время.

Ещё — две пластиковые коробки со штампом Диктата. С двумя головами внутри.

— Они пишут, что здесь головы, — сказал Дарид своим людям. Он уже жалел, что не прочитал послание в одиночестве. Где знают трое — свинья давно в курсе. — Головы наших родственников?

Зарычали. Застонали. Взорвались.

— Кого? Чьи имена на коробках?

— Там нет имён.

— Тогда вскрой их!

— Нет, — решительно сказал Дарид. — Именно этого они и добиваются. Паники. Боли. Страха. Возможно, коробки пусты. Возможно, в них — головы. Возможно, там голова моего отца. Но мы не будем вскрывать их! Нет! Не перед штурмом!

— Дарид! — Вперёд ступил огромный Тарафей. — Не тебе это кумекать! Видит Пропасть, не тебе! Я не подниму знамя революции, думая, что в одном из этих блядских ящиков, возможно, лежит голова моего брата.

— Открывай! — заорал кто-то ещё.

Пластиковая крышка слетела с первого ящика, раскидав окровавленный уплотнитель. Дарид извлёк на свет голову.

По толпе революционеров пробежал шёпот удивления. Лицо было знакомо им всем, но это был ни отец Дарида, ни брат Тарафея, ни сын Лупара и не дочь Мизло.

— Твою же грёбаную мать! — наконец выдавил Дарид и брезгливо швырнул голову на пол.

Трясущимися руками он вскрыл второй ящик и вытряхнул другую голову. Она упала рядом и замерла, коснувшись закоченевшим носом култышки позвоночника первой. Кто-то выругался, кто-то тяжело сглотнул.

— Это может быть… подделкой? — спросил Мизло.

Дарид собрал липкие волосы в кулак, поднял жуткое послание, стал вертеть в руках перед собой, вглядываясь в ужас, отразившийся на мёртвом лице. Сомнений быть не могло, головы были настоящие…

Головы обоих диктаторов. Ключевого и Направляющего.

На столе затрещал телефон. Дарид снял трубку.

— Дарид?

— Да.

— Теперь вы — Ключевой Диктатор.

— Что?

— Ваш персональный автомобиль с охраной прибудет через минуту. Вас и того, кого вы назначите Направляющим Диктатором, уже ожидают в Цитадели Диктата. Поздравляем вас с назначением. Желаем результативной Диктатуры.

Дарид заторможено отложил телефон в сторону, словно трубка только что плюнула ему в висок свинцом, но каким-то чудом не убила. Разговор слышали все. Дарид боялся поднять глаза, по телу прошла волна слабости.

Что-то должно было произойти, барак наполнился густым ожиданием. И тогда…

С криком «долой Диктат», Мизло вскинул обрез, но не успел выстрелить, как отлетел в угол с окровавленным лицом. Лупар повёл «Волком» перед собой.

— Ещё кто? — Он осмотрелся, остановил взгляд на Дариде. — Ты уже сделал свой выбор?

Лупар посмотрел в глаза друга и, прочитав в них ответ, кивнул. Вокруг затрещали затворы, скрипнули приклады.

— Кто? — спросил Тарафей, целясь в лидера из обреза охотничьей двустволки.

Дарид облизал пересохшие губы. Перед ним стояли все его товарищи по оружию, все с кем он прошёл огонь и воду, с кем был готов поделиться последним. Станут ли они врагами, когда он выберет только одного из них? Останутся ли друзьями, когда он взойдёт на трон? Хотят ли, чтобы он стал Диктатором? Против чего боролся каждый? Или — за что?

За стеной пискнули тормоза машины, и по ступенькам ударили подкованные шаги — охрана Диктата, элита гвардии, тяжёлая добыча даже для «Волка». Шагов было много. В голове Дарида возникла неожиданная и страшная мысль: «свои! спасут! помогут!».

— Поторопись, — прохрипел Тарафей.

— Смерть Диктату, — выкрикнул на этот раз Распид, бросился на лестницу и как будто исчез. Шаги не стихли ни на секунду, будто он упал в пропасть, а армия демонов безразлично промаршировала мимо — вверх по чёрным стенам.

— Мы ждём! — взревел Тарафей.

* * *

Когда старые ворота, хрипя полуживыми сервоприводами, распахнулись, Арону и Ли-Ту-Вану открылась странная картина. В густом дыму стояла одна единственная фигура. Человек держал в руках старую обрезанную винтовку и дышал, как загнанный пёс. При виде закованных в доспехи гвардейцев, он тяжело ухмыльнулся и упал замертво.

Ли-Ту-Ван цокнул языком и наступил подкованным сапогом на чью-то руку.

— Надо же, работает.

— Всегда, — отозвался Арон.

— Диктат, что ни говори, — голова.

— Ага.

Гвардеец, раскидывая в стороны обрезы, прошёл в центр помещения и наклонился.

— А с этими что делать? — он кивнул на головы Диктаторов.

— Эти уже не нужны, — ответил Арон.

— Ага, — согласился Ли-Ту-Ван. — Идиотов кругом, как собак.

И они дружно рассмеялись.

* * *

В комнате раздался удар.

Первый из трёх.

Большая дверь открылась. Вошёл Судья.

Второй удар.

Открылось сто двадцать семь дверей периметра. Вошли присяжные.

Зелёный огонь полыхнул вокруг купола.

Третий удар.

* * *

Ли-Ту-Ван внимательно посмотрел на тело под ногами и заметил, что человек дышит. Из простреленной груди сочилась кровь, а губы дрожали, силясь что-то сказать. Гвардеец наклонился.

— Я… меня назначили… Диктатором… второго… надо выбрать второго, — простонал Дарид.

— И что? — ухмыльнулся Ли-Ту-Ван.

— Ты можешь… можешь стать…

— Ну конечно, — Ли-Ту-Ван встал и обнажил свой меч. — Только мы в эти игры не играем.

Он осторожно опустил острие на грудь раненого, намечая удар, затем отвёл, собираясь прервать кровавые хрипы, но его рука дрогнула, он вскрикнул и выронил меч. В стремительно меркнущей, теряющей звуки реальности Ли-Ту-Ван увидел лезвие, торчавшее из собственной груди. Меч напарника. Кровь пенилась и кипела на раскалённой стали оружия, единственно способного пробить его бронированный панцирь.

— А я играю, — прозвучал за спиной голос Арона.

Отчаянно скрежеща металлом доспеха, тело сползло с острия и мешком рухнуло под ноги Арона.

— Продолжай, — приказал он новому Ключевому Диктатору.

— Ты… — прохрипел Дарид в ответ. — Теперь ты — Направляющий.

* * *

Осторожно обходя выступающие части высоток, Алдин вёл «Муху» по каньону мрачной улицы в самое сердце трущоб нижнего города. Солнечные лучи редко посещали покрытые сырой плесенью балконы и подъезды домов, обречённых содержать в своих грязных утробах смердящие существа, продолжавшие по какому-то странному обычаю называть себя людьми.

«Муха», как скальпель гениального хирурга, медленно, но уверенно разрезала гнилую плоть тёмных переулков. Рах поправил шлем и стал пристально всматриваться в искажённое тепловизором изображение.

— Здесь, — одёрнул он водителя, и «Муха» встала, как вкопанная.

Выбритый до синевы подбородок нового напарника, прусака Густава, не выдал сомнений своего хозяина. Чёрный шлем скрыл от Раха волнение первого выхода.

— Их несколько и они вооружены.

Густав сжал свой меч и оскалился. Рванув на себя дверь, он прыгнул на стену дома, вытягивая за собой пуповину страховочного троса.

В этот момент раздался хлопок. Один единственный, холодный, жуткий хлопок. «Муха» вздрогнула и накренилась. Алдин открыл рот в страшной гримасе, кашлянул кровавым туманом и ткнулся лицом в приборы. Корчась в агонии, выгнулся и застыл в своём кресле Рах. Густав, повиснув на прилипшей к стене перчатке, стал извиваться, как наколотый на крючок червь. Трос, выбрав слабину, натянулся. Пикирующая, потерявшая управление «Муха», оторвала прусака от здания и увлекла изломанное чёрными судорогами тело вниз, в грязно-жирную пустоту, заполнившую пространство между тротуарами нижнего города и жужжащими турбинами опор верхнего.

От удара из всех лючков, воздуховодов, крышек и турбин горящей машины хлынули яростные фонтаны огня. Взрывом сорвало с домов куски ненужной облицовки. Оранжевый пузырь, поднятый столбом пламени, прошёлся по мутным стёклам, выдавливая их внутрь, добрался до базовых опор верхнего города и иссяк.

* * *

Третий удар.

В потолке над комнатой открылся люк. Спустилась платформа.

На ней — двое. Дарид и Арон.

Присяжные замерли.

Открылся обрамлённый зелёным огнём купол.

Револьвера не было!

Его место занимал «Волк».

Дарид взял обрез в руку и спустил с цепи смерть.

Огонь оживил стаю нанодробинок, каждая из которых знала свою цель.

Мгновение — и в зале осталось только два живых человека.

— Оружие — основа системы, — произнёс Арон.

— И теперь — это настоящий Диктат, — ухмыльнулся Дарид.

— — —

Вот бы мне сюда хоть один пистолет, было бы чуток комфортней. Чёрт его знает, какая дрянь водится в этих проклятых песках, в этой всеми забытой крепости Сиди-бель-Аббеса. Которой и быть-то не должно. Я решил ещё раз проверить арсенал, вдруг там остался… ну, хотя бы тот же «Волк» из рассказа.

Увы, чуда не произошло: пустые пыльные полки, сиротливые крепежи для переносных лазерных комплексов, выемки под штурмовые винтовки Famas G5, любимое оружие сил наземного базирования. Так и вижу, как эти крепежи обнимают чёрные талии боевых подруг легионера.

Выходя из подвала, я нашёл под ступенькой японский кинжал кусунгобу. Короткий, не такой длинный, как катана. Откуда взялся непонятно. Колонель Жори, наш тренер по холодному оружию, говорил, что это особенное оружие, что-то вроде последней пули для самурая, потому что именно таким кинжалом он совершает сепукку — вспарывает собственный живот. Надо же, словно японец из рассказа выронил. Я осмотрел коротышку: ну, хоть что-то. И вышел на улицу.

Солнце жалило как и прежде. Несмотря на штиль, песок всё же смог забраться и в одежду, и в волосы. Мелкий, дьявольски сухой и колючий, прям толченое стекло. Я решил пройтись к северной стене, противоположной той, через которую попал в форт. Там, забравшись на хрустящие от песка остатки стены, я увидел ещё одну странную вещь, невероятную и невозможную, пожалуй, последнее, что рассчитывал увидеть в безлюдной Сахаре.

Корабль. Старый, грязного кофейного цвета.

Он лежал на правом боку, немного погрузившись в песок. Будто почерневшая скорлупа, из которой торчат рёбра и позвоночник неизвестного науке животного. Ничего похожего я прежде не видел. Вытряхнул из ботинок песок, проветрил ноги, вернул их на место и зашнуровал покрепче. Двинул к судну. Чем ближе я приближался, тем меньше казались его останки. Видимо, одно из очередных искажений, характерных для пустыни. И эти странные следочки повсюду…

Деревянная обшивка развалилась почти полностью. Песок въелся в щели, погрыз почерневшие деревяшки так, что те стали похожи на хрупкий пенопласт. Я вошёл в корабль через отверстие в днище, не единственное, что там было, зато самое большое, и сразу попал в трюм. Здесь вроде бы пахло порохом или даже морем. Гостила тень и отдыхала прохлада. Отсюда на верхнюю палубу тянулась узкая лестница, на первый взгляд более прочная, чем ломкие, как сухие галеты, доски.

Я надавил ногой на ступеньку — она взмолилась сухим скрипом, но стерпела. Тогда я наступил на следующую — удержала. Так я поднялся почти до самого верха — хотел взглянуть на крепость со стороны, — но тут под ногами хрустнуло, и меня потянуло вниз… я ударился головой… звёзды вспыхнули перед глазами, и чёрной кляксой поползла по затылку тупая боль… по черепу, к лицу, растекаясь, как маслянное пятно… меня поглотила чернота… и, кажется, я увидел, чем был этот корабль… прежде…

Тысяча тухлых акул

А. Жарков, Д. Костюкевич

1.

— Там кливер! Капитан, я вижу кливер! — заходился матрос, утирая соляную пыль с синего лица.

Стигс даже не обернулся. Обычная буря. Никто не преследовал их чёрную каравеллу, только шторм, грехи и прошлое. Уже пять столетий мир живых делал вид, что не имеет к проклятому кораблю никакого отношения; а врата Ада стояли заколоченные досками и облитые смолой.

— Грёбаное море, — капитан зло харкнул на доски мостика. — Тысяча тухлых акул!

Шторм слабел на глазах, прокуренное лёгкое грозы уволокло влево. Капитан сделал щедрый глоток рома и шумно втянул воздух через колючие зубы. Присмиревший океан лениво покачивал его внутренности.

Пять веков на зыбкой палубе… и никакой надежды на окончательный покой. Тёмные глубины не даруют команде смерть до тех пор, пока условие не будет соблюдено.

Условие. Всегда есть какое-то глупое условие.

И всегда есть чёртова куча глупых причин, чтобы загнать себя в ловушку: жадность, гордость, вспененная алкоголем кровь. Даже когда тебе дарят вечность — это тоже ловушка. Возможно, самая страшная.

Под кожей верхних вод двигались мрачные тени. Капитан пересёк мостик и взялся за поручни трапа. Стеклянный шарик левого глаза блестел на солнце, полуслепой правый шарил по палубе, где работали обречённые на вечность покойники. Матросы теряли конечности, органы, зубы, но никогда не исчезали окончательно. Гнилая плоть обрастала грязью, мышцы набивались вонючим илом.

Ром горел в старых потрохах капитана. Настроение было дрянное, словно его поношенную душу таранил в борта галфинд.

Воспоминания порой смердят, как гальюн, но куда без сортира?

Сейчас в это верилось с трудом, но когда-то, давным-давно они были обычными людьми… Пока не пустили ко дну ту напыщенную каравеллу. Кто знал, что в очередной крестовый поход эти умники отправят детей? Невинные создания эти дети. А! К чертям, к ублюдочным медузам! После этого небеса спустили свой гнев на корабль. Отвернули от него землю. Берега тают, стоит только приблизиться, а неведомой силы течения тащат судно в промозглый ад яростных ветров.

И только раз в столетие боги или демоны берут в руки кости, предоставляя иллюзию выбора. Каравелла причаливает к вожделенной суше, и команда начинает молиться, чтобы капитан вернулся с той, кто сможет полюбить его живым, заполненным теплой кровью сердцем. Подарить ему ребёнка. Всего одного, одного маленького ребёнка, взамен той тысячи, которую они погубили. Тогда им всем будет дарована долгожданная смерть.

Капитан открыл глаза.

Ветер устало шлёпал жирными парусами, свистел в дырявый стаксель. На заострённую корму садилось солнце. Волны терпеливо били в изъеденные временем борта.

— Капитан, — вскрикнул замерший на трапе матрос. Его лицо словно срезало острым лезвием.

— А?

— Берег!

— Ты уверен?

Голова без лица кивнула.

Капитан довольно оскалился.

— Готовимся к повороту, — сказал он, облизывая глубокие трещины губ, а потом крикнул во всё горло. — Земля! Идём на землю!

— Береги нас небо от рифов, — шёпотом сказал принесший благую весть матрос, но капитан услышал издёвку — звук ненужного выстрела запутался в грязных парусах.

2.

Солнце ещё прокладывало свой путь к рассвету, когда Стигс собрал всю команду на палубе, чтобы в холодном утреннем сумраке выступить с важным сообщением.

— Вы все знаете правила, — начал капитан, — нет смысла напоминать.

Мрачная толпа на палубе качнулась на очередной волне. Под шелест парусов скрипнули стеньгами чёрные мачты.

— Но я напомню, — продолжил капитан, — ведь не у всех из вас сохранились чертовы мозги, ха-ха.

— А у Дрискера их и не было! — отозвался чей-то булькающий голос. — А если и были, то протухли раньше пресной воды!

— Ты бы свои проверил, Гувер, уже год как в чайник вместо шпигата гадишь. Не на твоих ли мозгах поскользнулся в гальюне наш кок? Его зубы потом…

— Заткнулись, дьвольские выродки, капитан говорит, — гавкнул Стигс. — Все вы уже лет пятьсот как должны были драить своими гнилыми языками палубу в преисподней, а не чистить банником зады от ила. Шанс на получение этой желанной работёнки выпадает нам только раз в сто лет. И мы не должны его просрать.

Капитан обернулся и пристально посмотрел на чёрный силуэт берега.

— Вы видите за кормой этот новый, неизведанный берег?

— Кэп, тысяча чертей меня разбери, чтоб мне есть стряпню нашего безрукого кока ещё пять сотен лет, но это, фок-грот-брамсель мне в левое ухо, снова всё та же вшивая деревня, в которую вы ходили за невестой в прошлый раз.

Пуля пробила пустое тело шкипера и занозой застряла в мокрой палубной доске.

— Салага, ты думаешь, я ослеп? Ты думаешь, я не помню, где мы были, а где не были? С чего ты взял, что это та же деревня?

— Я видел там колокольню. И это всё та же чёртова колокольня с тем же вонючим кривым шпилем, скособоченным, как наш бугшприт, что и в прошлый раз! С неё упал Йолсен, а шпиль мы потом отломали, чтобы воткнуть в задницу беложопому святоше, визгливому, как слепая девственница.

Капитан внимательно всмотрелся единственным мутным глазом в берег. Бред. Там даже нет колокольни. За сто лет он прошёл столько морей, столько ветров и течений путали ему карты, что попасть в туже самую точку бесконечной воды было просто невозможно.

— Да, да, — подхватил кто-то из команды, — верняк, он стонал как свинья на вертеле, да…

— Так быть мне самой дешевой проституткой с самой огромной дырой, в которой голова капитана может и не дождаться эха, в самом грязном квартале Баттикалоа, если это не та же гнилая деревня, куда мы заходили в прошлый раз! Кэп, абордажный лом во все дыры, мы здесь уже были!

— Дважды, — добавил кто-то в толпе.

— Трижды, — добавил кто-то ещё. — Ссать мне за шиворот.

В застывшей паузе возникли хрипы, хлюпанье и плевки откуда-то снизу, в ногах у команды раздался мучительный стон:

— Это уже грёбанный пятый раз, — проскулила отрубленная голова.

Волна со скрипом качнула корабль.

— Кэп, вы пойдёте бабиться в одну и туже деревню уже пятый раз!

Паруса обмякли а потом со щелчком надулись, и старый корабль хрустнул, как старик. Солнце рыжим светом коснулось прибитой к мачте бочки. За подзором шумно пенилась вода.

— Вы идиоты, — проорал капитан, — готовьте жратву и выпивку, сегодня будет свадьба. Я найду невесту, она меня полюбит, и мы все умрём!

3.

Света рыбацкой свечи — высушенной рыбки с продетым сквозь тело фитилем — едва хватало, чтобы озарить лица собравшихся в тесной избе. Тени уродовали лики, делая неузнаваемыми и не похожими на человеческие. Морщины, шрамы и бороды, как будто перемещались, подбирая места, где поуютней.

Семь самых здоровых и крепких рыбаков собрались обсудить возникшую на огненном горизонте проблему.

— Это опять тот самый корабль-призрак. Мне про него дед рассказывал.

— Кому не рассказывал? Все знают.

— Проклятый старик вернулся. Ему снова нужна невеста.

— Вот вцепился. Клещ. Не оторвешь.

— Он туп, как тарелка, и слеп, как обезглавленная курица.

— Слава богам наш кожевник ещё жив.

— Сделаем, как мудрые говорят? А сработает?

— Должно.

— Чью старуху отдадим?

— Моя померла в прошлое полнолуние. Упала в навоз и заснула… или заснула и упала…

— Это все помнят.

— Может старуху Лохонсона отдадим?

— Нет, та совсем старая, и у неё нос вот-вот дрова рубить.

— Она и на бабу то не похожа. Пузырь с клювом, а не баба.

— Тогда Цуцундерову бабку. Давно эту занозу выдрать пора.

— Ты что?! За неё тебя Цуцундер… уух.

— Да, эту трогать не стоит. Цуцундер зверюга.

— Может Пыху, Следову старуху? Он сам дурак, и отец его живот давно уже пропил. А старуха ещё крепкая, на бабу похожа.

— Да, а что? Пыха самое то.

— Так она страшная, как столетняя кляча.

— Подойдет. Под маской даже сам чёрт не разберет, что там. А слепой сатана, пьяный и дурной, так вообще не пронюхает.

— Как раз пронюхать то он и может.

— Верно, Олаф! Её бы помыть.

На этом обсуждение закончилось. Рыбаки не любят много говорить, да и не умеют. Ещё не успел потухнуть закат, как старая и безропотная Пыха оказалась в доме кожевника, готовая заглянуть в глаза своей печальной судьбе.

4.

Для начала — топор.

Он уже решил, что сделает это топором. Был и кухонный нож — тонкий с неровной кромкой, сейчас он полосой холода лип к ноге под штаниной. Но на него След сильно не рассчитывал. Нож требовал силы и сноровки. Топор же… имел внутренний стрежень, тёмную душу, мог вынести окончательное решение чуть ли не самостоятельно.

Задуманное Следом казалось безобразным и нелепым в его же собственных глазах, но ещё более омерзительным было то, что замыслили они.

Веровал ли он в исполнение своего смелого плана? Ни на одно мгновение. Но не хватало времени и подвижности интеллекта, чтобы разобрать всё и осмыслить.

Топор торчал в колоде возле сарая. Ничего трудного. Он вытащил его как из масла — силёнок у Следа водилось в избытке, не то что у его отца. Старик стал пить, когда погибла жена. В пять лет След потерял мать. Её заменила Ба.

Нервно озираясь, он спрятал орудие — сунул топорище в огромный засаленный карман, вышел за калитку и направился к кривому дому на краю деревни. Там была мастерская кожевника, на краю неба, над обрывом, просоленным ветром.

Мысли о предстоящем жалили его деревянный мозг. Сломанной костью засел в душе мерзкий кожевник, орудие приговора любимой Ба.

«След никому не отдаст Ба. Сделает всё, чтобы не отдать».

Он шёл, сунув обе руки в карманы тяжелого и негнущегося кожаного плаща. Тихо, не торопясь, стараясь не поднимать взгляда на прохожих. Стать тенью, пустотой. При его тучности — задача не из лёгких, но, как показалось самому Следу, никто не обратил на него внимания.

Никто не заметил!

«След — призрак! Следа ведёт справедливость»! — подумал парень, скаля зубы, сворачивая в чадящий хлебным духом проулок.

— Эй! — окликнул голос.

Сердце Следа сжалось. Тяжёлый топор в кармане предательски потянул плащ вперёд, не желая останавливаться вместе с хозяином на дурацкий оклик.

Карай. Пекарь. Его маленькие, жирные глазки пятнали Следа.

— Чего тебе? — спросил тот.

— Ты глянь! Говорить не разучился! Так с виду и не скажешь, что дурень.

— А? — непонимающе нахмурился След.

Дверь за Караем чернела пещерным зевом. Сейчас, сейчас из неё хлынет вся деревня, чтобы… остановить. Обезоружить. Раздеть и растерзать.

— Слышал, старуха твоя замуж выходит? Ха-Ха. Пригласишь на свадьбу? Такой видный жених за ней пришёл. На таком красивом корабле. Ха-ха. — Карай затрясся, машинально коснулся сети на стене, подёргал её в приступе идиотского веселья. — Так для тебя двойная радость! Ещё и от старухи избавишься! Вот повезло дурню.

След заставил себя выдавить идиотскую улыбку. Слова пекаря застряли в голове. Точно также он желал, чтобы остриё топора застряло в черепе Карая, раскроив его до кровавых губ.

— Ну так беги, готовься, стол накрывай! Ха-ха.

— Ага, — всё также придурковато улыбаясь, ответил След.

Он задыхался. Мелькнула мысль: «Вернуться домой?», но осталась без ответа, сердце с перестуком рвалось вглубь переулка, под оливковые деревья… дальше…

К дому кожевника.

Сердце стучало сильней, сильней, сильней. След не выдержал: развернулся и — по-прежнему руки в карманах, липкое дерево топорища, улыбка идиота на лице — двинулся прочь.

Он проскользнул в дом кожевника с осторожностью минующего рифы корабля. Отключил остальные чувства, чтобы не думать о том, что ему предстоит.

Запор на двери, ведущей вниз в мастерскую, был снят. Кто может угрожать мастеру?

По ступеням и стенам наползали голоса. Говорили двое или трое.

Мама родная! Зачем он здесь?! Кожевник даже не один…

След стал спускаться по лестнице, словно одержимый злым духом, почти не слыша, ничего не видя. Его будто вела чужая воля. Сердце стучало прямо в ушах. Отдавало в глаза, удар за ударом.

Пять ступенек. Шесть. Он пригнулся, затем опустился на колени, чтобы рассмотреть, что делается внизу.

Лестница заканчивалась в двух широких шагах от входа в мастерскую. Дверь отворена. Из проёма падал плашмя болезненно-жёлтый свет. По полу пролегли тёмные полосы, похожие на следы ржавчины, будто по нему проволокли ни одну истекающую кровью тушу. Чувствовался запах древней гари — возможно, призрак былого пожара.

След, дыша только краем лёгких, сделал ещё два шага и нырнул под лестницу. Затаился, осмотрелся.

Свет из мастерской не попадал в его ненадёжное укрытие, но на всякий случай он зарылся в кучу какого-то тряпья, едва не задохнувшись от жуткого зловония. Если кто-нибудь заглянет сюда, его не спасут эти грязные обноски, в которых словно продолжали разлагаться куски тел.

Ему было страшно. Ещё не поздно отступить…

Нет! Капитан чёрного корабля не повернёт назад. Кожевник — не откажется от своего дела. Значит След — тоже пойдет до конца.

Мастер ворчал что-то о тупости учеников. Ага. Два других голоса принадлежали подмастерьям. Один из них спросил что-то про маску. Второй слегка постанывал.

Потомки дьявола! Посредники между человеком и чертями! Они собирались надеть на Ба мёртвую личину и отдать на утеху капитану!

Подмастерья… Послушные щенки… Не сделав ни одного стяжка, ни одной раскройки по живому материалу, обретающие навык на трупнине, внимающие рукам мясника-масочника — они понесут его знания через года, чтобы стать посредниками, учителями следующего кожевника, которому столетие спустя предстоит сделать из чудовища красавицу, одурачить мертвеца, пришедшего в гавань под грязными парусами, пришить к бьющемуся пульсом лицу мёртвую плоть, подделку красоты…

— Маска должны быть свежей… Слышите, черти? Лучше всего держать её, как и эту в крови. Но не больше дня!

Масочник кашлянул. Ученики слушали молча.

— Края прячьте в волосах. Заправляйте в разрезы, как рубаху в штаны. У глаз сглаживайте воском. И швы! Внимательно со швами! Они должны быть тонкими, как щель девственницы.

— Ха-ха!

— Я не хочу вас рассмешить, бездельники. Я хочу научить вас ремеслу!

— Мастер, воска нет.

— Ступай наверх и принеси. Ступайте оба! Подарите мне немного тишины. Устал от вас, дармоеды.

Двое подмастерьев — один длинный, как мачта, другой мелкий, как молодая килька — затопали вверх по лестнице. След хорошо их рассмотрел. Это были парни из верхней деревни. Не рыбаки — садоводы.

Медлить нельзя. Он просто не мог больше сидеть под лестницей в подвале, закопанный в груду грязной одежды, хозяев которой, скорей всего, раскроили лоскутами на одном из столов за дверью. Ради навыка. Ещё тёплых.

След скользнул в проём. Плавно. Осторожно. Тише, повторял он себе.

Кожевник стоял к нему спиной. Печь перед ним краснела глазницами створок. Факелы коптили массивный потолок, плиту гробницы.

Руки Следа ужасно ослабли; он чувствовал, что каждое движение отдаётся в них немотой и бессилием. Топор они держали будто по привычке. Хотели, но не могли отпустить.

Кто-то смотрел на него снизу. Это взгляд едва не грохнул его в обморок.

Он медленно наклонил голову.

Осуждающие глаза девушки были черны. Нет, не глаза…

Прекрасная слепая девушка.

Голова закружилась. Девушка продолжала смотреть из заполненной кровью тарелки. Её бледное лицо плавало в тёмной крови. Маска из человеческой кожи с пустыми глазницами, ртом и вертикальными щелями на месте носа. Совсем рядом. На расстоянии вытянутой руки.

Кровь в ёмкости казалась тёплой, но не густой. Рядом на столешнице лежал нож-косяк для раскроя.

Мастер почуял опасность. Он начал поворачиваться, морщины на старом лице сделались глубже, а кожа на носу наоборот казалась прозрачной, словно после шерфовки.

— Ты? — В глазах старика зажглась скорей неловкость, чем страх.

Едва себя чувствуя, След опустил топор на седую голову. Остриём. Уронил, а не ударил, как подсказывали ощущения.

Но удар вышёл на удивление сильным. Топор — не нож. Это орудие умеет убивать. Оно влило в руки силу. Кожевник осел к полу, продолжая сжимать в одной руки какую-то тряпку, а вторую поднимая к разрубленной до затылка голове.

— Ты не приделаешь новое лицо к моей Ба! — крикнул След, не успев ужаснуться своему поступку. Наверху оставались подмастерья.

Он изо всех сил опустил топор второй раз, снова по голове. Кровь лилась как из треснувшего кувшина. Тело грохнулось навзничь.

С мастером был покончено. Его остекленевший глаз смотрел в вечность, другой вместе с черепом раскололо остриё. Лицо исказило судорогой, морщины будто нанизали на иглу и стянули пучками.

— Мастер! — раздался крик с лестницы.

След отполз в сторону, пачкаясь кровью, и едва успел прислониться к стене у двери, когда снова крикнули:

— Эгер остаётся наверху! — Топот приближался. — Мастер?.. Что происходит?

След едва не завопил, увидев лежащий у тела топор. Он оставил его рядом с убитым, словно единственного виновника с надеждой на прощение.

Рука метнулась к ножу.

Подмастерье шагнул через проём. Это оказался высокий малый, а След мысленно приклеил тревожный голос коротышке, нанося удар туда, где сталь, по его расчетам, должна была прошить грудь.

Нож вонзился в живот, твёрдый как доска, но всё же беззащитный.

Ученик закричал, порывисто согнулся, словно хотел укрыть ранившее его оружие от чужих глаз. Из руки что-то выпало. Шкатулка. Она раскрылась на полу, глядя восковыми потрохами в потолок.

След выдернул нож и попытался ударить снова. Пощёчина заставила его отшатнуться. Это было настолько диким, нелепым… парень ожёг его пощечиной! Его живот расцветал красным, а он шлёпнул его по лицу, как девчонка…

— Не надо…

— Вам не достанется её лицо, — сказал След.

Подмастерье издал жалобный стон. Отшатнулся, зацепился за порог и упал на спину.

След прыгнул — обрушился на свидетеля, гада, тварь, монстра…

Нож застрял в черепе, намертво засел в глазнице. Бред. Сон. Он сполз с тела, оставив в жертве ещё одно оружие.

Странно, но его перестало трясти. Он почувствовал что-то вроде гордости.

Хорошо выполненная работа. «Молодец След, горда-горда тобой», — так сказал бы Ба. Теперь некому будет причинить ей боль…

Он сделал это. Следом овладел страх.

Боже.

Он ещё толком не поднялся на ноги, как с лестницы раздался невнятный голос второго подмастерья. Нервы утихли, но тело пронзила судорога. Он бросился к топору, схватил его и ринулся обратно, занося испачканное полотно высоко над лысеющей головой. Низкорослый так ничего толком и не понял. Даже не поднял руки в естественной попытке защититься от смертельной тени, опускающейся дугой. След поймал его на остриё прямо на лестнице — с хрустом вбил металл в грудь. Парень выглядел удивлённым. Смотрел на Следа, но не видел. Убийца выдернул топор. Кровь брызнула в лицо. Он слизал её с губ.

Ноги подмастерья подогнулись, он упад лицом вниз, скатился по лестнице. Штаны приспустились, обнажив пропитанные кровью повязки на заднице. Место, откуда мастер взял кожу для маски.

Всё. Теперь всё.

Ему хотелось убежать отсюда. Но оставалось последнее — маска! Надо уничтожить маску.

Казалось, что кровь повсюду: на стенах, на ступенях, на полу, поверх «ржавых» полос — новая на старой.

Его рассудок неожиданно прояснился, окружающий мир никогда не был таким понятным как сейчас. Злодеи наказаны. Ба спасена. Больше никто не назовёт его слабовольным идиотом… Он вошёл в мастерскую освобождённым: от сомнений, от насмешек, от чешуи одиночества. В конце концов, всё сводилось к одному: кровь на топоре не его.

Этот бодрящий, но безумно тяжёлый груз мыслей и образов держался в его сознании на тонкой корке льда. Трещины бежали во все стороны.

Стол…

Он опрокинул ванночку на пол и принялся с улыбкой топтать кожаную тряпку, кромсать топором.

Когда от мёртвого лица осталось лишь тёмное пятно и фрагменты не больше осколка ногтя, След взялся за инструменты. Дерево взрывалось щепой; скребки, щипцы, зажимы, ланцеты, свёрла, расширители, скальпели, ножи дождём опадали на камень.

И тут ему почудилось какое-то шевеление. Вздох тени. Неестественное копошение отсветов огня.

Там. В левом углу.

Грязная ширма снова качнулась. Он услышал какой-то звук. Прямо за ней. Неторопливые шаги.

Ничего не закончилось…

За занавеской кто-то приближался. След сжал топорище липкими ладонями, двинулся к чёрному прямоугольнику.

Ширма неуверенно подалась вперёд — её пытали откинуть, убрать с пути!

— Нет! — крикнул След.

Обух топора опустился туда, где продавилось жуткое от недостатка деталей лицо. Противно чавкнуло. Занавеска сорвалась с креплений и облепила горбатую фигуру демона, странного подземного тролля.

След крутанул топор в руках — удар обухом вышел непроизвольно, всё путалось — и замахнулся снова. Саван повалился на пол. Из-под края выбилась скрюченная рука. Ему показалось, что жёлтый палец указывает на него.

— Умри…

Острие проломило лопатку, как прогнившее дно лодки.

Боже.

Боже.

Боже…

Узкий коридорчик тянулся куда-то в полумрак. Он привёл Следа в маленькую комнатушку, где лежали на лавке какие-то бесформенные вещи. Они показались ему до боли знакомыми.

Комната для переодеваний или что-то вроде.

А потом он увидел обруч. Из китового уса с тусклыми стекляшками…

Рассудок Следа рухнул, в последний момент зацепившись за шаткий корень — всё, что отделяло его от бездны.

Он бросился к телу в грязном саване… перевернул… откинул ткань…

Слёзы потекли по отёкшему лицо. В горле пересохло до боли.

Ба, что я наделал, Ба…

Он встал, что-то рыча, исходя соплями и слюной, побежал, пока не взрезался в каменные блоки… Кожа на лбу треснула треугольником, кровь потекла на глаза.

След встал, сделал три шага назад и снова бросился на стену…

5.

Кухер, пьяный в стельку, забрёл на край деревни не потому, что собирался посмотреть с обрыва вниз на вечерний прибой. В том состоянии, в котором он сейчас находился, это было совершенно противопоказано. Хотя бы только потому, что необходимо сохранить содержимое желудка, за которое честно уплачено трактирщику.

Увидев приземистую дверь, Кухер не удивился, что она открыта. Дверь в его дом вообще не закрывалась. Именно поэтому беспощадные деревенские коты с неудержимым постоянством воровали у него еду, которую вечно пьяный Кухер забывал убрать в подвал или накрыть тяжёлым, непрогрызаемым ящиком.

Обречённо вздохнув, он направился внутрь, но тут же стукнулся головой о низкий косяк. Если бы голова не была сейчас ватной, она наверняка бы разбилась. Но она выдержала, а глаза, вбитые в неё глубоко и ассиметрично, принялись учащенно моргать, избавляясь от сыпанувших из косяка звёздочек и искорок.

Следующий шаг он сделал в подвал. Туда вела длинная и кривая лестница, но Кухер сумел преодолеть весь этот непростой путь вниз всего за один единственный шаг.

Даже не ушибившись от падения, которое способно было переломать половину костей трезвому человеку, Кухер, покачиваясь, встал и ошалело огляделся по сторонам.

Свечи в подвале едва тлели, было темно и страшно воняло. Так страшно, что еда, которую он старательно берег всю дорогу из трактира, всё ж таки вышла из его проспиртованного тела. Покинув утробу, она не уменьшила окружающее зловоние, а, напротив, разнообразила его новыми оттенками.

Кухер выдул из носа кусочек кислой колбасы и вытер ладонью подбородок. Вокруг него лежали какие-то мешки. Из них торчали руки, ноги и головы. Загибая пальцы, сбиваясь и путаясь, Кухер насчитал десять мешков. При виде разрубленной головы кожевника он сделал один важный и очень правильный вывод.

Это был не его дом.

И поработали здесь явно не деревенские коты, а кто-то другой, ещё более злой и смертоносный.

Обойдя весь подвал, падая в вязкие, липкие лужи, спотыкаясь о разбросанный инструмент и неистово крестясь, Кухер уточнил число трупов и теперь был совершенно уверен, что их было не меньше двадцати.

Именно это число он и сообщил первому встречному. Им совершенно случайно оказался недавний собутыльник, дружище Бил, который всему услышанному на удивление быстро и легко поверил. Видимо потому, что сам тоже был пьян в стельку.

— Сколько-сколько трупов? — только и уточнил Бил.

— Не меньше сотни! — сверкая в темноте выпученными глазами, подтвердил Кухер.

Как ни странно, но известие, принесённое неестественно грязным, небывало вонючим и вечно пьяным Кухером, достаточно быстро распространилось по деревне, и уже меньше чем через час семь самых здоровых и крепких рыбаков, стоя с зажатыми носами в подвале дома кожевника, размышляли над тем, как выходить из сложившейся ситуации.

Единственная подходящая кандидатура на роль невесты лежала мёртвая с проломленным черепом. Не менее мёртвым оказался масочник и два его ученика. Маска, которую они подготовили, исчезла.

— Кого из них отдадим замуж? — пошутил в зажатый нос один из рыбаков. Остальные даже не улыбнулись. Ситуация была критическая.

В этот момент один из трупов, самый большой, простонал и зашевелился. Рыбаки обернулись и озадаченно уставились на огромную, отливавшую при свете факела всеми оттенками синего, сочную шишку. Она расположилась на лбу, как пень среди чистого поля, представляясь скорее отдельной частью тела, чем временным наростом. В мерцающем свете факелов она, казалось, даже пульсировала, как старый, заляпанный временем маяк.

— Придётся решать своими силами, — бодро сообщил один из рыбаков, — соберём из того, что есть.

6.

Рыгнув на вдохе, капитан едва не потерял сознание от собственного перегара.

— Фублин, — он навёл резкость на трап и сделал первый шаг. Найти свой фарватер виделось нелегкой задачей.

— Тысяча тухлых акул…

На земле его принялось так отчаянно штормить, что захотелось вернуться на корабль, где землю качало не так заметно. Собравшись с духом и крепче зажав в руке бутыль, неуверенным галсом он направился в деревню. Следом, держа в руке праздничный букет, поплёлся старпом.

По дороге нарядный капитанский мундир изрядно запылился, а цветов и рома стало вдвое меньше. Деревня встретила мореплавателей подозрительной тишиной.

В это время, когда солнце ещё не пытается высушить всё, что содержит влагу, а прохладный бриз выскакивает то и дело из остывших за ночь теней, любая деревня обычно уже на ногах. Однако на этот раз мутный взгляд капитана мог только бессовестно обманывать его, дорисовывая людей там, где их вовсе не было.

— Шо за чёртова сыпь? — удивился капитан и отхлебнул из сосуда. — Люди, вы где?

— Люди, — эхом икнул старпом. — Вы где, зелень подкильная?

— Чето нету, — удивился капитан.

— Нету, — подтвердил старпом.

— Будем искать.

— Будем.

— И невесту, — напомнил капитан.

— Да-а-а-а, — согласился старпом, — её в первую очередь.

Обойдя за час почти все дома, и изрядно пропотев, делегаты проклятого корабля наткнулись, наконец, на невесту. Она вальяжно сидела у одного из домов, прислонившись к стене. Она спала, звонко храпела, и от неё так оглушительно несло перегаром, что даже видавший всякое старпом не смог не отметить скрытый в будущей супруге капитана огромный потенциал. Ему она сразу понравилась.

— Нарядилась, — сообщил он, покачиваясь рядом с одетой в белое платье и покрытой фатой девушкой.

— Что-то толстовата, — сказал капитан и отхлебнул из бутылки, — как считаешь?

— Ну да, грудя конешна слабоваты.

Капитан присел рядом, приподнял фату, чтобы заглянуть в лицо и тут же отскочил, как ужаленный:

— Ептель!

— Че там?

— Да ну! Надо ещё поискать! Пойдём!

Старпом тоже присел и приподнял фату.

— О! Вот этот шишак! С голову слепого Мудсона!

— Надо ещё поискать, — капитан вытер со лба пот и огляделся.

Деревня была пустой. Искать негде. На холме стояла другая, но туда вела кривая, узкая тропинка, и ползти по ней было сейчас последним в списке желаний капитана.

— Ладно, возьмём эту. Тряпку с лица не будем снимать и всё. Так же вроде женщина солидная, большая. Любви на всех хватит. Гы. А то, что набралась, так ведь свадьба. Перенервничала, мамзель, с кем не бывает?

— Что верно, то верно, — согласился старпом, — я за ноги, вы, кэп, за руки, взяли.

— А ну от ног! Знай очередь.

7.

Команда отлично подготовила торжественную церемонию. Невеста, однако, вызвала определённое недоумение и была встречена в тишине. Тем не менее, присутствие женщины, пусть даже толстой, мертвецки пьяной и с прожигающей фату пунцовой шишкой, оживило веселье и подогрело интерес.

Невеста между тем продолжала пить, так и не приходя в сознание. Стоило ей начать шевелиться и издавать звуки, как очередной стакан рома выливался ей прямо в рот.

К закату команда уже едва стояла на ногах, капитан храпел на белом платье своей супруги, а старпом предавался разнузданному танцу, движения которого придумывал на ходу.

Один из матросов, подобрался ближе к невесте и, делая вид, что хочет предложить ей вина, нагло запустил руки под платье. Грудь оказалась на удивление небольшой, но возбуждающе мягкой. Постепенно он спускался всё ниже, пока не дошёл до самого сокровенного. Едва сдерживая охватившее весь организм волнение, матрос пробрался рукой под нижнее бельё и сделал финальный рывок навстречу самой интимной части женского тела.

Однако ожидаемого он там не обнаружил. Взвигнув, он выдернул руку из белых одежд невесты, отхлебнул из ближайшей бутылки и запустил руку в прежнее место, чтобы удостовериться в находке.

— Якорь мне в глотку, это не баба! — сообщил матрос своему другу через несколько минут.

— Да ты рехнулся? Быть не может!

— Иди проверь!

Очнувшись, капитан застал удивительную картину. Никто не веселился, никто не танцевал и не пел. Вся команда стояла угрюмой толпой на подступах к его невесте, а Куль, который был ближе всего к ней, рукой производил подробнейшее изучение достоинств капитанской супруги. На глазах у остальной команды.

Стигс достал пистолет. Выстрел пробил в герое огромную дырку. Куль отшатнулся и удивлённо посмотрел на капитана.

— Вы что, черви гальюнные, себе позволяете? — Взревел капитан, — Я вас сейчас всех четвертую и за борт! Вы свои кости до второго пришествия собирать будете!

— Кэп, стой, — проревел шкипер и ткнул невесту в пах. — У неё там петушок!

Капитан застыл в недоумении, рядом пробудился старпом.

— Что вы, креветки тухлые, себе придумали?! Что моя невеста… эта пьяная курва — мужик?! Говёный, душу его в сраку, содомит?!

Матросы обменялись неуверенными взглядами.

— Точно. Педераст, — сказал однорукий Студень.

— Ага, — подтвердил Куль, отирая о штанину руки. — Такими яйцами можно пушки заряжать.

— Заткнулись! — рявкнул капитан так сильно, что уронил стеклянный глаз в песок.

Присев, он пошарил вокруг, нашёл, вернул облепленную крупинками стекляшку в лакуну глазницы.

— Поднимите её! Его… э-э… это.

Подождал, пока его невесту взяли подмышки и привели в вертикальное положение.

— Студень… снимай юбку! Ага… И эту, что под ней… стой! подожди! Кладите её обратно и валите. Если под нижней юбкой прячется-таки женский клад, я хочу получить его прямо сейчас. А с вами разберусь позже…

— Но, капитан…

— Тысяча тухлых акул! Все вон! Вон в те кусты! За мыс! Вон!

Оставшись с бессознательной избранницей наедине, капитан врезал от всей проклятой души рома и присел рядом.

Если закрыть глаза на пунцовую шишку, девушка была прекрасна, как раз в его вкусе. Пышные формы, хотя грудь, конечно, маловата. Утончённое лицо, притягивающее своей скульптурностью, состоянием полусна. Как он мог поверить этим идиотам, что она…

…мужик.

Как такое вообще пришло в их просроченные головы!

Капитан подышал на ладонь и запустил её корабликом под нижнюю юбку спящей невесты. Через несколько ударов сердца его глаза округлились. Он убрал руку, посмотрел в лицо невесты и закричал.

8.

Когда зашло солнце, а невидимые лёгкие раздули костры высотой в человеческий рост, на вкопанном в песок обломке бизань-мачты висело тело лже-невесты.

Его резали вдоль и поперёк ножами и кусками стекла, кроили на лоскуты примерно одинакового размера. Волосы с головы и подмышек сбрили, ступни и кисти отделили ударами тесака.

Переставший биться в агонии человек превратился в обрубок, исписанный перекрестием ран. Песок под столбом сделался чёрным от крови.

Руки мертвецов хорошо знали своё дело. Команда мясников — не матросов. Слышались грубые возбуждённые комментарии, тёмные лица с мутными глазами то и дело отодвигались, оценивая плоды движений острых граней.

Стигс, всё ещё разъярённый наглым обманом, тем не менее был доволен ходом работ. Гладкое женское лицо оказалось маской. Как только Рипей начал орудовать бутылочным осколком, она легко отделилась от разбитого в хлам настоящего лица.

Над планом мести не стоило даже ломать голову, он был рядом, лежал на поверхности, сам укладывался в прекрасную своей отвратительной изощрённостью картину.

Когда от мышц и костей отделили первый лоскут, голова жертвы поднялась, из горла вырвался хрип, потом подбородок ударил в исполосованную грудь. Душа несчастного селянина отправилась к жадному до прощения, но щедрого на проклятия богу.

Собранные куски кожи завернули в парусину, затем опустошили несколько бутылок пойла и спели песню о портовой шлюхе и одноногом моряке. Стигс отобрал двенадцать матросов, у которых остались пальцы на руках, и распорядился собрать на корабле кое-какой инструмент. От задумки капитана команда пришла в восторг.

Те, кто остались на берегу, бросили освежёванное тело на поживу чайкам и вернулись к кострам. Мягкий свет ложился на перепачканные счастливыми оскалами и кровью угловатые лица. В это время капитан с дюжиной свирепых мертвецов подходил к нижней деревне, куда уже успели вернуться люди. На спине одного из матросов болтался бурый от крови мешок.

9.

Прошло много лет.

10.

Вид перевёрнутых рыбацких лодок выбил из путника слезу. Наконец-то люди!

Вдоль берега он брёл третий день, а до этого была неделя, может две, в кишащих всякой гадостью лесах. У путешественника были мелко изрезаны руки и лицо, ужасно чесались от укусов шея, спина, да и вообще… То, что он пил до того, как начать выпаривать солёную воду, странно воняло и подозрительно пенилось.

Заблудиться в таких местах, постоянно слушать издевательский шум океана…

Но всё позади. Он вышел к деревне.

Казалось, что сил уже нет, но перспектива еды разворошила закрома энергии, о которых он и не догадывался.

Узкая, поросшая папоротником тропинка привела к одноэтажным хижинам и запаху человека.

Он ввалился в первую же калитку и атаковал выпотрошенную рыбёху, которая нагло болталась на леске между шестами. Жадно глотал солёное, не успевшее подсохнуть мясо и что-то мычал. Тут же была намечена следующая цель — плетёный кувшин и хлебная краюха на ступенях крыльца. Разумеется, он заплатит, деньги то у него есть…

Путник был уже на полпути к пище, когда с хрустом отворилась дверь. То, что он увидел, сбило его с ног. Он отшатнулся, выронил из рук кусок мяса, отступил ещё на шаг, споткнулся и упал. Забившись под забор, он не мог даже кричать. Ужас лишил его легкие воздуха, а разум мыслей.

У тех, кто вышел из дома, не было лиц. Складки, бугры, лоскоты, чёрные стежки… и где-то внутри уродливого рельефа серой, гниющей плоти прятались глаза… живые глаза.

Человек с похощим на обвислую, мёртвую задницу лицом увидел гостя, поднял руку и помахал.

Путник захрипел.

— — —

Наконец я очнулся. Первым делом ощупал лицо, затем ноги. Вроде всё цело, немного ноет бедро, но раны нет. Чёрт бы побрал эту рухлядь! Ну что рядовой, проверил «котелок» на прочность? Я просунул руку под задницу и нащупал что-то круглое… искусственный глаз. Неужели видения, которые меня посетили… Ну нет. Чушь.

Я встал и полез наружу через дыру в днище. Меня качало, шатало из стороны в сторону. Я задел плечом край пробоины, и старая деревяшка рассыпалась в труху. Что-то выпало, шмякнулось, поскрипывая жёлтым песком. Бутылка. А в ней несколько бумажных листов.

Разбить бутылку оказалось непросто. Проделав ею пару свежих дырок в корабле, я стал искать камень. Но здесь, посреди пустыни, камня не нашлось, а искуственный глаз не помог. Старое толстое стекло оказалось на редкость прочным и разбиваться о песок не хотело. А до форта метров триста… Тогда я вспомнил про кусунгобу — японский кинжал для харакири, который нашёл на лестнице арсенала. Один удар поставил жирную точку в судьбе пиратской склянки. Я расправил бумажные листки и, вернувшись в прохладный трюм, принялся читать…

Хозяин пруда

Д. Костюкевич

— Что это за дрянь?!

Все трое остановились.

Палец Георгия ткнул в заросли тростника, из которых выбралось жёлто-зелёное создание. Ростом не больше метра, толстые конечности с массивными когтистыми ступнями и кистями, покрытый водорослями и мхом чёрный панцирь. В левой руке существо держало пучок стеблей.

— Это демон японского фольклора — каппа, — сказал Михаил. — Аналог нашего водяного.

Каппа зыркнул водянистыми рыбьими глазами, щёлкнул клювом, развернулся, зашёл по пояс в воду и нырнул.

— Не нравится мне всё это, — Тимофей положил руку на топор, покоящийся в кожаных держателях на груди. — Плохое место…

— Встретиться здесь — не наше решение, — напомнил Георгий.

— Но ждать-то придётся нам.

— Как сказал тот старик два дня назад? — Михаил нахмурился. Мутное стекло взгляда было приковано к пруду. — «Новый мир больше не нуждается в объяснениях. А старого уже нет».

Несколько больших пузырей всплыло на поверхность воды и лопнуло.

Трое путников разбили палатку с северной стороны пруда, возле водоспуска. Ландшафтный проект территории когда-то предусматривал системы ручьев, фонтанные насадки, рокарии, альпийскую горку и многое другое, теперь представляющее лишь жалкую тень былой красоты пруда, даже не тень, а мёртвый гниющий памятник.

Когда-то здесь жили и отдыхали. Теперь…

Тропа проходила у края водоёма, виляя около крутого берега. С боков наседал лес — а там жил страх, там царствовали демоны. В километре от пруда особенно буйствовал мексиканский демон Ксипе-Тотек, устроившись на раскопанных ракшасами могилах старого деревенского кладбища — плешивого островка в шерсти леса. О крови здесь речи не шло, и поэтому демон орал и вопил, довольствуясь некрофилическими актами с трупами, изъеденными личинками и насекомыми.

Лишь близость тропы охраняла палатку. Пока. И не от всех.

Голова каппы показалась над гладью озера. Звёздное небо отражалось в воде, которая наполняла блюдцевидную впадину на макушке демона. Костер у палатки превратился в кучу тлеющих головешек. Каппа причмокнул из-под костяного клюва-носа. Он чувствовал сон людей, размеренные удары сердца, манящее движение тёплой крови.

Очень скоро пульсация чужой крови заглушила все мысли, эхом застучала в висках. Теллех (так его звали другие каппы) был безумно голоден, голоден до человеческой «начинки». И не желал больше ждать.

Каппа оттолкнулся от дна крепкими ногами и нечеловеческим прыжком опустился на влажную траву берега. Где-то вдалеке родился и пронесся в ветвях крик яра-ма, лесного демона, не желающего спать без трапезы — крови. Теллех мысленно увидел этого маленького австралийского людоеда с огромной пастью, способной проглотить ребёнка целиком, и улыбнулся: «Кричи, кричите все, кто ещё не обрёл власть над человеческим мирком, кто довольствуется лишь островками между миром живых и мёртвых, кричите, стоните, жрите зверей и птиц, редких тупиц, заблудших в чащу, где тьма уже разъела границы! Кричите, ждите полного слияния, а я набью брюхо прямо сейчас — властью воды, что бежит под тропой, властью тумана над щебнем тропы…»

К крику яра-ма примешался другой звук, больше похожий на вой огромной собаки. «И ты голоден, дахут! Чувствуешь: тропа — значит люди, значит — еда… Вой, дахут, вой, ящерообразный!» И дахут провыл ещё раз, подняв приплюснутую пасть к небу, приветствуя тьму оранжевым светом фасеточных глаз.

Потом наступила тишина.

Каппа сделал шаг. В этот момент палатку осветил изнутри слабый свет, вспыхнул, дёрнулся и застыл на ткани бледным пятном. Фонарик. Кровь в артериях жертв ускорила бег. Демон облизнулся, мягко опускаясь на четыре конечности.

Он решил немного подождать.

— Слышал вой?

— Жуть… может, катта?

— Каппа… Вряд ли. В лесу кричали… может, волк, может, дахут… может, сам сатана.

— Или запутавшиеся в ветвях духи.

— Не слышал о таких.

— Есть поверье в Нигерии. Перезакрепи фонарь — в глаза бьет. А Гриш даже не проснулся.

— Завидное качество, но вряд ли способное уберечь. Разве что рассудок…

— Как думаешь, до города далеко?

— Кто знает… Нужны карты. И информация. Похоже, что в двинутом мире эти вещи на вес золота.

— Ещё надежда. И оружие. А золото — говно. Уж если выбирать, то серебро. Отлитое в пули.

— Говно или нет, а за золото мы собираемся купить информацию и, если повезёт, пару огнестрелок и карту.

— Надеюсь, они доберутся. Гриша их знает?

— Вроде как… выбирать не приходится.

— Что есть, то есть. Слышь, Миха, ты меня про японских водяных просвети. Плещется ведь где-то рядом, не по себе…

— Можно и просветить. Каппа или бакэмоно. Живёт в прудах, речках, озёрах. Тащит человека или корову в воду, топит и… тут мифы разнятся. Где-то говорится о высасывании внутренностей через задний проход. Где-то — о потрошение и поедание отдельных органов.

— Обнадеживающее соседство.

— Каппа обладает нечеловеческой силой…

— Ещё бы. Человека через жопу высосать…

— Что ещё… Все каппы мужского пола. Жестокие, но вежливые. На голове есть углубление, говорят, там концентрируется могущество водяного. Каппа любит шутки, огурцы и дыни, особенно, огурцы, наверное, даже больше внутренностей и крови… Те, кто верят в каппу, не разрешают гулять детям у воды, а про тех, кто утонул, говорят: «утащил каппа».

— Убить его можно?

— Убить, приучить, обмануть, сделать должником… Есть несколько способов. Считается, что если…

Каппа слышал шёпот людей, но не различал слов. Впрочем, они мало его интересовали его. Он лежал у валуна, теряя терпение.

Рядом с Теллехом на траву приземлилась шпорцевая лягушка. Эти твари сожрали почти всю мелкую фауну пруда, а водяной сожрал их. «Не всех», подумал он, хватая лягушку и откусывая голову, которую сразу выплюнул — предвкушал другую трапезу.

Каппа видел, как человек выбрался из палатки и направился — камыши и лилии ему в зад! — на другую сторону тропы. А как было бы удачно, подойди он к пруду!

Теллех не мог больше ждать. Желудок сжался, словно обхватил стенками проглоченное лакомство. Водяной подобрался к палатке, вцепился в угол и потащил, вырывая установочные клинья и опоры. В матерчатом мешке забились проснувшиеся люди, задвигались руки, ноги, закрутились, застонали. Каппа бежал к заводи, напрягаясь не больше, чем человек, тянувший мешок с листьями. В палатке закричали.

Из темноты выскочил человек. Его гнал шок и вопли товарищей. Он просто бежал на каппу. Тот, на долю секунды поразившийся безрассудству третьей жертвы, крутанул палатку в воздухе. Ударил, точно битой, которая смяла человека, откинула в сторону. Продолжая движение, Теллех закинул палатку в пруд.

Тёмная вода поглотила добычу.

Каппа даже не глянул на упавшего около альпийской горки человека. Поспешно нырнул, нарушая зеркальность чёрной плёнки.

Один, бородатый, ещё сопротивлялся, слабо и судорожно. Каппа сломал ему шею и, оттянув тело на дно, присыпал камнями, чтоб не всплыло. Стылая кровь имеет особый вкус.

Второго — уже мёртвого, с открытыми глазами и ртом — он нетерпеливо развернул, клочьями срывая одежду, и устроился на его груди. От возбуждения у водяного эрегировал маленький тёмно-зелёный пенис. Теллех схватил правую руку жертвы и откусил три пальца по вторую фалангу. Ленточки желанной крови развернулись в воде, начали удлиняться. Он засунул искалеченную кисть в рот и принялся сосать. Пьяная эйфория заволакивала мозг.

Дьявол, как он устал от лягушек!

Потом (уже без спешки) он вспорол и выпотрошил живот мертвеца и съел его внутренности, все, кроме прямой кишки.

Заснул каппа, набулькивая под клюв весёлую песню.

Сначала были пламя и пустота.

Затем — нити огня, каким-то образом координированные в пространстве.

Потом он открыл глаза и долго шёл к осознанию, что огонь — это боль, а пространство, сузившееся до размеров тела, — он сам.

Саднили рёбра, кровь стучала в висках. Михаил пошевелился — больно, но вроде ничего не сломано.

Потом вместе с воспоминаниями пришло отчаяние. Он захрипел и пополз. Просто вперёд, подальше от пруда. На тропу он выбрал уже на четвереньках. Смеркалось. Сколько он пролежал без сознания? Похоже — часов двенадцать.

Его внимание привлекло цветное пятно. Он поднялся и поплёлся к нему. Всё тело ныло, при каждом шаге рёбра пронзали вспышки боли. Перед глазами плыло. Ярким пятном оказался рюкзак. Наверное, выпал, когда…

Михаил бессильно застонал и расстегнул молнию. Нож, пакет с сухарями, два баклажана, фонарик и тонкое одеяло. Рюкзак Георгия.

Что делать? Идти в ночь? Остаться? Здесь?

Если каппа не забрал его сразу, то…

Михаил достал одеяло, расчистил от углей место, где вчера горел костёр, и лёг, закутавшись в ткань. Свернулся эмбрионом и закрыл глаза.

Его настиг лихорадочный сон. В нём плыли видения, он не знал, откуда они пришли или кто их послал. Он видел червивые лица хаоса, видел смерть тех, с кем они должны были встретиться, в надежде купить оружие и информацию, тех, кто умер этой ночью страшной смертью и был расчленён каменными ножами оборотня-бабочки ицпапалотля.

Ночью кричали десятки разных демонов и духов. Кричал и он, не просыпаясь.

А проснувшись, долго лежал, глядя в глотку вселенной.

Вспоминая, сортируя и обдумывая всё, что знал о демоне каппа. Всё, что могло помочь его убить. Всё, что говорил Тимофею прошлой ночью.

«…в воде каппа всемогущ, правда, и на земле чувствует себя довольно уверенно…»

«…есть поверье, что каппы, несмотря на свою жестокость, очень вежливы. И потому, встретив водяного, надо низко ему поклониться. Тогда каппа ответит тем же, и жидкость из ложбинки на голове вытечет — водяной потеряет свою силу…»

«…если в схватке с каппой оторвать ему руку (как тебе это? поди оторви руку — не лапка кузнечика ведь), то он будет приходить и просить вернуть её. В благодарность за возвращение конечности, которую он приживит на место, каппа наградит даром врачевания…»

«…угости каппу огурцом или дыней, и какое-то время водяному будет не до людей…»

Он лежал и думал. Замерзший, напуганный, но все ещё живой.

А когда наступило утро, ему казалось, что он слышит, как каппа жует что-то под водой. Михаила вырвало.

Теллех отстранился от вспухшего синего живота, от вспоротого от паха до грудины трупа, и прислушался. Вода отнюдь не мешала ему слышать, напротив, мембрана поверхности усиливала и разносила по дну слова. Человек на берегу звал его.

— Дитя воды, хозяин пруда, выйди, прошу! Позволь мне засвидетельствовать своё почтение!

Каппа довольно забулькал, предвкушая. Он был сыт и весел. Загребая перепончатыми лапами, он заскользил над колышущимися водорослями.

Человек стоял в трёх метрах от кромки воды. На нём было лишь грязное нижнее белье, остальная (каппа заметил и это) одежда лежала у тропы. Тело покрывали синяки. Мужчина повернулся вокруг своей оси на триста шестьдесят градусов — он явно показывал безоружность. Глупец. Или храбрец? Как он собирается бороться? Собирается ли? Ему не помешал бы меч, а ещё лучше автомат — несмотря на внешнюю неуклюжесть и медлительность, голыми руками Теллех разделался бы с десятком таких, с позволения сказать, воинов.

Лишь в последнюю очередь демон обратил внимание на руки человека, на то, что они держали: сначала в больших глазах каппы мелькнуло фиолетовое пятнышко, а потом человек опустил кисти, и предмет в его руках увеличился, изменился, предстал под новым углом. На мгновение Теллеху даже почудился здоровенный фиолетовый фаллос.

Нет — это был баклажан. Человек держал в руках всего лишь овощ. Каппа вышел из воды и сделал четыре шага. День определенно обещал стать интересным!

Их разделяло полтора метра.

— Дитя воды… — сказал человек и замолк.

Каппа молча смотрел на жалкое существо с баклажаном в руках.

— У меня не было огурцов или дыни, — сказал человек, глядя прямо в глаза демона, — но прими этот скромный дар, всё, чем я располагаю… надеюсь, моё подношение не обидит тебя, хозяин пруда… Ах, прости, что не поздоровался с тобой, позволь засвидетельствовать почтение…

Мужчина в грязных плавках поклонился.

Каппа незамедлительно ответил поклоном. Из блюдцевидного углубления на макушке демона выплеснулась вода. Каппа захрипел…

Пошатнулся, ноги подогнулись, отчаянный рыбий взгляд замер на человеке, который оставался неподвижным, но уже начинал улыбаться.

Михаил ждал, смотрел на оседающего водяного. Тот и так был в половину его роста, а теперь, казалось, что съеживается, втягивается в панцирь. Рот каппы приоткрылся, беззвучно дёрнулись губы. Глаза расширились, и в них мелькнул новый оттенок. Возможно, обреченность, возможно…

И тут водяной… засмеялся. Сломал тишину хохотом, свистящим и отталкивающим. Не поднимаясь с корточек, он лупил себя кулаками по коленям, ухохатываясь и слезясь.

— Люди… человек… неужели ты действительно… — цедил мадзутора сквозь смех, —думал, что я… да насрал я на твои баклажаны… ваши овощи не вкуснее камышей… твой фокус… ох, не могу… вежливость демона сгубила, так?.. реверансы он мне выписывает… видел бы ты свою рожу… — каппа немного успокоился, продолжив с обезьяньей ухмылкой, растянутой под клювом-носом, похожим на фрагмент древней маски: — Ох уж эти поверья… ты действительно надеялся, что вместе с вытекшей водой я потеряю силу, стану беспомощным? Это всего лишь анатомическая специфика… Думал, потеряю силу? Или умру? А?

— Да. Думал, — растерянно сказал человек.

Водяной забавлялся, наслаждаясь ситуацией.

— Или в благодарность за баклажан выполню твоё желание? Ты вырезал на кожуре своё имя, а? Может, имена родственников, чтобы я и их не тронул? Замечательный способ… проверено годами, как говорится. Самое смешное, что такая штука прокатила с одним из нас, только там были арбузы. Сентиментальный старый водяной, ленивый, к тому же вегетарианец. И что? Не все люди едят мясо, но я не знаю, что думают по этому поводу коровы или куры, делают ли они выводы, сочиняют ли сказания… А о трубке хохму не слышал?

— Нет, — ответил человек.

— Ударить дитя воды курительной трубкой по затылку. Как тебе? Ну, если трубка будет чугунная, да удар серьезный — тогда… Давным-давно вам позволили (заметь, позволили) узнать наши имена и кое-что ещё, чтобы ваши страхи мешали докучать нам, демонам, но в то же время не были абсолютными… дальше пустота слов и фантазии… И вас понесло! Чего стоит хотя бы фраза «словить каппу»! Это что значит? Сетями? В капкан? Руками? Уф-ф-ф, уморил… ладно, хватит… Просто скажи, рассчитывал ли ты на это? Что твои фокусы сработают? Скажи, баклажановод!

И каппа снова согнулся в приступе хохота.

— Да, рассчитывал, — сказал человек. — Но не только на это…

Теллех, не поднимая головы, исходил смехом. Толстые ладони били по краям панциря, скребли когтями.

— …я так же рассчитывал на твоё желание покуражиться, — продолжал человек, — поиграть, поиздеваться, на простое желание высмеять ложные представления о слабостях демонов твоего вида…

Он развел руки, поворачивая ладони к небу, и за ними в разные стороны последовали половинки баклажана, разрывая тонкий слой держащей их шкурки. Там, в ложбине из выбранной мякоти, был нож. Тонкий, острый, похожий на напильник с треугольным сечением.

— …я надеялся на тщеславие сильных.

Каппа успел лишь вздернуть голову, то ли смутившись навалившимся молчанием, то ли почувствовав угрозу. В рыбьих глазах отразилась сталь.

Прыжок. Удар.

И на секунду они слились, человек и демон, образовали извращённую скульптуру, где точкой касания, соединением, был нож. Потом лезвие блеснуло на солнце и снова погрузилось во впадину на голове демона в сантиметре от первой дыры.

Человек разжал пальцы, отступил. Чёрная кровь фонтанировала из открытой раны. Тело каппы покачнулось, губы судорожно перекосило, сочащаяся кровь, словно мокрая чёлка, закрыла левый глаз.

И тогда человек ударил ногой, вложив всю злость и страх, ударил в лицо, уже застывшее, противное, смердящее тухлой рыбой и бездной, ударил, вбивая клюв в череп, кости в мозг, отбрасывая назад…

Он несколько минут смотрел на мёртвого, лежащего на панцире каппу, одного из бакэмоно (не мифологического, а реального, даже пронзительно-неотъемлемого для нового безумного времени), смотрел отстраненно-задумчиво, пока внезапная мысль не расширила зрачки и участила пульс.

«Посмотрим», пробормотал Михаил, упираясь подошвой в грудь демона и наклоняясь. Поудобней обхватил мокрую зелёную кисть и рванул. Хрящи лопнули, суставы разошлись, мышцы порвались. Он едва упал, не ожидая такой податливости, — этому помешала лишь лягушачья кожа монстра, в которой словно в коконе болталась оторванная конечность. Человек потянул, наращивая усилия…

— Ну, это поверье можно считать отчасти верным.

Рука Теллеха с плеском упала в пруд.

Человек шёл вперёд. По тропе. К развилкам и перекресткам.

С надеждой выйти к городу.

С надеждой на изъяны наступающего Ада.

А возможно, и с уверенностью.

— — —

Да, судя по тому, в каком месте оказались эти записи, герой не написал главного — как он проиграл очередному чудовищу, как докатился до того, что отправил послание бутылочной почтой. На авось. Видимо, ад всё же настиг бедолагу.

Я оставил записи очередного фантазёра в корабле, а сам двинулся к форту. Вода в моей небольшой фляге закончилась, да и голод проснулся нешуточный. Весь путь до крепости меня сопровождали странные следочки, о которых я уже говорил. Они были густо набросаны вокруг изъеденного песком и ветром остова корабля, и тянулись струйкой к форту. Я шёл как раз по ним. В одном месте цепочка следов сделала странный поворот, огибая невидимое препятствие, а затем снова возвратилась на кратчайший маршрут. Это заставило меня остановиться и задуматься. Загадочный зверь, или что оставило эти следы, мог обойти в этом месте некую угрозу, например ловушку. Мне, однако, не пристало бояться и я шагнул напрямик. О чем тут же пожалел.

В мою ступню вонзилось что-то острое, и, проткнув легкий орбитальный ботинок насквозь, на меня вытаращилась какая-то железка, плоская в сечении и покрасневшая от моей же крови. Я взвыл и потянул ногу назад, снимая ступню со штыка, как кусок мяса с шампура. Освободившись, я принялся откапывать кинжалом дьявольскую конструкцию и, к своему удивлению, отрыл не только заострённый кусок стали, подло закреплённый в огромной белой кости, но и ещё кое-что, удивившее меня намного сильнее. Плеер! А кроме него дырявая тряпка с изображениями какого-то здания, похожая на бондану… Но плеер! Причём совершенно целый, если не считать за повреждение один оторванный наушник.

Я отряхнул его от песка и поковылял к форту, до которого оставалось метров сто. По дороге стал разбираться с находкой. Выдул из «капельки» вездесущие песчинки, сунул в ухо и нажал единственную круглую кнопку. Экранчик полыхнул голубым светом и тут же потух, зато в ушах раздался голос…

Шашлычок

А. Жарков

Они свернули в лес. Неровная дорога издевалась над подвеской, та скрипела и постукивала в ответ. Кузов раскачивался, колеса выбивали из отстоявшихся лужиц брызги. В багажнике звякали бутылки, шуршали картонными боками мешки с углём — это мои соседи. Они мертвы. Они всегда были мертвы. Я — нет.

Тормозные колодки остановили колеса, затрещал ручник.

— Ну и чё, отличная поляна, — в темноту проник ватный голос. — Хорош кататься, здесь давай.

— Да, тут ништяк, и для мангала место есть походу. Ну-ка…

Их было трое. Они вышли из машины, и тишина отрезала меня от реальности. Когда это происходит я будто умираю, теряю счет времени. Погружаюсь в тяжёлый сон, готовый прерваться по будильнику новых звуков. На этот раз ждать пришлось недолго.

Хрустнула ветка, щелкнул замок и свет ослепил багажник. Я увидел лицо, рыжие волосы, маленькие глазки… и тонкие пальцы, разрывающие упаковку с пивом.

— А стаканы где?

Никто не ответил. Руки стали шарить по пакетам.

— Вот бардак.

Рыжий вытащил меня из багажника, я увидел дым, который поднимался столбом и наверху рассеивался, превращаясь в сизую дымку. Слабый ветер сдувал её в сторону озера, отражавшего голубое небо и далёкие, белые облака. На другом берегу тоже лес. Высокие деревья нависали над берегом, некоторые ещё живые. Другие торчали из воды, как обглоданные кости. Кости… нет, я не люблю кости.

Костёр не хотел разгораться. Лесные гнилушки оказались слишком сырыми. Дыма становилось всё больше.

— Батон, хорош, устроил дымовую завесу. Нахрена тебе вообще этот костёр?

Это сказал худой человек, с хвостиком из чёрных волос на затылке, в кожаной куртке с заклёпками и в огромных ботинках на толстенной подошве. Рыжий с ним согласился:

— В натуре, Батон, давай уже тащи мангал, всё же есть. И угли, и розжиг, че ты фигнёй занимаешься?

— Хочу костёр, мангал не убежит, — ответил Батон.

Его голос был насыщен слюной. Он не говорил, а клокотал, будто рот наполняли желудочные соки, поднявшиеся из чрева, чтобы уже там начать переваривать долгожданную пищу. Батон — полная противоположность худому — лысый, с огромным животом. Полосатая рубашка удерживала нависавший над брюками живот, как бюстгальтер. Он сидел на корточках рядом с костром и размахивал картонкой. Жирная харя. Наверняка сожрёт больше всех.

— Рыжий, ну его нахрен. Давай уже всё достанем и соберём, пока он тут физкультурой занят… — Тощий икнул и приложился к бутылке. — И пива там возьми, надо бы его в пруд. А то согреется.

— Точняк, мочу пить не охота, — согласился Рыжий и отправился к багажнику.

Он принялся вынимать пакеты и складывать рядом с колесом. Затем взял ящик пива, пошёл с ним к пруду и, как есть, окунул в воду, закрепил в глине. Вернулся и проделал то же самое со вторым. В обоих звенело по двадцать бутылок. Нет, в первом уже семнадцать.

Затем он взялся за меня. Обеими руками. Я помню эти руки. Слабые… но нож держали крепко. Умели им пользоваться. Кряхтя, он отнес меня к костру и разместил под деревом.

Вернулся к машине, опустил стёкла, включил музыку и перенёс оставшиеся пакеты ближе к костру, над которым по-прежнему трудился жирный.

— А дайка мне розжиг, — Батон обратился к Рыжему.

— Слышь, Батон, ты хочешь нас без мяса оставить? Ща выльешь весь, а чем я потом буду угли кочегарить?

— Я мальца.

— Знаю я, блин, этот твой мальца. Фигушки!

— В натуре, Батон, хорош фигнёй страдать.

— Да, Егор, скажи фигня этот костёр. — Рыжий отвернул вторую бутылку и бросил пробку в небольшую яму на краю поляны.

— Так и я говорю фигня, вот ведь упёртая скотина, — ответил Егор.

— Не ссать, девочки, — отозвался Батон.

В этот момент все трое обернулись: к поляне подъехал серый уазик с надписью «Полиция» на синей полоске вдоль борта. Остановился. Грязные капли потекли по брызговикам и порожкам. Двери скрипнули и стукнули, на траву ступили двое. Оба в чёрных бронежилетах и с небольшими автоматами. Один держал оружие в руке, другой повесил на плечо и прижимал к поясу. На груди топорщились чёрные карманы, а серые брюки казались сшитыми из дорожной пыли.

Батон встал с колен, и друзья застыли, как поднятые по тревоге сурикаты.

— Добрый день, капитан полиции Авдосин, документы предъявите, пожалуйста.

Побледнели. Рыжий забрался в машину и начал рыть в бардачке.

— Пацаны, у вас паспорта с собой? — спросил он, выгребая бумажки из бардачка.

— Не знаю, там поищи, может в сумке, — крикнул Батон.

Егор стал хлопать себя по клёпаным карманам косухи и проверять джинсы. Его брови сошлись над переносицей в глубокую складку. Толстый сглотнул и обратился к ментам:

— А в чём, собственно, дело?

— Собственно в том, что вы совершаете незаконные действия. Про угрозу лесных пожаров слышали? А у вас тут костёрчик, как я вижу.

— Да это разве костёр? Он и не…

— Документы я сказал! — гаркнул мент.

Егор едва заметно вздрогнул. Тем временем, рыжий переворачивал в салоне вещи, пытаясь нащупать хоть что-то похожее на документы.

— Где? Не могу найти, — закричал он в открытое окно, — может у вас права с собой?

Батон и Егор дёрнулись в его сторону, но остановились под новым окриком:

— Стоять! Руки за голову! Живо! — Мент направил на них автомат, жирный и тощий уставились на небольшой чёрный раструб, которым оканчивался ствол.

— Мне чё, повторить?! Руки за голову! И ты! — обратился он к Рыжему, который уже по третьему разу обшаривал салон. — Вылезай давай.

Второй мент подошёл к машине и ударил кулаком по крыше.

— Вылазь, кому сказано?!

Через пару минут все трое стояли лицом к уазику, прижимая непослушные руки к затылкам. Сзади стоял мент.

— Люди у нас тут пропадают, — объявил он, — орудует банда. Оружие есть?

— Н… — голос не сразу послушался Егора, лишь со второй попытки. — Нет.

— Нет, значит. Семён, пошарь там. А если найду?

— Нет, нет, точно нет, — заныл Рыжий, — мы просто на шашлычок. Мы не банда.

— На шашлычок? — Мент заглянул в пустой багажник. — Где же он?

— Да там… — Рыжий повернулся к пруду, но тут же получил удар прикладом по спине, застонал и упал на колени.

— Стоять, я сказал.

Ноги остальных начали заметно трястись.

— Ага, обоссытесь ещё, торчки хреновы. Стоять! Не двигаться! Семён, ну чё там?

— Надо задерживать, товарищ капитан.

Цепляясь бронежилетом за руль, Семён выбрался из машины и пошёл к уазику. Вернулся с цепью и тремя наручниками. Обмотал цепь вокруг толстой сосны, застегнул на замок. Затем взял Батона и пристегнул к ней наручниками. В этот момент Рыжий немного пришёл в себя после удара — мент взял его вторым. Последним приковали Егора.

— Ну чё, Семён, как место?

— Отличное место, товарищ капитан, до ближайшей дороги километров пять, в воскресенье вечером… не думаю, что кто-то сюда сунется. У этих видать отпуск. — Он кивнул в сторону задержанных.

— Лады, — капитан снял с пояса рацию, поскрёб ею подбородок и выключил. — Тогда давай с жирного начнём.

Сёмен подошёл к Батону с обмотанной в белую тряпку арматурой, размахнулся и ударил по голове.

— Эй, вы чё творите! — заорал Рыжий и тут же получил свой удар.

Егор, как стоял с открытым от изумления ртом, так с ним и рухнул. Его тело обмякло, осело, кисть хрустнула в наручнике.

То, что за этим последовало, скрылось от меня за дымом костра. Я видел лишь как Семён ушёл с огненной головешкой в руке, а когда вернулся, она уже не дымилась. Менты пропали, появились не скоро, без бронежилетов. Заляпанные кровью пакеты висели на пальцах, как тяжелые набухшие капли.

И тогда они взялись за меня.

Запустили в меня руки и стали вытаскивать мясо, которое я не успел переварить. Кусками. Нарезанными слабой рукой Рыжего. Я уже успел обменяться с ними соками, но мы ещё не убили друг друга. Теперь эти куски покидали меня, я почувствовал пустоту и голод. Затем, когда я оказался совершенно выпотрошен и обескровлен, они стали запихивать в меня другие, свежие, сочные, ещё тёплые куски из кровавых пакетов. Необычные на вкус. Совсем не такие, как те, что сохли рядом на траве.

Насытив меня новым мясом, взялись за мангал. Старый, большой и заляпанный сгоревшим жиром — его установили рядом с костром. Засыпали углями, облили чем-то и подожгли. Огонь вспыхнул мгновенно, чёрный дым вылетел вверх, как пробка, оставляя за собой сизый след. В это время костёр перестал дымить, и я увидел, что произошло с теми тремя, которые меня привезли.

Рыжий дёргался у дерева, как попавшая в капкан лисица и, хватая ртом воздух, выкручивал из наручника посиневшую руку. У него на шее вздулись вены, как если бы он орал во всю глотку. Так оно и было — он орал, но вместо крика изо рта вырывалась лишь розовая пена. Рядом с ним сидел Егор, он тоже пытался освободиться от наручника, но у него не получалось. Его пальцы царапали металл, покрывая замок кровью и содранными ногтями. В его стеклянном взгляде застыло безумие. Оба таращились на то, что лежало перед ними, на своего друга, точнее на то, что от того осталось.

Батон лежал на животе со свёрнутой шеей, в открытых глазах блестело небо. Толстая кожа на спине распахнута, как створки подвальной двери, ведущей к внутренностям. В области поясницы чернела дыра, над которой, как мост нависал фрагмент позвоночника. Из широких розовых позвонков сочилась кровь. Ноги и руки подрагивали в судорогах, пуская рябь по скопившейся в дыре лужице.

Капитан подошёл к телу и внимательно посмотрел.

— Всё забрал?

— Так точно, товарищ капитан, и ещё немного жира для костра.

— Молодец.

— Стараюсь, ваше высокоблагородие. Это ж такое дело. А что с этими делать будем? Я им глотки прижег, орать не будут, может парного? А? Да без закваски? Соль, перчик и вперёд. А то, — он кивнул в мою сторону, — ещё денек поквасится и завтра вечерком пойдёт, только вкуснее будет. Вон жбан какой, нам на двоих многовато.

— Многовато, говоришь? — задумался капитан.

— Так точно, товарищ капитан, а завтра у Маринки из убойного днюха, так можно и подогнать шашлычка то. Всё равно никто не просечет.

— Это да, — согласился капитан и посмотрел на меня, — жбан что надо.

— Ну так что? Парного? Сейчас только лук найду и заделаем, а?

— А что? — Капитан потёр ладони. — А давай!

— Сию секунду, ваше высокоблагородие, — Семён улыбнулся и взял нож. — А с третьим чего делать?

— Что-что? Возьмём самое вкусное. Остальное выбросим. Нахрена столько мяса, его кругом свежего… чтоб мы ещё морозили? Ты чё.

Семён закатал рукава, встал перед Егором, взглянул на хрипящего Рыжего и спросил:

— Которого?

— Тощего возьми, а то он, похоже, сам скоро того.

— Помогите, товарищ капитан, ноги прижмите?

Капитан подошёл, ещё раз ударил Рыжего замотанной в тряпку арматурой, сел на ноги Егору и стал внимательно наблюдать, как Семён вырезает ножом «самое вкусное».

На следующий день я оказался на днюхе Маринки из убойного. Прожил ещё сутки и на этот раз успел переварить положенное в меня мясо. Мы умерли вместе.

Всем понравилось.

— — —

Пока я слушал, нога заметно распухла. Дезинфекция — её надо было сделать сразу, но меня отвлекла история. Странная, от чьего имени, интересно, она велась? Неужели от лица шашлычной закваски?.. Ужас. Хотя шашлычок бы сейчас не помешал, да под коньячок… эх, а ведь на складе я видел пару янтарных бутылей…

Согласно схеме медпункт должен был находиться рядом со складом, за соседней дверью, но та не открылась. Я провёл жетоном один раз, второй, третий — ноль. Что за чертовщина? Нога так распухла, что мне пришлось снять ботинок и выставить голую кожу на съедение жгучим солнечным лучам. Раскалённый шар будто прилип к небу, а ведь прошло не меньше трёх или четырёх часов с того момента, как я оказался в этой дыре под названием Сиди-бель-Аббеса.

Не может быть, чтобы зараза ползла по ноге так быстро. Тем более, в пустыне. Я забрался на склад и взял водку — обработал рану, но больше желудок. Боль усилилась, а нога надулась, как шар. Толстый шар, похожий на огромную немецкую колбаску к пиву. Неужели это конец… так глупо.

Я достал кусунгобу, освободил японца от ножен (кажется сая по-японски) и примерил на животе. Как они это делали? Невероятная отвага. Способен ли я на такую? Я приложил к губам бутылку и, задержав дыхание, влил в себя столько водки, на сколько оказался способен. Много. Странная ухмылка одолела мой рот, я провел кинжалом по распухшей ноге и увидел кровь, меня замутило, я постарался встать, но не смог, упал, обрушив на себя полку с какими-то коробками… этот стук, удары картонных рёбер о бетонный пол, напомнили мне почему-то поезд… тот самый, который вёз меня в новую жизнь, в ряды Легиона… поезд… я будто снова плыл в нём…

Станция прибытия

Д. Костюкевич

В ночь на четверг двое неизвестных в чёрных макинтошах поднялись по решётчатым ступенькам в рабочий тамбур пассажирского поезда. Один, маленького роста, вломился в служебное помещение и потребовал у проводника не беспокоить их до конца пути. Поезд шёл через Пустошь.

Войдя в купе последним, Клонье — так звали высокого мужчину — закрыл дверь, кинул объёмную сумку в рундук и молча устроился на левом от входа диване-полке. Низкорослый какое-то время стоял, вглядываясь в чернильное движение за окном. До утра оставалось четыре часа.

— Послание на месте? — спросил Орт, не отрывая взгляд от окна.

Клонье посмотрел на газетную полку. За сеточкой лежал конверт.

— Да.

— Хорошо, — Орт сел, достал из кармана макинтоша маленький короткоствольный пистолет и положил его у левого бедра. — Вскрывай.

За перегородкой кто-то громко пел, прислушавшись, можно было различить слова.

— Если поезд с рельс сойдёт — мало не покажется, пассажиры по тоннелю как говно размажутся… — практически прокричали из соседнего помещения. Потом — взрыв смеха.

Клонье взял конверт. Воротничок рубашки, выглядывающий из-под габардиновой ткани, промок от пота.

Орт положил пистолет на колени дулом к спутнику.

— Ты же понимаешь, если…

Клонье отмахнулся. Он понимал. Всё в конверте.

Поезд набирал скорость — заработал генератор, превращая аккумуляторную батарею из питателя в потребителя. За трёхслойным окном буйствовала, пожирая пейзаж, ночь. Иногда всполохи света выстреливали где-то далеко (или рядом — тьма обманчива), но их тут же глотал мрак. Невозможно было различить даже прирельсовые склады.

«Началась ли Пустошь?» — отвлеченно подумал Клонье и разорвал бумагу по краю.

Орт сместился влево, опустил приоконный столик и укрепил его на кронштейне. Пистолет в правой руке не сводил своего циклопического взгляда с груди мужчины напротив. Орт протянул руку к механизму опускания жалюзи, но передумал.

— Читай, — тихо сказал он. Это не прозвучало как приказ или угроза, скорей просьба, немного абсурдная и сентиментальная в присутствии шестизарядного надсмотрщика. Лицо и шея Орта тоже лоснились от пота.

Клонье несколько секунд водил взглядом по бумаге. Руки заметно дрожали. Когда он поднял взгляд на Орта, в красных глазах читалось облегчение.

— Стреляй, — сказал он.

— Что там? — Орт подался вперёд. — Положи на стол. Медленно.

— Стреляй.

— Клонье… — мужчина выдохнул. — Лист на стол.

— Ты не знаешь латынь.

— Для чтения посланий есть шаблоны. Ты удивлен?

Клонье всмотрелся в лицо напротив. Орт купился на его блеф, иначе бы выстрелил сразу. Орт засомневался… Облегченно брошенное «стреляй» возымело действие. Какие инструкции у этого на вид безобидного, низкорослого мужчины? Он не верит ему, поэтому медлит — ставки огромны. Орт должен убедиться в правильности послания. Шаблоны… что ж, это не важно. Даже на руку. Чтение отвлечёт, и у Клонье будет шанс…

В соседнем купе не утихало веселье, стук стаканов сменился пением.

Клонье медленно — не сводя взгляда с пистолета — протянул руку и положил листок на отделанную шпоном красного дерева столешницу. Орт сделал знак стволом — Клонье отодвинулся к двери.

Звук шагов возник в коридоре со стороны котлового конца вагона, приблизился. Потом смягченная ковром шаркающая поступь постепенно стихла в обратном направлении.

— Я расстегну? — спросил Клонье.

— Валяй.

Высокий мужчина полностью расстегнул макинтош, протёр рукой шею, положил ладони на колени. Орт с постоянством маятника бросал взгляд то на буквы в послании, то на электронную записную книжку. Разумеется, его глаза не упускали ни одного движения Клонье. Только не эти глаза. Профессионала, готового уничтожить весь поезд, если…

Шум отъехавшей в сторону двери, и новый взрыв смеха. Кто-то вышел из соседнего помещения.

— Подыши, подыши! — крикнули вслед.

— Да нормально я, — пьяное бормотание из коридора.

Клонье покосился на защёлку-фиксатор. Он заходил последним и закрывал дверь; имитировал закрытие для Орта — показательный щелчок и плавный поворот в исходную позицию. Сработало, или чистильщик не придал этому значения. Шумела вентиляция, всасывая с воздухом крупинки времени — секунды, которые терял Клонье, быть может, последние секунды своей жизни. Даже почти наверняка, последние. Все бессмысленно. Что ему делать? Надо было броситься на Орта раньше, когда их не разделяли два метра.

Голоса немного притихли, дверь закрыли. Мужчина в коридоре кашлянул и замолк, возможно, облокотился на поручни и смотрел в ночь.

— Так, — неожиданно произнес Орт. — Ты не врал.

Чистильщик потер висок, рука с пистолетом немного расслабилась — ствол смотрел в правое колено Клонье.

— Что ж…

Низкорослый изобразил некое подобие улыбки. Ствол ещё немного опустился. Орт расслабился. Раз Клонье не врал, был готов спокойно принять смерть, вряд ли стоит ожидать от него фокусов…

И тут дверь открылась.

— А вот… — потрепанного вида мужчина ввалился в купе и замер. — Ой, ошибочка…

Он рассеяно посмотрел на пистолет, оружие моментально завладело его взглядом. Красная рубашка и кремовые штаны казались инородными пятнами в строгом помещении купе с двумя мужчинами в чёрных плащах.

Клонье бросился в коридор, нырнул под руку случайного гостя.

Орт выстрелил, не вскидывая руку, лишь дернув кистью. Пуля развернула Клонье, но он устоял на ногах, отшатнулся от проёма. Орт поднял пистолет и выстрелил снова. Брызнул пластик обшивки, но металл стены не пустил пулю в коридор, где предположительно находилась голова Клонье.

Чистильщик покачал головой.

— Что происходит… — подал голос человек в красной рубашке. Он сжимал торец двери; кожа побелела.

— Всё под контролем, — ответил Орт и прострелил ему голову.

Вагон ожил голосами.

Когда Орт вышел из купе, макинтош был расстегнут, а поверх футболки на веревке болтался массивный серебряный крест, испещренный шумерской символикой. В опущенных руках — по пистолету.

Посмотрел направо — Клонье исчез. Пустяки, тем более извлекающий ранен.

Из купе для отдыха проводников появился юнец в мятых форменных штанах, с рубашкой навыпуск, растирающий лицо рукой. Люминесцентные лампы моргнули, и проход снова погрузился в рассеянный синий цвет. С другой стороны из купе шагнула женщина, замерла в дверях, на уровне её груди выплыла любопытствующая голова: мужа, любовника, родственника или просто попутчика.

Чистильщик прицелился из большого пистолета и выстрелил. Голова ударилась о грудь женщины и сползла щекой по животу, оставляя на платье широкий след. Орт прицелился в тонкую шею и снова нажал на спусковой крючок, обрывая рождающийся крик. Правая нога женщины растянулась в проходе, левая подломилась, колено уткнулось в слипшиеся от крови волосы мужчины.

— Из купе не выходить! — крикнул Орт и выстрелил в потолок (лампа лопнула, осыпавшись стеклянным конфетти), резко развернулся к проводнику и в два шага сократил расстояние между ними.

Юноша дал затолкнуть себя в служебное отделение и так же безвольно подчинился приказу сесть на полку. Мужчина в макинтоше не тратил время на удары или запугивания, не было необходимости: проводник больше походил на тряпичную куклу, только распахнутые глаза, в которых стояли слезы, выдавали жизнь.

— Сколько пассажиров в вагоне? — спросил чистильщик.

Юноша заморгал.

— Сейчас я прострелю тебе кисть, — спокойно произнёс Орт, сел на корточки и придавил стволом левую ладонь парня к откидному дивану. Холод стали, словно огонь, обжёг кожу. — Мне нужны быстрые ответы.

— Четырнадцать… вы садились последними… четырнадцать — с вами…

— Со мной и моим спутником?

— Да…

— Все четыре вагона — стандартные, как этот?

— Нет.

— И?

— Первый — вагон-салон. Какую-то шишку перевозят.

Орт кивнул — знал об этом ещё до посадки.

— Хорошо.

Чистильщик встал, небрежно осмотрел помещение: мойка для посуды, охладитель питьевой воды, открытый шкафчик с аптечкой внутри, на откидном столике — остатки трапезы на жирной клеенке.

— Когда будем в Мёртвой Зоне?

Проводник заерзал, у него не было часов. На стенах — тоже. Орт положил маленький пистолет в карман, извлёк из внутреннего электронную записную книжку и сунул под нос парня экран с красным таймером.

— Я… я думаю… через часа два… если не будут менять скорость…

— А что — могут?

— Редко… если мёртвые по рельсам бродят… да и то, сейчас…

Лицо Орта изменилось, на секунду каждый мускул напрягся.

— При тебе случалось?

— Один раз… в других сменах чаще… но сейчас этим не удивишь, их просто давят как помидоры…

Чистильщик медленно поднёс свободную руку к кресту и сжал серебро.

— Открой рот.

— Не надо… — пролепетал проводник.

— Живо! Ради твоего же спасения!

Ствол ударился в губы, разбил их, красная струйка разделила подбородок надвое. Челюсти парень так и не разжал, видимо, не мог от страха.

Тогда мужчина выстрелил через зубы.

Клонье был серьёзно ранен. Но он мог двигаться и находился в сознании. Пока.

Когда он, пригнувшись, бросался в проём двери, его спина была практически горизонтальной — пуля проехалась по ребрам и перебила левую ключицу. Извлекающий истекал кровью, рука висела набитым тряпками чулком — он прижимал её к туловищу, препятствуя движениям, каждое из которых материализовалось в зазубренное шило боли. Скорей всего, повреждены нервы плечевого сплетения.

Миновав фартук, соединяющий четвёртый и третий вагон, он сполз по торцевой стене тамбура, прислонился здоровым плечом к ящику для хранения запаса топлива. За матовым стеклом то и дело проступали блеклые гало необъяснимых свечений. Всё — они в Пустоши, здесь не будет остановок, здесь нет ничего живого кроме людей под мнимым убежищем грохочущего по рельсам поезда. Пустошь надо миновать — нестись, закрыв глаза, к другому концу коридора, кишащего мраком, голосами и холодными прикосновениями, как представлял себе это Клонье. Пока ночь. Единственное, что ждёт вас утром, если не успеть за частокол сторожевых вышек — безумие, проникающее за ткань штор и пластик жалюзи, заползающее под веки.

Ленты и лишаи Пустоши везде, они дробят города, они встают на вашем пути. Остаётся бежать. Зажмурив глаза. Думая о солнечном свете или о любимых глазах, если получится. Только ночью, и это полученное апостериори знание покачивается на багровых волнах ужаса и несмолкающих надрывных криках. Таков мир, в котором есть место чистильщикам и извлекающим, смятым, словно сигаретные пачки, составам по обеим сторонам путей, и освещённым ядовитым светом фонарей станциям, по перронам которых бродят полуразложившиеся тела.

Клонье достал припрятанный в брюках двухзарядный пистолет — это заняло достаточно времени, движения отдавались болью, перед глазами плыло. Он сжал оружие дрожащей рукой, перебрался к продольной стене, чтобы держать в поле зрения дверь, ведущую в фартук.

Орт не будет спешить добить его. Зачем? Сначала зачистит вагон, потом двинется дальше с неумолимостью автоматической газонокосилки, которой осталась последняя полоса. Поезд не остановить, расцеплять вагоны бессмысленно. Они в Пустоши, и у них есть час-полтора до Станции…

Клонье невесело рассмеялся. Час-полтора на что? Пассажиры обречены на то или иное существование, и ни одно из них не связано с жизнью в общепринятом понимании. Послание красноречиво — сегодня Пустошь не выпустит живых. Уж лучше — забвение… так почему он бежит от чистильщика, почему хочет взглянуть на Станцию глазами человека?

Он опустил веки.

Ответ очевиден.

Лиза. Он хочет увидеть её. А потом — остаться, если такое возможно. Но сначала увидеть (неважно в каком обличии), пока жив, пока Пустошь не стала его домом.

Если эти предположения верны.

— «У мертвых широкие дороги. Только живые потеряны…» — произнес Клонье шёпотом. Кому принадлежали эти строки? Извлекающий не помнил.

Стук колёс за стеной походил на клацанье зубов.

Потом Клонье на время потерял сознание.

Орт исследовал служебное помещение, в котором застрелил молоденького проводника, и соседнее двухместное купе — комнату отдыха для персонала. Возле углекислотного огнетушителя висела запечатанная в полиэтилен схема, похожая на рисунок ребенка: жирная S-образная линия, соединяющая Станцию Odor Mortis (на которой сели Орт и Клонье) и Станцию Post Tenebras Lux (конечная), обозначенные пунктиром границы Пустоши, через которую бежала кривая, и затушеванный прямоугольник (подписанный играющим почерком «СТАНЦИЯ», без названий и уточнений), где-то на трёх четвертых пути к Post Tenebras Lux через зону пунктира.

Чистильщик повёл пальцем по рисунку, повторяя изгибы схематичного рельсового пути. Остановился в трёх сантиметрах от прямоугольника-станции. Постучал ногтем, кивнул в пустоту.

Из альбома в кожаном переплёте он вытряс все билеты, просмотрел пластиковые полоски, чем-то похожие, если абстрагироваться от материала, на эдмондсоновские билеты девятнадцатого века. Четырнадцать… пацан не соврал. Он кинул на ковёр три билета, не выбирая, потом добавил к ним ещё один: пьяный в красной рубашке, женщина и мужчина из другого купе и… он, Орт. Колода пустела. Задумался и бросил под ноги ещё один кусочек пластика — Клонье следует искать в другом вагоне. Решились ли остальные спасаться бегством внутри железной гусеницы?

Не важно.

С пистолетами (дозаряженными) в вытянутых руках он направился обратно в пассажирское помещение. Маленький человек в макинтоше не спешил, не было в его движениях и лишней медлительности.

Время спасти хотя бы души…

Клонье открыл глаза за секунду до того, как пальцы девушки коснулись его плеча. Она не видела, что он очнулся — не сводила карих глаз с лужи крови, натекшей у бедра. Не видела проводница и пистолета, который лежал между ногами мужчины, выпав из расслабленной ладони во время беспамятства.

— Помоги мне… — пересохшие губы извлекающего шевельнулись, и девушка вскрикнула. Отшатнулась.

— Надо остановить кровь…

Он попытался встать, ноги предательски задрожали, липкая кисть заскользила о стену. Проводница подхватила Клонье под руку — скорей непроизвольно, настолько её смутило и испугало происходящее в тамбуре, — помогла встать.

— Подними пистолет… пожалуйста…

Только теперь она заметила оружие.

— Нет времени, — мужчина сжал её руку выше локтя, и девушка подчинилась.

Локон русых волос выбился из-под зелёного кепи, упал на лицо. Клонье принял пистолет.

— Спасибо, — его лицо показалось девушке обмороженным, настолько человек был бледен. — Пойдём… Нужна аптечка…

Она зашила вспоротую пулей кожу. Полосами, на которые была пущена простыня, прибинтовывала согнутую под углом девяносто градусов руку Клонье к туловищу. Вколола обезболивающее.

«Смышленая девочка, — отрешённо думал извлекающий, — так похожа на мою Лизу…»

Она дала глотнуть из стеклянной баночки сладкой жидкости, всыпала в рот несколько капсул, поднесла стакан.

— Прибавит сил, — третья или четвертая её фраза за время, проведённое в служебном помещении вагона №3.

Клонье запил холодной водой с привкусом металла.

— Он скоро придёт…

— Кто? — проводница промокнула куском простыни лоб мужчины, присела на столик. Она уже не боялась. И этот странный взгляд… пустой, что ли…

Почему она не сообщила о раненом дежурному проводнику или кому-то ещё? Неужели он настолько вызывает доверие?

Клонье отвернулся от лампы, которую бездумно рассматривал почти всё время, прислонился к обшитой пластиком стене. Перед глазами плыли чёрные пятна — остаточные изображения после яркого света.

— Чистильщик, — сказал Клонье.

Она кивнула, посмотрела на его перебинтованное плечо.

— Ты терял сознание, когда я накладывала швы. Периодически отключался. Рана очень горячая… возможно, заражение…

— Ты врач?

— Нет.

Клонье не выпускал пистолет, прислушиваясь к звукам за дверью.

— Заражение не начинается так скоро… хотя Пустошь… — он смолк, улыбнулся уголком рта. — Это не важно. Мы все умрём. Сегодня.

Девушка просто кивнула. Извлекающий удивился подобному отсутствию эмоций после его слов.

— Ты тот, кто достаёт письма?

Изумление отразилось на лице Клонье, несмотря на всю усталость и боль. «К чему игры? — спросил он себя. — У меня есть время только на правду… нет, у меня просто есть немного времени до прихода Орта, а там…»

— Откуда ты знаешь?

— Догадалась… с другими контакт практически невозможен… но догадалась не я…

— А кто? — Клонье практически кричал. — Что это значит, чёрт возьми!

Проводница словно не услышала. Её лицо осунулось, побледнело, и на мгновение мужчине показалось, что под кожей проступило зелёное свечение — как если бы включили и сразу выключили торшер, и свет на секунду пропитал ткань абажура.

— Как ты это делаешь? — спросила девушка. — Как извлекаешь послания?

— Я не знаю, — Клонье сглотнул. — Дар ли это. Или что-то ещё. Я просто вижу оставленные мёртвыми конверты, которые не видят остальные, только другие извлекающие, и когда беру их — вытягиваю в нашу реальность, в мир живых.

— Ты уверен, что этот мир только ваш? И много ли тут истинно живых?

Шевелились только губы проводницы, глаза помутнели и стали неподвижными. Клонье стало не по себе: с ним говорил призрак, завладевший телом. Скоро начнёт меняться лицо, продавливаться личина бесплотного кукловода.

Он попытался успокоиться. Как поведёт себя призрак, предугадать невозможно, плохие ли добрые намерения — впрочем, выбора не было. Но он мог получить ответы, сколь смешными и никчемными они не казались перед монументом песочных часов, сквозь узкое отверстие которых просачиваются последние песчинки…

— Номер вагона и купе ведь не имеют значения, так? Куда бы я ни сел — увижу Послание?

Девушка — то, что владело ей — кивнула.

— Место не имеет значение. Мы пишем прогноз и кидаем в почтовый ящик одной из Станций.

— Зачем вы предупреждаете нас о том, когда Пустошь проглотит поезд?

Пожатие худыми плечами.

— Мы не предупреждаем. Ты не понял. Мы прогнозируем и сообщаем о вероятности частичного наложения мира живых и мёртвых, но сообщаем не вам. Эти письма не для людей…

— А для кого?

— Какая разница… Но такие, как ты, видите и способны снять копию, протащить её в мир живых. Что вам это дает? И зачем нужны чистильщики?

— Вы не знаете?

— Я нет. Не общалась с душами чистильщиков.

Ни малейшего движения, застывшее желе глаз. Клонье, желающий проверить внезапную догадку, повёл рукой с пистолетом перед восковым лицом, черты которого начинали метаморфировать: скулы, губы, разрез глаз, нос… едва заметные изменения.

Реакции не было.

— Ты меня не видишь?

— Сейчас, в этом теле, нет. Пока нет. Но чувствую присутствие.

— Чистильщик, его зовут Орт… — Клонье задумался, воскрешая образ маленького человечка. Он иногда представлял его карликом, в которого обратился Вишну, сражаясь с Бали. С чем (кем) сражался Орт? Ни с кем — фанатики просто верят в своё дело. — Чистильщик и извлекающий — команда. Каждый рейс, идущий через Пустошь, не обходится без этого дуэта. Один — извлекает, другой…

— Убивает, — шевельнулись губы, которые уже мало походили на тонкие губы проводницы: исчезла небольшая асимметрия, изменился контур, появилась припухлость.

Клонье вздохнул.

— Убивает. Если в Послании говорится о Станции…

— Станции Прибытия. Она — потухший очаг, который порой оживает и какое-то время тлеет. Она одна из конечных станций для мёртвых, а иногда и живых…

— Иногда — живых, — кивнул извлекающий. — Временами поезд останавливается — его останавливают — в Пустоши. И Станция становится последней остановкой. Об этом говорится в посланиях вроде сегодняшнего, теми или иными фразами. Я прав?

— В общих чертах. Но поезд не останавливают, он умирает, проникая в разрыв. Мир мёртвых не щадит механизмы.

— Пусть так. И если это предсказано в письме — чистильщик убивает всех живых, а потом себя. Они веруют, что избавляют их от ужаса и страданий. От ада, который предначертан не всем, но который не отпустит даже чистую душу, попади она на призрачную станцию.

«Я дарую им покой, а не полужизнь зомби! Я спасаю их души!» — раздались в голове слова Орта.

— Homines bonae voluntatis[25], — смешок, никак не затронувший мимику лица. — А ты веришь?

Хрящи носа девушки сузились, сам нос заметно утончился. Что-то в этих изменениях смущало мужчину. Пугало…

— Не знаю… В рай нет. Но ведь на поезд иногда кидаются мёртвые. Зомби.

— Кидаются? Ты видел это своими глазами? Они ремонтируют пути… Или люди думают, что металл и дерево вечны?

— Чёрт, — выдохнул Клонье. — Это правда?

— Хочешь, чтобы я поклялась? — в голове звучал смех, давящий на глаза, холодящий разум.

Какое-то время никто не говорил.

— Что происходит, если в конверте нет упоминаний о Станции? — первым нарушила тишину женщина-призрак.

Клонье посмотрел ей в лицо, и что-то оборвалось в нём.

Он выдохнул ответ:

— Ничего. Мы просто едем через Пустошь. Временная отсрочка до следующего рейса.

Он уже не слышал собственных слов.

Перед ним было лицо… Лизы.

Опустившись на колени в котельном отделении вагона №4, Орт прочитал молитву. Бесшумно работал электрический отопительный котёл, окошечки табло над бойлером мерцали цифрами и графиками режима отопления. У продольной стены на спине лежал мужчина, он был мёртв. Опущенные веки с обгорелыми ресницами, пулевое отверстие с чёрной окантовкой на щеке.

С этим вагоном было покончено. Никто не попытался укрыться в других вагонах, сочтя лучшей защитой запертые двери. Все, кроме этого бедолаги, прятавшегося в котельной. Чистильщик хладнокровно расстреливал пассажиров, предварительно вскрывая пулей защелки дверей. И он молился за те души, которые достойны небес. Молился, пока приглушенное эхо выстрелов ещё витало в воздухе, а тело отпускало человеческую память в неизвестный полёт. В одном из купе он задержался непозволительно долго — и опять молился, уже вслух, со слезами на глазах. Старая молитва, которую он слышал от матери, когда ещё небо бороздили самолеты, а города мёртвых оставались мифами и страшными историями. В том купе помимо морщинистого старика в инвалидной коляске и молодой светловолосой женщины чистильщик убил двух близняшек. Убил… спас, не допустил, чтобы их маленькие ножки ступили на холодный растрескавшийся асфальт Станции. Господи, что за люди берут с собой детей через Пустошь?! Вероятность материального проникновения в мир мёртвых очень мала (процент авиакатастроф когда-то был и то выше), но дети… достаточно неосторожного взгляда на призрачную станцию или кроваво-красных ворон, клюющих что-то возле погребальных костров, достаточно голосов, зазывающих, плачущих, смеющихся…

В тамбуре он отметил подсохшую кровь: подтеки на стенах и лужа на полу около двери. Клонье серьёзно ранен. Орт испытал необъяснимую злость на извлекающего: зачем этот человечек цепляется за жизнь? почему предал свою миссию? ему нужен ад?

Немного смущенный нехарактерными ему эмоциями, он продолжал копаться в памяти и собственных чувствах. Девка Клонье исчезла в одном из рейсов, как и сам рейс. Это версия для большинства — обычное дело, людям не надо знать о применении химического оружия, тайных заговорах, причинах смерти президентов, разрывах ткани бытия, чистильщиках и зомби. Всего не скрыть, но пусть посредником между пониманием и правдой будут лишь глаза, прикованные к ночи за окном вагона, несущегося сквозь Пустошь. Что они увидят? Миражи, необъяснимое. А страхи размоют эти картинки, расщепят мёртвые голоса, воздвигнут барьеры. Либо они умрут. Либо сойдут с ума. Либо им не поверят.

Да, все слышали о Станциях-призраках, некоторые видели… что с того?

Слухи и легенды жили и будут жить. Вот что бессмертно, пусть и мутирует содержанием.

Итак, девка Клонье исчезла. Но Клонье знал правду. Его способности извлекающего проявились ещё в пятнадцать лет: после смерти сестрички, захлебнувшейся в ванне, в течение недели он находил в её комнате записки… на мокрых клочках бумаги детским почерком малышки (боже, эти пухленькие «а» и похожие на пружинку «е») были просьбы забрать её обратно… эти записки свели мать Клонье с ума. А за ним пришли. Отдел забрал одаренного ребёнка. Без малого двадцать лет спустя он стал извлекающим на рейсах через Пустошь. И — о, да… — Клонье знал, как погибла его любовь. От руки чистильщика: послание известило о станции, и коллега Орта — Дант — поднял пистолеты. Лиза (Орт помнил и имя) ехала к умирающей матери и, вроде, это была её первая поездка через мёртвые земли… до этого Клонье удавалось оградить девушку от подобных путешествий…

Да, Орт знал обо всем этом. И он изначально не доверял Клонье, слишком явной была боль и пустота в глазах извлекающего. Пусть они и прошли с ним почти с десяток рейсов. Холостых рейсов.

Орт миновал фартук и тамбур следующего вагона. Бесшумно двинулся вперёд. В самом начале коридора одна из люминесцентных ламп не работала, жидкая темнота отступала лишь через два метра под слабым напором синего света.

Чистильщик замер возле двери двухместного купе. За ней говорили, и один из голосов принадлежал Клонье. Слов было не разобрать. Орт упёр оба ствола в пластик двери на уровне груди, разведя пистолеты на полметра.

«Клонье, Клонье… Возможно твоя Лиза на небесах, и ты должен валяться в ногах Данта (мир его духу) за это…»

Опять накатила злость и раздражение. Орт опустил оружие.

«Хочешь гореть в аду, дело твоё…»

Чистильщик и так потерял много времени — оставалось меньше часа. Он решил убить Клонье последним, если успеет.

Через десять секунд он толкнул дверь первого купе. Ворвавшаяся полоска света выхватила сонное небритое лицо под серым одеялом.

— Я же просил не…

Орт выстрелил. Веер крови в синем освещении казался чёрным птичьим хвостом. На полке справа вскрикнули, зашевелились. Он выпустил в движущееся одеяло две пули.

— Чёрт, — сказал Орт, когда одна из пуль срикошетила от чего-то и, чиркнув по стеклу, засела в стене. Бородатый был жив, кровавые пузыри лопались в щели рта, веки дрожали.

Чистильщик выстрелил ещё раз, отступил в коридор, где всадил пулю в спину рвущегося к тамбуру подростка. Тот упал на колени, попытался встать. Орт, не целясь, нажал на спусковой крючок.

— Лизи… — слабо сказал Клонье.

— Откуда ты знаешь моё имя? — Лицо дернулось, ещё невидящие зрачки сместились вправо. — Кто ты?

— Лизи, — тихо повторил он. — Это я — Клонье…

Туман начал выветриваться из глаз… или ему показалось?

— Клонье, Клонье… — теперь она повторяла его имя. — Я помню…

Извлекающий вздрогнул, ладони вспотели. Он с трудом сдерживался, чтобы не коснуться знакомого и в то же время чужого лица.

— Это имя из снов. Мне снятся сны. Много снов, много чужих снов… я помню это имя…

— Это не чужие сны, не те, где есть я, — залепетал Клонье. — Лизи, это твоё прошлое. Наше прошлое.

— Клонье, — опять повторила она. — Я помню, милый, но снов так много… Я ждала тебя.

— Скоро мы будем вместе. Осталось пару часов.

— Время здесь… там течёт по-другому. Направление одно, но потоки… некоторые просто стоят, как вода в пруду, другие бегут без оглядки… и тогда даже прошлое — лишь мазок красок… Там много дорог, и нельзя остановиться надолго. Скоро уйду и я.

— Я найду тебя. И мы пойдём вместе.

— Клонье, я помню это имя… это хорошие сны…

Клонье почувствовал на щеках слёзы.

В этот момент раздались выстрелы. Громыхнуло прямо за перегородкой, раз, потом сразу два выстрела подряд. Небольшая пауза. Выстрел. Потом ещё два — судя по звукам, уже из коридора.

— Орт, — тихо произнес Клонье. Он не поднял руку с пистолетом, просто смотрел на дверь. Потом повернулся к девушке… к Лизе.

— Он делает только хуже, — сказала она бесцветным голосом. — Многие из убитых прибывают на Станцию не в лучшем настроении… иногда злость и боль остается с ними навсегда.

— Он верит в рай, — Клонье положил пистолет и взял кисть проводницы. Никакой реакции.

— Ты говорил. Но рая нет. Как и ада. Только другой мир, другие дороги… и станции. Другие видения… как тебя звать, я забыла… Расскажи о нас…

И он принялся рассказывать.

И она видела, как он плакал.

Оставался вагон-салон.

Орт стоял в переходе со второго в первый вагон и перезаряжал пистолеты. Его руки и лицо были в крови, чужая кровь спасённых. На шее кровоточили следы от ногтей — одна дура до последнего цеплялась за жизнь.

Он нажал на ручку, тихо извлекая язычок из прорези, а потом толкнул дверь ногой. Просторный, не то что в предыдущих вагонах, тамбур был пуст. Через стеклянную дверь видна дверь в туалет и часть технического коридора с контейнерами вдоль стены. На полу — грязеотталкивающие ковры, на стенах — репродукции известных картин.

Орт удивился отсутствию охраны. Приблизился к двери, положил руку на латунную дверную ручку в форме русалки, уверенный в том, что дверь заперта. Но ошибся.

Не заперта.

Начал смещать стеклянную панель в сторону и получил в живот пулю.

Охранник исчез за прикрытием мусорного контейнера, прижав дробовик к груди. Выдохнул, резко привстал и разрядил двухзарядный дробовик в человека с пистолетами. Пуля попала в дверь — раненый успел рвануть её обратно, используя как щит — и стекло пошло сеточкой трещин. Охранник присел, послал в стволы по патрону и в третий раз вынырнул из укрытия. Чистильщик исчез.

— Что там у тебя, Зелёный? — ожила рация голосом начальника охраны.

— Я подстрелил его.

— Он мёртв?

Зелёный наклонился чуть правее.

— Ранен. Вроде в живот. Ушёл… или прячется в тамбуре, — отрапортовал Зелёный в микрофон. — Преследовать?

— Нет. Охраняй коридор.

— Шеф? Можно вопрос?

— Валяй…

— Кто он?

Вздох, разбавленный треском помех.

— Не знаю, Зелёный. Ты видел картинку с камер. Сумасшедший, очередная жертва Пустоши… — Судя по голосу, начальник охраны верил в это. Или всё дело в эфирном треске.

Орт прополз через фартук, скользя левой рукой по мокрым от собственной крови пластинам стыка. Полз лицом к вагону-салону, в правой руке сжимая большой пистолет.

Встал на ноги только возле туалета вагона №2. Его вырвало кровью, плохая примета. Шатаясь, он умылся холодной водой, посмотрел в зеркало. Лезвие призрачного ножа ворочалось во внутренностях.

— Клонье… — чистильщик смог улыбнуться. — Я возвращаюсь.

Первая молния ударила в метрах пятидесяти от поезда.

— Скоро прибытие, — сказали губы проводницы.

Ещё три или четыре ветвящиеся, яркие нити протянулись к земле, выхватывая из темноты каменные насыпи и что-то похожее на кусты. Призраки метались за окном, иногда Клонье мог различить полупрозрачные черепообразные лица, прислоняющиеся к стеклу и тут же исчезающие.

— Он идёт…

Извлекающий не сразу понял смысла её фразы, пока она не вложила пистолет в его ладонь, а сама села на колени, лицом к нему.

— Я ухожу… — черты Лизы стирались, плавились, превращались в зелёное свечение. Но она всё ещё владела телом проводницы.

— Я найду тебя, — сказал Клонье. Вернулась боль и вселенская усталость, в избытке осталась единственно уверенность в собственных словах.

Он слабел с каждой секундой. Срывался в беспамятство.

Теперь молнии сверкали повсюду, насколько позволял прямоугольник окна. От грома закладывало уши.

— Лиза, — позвал он, не видя её лица, потому что оно уткнулось в его плечо.

Тишина.

Дверь открылась. В проёме стоял Орт. Он еле держался на ногах. Футболка под макинтошем окрасилась в красное, сорванный крест он держал в левой руке, одновременно упираясь кулаком в косяк. В правой — дрожал пистолет.

Чистильщик оскалился.

— Приехали, Клонье, — прохрипел он, наводя ствол на спину девушки.

— Нет, — выдавил извлекающий. Оставалась ли Лиза в теле или нет, но он не хотел чтобы…

Ярко полыхнуло, и голова проводницы взорвалась. Кепи отлетело в сторону. Глаза Клонье залила кровь, лицо облепили осколки черепа.

Он поднял пистолет и выстрелил вслепую. Сразу из двух стволов. Судя по хрипу и звуку падения (гром на секунду стих, будто специально, чтобы с новой силой обрушиться на перепонки) — попал.

Клонье осторожно снял с себя тело, положил на диван. Вытер с лица кровь и в полуобмороке перешагнул через тело Орта. Что-то барабанило в крышу и окна — град?

Агония света набирала обороты. Оставалось загадкой, почему ни одна молния не попала в состав.

А потом всё прекратилось.

До тамбура он шёл (опираясь о стену, едва переставляя ноги), казалось, целую вечность, а достигнув, увидел Станцию.

Они прибыли.

Двери открылись.

Старое серое здание в два этажа, проступало в рождающемся рассвете. Заколоченные досками окна, разрушенный провал входа, напоминающий беззубый рот.

На лавочке справа сидел человек в грязном комбинезоне и читал газету. Сначала Клонье показалось, что читающий — негр, но, присмотревшись, он понял, что всё дело в обезображенной горелой плоти.

В островках тёмной жидкости по обе стороны здания росли жуткие деревья, чьи кривые стволы напоминали сплетение гниющих сухожилий; обрубки веток — самая большая в полметра — витками опоясывали верхнюю половину. Из жижи к безразличному небу тянулись пневматофоры, похожие на чёрные пуповины.

Над Станцией метались призраки. Их крик проникал в кости, глазные яблоки, сводил с ума.

Клонье сделал шаг, но поскользнулся и рухнул вниз. На платформу он упал уже мёртвым.

Посол Ио Ху Нат перерезал себе горло осколком бокала, сидя в кресле кабинета-купе, безумно смеясь и грозя пальцем кому-то за стеклом.

Из охраны первым застрелился Зелёный, потом остальные. Эти крики и вой невозможно было вынести.

Невозможно.

Наступило утро.

Клонье встал. Светило солнце, пел ветер.

Не глядя на своё бывшее тело (только отметив его попытки встать), он зашагал по платформе, напевая под нос простенькую мелодию. Два смеющихся парня прошли мимо: один был освежёван, у другого в груди зияла огромная рваная рана, оба едва заметно просвечивались. Освежёванный махнул Клонье рукой и что-то сказал. Вроде «добро пожаловать».

Извлекающий подошёл к обожжённому на лавке и протянул руку. Тот аккуратно сложил газету, положил рядом и осторожно пожал руку. Клонье отметил, как и у двух смеющихся призраков, полупрозрачность сидящего — сквозь тело можно было различить деревянные брусья скамейки.

— Клонье, — представился извлекающий, рассматривая свою кисть: её пронизывали лучи света.

— Клод Верай, — ответил обожжённый. Несмотря на увечья, в нём проглядывались черты старика.

— Я ищу Лизу.

— Тут не ищут. Тут просто живут.

— Я ищу, — настаивал Клонье.

— Значит, найдёшь, — старик вздохнул. — Времени хватает…

За спиной Клонье начались работы по разборке состава. Командовало тело Ио Ху Ната — руки зомби метались в воздухе, распределяя обязанности. Бывшее тело Клонье стояло по левую руку от посла.

Старик нагнулся, с улыбкой рассматривая эту картину. Потом изрёк:

— Никогда не помешает бездумная органика — меньше работы душам. Так-то…. Смотри, и твой старый сосуд при деле.

Клонье обернулся: невидящие, расфокусированные глаза; дробленые движения; лица, лишённые возможности что-либо выражать…

Бездумная органика.

— Красивый плащ, — старик поднял на мужчину пустые глазницы.

Клонье снял макинтош и протянул обожжённому.

Помолчали.

— Как велика Пустошь? Где её границы?

Старик безобидно рассмеялся, нежно гладя подарок.

— Тут нет границ. Есть только сама Пустошь. Или Дом. Советую двинуться на север — там красивые города.

— Спасибо.

Светило солнце, пел ветер.

Клонье ощупал плечо и наткнулся на шов. Никакой боли, никакого дискомфорта — левая рука полностью слушалась хозяина.

— Я найду тебя, Лиза, — прошептал.

Клонье попрощался с новым знакомым и отправился на поиски.

Времени хватало…

— — —

Вспышка света, хлопок, гулкий выстрел снаружи, чьи-то голоса и канонада, вой снарядов, грохот, пыль с потолка, звонкая перекличка склянок, чья-то уродливая, нечеловеческая рожа таращится на меня за узким зарешёченным окном — это я видел и слышал на самом деле, но встать и разобраться не смог, лишь крепче сжал в кулаке своё единственное оружие, и снова провалился в пьяное беспамятство… на этот раз мне представилась война… странная, чужая война…

В шаге от веры

А. Жарков

Тесная яма пахла глиной. Тонкие белёсые корешки, обрезанные кое-где острой лопатой, извивались в неровных блестящих стенах. От земли тянуло сыростью и холодом.

Фёдор не знал почему он здесь, почему у него винтовка за спиной и пистолет на поясе. Не знал куда и зачем идёт. И ещё он не мог вспомнить, когда всё это началось и чем должно закончится. Возможно, его приложило где-то осколком, ударило по голове во время одной из атак. А может ему просто нельзя было что-то знать, чего он знать не должен. Единственное, в чем Фёдор был уверен наверняка — на этой странной войне он должен выжить во что бы то ни стало. Он просунул руку вниз и нащупал пистолет. Положил перед собой — так спокойней.

Всю ночь Фёдор провел в яме, проснулся только под утро, когда за холмом уже светлело небо. Ещё немного и поднимется солнце — теплое, яркое. Там, на холме, вокруг небольшой церкви, стояли деревенские домики, из труб тянулся смуглый дым.

Выбравшись из ночного укрытия, Фёдор заправил в кобуру пистолет, отряхнулся, поправил пояс, проверил винтовку и направился в деревню.

* * *

Его всегда удивляло, как по-разному воспринимается всеми война. Взять, например, эту деревню. На улицах всё по-житейски мирно и спокойно — девчонки бегают за собакой, мальчишки пускают кораблики в весенних ручьях, бабы хлопочут с бельём, мужики дымят папиросками и точат косы. Из общего жизнерадостного быта выбивается только пара-тройка домов. Они обычно торчат на улице, как гнилые зубы. Некрашеные стены, серые залатанные крыши и пьяные, шатающиеся заборы. Их двери обычно исцарапаны дикими тварями, блуждающими по ночам, а люди, которые в них живут, всегда ходят с оружием.

Но остальные этого как будто не замечают (или делают вид, что не замечают). Будто и нет вокруг иного дома самодельной колючей проволоки с засохшими лоскутами плоти, не торчат под его окнами заточенные, почерневшие от крови колья и не обсыпан битыми стеклами смоляной конёк на крыше. Будто не подготовлены они, (в отличие от других, удивлявших Фёдора своей безрассудной открытостью), самым тщательным образом, внимательно и со знанием дела, чтобы дать отпор яростному, беспощадному врагу.

Тем не менее, заходя в деревню, он никогда не останавливался в таких «цитаделях», предпочитая им светлые и ухоженные неукреплённые жилища. Там он забывал про войну, успокаивался и мог отдохнуть.

Фёдор подошёл к мужику, курившему у разобранной телеги, и спросил, у кого можно поесть. Тот недоверчиво осмотрел незнакомца и, почесавшись, показал на дом с синей крышей на другой стороне улицы. Там жила вдова. Фёдор разулся, вошёл в дом, и перешагнув через высокий порог едва не ударился головой о косяк. Сел за стол и попросил поесть, сказал, что заплатит. Вдова от денег отказалась, обещала принести кашу и ушла. Фёдор осмотрелся: дети играли во дворе, а в доме стояла теплая, спокойная тишина, пахло сеном и гречкой. Пыльными лучами освещая стены, в комнату пробивалось утреннее солнце. На одной стене был вбит гвоздик и висел чёрный мужской пиджак. Висел, судя по всему, давно, потому что успел покрыться слоем белёсой пыли. Рядом стоял добротный комод с золотыми ручками в виде загнутых лепестков, на котором теснились разновеликие рамки с фотографиями. Чёрные фигуры, старые и молодые лица — дорогие воспоминания. Высоко в углу была сделана полочка, на которой стояла одна большая икона и много маленьких, а перед ними свисала с крючка в потолке лампадка. Горела недавно зажженная свечка. Фёдор ухмыльнулся. Всю эту возню с иконами, молениями, свечами, кадилами, причастиями и заодно веру в бога он считал проявлением слабого ума, недостаточной образованности, да и просто нелепицей. При виде верующего человека, его так и подмывало сказать что-нибудь едкое в адрес бога, но каждый раз попадались хорошие люди и обижать их было не за что.

Худая женщина в светлом, домашнем платье принесла кастрюлю с кашей и кувшин молока:

— Каша горячая, молоко холодное.

— Понял, — ответил Фёдор и взял со стола ложку.

Вдова наложила дымящейся каши, залила поверх молоком и пододвинула сахарницу.

— Не, спасибо, этого не надо.

— Дети любят чтобы с сахаром.

— На то и дети.

Вдова хмыкнула и села рядом, а гость принялся отправлять ложки с кашей одну за другой в рот.

— Куда идёшь?

Фёдор не ответил, рот был занят, только посмотрел на женщину. Заметил родинку на носу, разросшуюся как гриб до некрасивых размеров. Он смотрел так долго, что она отвела глаза в сторону и смущенно улыбнулась.

— Остаться тебе надо, — сказала вдова.

— Это зачем?

— Нельзя так жить. Не к добру это.

— А что к добру? — ответил Фёдор и кивнул в сторону иконы. — Это?

Вдова посмотрела на образ, перекрестилась.

— Господь он всё видит, всё знает. Всех принимает.

Фёдор отправил в рот гречку и снова посмотрел на женщину.

— Не уверен что-то я в этом.

— Всех заблудших добротой своей согреть может. Простить.

Фёдор вздохнул и продолжил есть молча.

— Как зовут тебя?

— Фёдор.

— Помолюсь за тебя, Фёдор.

— Это не обязательно, мать, не верю я в это, уж извини.

Вдова укоризненно посмотрела на гостя, перекрестилась и вышла.

Гость доел из тарелки кашу и только взялся за кастрюлю, чтобы навалить себе добавки, но вздрогнул от скрипнувшего откуда-то из заднего угла голоса:

— Так ты не ответил на вопрос.

Фёдор резко развернулся и увидел седого старика в светлых мешочных одеждах. Старик сидел, прислонившись к стене, держал в руках чашку и имел такой бледный выцветший вид, что на фоне светлых обоев был почти незаметен.

— На какой вопрос?

— Куда идёшь?

Фёдор вздохнул. Знал бы куда идёт, ответил бы. Но он не знал. Вопрос этот преследовал его уже много лет, но ответа так и нашлось.

Старик встал и подошёл к столу, поставил на стол чашку, покрытую паутиной чёрных трещин, подвинул её костлявыми пальцами дальше от края и повторил настойчивым голосом:

— Куда идёшь?

— На войну, старик, на войну, — устало ответил Фёдор и нагрёб в тарелку новую порцию каши.

— На войну… — повторил старик. — Так давно уж нет… никакой войны.

Он внимательно посмотрел на Фёдора, который поставил кастрюлю и с подозрением заглянул в выцветшие, маслянистые глаза старика.

— Есть, — ответил он и взял кувшин с молоком, — есть война. Кругом война.

— Вишь как, кругом война, — повторил старик, как будто усваивая. — Так может только ты на ней и воюешь?

— Ну уж нет, старик, я не слепой.

— Не слепой? Хех. Не слепой. Все видят только то, что хотят увидеть. Иногда не замечают обычных вещей. Или придумывают всякое. Все видят мир по-разному. Поэтому и живут все по-разному. Как бы и рядом, а далеко.

Фёдор покачал головой. «Ещё один чокнутый дед», — подумал он и размешал горячую гречку в холодном молоке. Старик застыл на мгновение, а затем прокряхтел, отчаливая в свой угол:

— И я не старик, и пуль у тебя нет.

— Что? Пуль? — возмутился Фёдор и обернулся на деда. — Пуль у меня нет?

— Пуль! — выпучив глаза, повторил бледный старец.

— А-а, — махнул на него Фёдор. — Иди уже, дедушка.

Дед вернулся в свой угол и затих так, что Фёдор о нём больше не вспоминал. Доел кашу и вышел во двор. Там дети подняли песочную пыль, которая легла рыжим налётом на его ботинки. Он постучал одним о порог, но не смог стряхнуть. Вторым стучать не стал, вышел на улицу и лениво осмотрелся — все вокруг были заняты своими делами — курицы паслись в начавшей появляться траве, мальчишки нашли где-то мокрый, тающий снег и бегали с ним за визжащими девчонками, мужики по-прежнему таскали какие-то мешки, а бабы кудахтали у колодца.

Он прошёл дальше и увидел церковь. Несмотря на своё насмешливое отношение к религии, в церкви он заходил почти всегда. Ему там нравилось — убранство, запах ладана, смешные, немного детские рисунки святых на стенах, отливавшие золотом кадила и мерцавшие перед иконами свечи.

Это была совсем небольшая церковь, Фёдор остановился и поднял голову на огромного человека, изображенного на рисунке в красном плаще. Посмотрел на его животик подушкой и ухмыльнулся:

— Храм Иисуса на Сносях.

Ещё немного постоял и вышел. Снятая перед входом кепка заняла привычное место, и деревня закончилась, обрываясь неровной дорогой в лысое поле, а небритую щеку продолжала сминать застывшая ухмылка. С ней он вышел в поле, за которым начинался лес. Фёдор сделал глубокий вдох и улыбнулся. Деревенская жизнь — не для него. Вот он — простор, свобода. Нет никаких скучных мешков с картошкой, толстых баб с уродливыми родинками, галдящих детей, бытовых забот и ненужных проблем. Куда он идёт? Может быть, дедушка, лучше спросить «откуда»?

* * *

К вечеру он дошёл до заброшенного завода, который уродовал поле гигантским бетонным скелетом погрузочной. Будто от съеденного великаном кита, остались на поле только вросшие в землю рёбра. По сравнению с ними, остальные строения выглядели детскими домиками. В одном из них возникла синяя вспышка и что-то хлопнуло. Рядом с Фёдором начала неторопливо наклоняться молодая подкошенная берёзка.

— А вот и вечеринка, — улыбнулся Фёдор и как подрубленный шлёпнулся на землю. — Нет войны, значит?

Враги высыпали из нор старого завода, как ошпаренные тараканы. Он едва успевал прицеливаться, отправляя их, одного за другим биться в агонии на землю. Дикие стоны заполнили всё вокруг. Глаза начали слезиться от пыли и песка, но враги, невзирая на потери, окружали его. Оглянувшись, он увидел, как с тыла подбирается целый отряд, в страшных, спрятанных под ветками масках, с рогами на головах, изогнутыми мечами и окровавленными копьями. Тогда он перекинул через плечо винтовку, снял с пояса гранату и, вскочив на ноги, бросил в нападавших. Враги разлетелись, как тряпочные куклы, но Фёдор этого уже не видел — с огромным ножом и дьявольской улыбкой он обрушился на тех, кто шёл со стороны завода. Он резал мягкие шеи, протыкал панцири, оставлял в сизых, нечеловеческих телах глубокие раны, раскидывая их, как загнанный в ловушку зверь, рыча и скалясь при виде каждой новой, свежей, ещё не задранной мишени.

Незаметно, он оказался внутри заводского склада. О том, что это был именно склад, свидетельствовало огромное количество острых, разбитых ящиков с ржавыми остатками каких-то деталей и механизмов. В глубине помещения горел свет и слышались женские всхлипы. Фёдор вытер об рукав нож, вогнал его за пояс и взялся за винтовку. Осторожно перешагивая через пыльные доски, стараясь не производить лишних звуков, он направился к свету.

За остатками проржавевшего трактора оказалась девушка. Она лежала на полу, прикованная цепями за руки к стене, а за одну ногу к полу. Она увидела спасителя, улыбнулась и закрыла глаза. Снаружи послышался вой. Фёдор обернулся — в двери стоял сутулый небритый человек с бутылочной «розочкой» в руке. Синие губы задрожали в ехидной гримасе:

— За подстилкой нашей пришёл? Так мы её уже неделю приходуем…

Фёдор выстрелил, и негодяй согнулся пополам, выронил зеленое стекло и, издав страшный стон, упал замертво. Снаружи послышались крики. Фёдор одним прыжком забрался в старый трактор и вдавил приклад в плечо.

Он отстреливал их по одному: входивших в дверь, влезавших в разбитые окна, выползавших из-под мусора. Добил одного упавшего с дырявой крыши, корчившегося и извивающегося от боли сломанных костей. Прижигал нападавших оружейным огнем, как бородавки йодом. Наконец шум стих. Исчезли скрипы и стоны, движения в темноте и металлический скрежет трактора, отозвавшись последним эхом, оставил старый склад. Убедившись, что враги перебиты, Фёдор подошёл к девушке.

Она лежала на полу, сухом и на удивление чистом. Он приблизился. Человек на привязи, даже если это молодая, хрупкая девушка, за неделю приобретает другой вид и запах. Но от девушки пахло волосами, чистой одеждой, какими-то цветами и что самое неожиданное — от неё пахло самкой. В том самом смысле, который заставляет сердце мужчины биться чаще, забирает кровь из головы и отправляет её почти всю вниз. Много свежей, голодной крови вниз.

Он отступил назад и почувствовал, как тяжелеет его член, как неудержимо пробивается вверх, сминая нижнее белье в складки, подпирая ширинку изнутри. Девушка лежала на спине, слегка накинув коленку одной ноги на другую. Подол задрался почти до пояса, и белая, чистая кожа приглашала заглянуть глубже под складки красного платья. Фёдор застыл в оцепенении, сердце готово было вырваться из груди, пальцы похолодели. Он сжал винтовку так, что скрипнул приклад. Девушка очнулась. Она открыла глаза, немного прищурившись посмотрела на Фёдора, посмотрела на оружие, опустила взгляд и задержала его на бугорке, возникшем под поясом, затем улыбнулась и глядя в глаза, произнесла:

— Я тоже этого хочу. Прямо сейчас.

Цепи дернулись, звякнув звеньями и замками. Вспомнив, что не может ничего сделать руками, девушка согнула в коленях ноги. Платье сползло на пояс. Она выпрямила одну ногу, подняла вверх и опустила. Фёдор стал дышать чаще и тяжелее. Он не отрываясь смотрел на темный треугольник между платьем и ногами. Смотрел до тех пор, пока там не появилась ткань трусиков.

Затем он увидел изгибы бёдер в складках платья, талию, грудь с затаившимся в предвкушении дыханием, где медленно и ровно поднимались и опускались окрепшие под тонкой блузкой соски. У него закружилась голова.

— Я хочу тебя! Что же ты ждёшь? — сказала девушка почти шепотом.

Она выгнула спину, показывая, что не может встать, сжала зубы и зарычала в бесполезной ненависти к своим оковам. Ноги выпрямились и напряглись. Фёдор сжал винтовку ещё сильнее. Блузка на животе задралась, и он увидел крохотный, аккуратный пупок, окруженный едва заметными контурами женских мышц.

Боец положил на пол винтовку и снова приблизился к девушке. Теперь до её ног оставалось не больше шага. Ему сделалось жарко, он сбросил куртку и перчатки. Казалось, что всё просто, но ему мешали странные мысли, колючими сомнениями жаля мозг. «Это неправильно. Она не знает, что делает. Ты не можешь использовать её, попавшую в беду, ради удовлетворения собственной похоти».

— Я уже готова. Подойди ближе!

Девушка потянулась, пытаясь достать до мужчины ногой. Её тело упруго выпрямилось, сделалось ещё стройнее, непреодолимой силой увлекая Федора нежными изгибами открытых ног, холмиками груди, тонкими руками, закованными в чёрные цепи и раскиданными вокруг головы волосами.

«Но она меня желает, она хочет меня, хочет, чтобы я сделал это! Она сама меня просит, — Фёдор улыбнулся. — Но она попала в тяжелую ситуацию. Подумай, сколько отморозков уже использовало её тело до тебя… девушку, закованную в цепи, беззащитную, слабую, не способную защититься и дать отпор чужому насилию. Ты хочешь встать с ними в один ряд? Хочешь быть одним из них?»

— Нет, я не могу, — отозвался охрипшим голосом Фёдор.

— Не можешь?! — удивилась девушка. — А я уверена, что можешь.

Она уставилась на его набухшую, пульсирующую ширинку. От этого взгляда Фёдору сделалось крайне неловко, но он подумал, что смысла скрывать очевидное нет, представил себя стоящим перед ней совершенно обнаженным и, неожиданно для самого себя, разрядился в трусы.

— Охо-хо! — весело отозвалась девушка, заметив едва уловимые конвульсии, и раздвинула ноги. — А сюда сможешь?

Мужчина увидел белые женские трусики с проступившей влажной полоской. Кровь продолжала оставаться в окаменевшем члене, будто ничего не произошло. Лишь тёплая, тяжёлая капля стекала по нему вниз, усиливая желание.

— А я без тебя не смогу кончить, — немного жалобно произнесла девушка.

Фёдора охватило исступление, ему показалось, что он уже сделал это, что самый неловкий момент уже позади. Да, он не устоял, он овладел ею! Овладел на расстоянии. Он сделал это. Сделал! И теперь уже нечего объясняться с совестью, надо признаться в свершившемся — да, он самец, и он дьявольски хочет эту самку! И он умрёт, если не овладеет ею ещё раз.

Камень сомнений и условностей был сброшен. Это не могло быть неправильно. Кто скажет, что он сделал плохо? Она этого хочет, он тоже этого хочет! Нет никого и ничего, что бы могло помешать! Он свободен!

Фёдор встал рядом с девушкой на колени. Аккуратно дотронулся руками до сосков. В ответ она задрожала всем телом, забилась в цепях. Он понял почему, дотронулся до груди смелее, сжал крепче, так, что она даже вскрикнула, разорвал белую блузку, открыл тело, увидел ровные темные пятнышки и припал к ним губами, удерживая бившуюся под собой девушку за талию и содрогаясь вместе с ней.

— Один-один, — выдохнула она, когда оргазм иссяк.

Фёдор посмотрел на неё, как голодный зверь и улыбнулся.

— Но я хочу ещё! — сказала девушка, показав глазами на пояс. Фёдор расстегнул тяжелую пряжку, вытянул ремень из брюк, взялся за ширинку…

— Давай я, — девушка рыкнула как волчица и оскалилась. — Зубами!

* * *

Ночь таяла в предчувствии рассвета. С каждой минутой света становилось больше. Он проникал в заброшенный склад сквозь дырявые двери, разбитые окна, обвалившуюся крышу. Отбирал у темноты последние метры заваленного ненужным хламом пространства. То, что вечером было скрыто во мраке, нехотя появлялось на свет, не в силах более скрывать свою уродливость под покрывалом теней.

Фёдор проснулся, когда солнце ударило ему прямо в глаза. Зажмурился и сел, стянув вниз куртку, под которой спал. Посмотрел на лежавшую рядом девушку и сморщился. Ночью она казалась ему симпатичней. Неожиданно она тоже открыла глаза, проморгалась и, обнаружив себя прикованной цепями, вскрикнула, начала вертеться и всхлипывать. Фёдор выскочил из-под куртки и начал шарить вокруг в поисках одежды. Неожиданно, девушка произнесла:

— Извини меня.

— За что? — удивился Фёдор.

— Я была во власти демонов.

— Что? Каких ещё демонов?

— Вселившихся в меня.

— Что? Что за бред?

— Это не бред. Они затуманили мой разум, овладели моим телом и заставили совратить тебя.

Фёдор в недоумении уставился на девушку. Она лежала на полу, замотанная в какие-то его шмотки, а он покачивался рядом, застёгивая ремень, и одевался. Сейчас она выглядела непривлекательно — иссиня белая кожа, опухшее лицо, мерзкий голос и душный запах прелого тела. Ночная радость и свобода растаяли, их место заняла бессильная жалость к девушке и липкая брезгливость к самому себе. Он не помог ей ничем, наоборот — надругался, как многие до него. И что теперь? Теперь он сможет ей помочь? Нет. Он сможет порвать эти толстые цепи? Нет. Он позовет людей? Нет. Он просто уйдёт, оставив её лежать здесь, в пыльном и холодном складе, заброшенного уже лет десять завода?

— Но ты же сама хотела, — он не знал, что ещё сказать.

— Это была не я. Это были демоны.

— Нет никаких демонов!

— Есть! И Ангелы есть! Они пытались проникнуть сюда, чтобы спасти…

— Это я пришёл, чтобы спасти!

— … ты их убивал!

— Да не хотели они тебя спасать! — взревел Фёдор.

— Меня?! — Девушка вдруг замолчала, широко раскрыв глаза. — Так ты ничего не понял?

— Что я не понял? Что ещё, я мать твою, не понял?! Что вы все тут сдвинулись с этим вашим богом, демонами, ангелами и прочей фигнёй?

Девушка попыталась встать, но цепи не дали ей этого сделать. Она пристально посмотрела в глаза Фёдору. Будто пыталась рассмотреть что-то, найти подвох, зацепку.

— Правда не понял?

— Что я не понял?

— Они не меня пытались спасти, а тебя.

— Меня?

Она промолчала в ответ.

— От чего меня спасать? Что за бред? Что за глупости?

— От демонов.

— Ну понеслась…

— Теперь тебе надо покаяться…

Фёдор поднял в изумлении брови.

— Покаяться, потому что ты грешен. И теперь ты уже не можешь этого отрицать.

Фёдор приложил руку ко лбу и шумно выдохнул.

— Только так ты сможешь обрести покой. Покайся, прими наказание смиренно, и ты очистишься от грехов своих, начнешь новую жизнь, освободишься от грязи и смуты. Отдайся на милость божию. Прими владычество его.

Фёдор начал шарить взглядом по потолку, обшарпанным стенам, разбитому трактору, который стал его укреплением во вчерашнем бою. Достал и спрятал пистолет, переставил с места на место винтовку. Вдруг у него вырвалось:

— Ты такая молодая и красивая, откуда в тебе столько этой религиозной мути?

— Что? — изумилась девушка. — Молодая и красивая? Мне уже сорок семь лет, у меня двое детей и дурной старик на шее. Неужели настолько всё плохо? Ты слепец, открой глаза!

Фёдор посмотрел на женщину и отшатнулся, задел ногой старый ящик и едва не упал на ржавые железки. Перед ним лежала уже не стройная и молодая девушка, а вдова с грибом-родинкой на носу. Пульс ударил в виски, в глазах потемнело.

— Как? Как это может быть?

— А! Увидел! — обрадовалась вдова. — Да! Это во мне ты елозил своей писькой всю ночь. Во мне! Старой и вонючей колоше, закованной в густой луже дерьма и ссак.

В нос ударил резкий запах, Фёдора начало мутить, но в животе ничего не было, и спазмы сотрясали его организм совершенно безрезультатно.

— Ты будешь страдать вечно, — продолжила вдова, — если не примешь Господа нашего. Не поверишь, что только Он, знает и верит в тебя. Только Он способен простить и подарить тебе покой.

Спазмы прошли, но в голове стоял звон и кружение, перед глазами плавали образы убитых бродяг с отбитыми горлышками в руках, кривые вилы врагов, вспышки света, обнаженная грудь, липкая коричневая лужа. Ему сделалось невероятно плохо. Так плохо, как не было ещё ни разу. Вдруг возникла церковь «Иисуса на сносях». Образ был такой светлый и добрый, что Фёдор потянулся к нему, немного успокоился, представил себя в этой простой деревенской церкви с деревянной, скрипучей дверью и кривыми свечками, мерцающими в полумраке. В нём возникла зависть. Зависть верующим, для которых выстроены эти стены, написаны эти иконы и которых согревает добрым взглядом Иисус. У них есть такой всепрощающий покровитель, такой всё замечающий и всё понимающий друг. К нему можно прийти с бедой, пожаловаться, поплакать, как ребенок на мамином плече. А у Фёдора нет такого покровителя. Нет невидимого, но всесильного помощника, способного поддержать и помочь в любой ситуации.

И Фёдору захотелось поверить, отдаться во власть вымышленного существа, забыться в безропотной вере, развалиться на широком плоту, плывущему по мягким волнам счастья и умиротворения.

Вдова заметила терзания на лице мужчины, замолчала на мгновение, а затем продолжила.

— Только в любви к нему ты обретешь покой. Надо лишь поверить, покаяться и смириться. Ты живешь неправильно, греховно живешь, с приходом веры твоя война закончится.

Брови сжались ещё сильнее. За стенами склада послышались человеческие голоса. За женщиной пришли люди.

— Слышишь, это пришли за мной. Если ты не примешь владычество его, не покаешься, они разорвут тебя на части. Они меня уже неделю ищут. А я им расскажу, что ты меня похитил и изнасиловал!

— Я обедал у тебя вчера. Как я мог похитить тебя неделю назад? Что ты несёшь?

— Слепец! Слепец! Ты слепой! Открой глаза. Ты видишь только то, что хочешь увидеть! — закричала женщина.

За стеной отозвались радостным криком. Люди стали обходить склад, заглядывать в дырки и окна, искать дверь.

— Прими Бога, впусти его в своё сердце, поверь в него, поверь в него! Он есть и он любит тебя!

Фёдор достал пистолет, коснулся холодным металлом лба женщины и нажал на курок. Лицо тряпкой отлетело в сторону, дернулось на привязи тела и опустилось на пол. В тусклом свете заблестела багровыми каплями облезлая стена склада, звоном застрял в голове отразившийся выстрел.

— Нет, — произнес Фёдор. — Нет никого. Я один есть. Один я. И никто меня не любит.

Он опустил пистолет, и в поднятой пыли возникло перед ним белесой дымкой лицо старика. «И пуль у тебя нет!» — беззвучно прошептали сухие губы. Фёдор повернул пистолет, сдвинул предохранитель, вынул обойму и похолодел. Пусто. Вставил обратно, больно сглотнул высохшим горлом, недоверчиво посмотрел на оружие, направил на женщину и согнул указательный палец. Выстрел! Ещё! Снова выстрел! Глаза его заблестели, губы растянулись злой улыбкой. Выстрел! Выстрел! Труп послушно и безучастно принимал пули одну за другой, теплая кровь брызнула на лицо Фёдора, стены наполнились грохотом и взбесившимся, рычащим смехом.

Он выскочил на улицу и увидел людей. Они стояли каменными истуканами вокруг входа, застыв в немом изумлении. Мужики, старики, женщины, дети. Фёдор пробежался взглядом по лицам. Увидел бледного выцветшего старика в мешочной одежде, а рядом с ним вдову. Ту самую, с родинкой. Ту, которую он только что расстрелял. Руки перестали слушаться его, голос сорвался в крик.

— Я не хочу ни во что верить! Я не обязан каяться! Я не грешил! Нет греха! Вы всё выдумали! Я хочу быть свободным! Оставьте меня в покое, уроды!

Он поднял пистолет и выстрелил во вдову. Промах. Ещё! Снова промах! Тогда он выстрелил в деда, в ребенка, стал стрелять по всем без разбора, но ни в кого не мог попасть. Люди стояли перед ним, не шевелясь, как призраки, глядя на него с грустью и состраданием. Тогда он взялся за нож и бросился на ближайшего к нему мужика, но тоже промахнулся, упал в лужу, встал, бросился ещё, но шатаясь как пьяный опять промахнулся. Отбросив с отчаянным рёвом нож, Фёдор встал и бросился в поле. Он бежал долго, весь день, падая и вставая, не обращая внимание на ободранные руки и боль в ушибленных коленках. Грязь липла к ботинкам, лицо драли ветки, ноги скользили и проваливались в ямы, но он вытаскивал их, едва не срываясь в плач, заставлял своё сильное тело двигаться дальше.

К вечеру он добрался до деревни и не узнал её. Теперь она стояла пустой и брошенной. Чёрные доски стен гнили под провалившимися крышами, на улице не было ни души. Едва сдерживая отчаянный крик, Фёдор осмотрелся. Прошёл немного вперёд и увидел остатки синей крыши на одном из полуразрушенных домом. Знакомой дорогой он побежал к церкви, но на её месте оказалась яма. Тесная, с белёсыми корешками, обрезанными кое-где острой лопатой, извивавшимися в неровных блестящих стенах.

* * *

Закат вспыхнул красным солнцем, спустившимся под покрывало облаков. Длинные тени исполосовали разбитые строения мёртвой деревни. Чёрными глазницами выбитых окон человека провожали старые, печальные стены. В сбитую, косую дверь осторожно выглянул чёрный кот, зелёные глаза наполнились красным светом заката, на который тяжёлыми шагами уходила сутулая фигура. Её шаги были похожи на стон, а хриплое дыхание сопровождало каждое движение. «Я один, — оскалив клыки в ухмылке, повторял Фёдор. — Один. Только я. Один я».

Кот встал на задние лапы и превратился в ангела. Расправив роскошные белые крылья, проводил человека взглядом и затем долго всматривался в закат. По его лицу скатилась слеза. Из чёрного окна, из-за гнилого сарая, из выгребной ямы, отовсюду, где была тень и смрад, скалились на него кривые рожи демонов. Тех, невидимых Фёдору, тех, которых он скоро увидит, тех, которые останутся с ним теперь навсегда.

Ангел поднял голову, расправил упругие крылья и, заставив демонов зажмуриться в пыли, взмахнул над руинами деревни. Он поднимался выше и выше, пока ни растворился в небе, блеснув на прощанье последней искоркой уставшего солнца.

— — —

С трудом разомкнув веки, я выплыл из горячечного бреда с крылатыми ангелами и котами. В окно било закатное солнце. Да неужто… А я было подумал, что его приколотили к небу, как и меня к этому чёртову форту. Грёбанный Сиди-бель-Аббеса. Уже ненавижу это место.

Опухоль немного спала, нога уже не болела, зато невыносимо чесалась. Так сильно, что мне захотелось срезать с неё кожу ножом для харакири. Дурная затея — вылил на неё остатки водки. Запахло спиртом. Противный запах. Если бы не он — я бы вообще не попал в Иностранный Легион. Но убийство — не то, с чем стоит оставаться в родной стране. У легионеров нет прошлого — так что долой грустные мысли, скоро меня отсюда вытащат.

Я встал, подошёл к окну и прислонился лбом к раскалённой решетке. В небе что-то ухнуло и загудело. Бас перекатился в свист и закончился едва слышным хлопком. Я присмотрелся и увидел след: чёрная полоса на голубом. Отлично — прощай одиночество. Моя «суммарная значимость» возрастёт, а время ожидания выручки наверняка уменьшится.

Не надо идти к капсуле, если в ней кто-то выжил — придёт сам. Доковыляет, как бы далеко не забросила его навигационная погрешность. В этой пустыне другого выбора нет. Я сел в тени руин и стал ждать.

Фигуры было две. Одна карабкалась на барханы быстрее, другая медленней, но обе скатывались вниз одинаково шустро.

Наконец они добрались. Немец и англичанин на службе Франции. Ирония судьбы в действии. Ганс и Роберт. Люди без прошлого, но с национальностью.

Я показал им, где склад, а сам отправился к стальной будке — связаться со штабом. Теперь нас трое, шансы поднялись. Но трубка прохрипела что-то о тяжёлой ситуации на орбите и смещении фронта, что спасатели работают на пределе и вообще… всех, судя по всему, вытащить не получится. Сволочи. Я вышел и посмотрел на небо.

Стальная точка, похожая на тупой наконечник мелкокалиберной пули заметно увеличилась в размере. Что это? Что может висеть в одном и том же месте над землёй, не сдвинувшись с зенита ни на градус?

Ганс и Боб, сытые и улыбающиеся, один с вином, другой с водкой, вернулись со склада. Спросили, откуда там на полу массивный серебряный крест… Я не поверил: серебряный крест — это было в моём кошмаре, но никак не на полу склада. Очередная странность старого форта. Я попросил Ганса и Боба проверить медпункт, который не открылся на мой жетон. Роберт сходил, но вернулся ни с чем — дверь осталась закрытой.

Мы стали обсуждать мою ногу. Ганс, немецкая скотина, погнал что-то про паразитов, которые проникают через рану и выжирают всё до самых костей. При виде моей распухшей ноги его так и разбирал хохот. Не пойму, что в этом весёлого. Напившись, он с гордостью признался, что какой-то там его прадед кромсал русских во Вторую мировую. Я проверил в кармане кусунгобу, но сдержался. С такой ногой… кто знает, кем были эти парни в своём забытом прошлом. Простые пацаны в Легион не идут: убийцы, отморозки, — это запросто. С такими надо быть начеку.

Роберт не лез в наш разговор, а потрошил старый шкаф. Дверь не поддавалась, и тогда он выбил её ногой. На пыльный бетонный пол посыпались книги и журналы. Не особо разбираясь, он выудил из кучи пару журнальчиков и с ловкостью заядлого картёжника метнул их на стол: один мне, другой фашисту: «Успокойтесь, парни». Я открыл на середине, и, довольный, что можно отвлечься от немецкой болтовни, начал читать…

Лифуй

А. Жарков

Деревянная дверь скрипнула и закрылась. Нутро старого дома встретило людей дрожащим светом единственной лампочки. От ее желтизны неровные стены казались скользкими, а пол грязным. Грязней, чем он был на самом деле.

— Лифт не пашет, надо по лестнице, — сказал Лифуй, проходя мимо лифта.

Он соврал: лифт работал, просто ему хотелось поиграть.

— На седьмой? — девушка заглянула в глаза, он кивнул, немного смущенно, с досадой поджав губы, будто сам был виноват в этой поломке.

Лестница поднималась спиралью, цепляясь за стены вокруг взятой в сетку лифтовой шахты, в которой едва покачивались жирные лианы высоковольного кабеля. Лифуй пропустил девушку вперёд, а сам спустил с поводка голодный взгляд, которым теперь жадно облизывал её спину и бёдра, и все такие волнительные изгибы её тела, манящие и возбуждающие очертания стройной фигуры, небрежно завёрнутой в лёгкую куртку и штаны, похожие на армейские, в тонких складках и с карманами на выпуклой попе.

— Так вот, эти паразиты, — Варвара продолжила тему, начатую ещё на улице, до того, как они вместе зашли в этот подъезд, — удивительные твари, они существуют за счет жертвы, угнетают её, но при этом сами же её и убивают. Вот скажи, — она остановилась и обернулась, — если бы ты был паразитом, ты бы разве стал убивать своего хозяина?

— Эм… если б я был паразитом? Странный вопрос, нет, наверное…

— Конечно, по необходимости, чтобы размножиться, — она двинулась дальше, он вскинул от удивления брови и улыбнулся, — ну или ещё чего, расширить область обитания… но просто так? Зачем? Странно, правда? И вообще, оказывается, паразиты, они же на самом деле очень древние существа, одни из самых первых жителей на планете, и они тоже эволюционируют… это какой? Четвёртый?

— Третий.

— Фух, высоко ты забрался. Так вот, они тоже развиваются, и те, что старше, уже не убивают свою жертву, а стараются жить незаметно… так им распространяться проще… чтобы никто не догадывался об их существовании. А со временем они могут так срастись с хозяином, что вместе, представь себе, порождают новый вид. Становятся новым существом. Многие, кстати, считают их одним из основных эволюционных двигателей… Ты знаешь… оказывается, большинство людей, и не только в отсталых странах, в Африке там… или где… но и в развитых странах, в Европе, например, процентов девяносто людей живут с глистами. Представь, и все эти фрау и бюргеры даже не догадываются об этом! Эволюция привела паразитов к тому, что они становятся частью организма носителя… живут вместе с ним… как бактерии кишечника, например, которые, оказывается, тоже раньше были паразитами. Люди плохо относятся к паразитам, считают, что от них чуть ли не все болезни, такие вот прям козлы отпущения… Кстати, знаешь откуда пошло выражение «козёл отпущения»?

— Нет.

— Нет? Напомни, я тебе потом расскажу. Так вот, на самом деле… за счет паразитов усложняются почти все организмы, и, кстати, организм с паразитом называется бионтом… ты знал? Нет? Ну вот, а оказывается, что к ним не применима теория Дарвина… из-за паразита, фух… бионты развиваются как-то иначе… не так, как все остальные… потому что среда обитания паразита — не водная, не воздушная… и не земная даже, а биологическая… самая обширная… их среда обитания — жизнь. Этот?

— Не… следующий.

— Фууу, что-то мне прям душно стало.

— Извини, только вчера сломался, должны скоро починить…

— Ну ладно… так вот, знаешь ещё, что самое интересное?

— У?

— Ещё ни один организм за всю историю эволюции не перешёл от паразитического образа жизни к самостоятельному — только наоборот… то есть похоже… фух… будто цель эволюции любого вида — это паразитизм. Представляешь?

— Неужели…

Они подошли к двери, он достал из кармана ключ, тёплый, который сжимал всю дорогу вверх по лестнице, с каждым этажом всё крепче, открыл, зашёл, поставил на пол пакет с «Мартини».

Варвара вошла следом. Осторожно, недоверчиво, боязливо принюхиваясь. Он включил свет и вздрогнул. Прямо перед ними стояла старуха с кровавыми выпученными глазами. Она сделала шаг, размахнулась, и в Варвару полетела книжка, похожая на кирпич.

— Ой, мамочки! — девушка успела увернуться и, едва не упав, отступила за дверь. — Скотина! Ты наврал. Она опять! Ты же обещал!

— Стой, — закричал Лифуй.

Старуха двигалась вперёд, как танк, её бледное лицо покрывали красные пятна, руки тряслись, а губы дрожали, извергая оглушительный крик…

— Вооон!

Варвара побледнела, бросилась к лифту, заколотила по кнопке, всхлипнула, побежала по лестнице, по высоким ступенькам, вниз, шестой, пятый… на третьем она подвернула ногу и упала, ударившись головой о ступеньку. Варвара затихла. Через несколько минут на шум вышел мужик в белых пушистых шлёпанцах, недоверчиво обошёл варварино тело, наклонился, понюхал и на всякий случай вызвал скорую.

— Твою мать! Ты кто?! — Лифуй встал между дверью и старухой, схватил её дряблые руки и попытался отодвинуть, сжав их до мягких костей, будто губку.

— Воооон! Воооон!

— Ведьма! Ты откуда?! Что ты здесь делаешь?!

Он стоял и орал ей прямо в лицо, наконец собрался, отшвырнул в сторону, бросился за Варварой, увидел подъехавший лифт, заскочил в светлую кабинку и с хрустом вдавил кнопку «1».

Выбежав из подъезда, пытался разглядеть знакомое лицо на вершинах мрачных фигур, застывших, будто во сне, рванул к одному, к другому — тучные тела, бесформенные глыбы — нет, это всё не она. Её нет среди них.

Запыхавшись и расстроившись, он вернулся домой и вызвал полицию.

Наряд ждали молча: он нервно ходил по коридору, старуха сидела на стуле в прихожей и бросала укоризненные взгляды. Она перестала орать и вроде успокоилась, но продолжала тяжело и неровно сопеть. Стёкла лизнул синий свет, Лифуй метнулся к окну — скорая.

Дежурный с участковым появились минут через двадцать. Вошли в квартиру не разуваясь, огромные, как бегемоты, плюхнулись оба в тесную прихожую, расплескав прижившиеся здесь запахи, размешав их дурманом табака и казёнщины. Представились и попросили документы.

— Лифуй? — уточнил участковый. — Ваше имя? Ли-фуй? Китаец что ли?

— Нет, не китаец. Корпаткин.

— Что Корпаткин?

— Фамилия моя Корпаткин, там же написано.

— Написано, верно, — менты переглянулись.

— Так что у вас?

— Я не знаю эту старуху, первый раз вижу! Как она очутилась в моей квартире? Кто это такая вообще? Может, вы скажете? Заберите её отсюда, она вторглась в чужое помещение и это… мешает мне… — на мгновение он замялся, — жить.

Дежурный открыл второй паспорт.

— А по документам она проживает именно здесь, так же, как и вы.

— Нет, ну… как это? Я её не знаю.

Менты снова переглянулись, весело, но неразборчиво на поясе дежурного скрипнула черная блестящая рация.

— Корпаткина Мария Андреевна, — дежурный поднял вопросительный взгляд. Лифуй нахмурился, сжал губы и уставился на фуражку. — Мать, наверное?

— Да какая мать?! Я же говорю вам — не знаю, первый раз вижу её.

— Мария Андреевна, вы кем приходитесь гражданину?

Старуха раскрыла рот и промычала.

— Она не может говорить, только орёт, — объяснил Лифуй.

Дежурный с удивлением посмотрел на Лифуя и ухмыльнулся.

— И давно она не говорит?

— Сколько себя помню.

— Вот значит как… — кивнул напарнику. — А отец где?

— Отец?.. Отца нет… пропал без вести, поехал куда-то и не вернулся. Я его немного помню, а эту — первый раз в жизни вижу!

— Ну, фамилия одна, может, родственница ваша, раз прописана… с… семьдесят девятого года. Ну-ка… а вы, значит, с девяносто третьего.

Участковый, молча топтавшийся рядом, лениво осматривал квартиру наглым взглядом. Дежурный закрыл паспорта, аккуратно сложил стопочкой, протянул Лифую и, когда тот коснулся своими бледными тонкими пальцами жестких бордовых корочек, зло прошептал:

— Ещё раз вызовешь — отправлю в психушку. Усвоил?

Лифуй сглотнул. Менты ушли. Стоя у лифта, дежурный покачал головой и процедил сквозь зубы:

— Надо же… ни разу не видел… чтоб в таком возрасте…

Проводив тревожным взглядом полицейский уазик, Лифуй вернулся в прихожую и уставился на старую ведьму. Достал телефон, позвонил Варе — глухо.

— Ты откуда взялась, старая кочерга, почему я тебя не знаю?

В ответ старуха неодобрительно покачала головой. Лифуй опустился перед ней на корточки и посмотрел прямо в глаза. Женщина сжалась, съёжилась, втянулась, стала похожа на серую морщинистую черепаху, на высохшее ядро ореха в скорлупе огромного кресла. Какой-то первобытный страх сверкнул в её мутных глазах, выстрелил и пробил Лифуя насквозь, как молния, дотронулся до каких-то скрытых его глубин… до его тайны. От этого прикосновения старуха вздрогнула, напряглась и сузила веки.

Лифуй открыл паспорт и проверил прописку. Всё верно, но до чего же странно. Чертыхнулся, вытянул из пакета бутылку «Мартини» и поплёлся за компьютер.

Вязкий сумрак заполнил комнату, сгустился в углах и под столом, застыл у закрытой двери, как охотник в ожидании жертвы. За окном глупо гудели машины, фонари то загорались, то гасли, будто уходили на перекур, устав бороться с наступившей ночью. Лифуй сделал очередной глоток и поморщился. Осмотрел нетронутые огнём свечи, расставленные вокруг, и печально ухмыльнулся — «не пригодились». Взболтнул бутылку и прислонил к лицу, к самому глазу — тени перемешались со светом, яркие искорки, жидкие цвета, спиралью закрутились маслянистые остатки. Он коснулся горлышка липкими губами, опрокинул в рот, но допить не смог. Бросил, поставил, едва удержал бутылку на столе, шагнул к дивану и бухнулся в мягкие подушки. По голове застучала ватная кувалда, и тело подхватил на лопасть взлетающий вертолёт. «Нет, — Лифуй зарычал в подушку, — знаю тварь… фиг тебе», и вцепился руками в покрывало. Злой пилот поддал газу, и лопасть с человеком сорвалась в сумасшедшее вращение, тело не удержалось, скользнуло в пропасть, полетело в темноту, кувырком, ноги, руки, ударилось, нырнуло, в дребезги разбилось и замерло в жёлтом, зеленоватом свете. В ушах забубнили голоса, шорохи, шаги. Эти разные звуки и формы сложились в две дырявые катушки, огромные чёрные кнопки и ящик, похожий на аудиокассету размером с чемодан. Стол, люди, лица, откуда-то взялись и стоят, смотрят вниз. Девушка. Незнакомая? Или он её знает? Почему-то знает, помнит. Лицо на фотографии, что приставлена к накрытому куском черного хлеба гранёному стакану, это лицо он помнит тоже — это его отец, но девушка молчит, она не говорит с тех пор… с того момента, когда боль… нечеловеческая боль сожгла её разум, чёрные искры посыпались из глаз, забрызгали стол, она посмотрела на Лифуя, открылась, распахнулась, приблизилась, заполнила своим лицом всю комнату, вытеснила свет, воздух, людей, звуки… «Люди живут в нас. Они живут в тебе, а когда умирают — они остаются». Губы не шевелились, она говорила взглядом — укоризненным, жалостливым, просящим, знакомым… «отпусти, уйди, умри». Он отшатнулся, дёрнулся, попытался сбросить наваждение, но увидел зеркало… и отражение… не своё… — Его!

Невидимая водокачка начала работу в желудке, Лифуй дёрнулся и нехотя сел, сдерживая позывы. «Чёрт! Кто остаётся? Кто может во мне жить? Паразиты? Что за бред?» Спазмы усилились, он встал на непослушные ноги и, стараясь не расплескаться, потопал в ванную.

В темноте скрипнула половица, Лифуй толкнул дверь и увидел старуху. Желтушное лицо смотрело на него из тёмного коридора, будто призрак. «Чёрт! Ведьма», — мысли сливались и путались, собирались в червивый комок и копошились, как глисты — спасибо Варе, чёрт бы её побрал. За эту дурацкую способность пересказывать телевизор. И вдруг странная догадка распугала все эти чёрные тени вопросов: «если другие люди есть в нас, а когда уходят, то есть умирают, то остаются… значит, старуха, память о которой напрочь отсутствует… неужели она?..»

Он захлопнул дверь и заперся.

Холодная вода коснулась пылающего лица мягкой маской, Лифуй сплюнул, окунулся в огромное полотенце, вытерся, осторожно приоткрыл дверь — никого. «Если ведьма уже мертва, а воспоминаний о ней нет, значит, если её прикончить, всё встанет на свои места — старухи не будет, а к нему вернётся память». Он отправился на кухню, включил свет над столешницей и выловил глазами деревяшку, утыканную ножами, как дикобраз иголками. Из раковины пахло несвежей рыбой. Он взял один нож… другой, больше, самый большой — взвесил, повертел, улыбнулся своему отражению в широком лезвии и равнодушно вернул на место — не то. «Как же избавиться от ведьмы? Портит жизнь, собака, мешает и орёт как чокнутая. Того и гляди сама меня прирежет».

Лифуй осторожно прошёл по коридору в комнату, запрыгнул в щель и прижал дверь стулом. «А как же фотки? Она же должна быть на каких-нибудь фотках!» Он забрался в шкаф и выгреб на свет гору старья, среди которого действительно нашлись семейные альбомы. Он начал разглядывать, и с каждой новой фотографией его страх становился всё сильнее.

В это время за дверью прогремели тяжёлые шаги. Приблизились к двери, подёргали ручку… и жуткий, нечеловеческий рёв донёсся из-за двери: «Открооооой мне!»

Лифуй отполз к окну, спрятался за кроватью, вдавил альбом в грудь. За дверью что-то стукнуло и гулко покатилось по полу, будто упал и рассыпался глиняный человек. Что это? Кто?!

Робкую податливую тишину кромсали стоны и хрипы. Они шли откуда-то снизу, из-под двери. Кровь загуляла по телу Лифуя приливами и отливами, то отступала вниз, накатываясь на дрожащие ноги, то обрушивалась на голову, давила в череп, в готовый разлететься под взрывами взбесившегося пульса мозг.

Наконец странные звуки закончились, он отдышался и осторожно, на четвереньках подобрался к двери. Прислушался. У него возникла новая мысль… и не то, чтобы мысль — скорее, догадка или даже уверенность, что со старухой случился инсульт. А кричала она вроде бы «открой, мне плохо». Он даже вспомнил, что пару лет назад так уже было — тогда он тоже был дома и вызвал скорую, и ей что-то торопливо вкололи… Тогда он узнал, насколько важно при инсульте вовремя вызвать врачей.

Он отступил. Откуда? Откуда он это знает? Почему память возвращается к нему?

За дверью снова заклокотал стон, пополз, как змея, просочился в щель, вмазал пощёчиной по бледной щеке. Давай! Ноль три! Звони же! Лифуй облизал губы — а что, если на этот раз он не вызовет скорую? Что если он «не услышал, потому что спал… а утром проснулся, но… извините, было уже слишком поздно» — ведьму не спасти. Старухи нет, и он не убийца.

Лифуй отполз, тихо вернулся к дивану, дотянулся до стола, вылил в рот остатки «Мартини» и проглотил, как пилюлю. Сомнений не осталось — страшная старуха, о которой он ещё пару часов назад совершенно ничего не мог вспомнить, умирала сейчас за дверью на пороге его комнаты. Инсульт рвал сосуды и жалил её старый мозг кровавыми гематомами, издевательстки коверкая разум. С каждой секундой она теряла капельку себя, и личность её искажалась и таяла, как лёд в горячем потоке. И с каждой секундой её смерти Лифуй вспоминал о ней всё больше.

Он проникал в заброшенные уголки собственных воспоминаний всё глубже. Институт, школа, откуда это? Ведь оно, оказывается, было, и как он жил без этой памяти? Единственное, что волновало его раньше — это девушки, или точнее — необычная миссия одной из них, роль, которую он ей приготовил. Его разум был закрыт, заблокирован, а теперь открывался, демонстрируя в тусклом свете керосиновой лампы памяти ужасающие, уродливые подробности его прошлого и настоящего. Наконец, он не выдержал, вскочил и заревел не своим голосом:

— Этого не может быть! Не может быть! Мама! — рванул к двери, отшвырнул стул, дёрнул замок и ошалело уставился на бездыханное тело.

Поздно!

Убийца…

Новый рёв сотряс стены. Он начал биться, как затравленный зверь, срывая со стен пошлые постеры, обрушивая на пол постылые свечи, книги, статуэтки… Убийца! Мама! Очередная волна крови захлестнула, накрыла разум ядовитым цунами. В глазах потемнело, горизонт пошатнулся, накренился и упал, раскатисто замолотив в череп стальной костыль.

Когда Лифуй очнулся, перед глазами торчала ободранная люстра. Росла на чистом, ровном потолке, как обглоданный куст на седом от снега поле. Со всех сторон его атаковали вопросы: Варя, лестница, старуха, мать, убийца, паразиты. Дались ей эти паразиты? Неужели нельзя было по дороге на романтический ужин (при свечах, вообще то) говорить о чем-нибудь другом, о чем угодно, только не о глистах и паразитах?

Хм, убил ли бы он хозяина, если бы был паразитом? Да уж. Но ведь он и есть паразит. Самый настоящий. Потому что человек. А люди — наивысшая ступень эволюции паразита — сверхпаразиты, которым уже давно не нужен носитель, никто не нужен, кроме них самих — они научились паразитировать друг на друге. Убивать, спасать, размножаться. Убил бы он хозяина? Да? Нет? Но ведь убил же.

Но нет, он — совсем другое. Неизведанное, непонятное, забытое и безумно древнее. Но почему он смотрит со стороны на спрятанное внутри чудовище? Лифуй — человек, а кто тогда Он?

Серые стены, хруст битых ламп — причина темноты, и боль в висках. Этот Он скоро пробудится, скоро даст о себе знать. Вот почему мама кричала девушке «вон», она знала. Знала, что будет, помнила.

Это надо прекратить, вымести грязь из комнаты, вытрясти смрад, втоптанный в выцветающий ковёр жизни.

Ночь, где она? Ну конечно, это Он — опрокинул темноту, выставил её вон, вышвырнул за дверь, как никчёмного кота, и Лифуй пожалел, побежал следом, из дома, в присыпанный снежной мукой двор, мимо удивлённых человекособак, через пустые улицы, под крики ворон, истошно царапающих воздух, в просвет, в рассвет, ночь всегда уходит в рассвет, ведь там её могила.

Лифуй пробежал через полгорода и остановился, замер у открывшегося перед ним озера. Зловещий Сенеж раскинулся мрачной лужей от города до леса. Что это? Память не давала покоя, перед глазами плыли картинки — он, мама, папа.

Папа, его отец. Древний ужас уже тогда жил в нём. Вечный, бессмертный. Лифуй вспомнил, как однажды он вернулся домой и заразил сына, сделал это на глазах у жены — вывернул его тело наизнанку, заменил собой его внутренности и принял прежнюю форму, стал им, умерев… заразил его, а её — лишил слов, сделал немой, слепил из цветущей женщины бледную старуху. И это он — Лифуй — отец и сын в одном существе. Многие тысячи отцов и сыновей. Человек? Да, больше, чем человек — сверхчеловек. Бессмертный бионт. Новый шаг эволюции.

Он ещё спит, почему-то ещё спит, но судороги пробуждения уже обжигают пылающими разрядами человеческий разум Лифуя. Вот сейчас оживут щупальца чужой воли, скоро Он вернётся и снова подчинит себе память, но теперь Он не будет ограничен старой ведьмой. Её забрал инсульт и теперь некому отпугнуть Его следующую жертву, крикнуть ей «вон».

Лифуй подошёл к самой воде и сделал трудный шаг, направил тело в холодную смерть. Второй шаг. Третий. Боль укусила ноги ледяными тисками своих жидких зубов…

И вдруг его взгляд прояснился, мысли вернули прежнюю рассудительность и цель, тело наполнилось первозданной силой. Лифуй удивлённо осмотрелся, вышел из воды, брезгливо поморщился на рассвет и нащупал в кармане мобильник.

Варя. Она нужна Ему. Нужен следующий сын.

Паразит будет жить вечно.

— — —

«Нужен сын», а мне нужна аптечка. Все эти паразиты и вся эта дрянь, что валится на меня с самого утра, требует срочного решения. Нога снова разнылась и, кажется, решила опять распухнуть. Я попросил проверить замок аптечки Ганса. Он единственный из нас, кто ещё не пробовал. Немец оставил бутылку «Мартини» и нехотя отправился через дорогу, к двери рядом со складом. «Мартини»… странно. Мне показалось, у него была водка. Наша, «Stolichnaya», или французский коньяк, другого здесь не бывает, в Легионе нет девок, чтобы комплектовать склады приторным «Мартини».

Удивительно, но жетон Ганса сработал, и немец грохнул на стол белый ящичек с красным крестом на крышке. После чего снова вцепился в меня со своей навязчивой болтовней, ненавижу его баварский французский. Теперь его озаботило то, чем я питаюсь. Ганс оказался не просто вегетарианцем, а каким-то злющим веганом, такие даже молоко не пьют и мёд не едят. Раз уж он меня выручил с аптечкой, я решил не спорить — в конце концов, что это изменит? Обрабатывая ногу, я сказал, что люблю шашлык из свинины, а лучше из баранины, а ещё лучше из парной, из барашка, которого зарезали пять минут назад. От такого откровения фашист взвился пуще прежнего, и до того раскраснелся, доказывая, что он прав, и что я, мол, не только гублю свой собственный организм, но ещё и способствую уничтожению всей нашей разникчемнейшей цивилизации (вот ведь в чем противоречие), что сам стал похож на кусок мяса в эвакуационном комбинезоне орбитальной пехоты Легиона. Наконец и я не выдержал и достал свой последний козырь — воткнул его в стол, да так, что потрошитель самурайских животов вошел в деревянную столешницу едва ли не по самую рукоять (цуба по-японски). Немец оторопел, ещё бы, единственное оружие во всей крепости и то в руках русского «Ивана». Самое время вспоминать Сталинград и кричать «капут».

Но упрямый немец не сдался, хоть и запыхтел, как бык на тореадора, он порылся в кармане и вытащил на свет флешку, карту памяти. Удивительно, но она подошла к тому плееру, что я нашёл вместе с шампуром, проткнувшим мне ногу. Пришлось выслушать ещё одну страшную историю, объяснявшую, по словам Ганса, «вообще всё». Я воткнул в ухо наушник и сделал вид, что слушаю, однако через некоторое время рассказ меня затянул…

Мясо

А. Жарков

Алан добрался до фабрики далеко за полночь, когда загустевшая ночная темнота уже успела поглотить всё, кроме тусклого света проходной. Заспанный охранник пробубнил что-то про «слишком поздно» и «я уже спал», накинул форменную куртку и, подсвечивая кроваво-красным фонариком указатели, увлёк Алана по извилистым дорогам рабочего посёлка, к гостевому домику, определённому в мятой утренней разнарядке.

Внутри оказалось душно, Алан бросил вещи на пол и, открыв пару окон, устроил небольшой сквозняк. С потоком свежего воздуха в дом проникли стрекотания насекомых и запах травы.

Дорога утомила Алана, но сейчас всё позади, и он бухнулся на диван и закрыл глаза. В воображении начали мелькать события прошедшего дня, чехарда картинок тянулась и закручивалась фантастическими узорами и перемешивала быль и небыль, усыпляя бесшумными мелодиями замысловатого танца и струящимися, переходящими друг в друга разноцветными живыми узорами.

То ли во сне, то ли наяву, крик опрокинул его видения и рассыпал музыку сна брызгами по тёмной комнате. Приснилось или нет? Осмотревшись, он вспомнил, где находится, встал, закрыл окна и отправился спать на кровать.

* * *

Утром его разбудил стук в дверь. Под дверью поднос, накрытый одноразовым полотенцем, — принесли завтрак. Расправившись с едой, он оделся и вышел, окунулся в золотой утренний свет, осмотрелся и сделал глубокий вдох — чистое голубое небо, прозрачный воздух, ровно стриженная изумрудная трава и большие весёлые бабочки с разноцветными крыльями — отлично. Фабрика была за спиной, основной блок — аккуратный цилиндр зелёного цвета. Вокруг него была россыпь лужаек с небольшими белыми постройками, видимо вспомогательными. Извилистая дорога, как река, тянулась от зелёного цилиндра, текла мимо небольших однотипных домиков, похожих на разбросанные ребёнком разноцветные кубики.

Алан ещё раз с удовольствием вдохнул и двинулся по дороге в сторону фабрики. У его домика стоял небольшой автомобильчик, но ему захотелось размяться, и он пошёл пешком.

Робкие порывы ветра доносили до него обрывки удушливой вони, исходившей, как казалось, откуда-то из-под земли. Пару раз он даже останавливался, искал глазами источник. Но ничего не находил.

У входа его уже ждал управляющий — пузатый, немного бледный, в синем форменном пиджаке. Видимо, заметил Алана из окна своего кабинета.

— Здравствуйте, — улыбнулся управляющий.

— Добрый день, — отозвался Алан, — отличный денёк, согласны?

— Замечательный, — кивнул управляющий. — Да-а.

— Вы, значит, господин Элдридж? — спросил Алан.

— Угадали. — Управляющий поправил пиджак. — А вы, должно быть, тот самый инспектор, которого мы ждём со вчерашнего утра?

— Он самый, — подтвердил Алан. — Дорога, знаете ли…

— Да, да… Ну что же, пойдёмте, покажу вам, так сказать, производство, или хотите ещё постоять?

— Пойдёмте.

Они прошли внутрь, и волна неприятного запаха снова коснулась Алана, он поморщился, а Элдридж это заметил:

— Синтесот, обездвиживающий препарат. Это не опасно, просто очень летучий, знаете, но совершенно не вредный. На нас не действует, только на животных. Внутримышечное.

Они прошли по коридору в контору управляющего. Элдридж усадил Алана в кресло и предложил чай, кофе и колу. Инспектор выбрал чай.

Сам Элдридж выбрал колу. Уселся в кресло, помешивая густое варево худосочной ложечкой.

— Вы, конечно уже знаете, какое у нас здесь производство?

— Вчера вызвали прямо с предыдущего объекта, — смутился Алан. — Так устал, успел только обложку прочитать, первичная заготовка мяса для… — Алан запнулся.

— Для палиоптеров, — помог инспектору Элдридж.

— Ну да, конечно, — Лицо инспектора дёрнулось в ухмылке, — для палиоптеров.

Элдридж решил добавить себе веса:

— Палиоптеры используются для производства щетины для щеток, кожи для производственных чехлов и кресел, кости идут для одноразовых зубочисток, а также есть ещё масса применений их мясу и внутренностям. Это всё необходимо в животноводстве. Мясом кормят, например, аленитов. Аленятину, я уверен, вы любите.

— Да, — согласился Алан, — жареную, особенно.

— Эх, как же я давно не был дома, вы себе не представляете. — Элдридж грустно вздохнул. — До чего же охота в родные края.

— Ну, вас же никто не заставляет находиться тут всё время, вы можете взять отпуск.

— Да, но… — Элдридж посмотрел на стол перед собой, — здесь хорошо платят. Не хотелось бы терять, знаете ли…

— Да, конечно, понимаю. Что же. Так что вы говорите, вы производите?

Элдридж деловито вскинул брови и продолжил:

— У нас происходит первичная заготовка мяса для палиоптеров. Это первый этап в достаточно длинной производственной цепи, которую я уже описал, кратко. Наша фабрика, и другие такие же, находятся в самом начале производственного цикла огромной отрасли. Ещё чаю?

— Нет, спасибо.

— Мы выращиваем животных на мясо. И, несмотря на то, что это звучит так просто, на самом деле процесс достаточно сложный. Кроме того, объемы у нас просто невероятные! Мы поставляем пятьсот тысяч тонн прессованного мяса ежемесячно. Этого хватает, чтобы прокормить одного палиоптера в течение двух дней. Представляете? — управляющий раскраснелся и выпучил глаза.

Алан был плохо знаком с мясной промышленностью. До этого он проверял только производство плазменных батарей, вентильных перегородок и воздухоочистительных трубок. «На мясо» он отправился случайно. Так случилось, что единственный свободный инспектор по животноводству заболел, срок проверки поджимал, и Алану пообещали двойные командировочные.

— Палиоптеры, это такие огромные ящеры. Очень большие. — Элдридж обвёл руками воздух. — Они обитают совсем в другом месте, не на этой планете. Один палиоптер весит приблизительно два миллиона тонн. Это такие огромные ящеры, действительно гигантских размеров. Планета, кстати говоря, у них соответствующая, не как эта. Из палиоптеров делают промышленную кожу…

— Промышленную?

— Ну да, упаковочную. А из щетины щетки, тоже промышленные, для труб, для систем очистки канализации, ну и так далее. А мясо идет на корм аленитам и пластитам. Но здесь соотношение уже обратное. Одного палиоптера достаточно чтобы месяц кормить целую сотню аленитов. Алениты тоже немаленькие, это же вы, наверняка знаете. Мясо аленитов — аленятину — и мясо пластитов — тагу — отправляют конечным потребителям, то есть нам с вами.

— Да, это я в курсе, а нельзя кормить вашим продуктом, скажем, сразу ауленитов?

От такого дилетантского вопроса в глазах Элдриджа немедленно сверкнула искорка, какие бывают у карточных шулеров и наперсточников, отловивших, наконец, лёгкого клиента.

— Ну, знаете ли, они его просто не едят. Физиологически. Ну, конечно, если так окажется, что им будет нечего есть, это другое, но ведь вам хочется иметь на столе вкусный кусок таги, выращенный с соблюдением государственных стандартов. А как в природе они питаются? Это личинки, которые заводятся в мёртвых палиоптерах. Раньше их так и добывали, а потом уже стали выращивать специально.

Алан внимательно посмотрел на управляющего.

— Наш продукт — мясо, которое мы здесь производим — отлично подходит для палиоптера, просто идеально. Даже лучше, чем то, что он должен есть в дикой природе. Говорят, тут когда-то тоже были похожие животные, но вымерли. — Элдридж сделал трагическую паузу, будто это случилось не много миллионов лет назад, а совсем недавно, вчера или на прошлой неделе.

— Было бы очень удобно, знаете ли, все эти логистические издержки на транспортировку, хранение…

— Да, я понимаю, — перебил Алан, после чего рассказал о том, что с ним произошло накануне. О собственной специализации и замене, что он, на самом деле эксперт по легкой промышленности, а не по мясозаготовке. В ответ на такую искренность, Элдридж размяк и добавил в голос отеческие нотки.

Они ещё раз выпили чай и, поболтав немного о жизни, отправились на осмотр производственного процесса. По дороге Элдридж продолжил описание технологии выращивания и размножения кечеволей — животных, из которых на его предприятии производили мясо.

— Это млекопитающие, — продолжил Элдридж, уверенным голосом институтского корифея, — простенькие такие, по интеллекту не дотягивают даже до палиоптера, но достаточно мясистые и сильные. Один на один с таким, так сказать, организмом мы бы не уцелели. Одним ударом уложит! Ну а если научно, — управляющий перевел дух, — кечеволи относятся к промежуточному звену, эм…

— Сильные, говорите?

— Да, очень! Мы же их ещё и кормим специально, — Элдридж заметил некоторое волнение Алана и добавил, — но у нас хорошая охрана, так беспокоиться не о чем.

Они подошли к табличке первого сектора и Элдридж, прежде чем открыть дверь, сообщил:

— Я покажу вам всё по порядку. Вот это — родильная.

Дверь отъехала в сторону, громыхнув пару раз на неровных направляющих.

Всё пространство родильной, от пола до потолка, было разделено полками. Такими тесными, что виднелись только задние конечности животных и торчащие над ними круглые животы. Это лежали беременные самки. Ни перевернуться, ни сменить положение, они не могли, всё было рассчитано таким образом, чтобы облегчить роботу сбор новорожденных. Этот механизм ездил вдоль стены шевелящихся ног, и аккуратными движениями помогал младенцу выйти на свет. Самка после этого вынималась из ячейки с обратной стороны, а на её место вставлялась другая. Многие животные издавали какие-то звуки, но очень тихо.

— Весьма тихо, — заключил Алан.

— Ещё бы, — согласился Элдридж, — мы подрезали им голосовые связки, сразу после рождения, иначе мы бы сейчас не смогли разговаривать.

— Что ж, в помещении чисто, персонал ухоженный, — Алан посмотрел на оператора в стеклянной кабинке — один его глаз прятался за окуляром, а второй хитро улыбался инспектору.

— Да, конечно чисто. Все жидкости мы выводим в отдельный резервуар, там они перерабатываются, фильтруются, очищаются, и превращаются в воду, которая идет животным в поилки.

— Чистая вода? — удивился инспектор.

— Не совсем, там остается немного примесей, и запах, но они пьют.

— А что, только одна такая? — спросил Алан, кивнув на стену, кишащую голыми, испачканными в крови ногами.

— Нет, там ещё много.

Алан подошёл к ближайшей клетке и, вытянув шею, попытался заглянуть в глубину.

— Пойдёмте дальше. Дальше у нас ясельки.

— Ну, пойдёмте в ясельки, — Алан привык к неодушевленным объектам производства. Видеть в этом качестве живые существа ему было необычно и, кажется, неприятно. Однако, глядя на то, как хладнокровно к этому относится Элдридж, он решил, что относится к этому необходимо ровно так же, как к любому другому.

Элдридж открыл дверь в следующий сектор.

— А всего их шесть, секторов, да?

— Да, плюс центр. Всего семь участков производства. Я вам всё покажу, не волнуйтесь. Один сектор мы уже видели. Это второй.

Они прошли внутрь. Новый сектор тоже был разделён на секции решетками. Животных здесь оказалось так много, что у Алана возникло ощущение, будто весь объём сектора, от пола до потолка, был заполнен их шевелящимися телами. Расфасованные по отсекам детёныши, ползали друг по другу, толкались и копошились, как черви в тесных сотах. В каждой была кормушка с трубочкой.

— Это новорожденные?

— Нет, новорожденные ниже, тут уже два-три месяца.

В помещении стоял непрекращающийся шелест и гулял резкий запах. По клеткам стекали струи мочи и фекалий. Алан не разглядел ни одного чистого ребенка, все без исключения испачканы собственными испражнениями.

— Они прямо вот сюда и…

— Конечно, а куда же ещё?

— Как-то грязно, — заметил Алан. Ему вдруг сделалось противно, и он подумал с сожалением о сотрудниках фабрики, которые должны работать в таких неприятных условиях.

— Их поливают сверху водой дважды в день.

— Понятно. Давайте дальше, — Алану ускорил шаг в направлении следующей двери.

— Дальше подростковый сектор, в общем, то же, что и здесь, только грязнее. И они там ещё дерутся, иногда даже калечат друг друга.

— Да, что дальше?

— Дальше взрослые особи, которые уже отобраны для мяса и размножения. Там намного чище.

— Пойдемте сразу туда, — быстро предложил Алан.

— Хорошо, конечно, тогда в другую дверь, срежем, — он завернул в проход к центру фабрики и увлёк инспектора за собой.

— Тогда мы, заодно и седьмое помещение осмотрим, не по порядку, но оно у нас центральное.

— А что там? — спросил Алан.

— Там тоже мясо, но только то, которым мы животных кормим. Они, знаете ли, могут есть почти всё, даже сородичей, и это очень удобно, — Элдридж открыл очередную дверь, и они оказались на мостике, с которого открывался вид на бездонную шахту.

Со всех сторон, с каждого уровня каждого сектора, в неё выходили трубы, из которых, не переставая, вываливались разнокалиберные тела. Из подросткового сектора, который Алан захотел пропустить, выпадало больше всего.

Из другого сектора бурой рекой текла почти чёрная кровь. Дна у этой шахты, казалось, не было вообще, а от запаха, который шел снизу, у Алана закружилась голова. Управляющий торопливо извлёк из кармана небольшой респиратор и передал его инспектору.

— Вовремя, — сердито отозвался Алан.

— Извините, забыл.

— А глубоко здесь? — отдышавшись, спросил инспектор. Он перевалился через перила мостика и попытался разглядеть дно шахты.

— Три километра.

— Ого! И это всё фабрика?

— Да, — гордо заявил управляющий, — мы с вами идем по надземной части, это всего один этаж, а под землей таких этажей ещё сто пятьдесят. Я же говорил, пятьсот тысяч тонн мяса в месяц. Это весьма крупное производство. Хотя, замечу, у нас ещё не самая большая фабрика. Наша — средних размеров, и таких по всей планете сотни тысяч. А кроме этого есть ещё и очень крупные, у них башни шире и глубже. Эта планета, знаете ли, главный поставщик мяса для палиоптеров.

— Впечатляет, — заворожено глядя на кровавую шахту, произнёс Алан.

— Да, — согласился с ним Элдридж и, окинув взглядом пространство, добавил, — пока мясо не успело испортиться, мы его изымаем и отправляем вниз на переработку. Там оно перемалывается, вместе с костями, в него замешивают стимуляторы роста и кормовые добавки, и получившаяся питательная масса поступает в клетки. Принцип нулевых отходов — сорок процентов пищи для животных, производят сами животные, — он сделал непонятный жест рукой, — остальное мы закупаем у местных компаний. Овощные и зерновые. Это всё здесь отлично растёт и стоит совсем дешево.

— Понятно, — Алан отошел от ограждения, — давайте дальше.

Они прошли мимо подросткового сектора и вошли в заготовительный.

— Отсюда мы отбираем по массе, — Элдридж осмотрел очередные ряды клеток, — смотреть, собственно, тут тоже не на что. Хотя, — он вдруг увлеченно обернулся к инспектору, — мы тут придумали новый метод. Обратите внимание, отсеки чередуются — самцы, самки, самцы, самки, видите?

— Да, вижу, — ответил Алан, разглядывая ячейки с плотно прижатыми друг к другу животными. Они стояли так плотно, что не могли даже поднять руку, если бы им неожиданно вздумалось почесаться. Но, несмотря на это, они постоянно шевелились и пихали друг друга, чем делали только хуже — один из них, не самый крупный, оказавшись у самой решетки, был в неё почти вдавлен. Он едва дышал и уже почти не двигался. Снизу в полу открылась небольшая створка и рука робота, схватив его за ноги, вытянула вниз, оставив на решетке блестящие куски содранной кожи и мяса.

— Сочные, — сделал вывод Алан, глядя на яркие кровавые капельки.

— Да, — с довольной улыбкой согласился управляющий, — генная модификация, мяса нарастает на шестьдесят процентов больше.

Другая механическая рука выбирала животных, готовых для забоя. Но брала их более бережно. Алан обратил на это внимание и управляющий прокомментировал:

— Забивать можно только живых, у нас очень высокий стандарт качества, если животное умерло не на забое, мы отправляем его на переработку.

— А! Это там, где мы были только что?

— Именно.

Алан посмотрел на стекающие по телам желто-коричневые струи — клетки стояли друг над другом, и всё это текло по решеткам вниз, с тех, кто стоял выше. Внизу тела были совсем темные от производимых верхними испражнений. Они все пытались двигаться, но решетки то и дело звенели и дёргались, — роботы уплотняли ряды, когда комплектовалась новая ячейка.

— Так вот, — продолжил Элдридж, — хитрость тут в том, что по самцу видно, хороший он оплодотворитель или нет. Мы держим клетки рядом и смотрим, кто из самцов наиболее готов к размножению, отбираем их и выводим в соответствующий сектор.

— А дальше что? — перебил его Алан, направившись к следующей двери.

— А… там как раз этот сектор и есть, там происходит оплодотворение самок.

Этот сектор сильно отличался от прочих, что успел посмотреть Алан. Клетки выглядели хоть и просторней, но какими-то приплюснутыми. Лучшее, что могло сделать животное — это сесть, сильно наклонив голову к груди. Мимо клеток гулко ездили какие-то платформы. Элдридж объяснил:

— Несмотря на тщательный отбор, не все самцы могут произвести потомство, и не все самки к этому готовы, поэтому мы производим некоторую ротацию.

И действительно, Алан обратил внимание на ячейку, где сидел один единственный самец. Неожиданно перед ним открылась дверца и в ячейку въехала платформа с самкой. Молодой и, как показалось Алану, напуганной. Самец приподнялся и набросился на неё, нанося ей по морде энергичные удары сжатой в кулак лапой. Очень быстро она потеряла сознание и обмякла, а он схватил её за плечи, и яростно вдавливая в грязный решетчатый пол, произвёл половой акт.

Элдридж тоже наблюдал за всем этим.

— Ужасно. У них всегда это так жестоко? — спросил Алан.

— Нет, не все такие. Некоторые аккуратно делают, мы таких самцов стараемся отбирать. Но бывает они просто убивают самку, таких сразу на мясо. Этого, пожалуй, тоже можно резать. — Управляющий сделал знак оператору, указав на ячейку, и через мгновение за обеими особями опустилась металлическая рука. Ненадолго клетка опустела.

— Теперь самое главное, — сообщил Элдридж, подходя к следующей двери, — заготовка.

Дверь отъехала в сторону и первое, что бросилось Алану в глаза — огромное количество крови. Кровь здесь оказалась повсюду — на стенах, на решетке, на полу, на руке робота и, конечно же, на пилах. Морщась, Алан прошёл немного вперёд и остановился у одного из многочисленных забойных отсеков и посмотрел, что в нём происходит.

Металлическая рука подносила животных к направляющей и вешала на специальный крюк, который протыкал тела почти насквозь, заставляя их тяжелее дышать или шипеть газировкой через продырявленное легкое.

— Здесь главное не задеть сердце, — прокомментировал Эл, — оно у них слева. Тогда сразу на переработку.

Под скрип полозьев и гидравлический присвист робота, животное сдвигалось вперёд по направляющей, а за ним вешалось другое, это был непрерывный поток. Они висели ровно, не шевелясь, едва покачиваясь от дёрганого перемещения по конвейеру.

— А почему они не пытаются убежать? — спросил Алан.

— Им вкалывают обездвиживающий препарат.

— Ну да. Верно.

Гулкий скрип, звяканье, специальной пилой, животным отрезали кисти и стопы.

— А это зачем? — поинтересовался Алан.

— Там одни кости, мяса нет, идёт в переработку.

— Им не больно?

— Не знаю, — быстро ответил управляющий, — это не имеет значения.

Алан вопросительно посмотрел на управляющего, на что Элдридж добавил:

— Знаете, раньше им вкалывалось обезболивающее, но потом препарат приравняли к наркотику и теперь мы не имеем права им пользоваться. От него, кстати, и мясо хуже. Да и затратно, все эти анальгетики вообще дорогие. Короче, непонятно, зачем это делать, если можно не делать. — Управляющий скривился. — И никому от этого хуже не становится, а скорее наоборот, одна выгода.

— Ну да, действительно, — согласился Алан.

После пил с животных сдирали кожу, и они становились очень страшными, видны мышцы, кости, суставы и сухожилия. Кожа оставалась только на голове, которая удивленно вращала глазами и чуть-чуть подёргивала челюстью.

А заключительный этап произвёл на Алана самое сильное впечатление. Очередное животное фиксировалось специальными зажимами, со всех сторон вокруг тела, делая надрезы и пропилы, жужжали проворные манипуляторы, после чего пара из них закрепляла ноги и руки, а другой резко тянул голову вверх. Всё было так точно рассчитано, что в верхнем зажиме оставалась голова, позвоночник и большинство костей, а мясо, как расстёгнутые брюки, падало в специальный контейнер. Отделенный от мяса скелет двигался дальше по направляющей, а затем исчезал в воронке, скатываясь по трубе в центральную шахту.

— Кости пусть сами едят, — ухмыльнувшись, подытожил Элдридж, глядя на конвейер, где весь процесс разделения мяса и внутренностей происходил непрерывно, раз за разом, каждые десять или двенадцать секунд.

— Да, лихо, — заключил Алан, которого начало немного подташнивать. Управляющий смущенно заулыбался. — Странные животные. Не видел таких ни разу. Чем-то они на нас похожи. Как считаете?

— Да, пожалуй, вы правы, чем-то действительно похожи — две руки, две ноги, одна голова. Кожный покров вот только слабый и шерсть нормальная только на голове. Но это только внешнее сходство. Они намного крупнее нас, и вы обратите внимание на голову, видите череп совсем небольшой. Совсем. Даже непропорциональный какой-то.

— Вижу.

— Весьма незначительный объем мозга, зато очень развита мускулатура. Вот посмотрите, какой сильный скелет, если сравнивать с нашим, да? И ноги. Ноги, видите? почти половина туловища!

— Да, да. Вижу.

— Кстати, самки не сильно отличаются.

— Правда?

— Да, они млекопитающие, я уже говорил.

— Говорили.

— Грудь приходится срезать отдельно, — уточнил управляющий, — там жир, но заготовка самок у нас чуть ниже.

— А в дикой природе они встречаются? — поинтересовался Алан. Ему становилось всё хуже, он проверил ремень респиратора и повернулся в сторону выхода, стараясь увлечь за собой Элдриджа.

— Хм. Точно не знаю, но вроде — нет, в дикой природе они не обитают. Это, вроде бы, специально выведенное животное. Возможно, раньше обитало где-то, но вам лучше у кого-то более компетентного спросить.

— Ну, что же, пожалуй, с меня достаточно…

— Тогда пройдёмте ко мне, покажу вам документы. Здесь мы, кажется, всё посмотрели.

— С удовольствием.

Неожиданно в одной из клеток раздался крик. Алан и Элдридж резко обернулись в сторону источника. Крик издавало животное, которое только что насадили на крюк. Каким-то образом у него сохранился голос. Полированный металл проткнул легкое, и с криком смешался свист и кровавое бульканье. Животное яростно кричало, часто моргало и неестественно вращало глазами во все стороны. Когда ему отрезали стопы и кисти, жуткий крик сменился жалобными стонами. Управляющий зачем-то начал размахивать руками, пытаясь, видимо, привлечь внимание оператора робота. Животное тем временем продолжало истошно мычать. Оно закричало снова, когда ему содрали кожу. Крик перешел в хрип, изо рта пошла розовая пена, вены на голове набухли, глаза раздулись, как пузыри. Управляющий попытался отвлечь внимание инспектора, но тот, застыл как загипнотизированный. После надрезов, крик сменился плачем. Алан не мог себе даже представить, что такое большое, сильное и на вид вполне здоровое существо, может так жалобно плакать. Он увидел слёзы в его глазах, такие же, какие он уже видел у многих других, заточенных в клетки. Плач смешался с утробным храпом, когда от его туловища остались только кости и внутренности. Алан увидел легкие, пульсирующие в грудной клетке, увидел стекающие по костям потоки крови, посмотрел на лицо животного. Рот его ещё шевелился, а глаза смотрели прямо на Алана, в его глаза, они прожгли инспектора насквозь. Останки животного уже отправились в трубу, а инспектор продолжал смотреть на то самое место, где только что видел эту страшную, невыносимо болезненную, чужую смерть.

— Это ужасно, — произнёс ватным языком Алан. Во рту у него пересохло. Он неожиданно осознал, какие кошмарные страдания приходится переносить этим существам. Он мысленно вернулся к этажам переполненных клеток, кишащим телам, потокам искромсанной плоти, трёхкилометровой шахте и неожиданно представил себя на месте одного из этих существ. Ему приходится всю жизнь толкаться с соседями по клетке, из которой нельзя выбраться. Выживать в таких условиях несколько лет, неизвестно сколько, неизвестно зачем и почему стараться выжить, чтобы затем его убили таким безумным образом. Алану стало душно в респираторе, он снял с себя эту тряпку и его тут же накрыла волна удушливого, тошнотворного запаха и закружилась голова и кто-то подхватил его за руку и повел к двери. Дверь оказалась проходом в ясли и на Алана снова обрушились шевелящиеся клетки с младенцами и ручки и ножки и запах мочи и робот, выуживающий то и дело скрюченные трупики и отправляющий их в центральную шахту.

— Как выйти отсюда, — закричал Алан, теряя сознание.

— Уже вышли…

* * *

Алан очнулся на диване в кабинете управляющего. Рядом, настороженно оттопырив розовые ушки, ходило взад и вперед незнакомое, но достаточно миловидное существо. Алан поднялся на диване, освободился от покрывала и сел, откинувшись на спинку.

— Вам уже лучше? — спросило существо.

— Да, спасибо. Я, по-моему… — он попытался вспомнить, что произошло и как он сюда попал. Раньше с ним такого не случалось.

Элдридж сидел за столом и что-то выводил в своём блокнотике и он решительно бросил своё занятие, как только увидел, что инспектор пришёл в себя.

— Алан, вы меня напугали. Вы уж как-то слишком близко к сердцу всё это принимаете. Это всего лишь животные. Глупые, примитивные животные. Вы же не падаете в обморок, при виде фарша или котлеты.

— Не говорите, голова болит, — прервал его Алан. На него снова нахлынули образы младенцев и трупы и самки, раздираемые оплодотворителями и снова трупы и тот смертельный взгляд живой головы на лишенном плоти скелете.

— Скажите, Элдридж, а нельзя как-то облегчить участь этих, как их… кечеволей? — спросил Алан.

— Можно, конечно, — немного подумав, ответит тот, — но зачем?

— Мне показалось, что они тяжело страдают.

— Вам какая печаль?

— Как-то это, знаете… — Алан задумался, пытаясь подобрать слова.

— Вы же едите мясо? Любите печёную тогу, верно? Жареные ребрышки, отбивную из шейки, стейки, медальоны, каре…

— Разумеется.

Элдридж развёл руками и наклонил голову.

— А что, нельзя кормить палиоптеров чем-то другим, — спросил Алан, держась за голову.

— Алан, это целая индустрия. Думаете, это всё так просто? Здесь, между прочим, крутятся большие деньги. Уровень жизни сейчас везде такой высокий, что потребители не хотят пользоваться искусственными материалами. Даже одноразовые чехлы для покрышек, которые выкидываются сразу после покупки, и те должны быть из натуральной кожи палиоптера.

— Но ведь это неправильно. Это нерационально. Мы же цивилизованные существа. Почему ради каких-то одноразовых чехлов, щеток и зубочисток, которые потом превращаются в мусор, от которого мы и так не знаем, как избавится, мы убиваем столько живых… столько животных?

Элдридж с недоумением посмотрел на инспектора. Алан молча встал и, держась одной рукой за голову, второй отыскал свой пиджак на диване. Посмотрел в окно.

— Виля, проводи, пожалуйста, инспектора, — обратился Элдридж к существу с розовыми ушками, которое было секретаршей.

Виля улыбнулась Алану и открыла перед ним дверь:

— Вам, вероятно, стоит подышать свежим воздухом? — обратилась она к инспектору.

— Да, пожалуй, извините меня, я неважно себя чувствую, пойду, пожалуй, полежу, — сказал Алан и направился к двери.

* * *

Инспектора разбудил жуткий грохот. Было утро. Он торопливо оделся и вышел на улицу. На этот раз погода нагоняла тоску. Над головой тяжело висели огромные серые тучи, низко и мрачно. Сырой воздух пах приближающимся дождём и свежей размокшей грязью. Ветер налетал порывами, как бандит задирал воротник, пытался сорвать шляпу и мешал открыть глаза.

Неожиданно, рядом возник Элдридж:

— А я как раз за вами приехал, уже встали? — перекрикивая шум и ветер, обратился он к инспектору.

— Да, а что происходит? — спросил Алан, глядя на огромные чёрные грузовики, месившие дорогу в обоих направлениях.

— Вы представляете, какая неудача! Какое печальное недоразумение!

— Что?!

— Пришел приказ … — Порыв ветра съел слово, — … фабрику. Представляете, один…

— Что сделать, простите?

— Де-зин-фек-ция, — по слогам прокричал управляющий. — Сейчас мы вывозим всю скотину и… на поле…

— Почему?!

— Так я же говорю. — Ветер на минуту стих и дал Элдриджу возможность говорить нормально. — Представляете, издох один палиоптер, есть подозрение, что это был вирус, который предположительно передается через мясо кечеволей. Сейчас разбираются, будет расследование, мы получили предписание, чтобы избежать возможной эпидемии, продезинфицировать станцию и уничтожить всё поголовье.

— Ясно. А грузовики?

— Они вывозят животных. — Ветер набросился на них с новой силой. — Знаете, я вообще-то пришел помочь… покинуть территорию, потому что… инструкции, инспекция не может проводиться…

— Да, конечно, я понимаю.

— Я вам вызвал такси. Оно… проходной.

— Огромнее спасибо, жаль, что так получилось.

— Да, видите как, потратили столько времени, а вернётесь ни с чем, — пожалел управляющий Алана.

— Ну, это же не я виноват, верно. Работа есть работа.

— Конечно. У меня ещё… дел, но мне приятно было с вами… до свидания, — Элдридж попрощался и, торопливо забравшись в свой электромобиль, отправился обратно в зелёный цилиндр главного здания.

Алан ещё раз посмотрел на фабрику — в тусклом свете она показалась ему мрачной и страшной. Перед глазами опять поплыли окровавленные внутренности и рваная плоть и кожа и торчащие из бесформенных трупов розовые кости. Он встряхнулся, чтобы освободиться от этих воспоминаний и посмотрел вверх. На лицо упала первая капля дождя. И он подумал, пора бы уже домой.

Собравшись, он добежал до проходной. Дождь тем временем уже начался, стеной обрушивая на асфальт серые капли, и размывая границу между землей и небом. В этой плотной завесе падающих капель, страшными монстрами, один за другим, перекрикивая ветер и разбивая лужи, двигались колонной чёрные машины. Будто гигантские жуки ползли сквозь поднятый со дна реки ил. Алан с трудом разглядел такси сквозь дождь и, заскочив в салон, облегченно перевёл дух.

— Хороша погодка? — спросил водитель, бросив взгляд на Алана.

— Да уж, не то слово. Вчера так было хорошо, а сегодня — на тебе!

— А везут-то что? — поинтересовался водитель.

Алан не стал отвечать, он придвинулся к окну, чтобы ещё раз посмотреть. В забрызганном каплями стекле по-прежнему ползла неторопливая колонна. Одни двигались на фабрику — видимо пустые, а другие — от фабрики.

— Дезинфекцию проводят.

— Ну, надо же! — удивился водитель. — Недавно была у них, тоже мор, новых завозили, и теперь снова дезинфекция. Во дают!

— Мор?

— Ну да, недавно обновляли это… поголовье. Своё у них передохло отчего-то. Ох, — Водитель поёрзал в кресле и поправил зеркальце, — тяжела работёнка.

— Да, — согласился Алан, — поедем, что ли?

— Конечно, вот жду, как бы втиснуться.

Алан снова посмотрел в окно. Из одного грузовика на дорогу вывалилось животное, оно пыталось на руках отползти в сторону, волоча за собой рваные остатки раздавленных ног, похожие теперь на грязную кровавую тряпку. Животное открывало рот, пытаясь кричать, но звука не было. Оно ползло прочь от дороги и как раз в сторону такси.

— Что же они, живыми их закапывают? — спросил Алан.

— Кого? — удивился водитель.

— Ну этих, — Алан постучал пальцами по стеклу, таксист посмотрел:

— Ух, твою же мать! Понятий не имею. Жуть какая! — он продвинул машину вперёд. Один из грузовиков притормозил, и такси мигом заняло место в потоке. Алан обернулся, следующий грузовик отвернул немного в сторону и, раздавив животное, вернулся в колонну.

— Да, работка не позавидуешь, — вслух сказал Алан.

— Это точно, — согласился с ним водитель.

По дороге до порта инспектор дремал. Дождь не прекращался, и от стука капель по крыше было уютно и спокойно. Скоро они приехали. Выбравшись из машины, Алан выдал таксисту на чай и остановился на тротуаре поправить одежду и проверить документы. Водитель в это время менял коврики. Старые он прятал в багажник, а новые клал в салон:

— А что это вы делаете? — Спросил Алан.

— Меняю коврики.

— Зачем?

— В нашей компании высокий уровень обслуживания. Каждому клиенту полагаются чистые коврики, подголовники и кожаные чехольчики на ручки. Они все одноразовые.

— На ручки?

— Да, вот, — водитель снял с ручки пассажирской двери чехольчик и показал его Алану.

— Кожаный?

— Да. Натуральная кожа, — гордо ответил водитель, — и коврики тоже, натуральный палиоптер.

— — —

Когда я дослушал и открыл глаза, ни Ганса, ни Роберта рядом не было. И у меня возникло такое чувство… будто их и не было, никогда. Впрочем, не исключено, что они просто куда-то ушли.

Я поднялся. Пол вокруг меня устилал песок, он был везде, буквально повсюду, даже в телефонную будку намело. Да и сама будка — из неё куда-то делись все стёкла, так что она ещё больше стала напоминать советскую. А на песке следочки, всё те же. Впрочем, бутылка «Мартини» по-прежнему стояла на столе. Нетронутая. Я открыл и присосался к сладкому горлышку, как комар к толстой вене.

Настало время подвести итоги, потому что всё вокруг свидетельствовало о том, что я нахожусь под воздействием какой-то психотропной мерзости. Взять хоть мою ногу — она в полном порядке, даже не болит. Ранения шампуром, скорее всего, вовсе не было. А что было? Плеер на месте. Искусственный глаз тоже…

К чёрту! Даже если глюки не пройдут — рано или поздно сюда прибудут спасатели. Приведут в норму укольчиками и капельницами, промоют мозги. Немного осталось потерпеть. Я снова отхлебнул из бутылки. Еда и вода у меня были, а теперь есть и аптечка, раздобытая немецким веганом… который словно испарился. Я допил, и меня повело, закружило, как в том вертолёте, странно… в окне я увидел две головы. Но не Ганса и Роберта, а такие… с детскими личиками. Непослушными руками нащупал кинжал…

Впрочем, теперь это не важно, меня закрутило и унесло, а в голову полез очередной кошмар…

Спящий

Д. Костюкевич

Вчера в деревьях пели птицы, и в их песнях Кариб находил зыбкую грусть, несмотря на то, что Элая радовалась переливчатому щебету, как ребёнок, даже вознесла руки к ветвям и воскликнула: «Это песня счастья и лета!»

Это было вчера, когда Кариб и Элая выбрались на прогулку за стены города, направившись вдоль Сумрачного тракта. С собой они взяли корзинку с едой и разделяющую их пятилетнюю пустоту, которую собирались частично заполнить каждый своей историей. Пять лет Кариб не видел Элаю, пять лет его нога не ступала на земли королевства Радон.

Пять лет. Этой ночью, гиеной подкрадывающейся к гниющему мясу города, — ровно пять лет.

Кариб сделал большой глоток терпкого вина. Кувшин почти опустел.

Меч он носил за спиной наискось. Прямой обоюдоострый клинок, длинная рукоять, за которую во время схватки можно держаться двумя руками. Круглая гарда была украшена сложным орнаментом, рукоять обтянута акульей кожей.

Кариб несколько раз сжал-разжал ладони, прикоснулся к рукояти, возвышающейся над правым плечом, после чего опустил руки. Он сидел на коленях посреди комнаты, перед куском белой материи, на которой стоял кувшин и лежал ломоть хлеба. Жидкий фосфорный свет лился в разбитый проём окна, облизывал кирпичные сколы, умирал на грязных досках пола.

Кариб встал, подошёл к частично разрушенной стене, глянул вниз на дворик, посреди которого вооруженные мужчины развели костёр, уселись кругом. Шумно пили, смеялись. Словно коротают ночь в весёлой компании, за куском баранины и вином, а не ждут неизвестности, желая проверить своё мастерство и смелость, предвкушая королевское золото, обещанное в награду за смерть Спящего.

В песочных часах осталось мало песка, ещё час, максимум полтора, и ночь примет эстафету у вечера. Кариб поёжился, вернулся к выщербленному кувшину с остатками вина. Заметно похолодало, и этот холод несла не ночь. Он помнил ледяное дыхание Спящего, хотел забыть, но не мог. Как и обволакивающий монстра туман из ледяных кристаллов, в котором металл намертво примерзает к коже и вырывается лишь с кусками мяса.

Кариб отпил немного вина, облизал губы. Лучше думать об Элае, их вчерашнем дне…

Лучше. Приятней.

И — если быть честным с самим собой — безопасней.

Они миновали небольшую деревушку, свернули в лес, где нашли ручей. Там и устроились — под приятной тенью каштана. Все осталось позади: и пропахший страхом и нечистотами город, и пыльный Сумрачный тракт, и поросшие серым мхом бревенчатые дома, рядом с которыми они не увидели ни одного крестьянина. Карибу удавалось почти не думать о завтрашней ночи.

Он несмело поцеловал Элаю в белую щёку, когда она стелила на траву расшитое цветами покрывало. Девушка рассмеялась.

— Я и не верила, что ты вернешься, — сказала она. — Хотела, но это было так больно… надеяться.

У Кариба закололо в груди, от сожаления и радости одновременно.

— Мой дорогой… — она взяла его лицо в ладони и поцеловала в губы. Щёки Кариба запылали краской, губы с жадностью откликнулись на поцелуй, неопытно и вначале даже неистово, грубо, но вскоре нашли тихую блаженную гавань в её устах.

Она выложила на покрывало свежие овощи, хлеб, сыр, печёночный паштет, поставила бутылку красного вина. Он расстегнул застёжку и скинул плащ, сел напротив Элаи, все ещё пылая лицом, опьяненный близостью, которую ждал так давно.

— Ты думал обо мне? — она склонила голову, лукаво улыбнулась.

— Да, — ответил он, чувствуя необходимость что-то добавить к этому «да», но не находя слов — у него не было опыта в подобных разговорах. Возможно, следовало сказать «да, всё время», но он подумал о времени, потраченном на оттачивание искусства владения мечом, молниеносной реакции, реанимацию безумных легенд и мифов, поиск ответов… он подумал о годах, проведённых в чужих землях и странах, и ложь — пусть и сладкая, ласкающая уши — не сорвалась с его губ.

— Не верь всему, что говорят, — лицо Элаи внезапно сделалось серьезным. — Обо мне… Не хочу, чтобы ты верил.

— Не буду даже слушать, — сказал Кариб.

— У меня были мужчины. Ты ушёл, а я пыталась жить… без тебя. И я никогда не спала ради…

— Молчи. Не надо.

— Я просто хочу быть честной с тобой.

Его пальцы едва заметно дрогнули. Он бросил взгляд на меч в лакированных ножнах, который висел на ветке.

— Иди ко мне, — попросил Кариб.

И когда она присела рядом, прижал к груди, крепко обнял.

— Мой мужчина, — прошептала Элая, уткнулась лицом в его плечо. Он почувствовал, что она улыбается. Прикрыл глаза, вспоминая вчерашнее утро.

Он миновал подъёмный мост, распахнутые ворота, облицованные глазированными цветными кирпичами. Массивная железная решетка была поднята — из поперечного отверстия свода ворот выглядывали заострённые прутья.

Из кордегардии навстречу вошедшему в город мужчине ступил караульный. Бойницы прищуренными глазами смотрели на мост: путник не заметил ни стрел, ни какого-либо движения.

— Здесь ворота всегда открыты? — поинтересовался он.

— Сейчас отсюда, скорей, бегут, чем стремятся войти, — сонно сказал солдат. — Верят, что зло вернётся. Раз ты здесь, то, наверняка, слышал. Молва хуже чумы.

— Ты, похоже, не веришь?

— Верю или нет — что с того? Одну ночь можно и отсидеться.

Незнакомец с откровенной неприязнью посмотрел на караульного. Тот никак не отреагировал. Повёл взглядом, зевнул. Ни нагрудник из вываренной кожи буйвола, ни торчащая из-за спины путника рукоять меча не заинтересовали его. Караульный кинул в рот горсть жевательного табака, спросил:

— Тебе куда?

— К градоправителю. Где его найти?

— Тоже хочешь сразиться со Спящим?

— Возможно, — холодно ответил путник.

— Что ж, дело твоё. Не самый приятный способ умереть, — караульный сплюнул под ноги. Поднял руку. — Выйдешь на площадь, увидишь ратуш. Там все и собираются.

Путник кивнул.

Выцветшее полотнище развевалось над караульней. На хоругви был изображён пёс, лающий на кругляш луны.

— Городом до сих пор Гиф правит?

— Он самый. А ты, видимо, здесь не впервые?

Незнакомец молчал.

— В ратуше градоправитель Гиф, в ратуше. Принимает сумасшедших вроде тебя, — сообщил солдат, вглядываясь в загорелое лицо незнакомца. Сон уже перебит — так почему бы не перекинуться парочкой слов. — Доченьку свою, Элаю, к золоту короля прибавить обещает. Как награду за убийство демона. Тебя не интересуют дочки градоправителей?

Путник не ответил, отстраненно смотрел на терзаемое ветром знамя.

— Хе! Старый идиот Гиф. Совсем свихнулся, когда пять лет назад потерял сына, — усмехнулся караульный, снова сплюнул. — Тоже мне награда! Девке уже почти двадцать пять. Ходят слухи, что не целочка давно, да и ложится под каждого второго. Золотишка лучше бы поболей подкинул, кому охота рисковать из-за какой-то бабы? Даже если кто и выживет — сдалась ему эта вертихвостка.

— Прикрой рот, — не опуская головы, сказал путник.

— Ты это чего? — солдат проглотил коричневую жижу, закашлял. Выплюнул остатки табака. — Кому прикрываешь? Да я тебя сейчас в яму, как шпиона!

— Спрячься в своей будке, — бесцветные глаза вперились в караульного. — Ещё раз её оскорбишь — убью.

Солдат шагнул назад, потянулся руку к ножнам.

— Кого защищаешь? Шлюху эту? Тут каждый плешивый пёс о ней не прочь полаять, да и папашу не забудет. Недолго Гифу командовать — после завтрашней ночи не простят ему новой бойни.

— Что ж ты на службе у него делаешь? — Незнакомец обхватил рукоять меча. — Бежал бы, крыса. Или дележки ждёшь?

— Дело тебе, — караульный обнажил меч, но было видно, что нервничает. — Иди куда шёл. Умереть успеешь завтра.

— Ты назвал её шлюхой…

Путник рванул вверх меч, полоска клинка по дуге опустилась на солдата. Тот не успел даже дёрнуться. Отрубленная рука упала на брусчатку, сжимая мёртвой хваткой короткий меч. Караульный закричал.

Мужчина в кожаном нагруднике атаковал ударом в шею на всю длину руки. Караульный почувствовал невыносимую боль в горле, попытался посмотреть вниз, но подбородок уперся в гарду меча. Тёплая кровь лилась под кольчугу, пропитывая нижнюю рубаху. Через секунду он умер.

Кариб выдернул меч, оттолкнул ногой заваливающееся вперёд тело. Лезвие окрасилось карминовыми змейками, кровь хлынула на камни.

Из распахнутой двери кордегардии никто не появился.

Путник спрятал меч.

Когда он шагал к площади, рассматривая сверкающие позолоченные кресты на куполах костёла, его длинные чёрные волосы собрал в ладони ветер, словно пытаясь заплести косу, как когда-то Кариб играл с волосами Элаи.

— Отец говорил, что у ворот нашли мёртвого стражника, — сказала Элая, положив голову на живот Кариба.

— Люди паникуют, — осторожно ответил Кариб. — Совершают глупости.

Он полулежал, опершись на локоть. Они выпили вино, и Элая всё время болтала о разных пустяках, перемежая свои истории вопросами: вот она упоенно рассказывает про свадебные наряды герцогини Иззу, но неожиданно, не закончив фразу, кидается к Карибу с расспросами о его странствиях. Путешествовал ли он морем? Видел ли загадочные постройки, чьи стены сходятся на вершине в одной точке?

Кариб кивал.

Элая заметно захмелела. Её пальчики пробежали по ноге Кариба, от бедра к колену, потом поднялись к животу. Кариб замер, чувствуя как набухает плоть под обтягивающими шоссами. Он видел её волосы, разметавшиеся по его животу, и мог лишь гадать, как сейчас выглядит её лицо.

— У тебя было много девушек? — её рука опустилась на возбуждённый член, сжала его через ткань.

Кариб прикусил губу, тяжело выдохнул. Элая принялась осторожно его ласкать.

— Нет, — ответил Кариб, напряжённый и скованный.

— Зачем ты меня обманываешь? — Элая на секунду повернулась к нему, и он увидел улыбку и вызов на красивом лице. Вьющиеся русые волосы своевольными прядями ложились на белую кожу, скрывали левый глаз и часть губ. Когда Элая вынула шпильки, распустив длинные волосы, они словно перестали принадлежать ей, стали чем-то самостоятельным и живым — неуёмным водопадом, лианами из шёлковых нитей.

— Это правда, — сказал он. — Ни одной.

Кариб не врал. В свои двадцать четыре он оставался девственником. Невинные ласки с Элаей — поцелуи у стен города, осторожное изучение тел друг друга жаркими руками — так и остались единственной близостью. Он повидал много стран, много женщин: смуглых амазонок с чёрными, как уголь, сосками, предпочитающих в одежде лишь набедренные повязки; развязных портовых шлюх, возбуждающихся от звона монет; утончённых миниатюрных красавиц с раскосыми глазами в далёкой империи воинов, в которой он три года обучался боевым искусствам, из которой привёз свой меч. Несколько раз он слышал признания в любви. И как мужчина, порой страстно желал хоть несколько минут владеть чужим теплом, слиться в плотское кольцо, забыться. Но каждый раз отказывался, проходил мимо, слыша смех, упрёки или грязные обвинения в мужском бессилии или извращённости.

Так получалось. Что-то мешало ему. Он пытался представить, как тонкие пальцы коснутся его обнажённой груди, чьи-то губы прикоснутся к его щеке, а перед мысленным взглядом возникала когтистая лапа, рвущая кольчугу, полосующая плоть, покрытая кристаллами льда звериная морда… и этот холод свирепого дыхания, который промораживал костный мозг. Он не врал себе, что отказывается от плотских утех из-за любви к Элае, он даже не был уверен — любит ли её, равным счётом ничего не зная об этом загадочном чувстве, не имея даже мизерного опыта, не будучи сильным в словах и самокопании, лишь храня влечение к девушке, брата которой он убил. Убил ударом в спину, пока тот — оно, Спящий — расправлялся с тремя солдатами.

— Тебе нравится? — спросила Элая, продолжая двигать рукой вверх-вниз.

— Да, — выдохнул Кариб. Член болезненно ныл. Эта приятная болезненность и понимание происходящего выветрили из головы мужчины все мысли.

— Не верю, — смеясь, сказала Элая. Её руки оторвались от очага возбуждения, принялись за пояс. Об этом Кариб только догадывался по ощущениям — спина и голова девушки закрывали происходящее действо внизу его живота.

— Мне продолжать?

Он не понимал, о чём она говорит. Рассудительность покинула его, мысли-пауки разбежались по углам, затаились в полумраке. Голос девушки словно пробивался сквозь водную гладь.

— Да, — слабо сказал он.

— Я так ждала…

Элая резко вскочила на ноги, принялась расшнуровывать рукава.

Кариб заморгал. Его штаны были приспущены, и он с удивлением — будто впервые — увидел налившуюся кровью головку его мужского достоинства.

Она уже освободилась от юбки, стянула котт. Ошарашенный Кариб попытался искушённо улыбнуться, но лицо не повиновалось. Элая стояла перед ним обнаженная — белая стройная богиня, с опущенными руками, — только прозрачные сумочки, поддерживающие груди, оставались на теле.

— Я тебе нравлюсь? — Элая покрутила бёдрами, прикрывая ладонями треугольник лобковых волос.

— Да, — как заклинание повторил он.

Она опустилась на колени и поползла к нему на четвереньках.

— Многие из вас не понимают, с кем придётся сражаться, — сказал градоправитель Гиф, сидя во главе длинного стола.

— А ты сам понимаешь? — спросил худой и длинный как жердь мужчина с красными глазами. В нём угадывалось хладнокровие наёмника.

— Я понимаю, что оно убило моего сына, — градоправитель свирепо глянул на наёмника. — Забрало его тело, выпотрошило и использовало, как куклу.

— Так куда делся этот монстр? — спросил рыжеволосый воин.

— Он снова заснул, — сказал Кариб.

— Хватит этих сказок, — рыкнул рыцарь с перебитым носом. — Если он спит, давайте наведаемся к нему в гости и порубим в кроватке. А?

Многие из собравшихся рассмеялись.

Принесли зажаренного на вертеле кабана и несколько бочонков пива.

— Он бестелесен, но когда проснётся, новое тело — вопрос времени.

— Откуда ты такой умный? — обратился к Карибу Перебитый Нос. — Гляньте-ка, как меч чудно носит — к спине прилепил.

Кариб никак не отреагировал.

— Хватит шуток, — Гиф ударил кулаком по столу. — В ту ночь, пять лет назад, выжил один юноша. Он видел достаточно, он слышал слова монстра.

Кариб молчал, не смотрел на градоправителя. Тот не узнал его — даже к лучшему. Узнает ли Элая?

Из-за спины Гифа появился солтыс. Переминая в руках грязную шляпу, толстяк нагнулся к градоправителю, зашептал. Мужчина в резном кресле из чёрного дерева хмурился и, то и дело, кивал словам солтыса.

Кариб, соседствующий за столом с пятью латниками, напряжённо наблюдал за беззвучной беседой.

— Вещун в одной из деревень вдоль Сумрачного тракта предсказывает возвращение Зла, — сказал градоправитель, когда солтыс шагнул назад. — Он вещает о пробуждении и демоне, имеющем много тел. Вещун говорит: «Завтра. Ночью».

— Очередной сумасшедший старик!

Гиф отёр ладонью гладковыбритые щеки.

— Это не старик, а девочка. Ей двенадцать, и она слепа от рождения. Но видит больше многих из вас, видит далеко…

— Вы утверждаете, что ваш Спящий не имеет тела, — сказал наёмник. — Так что же мы должны убить?

— Я не знаю… — Гиф осунулся. — Возможно, своего товарища, которым завладеет демон. Возможно, на этот раз он явится в истинном обличии.

— Пойди — не знаю куда, убей — неизвестно кого, — сказал Перебитый Нос. — А как же ваша слепая девочка? Она что-нибудь говорит о том, как убить гада?

По левую руку от него бритоголовый детина звучно отрыгнул. Хлебные крошки сыпались из приоткрытого рта.

Гиф подозвал рукой солтыса.

— Сейчас толстый споёт, — сказал Перебитый Нос и хохотнул.

— Говори, Друт.

— Слова Зрячей очень путанны, что есть, то есть… — солтыс прочистил горло. — «Смерть явившемуся» — кричала она и тряслась на ларе. Что-то про огонь внутри. Про две руки в одном рукаве. Про жертву. Про реку снов. Странно всё это, что есть, то сеть. Странно и дико, господа хоро…

Гиф поднял руку. Солтыс замолчал.

— Он проснётся. Я верю, — сухо сказал градоправитель. — А если вас интересует только золото — верьте в него. Убейте эту тварь хоть с верой в пятируких гномов и зелёное солнце. Главное, убейте.

— Что там насчёт твоей дочери? — спросил один из латников. — Говорят, она часть награды.

Кариб сжал кулаки.

— Враньё, — сказал Гиф. — Повешу каждого, кто распускает подобные слухи.

— Где хоть ждать появления Спящего?

— В старой крепости на севере.

— Решили переехать после резни? — вставил кто-то.

Гиф обвёл присутствующих злым взглядом.

— Прячьте глаза, если увидите его душу, — сказал Кариб.

— А как она выглядит? Призрачный медведь или огненный шар?

Снова смех.

— Так на сколько золотишка расщедрился король?

Они лежали обнажённые, не обращая внимания на кусачую мошкару.

Около часа назад он в первый раз излился в Элаю, впившись губами в её влажное плечо. Он думал, что семени не будет конца, но оно закончилось, и спустя несколько минут желание снова овладело Карибом. Элая не сдерживала стонов и криков, и это ещё больше заводило его. Как обнажённые греческие боги, они сплетались, танцуя на краю сладкого любовного изнеможения.

«Это самый загадочный инструмент, самое убийственное оружие… её тело», подумал Кариб.

В листве пели птицы. Грустно. Красиво.

Она целовала шрамы на его груди, что-то шептала.

Представлять её в объятиях других мужчин, было выше его сил. Она была с ним, в его объятиях… этого достаточно.

— Я — твоя, — шептала она.

И он смеялся, искренне, чисто, глядя, как она собирает полевые цветы и кидает их на покрывало — их любовное ложе.

Кариб вытряс на язык последние капли вина и отставил кувшин. Почти весь песок пересыпался из верхнего конуса в нижний.

В дверном проёме возникла могучая фигура.

— Не против компании? — спросил воин. Он был одет в меха, из-под круглого шлема с двумя изогнутыми короткими рогами падали на плечи рыжие волосы.

— Через несколько минут полночь, — сообщил Кариб.

— Бес с ней, — махнул рукой рыжий. — Отвлекут — так отвлекут. Как хоть появится этот Спящий, если соизволит, не слыхал? Во что веришь?

— Он проснётся в теле…

— Одного из нас?

Кариб кивнул.

— Этому чудищу придётся хорошо попросить подвинуться, — усмехнулся рыжий. Сел на пол напротив Кариба, положил двуручный меч по правую руку. Он походил на научившуюся передвигаться скалу — сидя, возвышался над собеседником на полторы головы.

— Вина не осталось?

— Нет.

— Оно и к лучшему. Отпразднуем, когда закончится веселье.

— Не страшно? — спросил Кариб.

— Не обижай, друг, — громыхнул здоровяк. — Старого Гронга не испугаешь даже желудком дьявола.

— Издалека приехал?

— Не близко, — сказал рыжий. — Ты тоже не похож на местного.

Все песчинки пересыпались на дно часов. Кариб посмотрел на стеклянный сосуд, напрягся, словно ожидая, что тот взорвётся.

За стенами башни не стихали разговоры, тени от костра кидались на стены.

Кариб повернулся к здоровяку.

При дыхании изо рта рыжего вырывались облачка пара.

— Как же холодно, — сказал здоровяк. — Ад, должно быть, вовсе не полыхающая огнём бездна, а огромный ледник, где ночует эта тварь.

Он ухмыльнулся, заглянул Карибу прямо в глаза.

Неожиданно его лицо изменилось, ухмылка исчезла, рот исказило судорогой.

— Лёд… — Глаза здоровяка заиндевели и растрескались. Он дёрнулся назад, хватаясь за меч. Ледяная маска, в которую превратилось лицо, треснула и начала осыпаться. Нечто, ворвавшееся в тело мужчины, обнажалось под замёрзшими лоскутами.

— Ад и есть лёд! Свалка окоченевших тел, в которых теплится жизнь! — прорычало существо. — Много замороженной пищи!

Кариб увидел изогнутые наружу жёлтые клыки, которые продолжали расти, вытягиваться, выдавливая человеческие зубы с раскрошившейся эмалью; бугрящийся череп, меняющий форму, как сосуд, раздуваемый стеклодувом.

Кариб выждал ещё несколько секунд. А когда двуручный меч в раздутой и покрытой белой шерстью руке качнулся в его сторону — атаковал.

Он почти невидимым движением выхватил меч, при этом резко подпрыгнул с колен вверх и ударил в прыжке. Ужасно изменённое тело рыжего упало на пол с разрубленной головой. Тварь несколько раз дёрнулась и затихла. Кариб вогнал клинок в грудь, провернул. Отскочил к стене от беспощадного холода, который исходил от тела. Казалось, что веки примерзают к глазным яблокам.

За спиной надрывно откашлялся гром, сплюнул во двор разрушенной крепости парочку молний. На секунду комната вспыхнула ярким белым светом. Кто-то вскрикнул. Кариб не обернулся.

Держа меч перед собой, остриём в сторону неподвижного чудовища, он ждал. Обратная метаморфоза заняла две-три секунды — звериные признаки исчезли, кости уменьшились до человеческих размеров и пропорций. Когда изменения закончились, посреди комнаты лежал освежёванный труп, покрытый тонкой коркой замёрзшей крови, словно хрустальным саркофагом, что повторял контуры тела. Осыпавшаяся кожа покрывала доски и походила на битый фарфор.

Над мертвецом в воздух поднялось бесформенное облако из снежной пыли. Оно колебалось, то сжимаясь в подобие сферы, то растягиваясь колючками от центра во все стороны.

Кариб вжался в стену, медленно двинулся от окна.

Бестелесная сущность Спящего пробудилась от пятилетнего сна — а Кариб был уверен, что облако перед ним именно это и есть — и бросилась в его сторону. Он упал на пол, зажмурив глаза. Обжигающий холод лизнул затылок.

Кариб чувствовал, как душа Спящего ощупывает его, обмораживает кожу. Стиснул зубы, не поднимая век — не давая демону проникнуть внутрь через глаза. Тяжело выдохнул, когда дух отпрянул, бессильно, не способный долго прикасаться к тёплому человеческому телу. Радааб оказался прав — со Спящим можно бороться, у любого зла есть ограничения. Тварь выбрала для пробуждения тело рыжего, но теперь вынуждена искать новый сосуд, уже не способная оставаться незамеченной.

Какое-то время человек не открывал глаза.

Потом перевернулся на спину, выставляя вперёд бесполезный клинок. Осторожно приоткрыл веки.

Ничего. Рой белоснежных мошек исчез.

«Надо было впустить его сейчас», подумал он. Но страх двигал его телом. Будет ли у него ещё один шанс?

А затем внизу снова закричали: яростно, удивленно, отчаянно. Сразу несколько человек. Так кричат, когда не могут понять, с чем или кем надо сражаться, и когда — немного спустя — осознание врага не приносит облегчения, а ещё больше размазывает пятна страха по стенкам сердца.

— Оно вошло в Кригана! Боже! — надрывно сообщил мужской голос: чернильным тучам, сырым камням и людям во дворе.

Кариб услышал и обрывок другого крика: «Он во что-то превращается, не подхо…» Кариб бежал вниз по лестнице.

Радааб сидел у камина. Сморщенный старик с голубыми глазами, в которые лучше не заглядывать — слишком глубоко и до судороги непостижимо.

Кариб покорно ждал ответа. Он рассказал свою историю — оставалось ждать.

Старик протянул руки к огню, язычки пламени кинулись к узловатым пальцам, облизали их, отпрянули, будто признавшие своего псы.

— Демон, о котором ты рассказал, не так уж и силен, — начал Радааб, — пока окончательно не выбрался из своей колыбельной. Он один из Спящих, запертая между реальностями сущность. Кто и как заточил его — нам не узнать. Скорей всего, прошло много веков или тысячелетий, на месте его гробницы выросла крепость, впитала в землю достаточно крови и боли, чтобы пробудить зло.

— Его сдерживают стены?

— Нет. Камень не удержит демона. Амулеты, магические артефакты по периметру, возможно. Но время властно над всем, даже магией. Оно впитывает, рассеивает, поглощает.

— Почему Спящий не пытался уйти?

— Зачем? Он не знает страха, — старик усмехнулся беззубым ртом. — Он был голоден, жаждал крови. Древние демоны очень кровожадны, они не стратеги, а хищники. Самые страшные звери, монстры с неутолимым голодом. Он слишком долго плавал в пустоте сна, чтобы думать о передышке, совершенствовании своей новой плоти, восстановлении сил. Его дух взял первое попавшееся тело. — Старик заметил, как Кариб стиснул челюсти. Спросил: — Это был твой друг?

Кариб кивнул. Да, его друг. Брат Элаи. Спящий изувечил его, вывернул наизнанку, превратил сердце в осколок льда. Он перебил и сожрал более десятка, пока хоть кто-то взялся за меч. Среди людей, вышедших против зла, был девятнадцатилетний Кариб. Слава богу, Элаи не было в крепости, не было даже в городе.

— Тёмные сущности, — продолжил старик, вытянув ноги к камину. — Реальность людей — пастбище для них, мы — овцы. Когда-то они поедали целые стада вместе с копытами. Но на любом пастбище есть забор, и есть стрелы, которых стоит опасаться непрошеным волкам. Всегда существуют сдерживающие условия. Иначе — хаос.

— Разве, зло не жаждет хаоса?

— А разве ты не жаждешь прожить как можно дольше, быть сытым и счастливым? Но тебя не спрашивают. Их тоже. Они не всесильны, не отцы всего сущего. Но ты пытаешься понять то, что за гранью человеческого понимания.

— А вы понимаете?

— По-твоему, я не человек? Я лишь собираю и раскладываю по полочкам, пытаюсь разложить. Иногда эти знания помогают сделать из куска дерева — стул, иногда — сдержать нечто, рвущееся в наш мир.

— Почему пять лет? И почему он снова заснул, когда наступило утро?

Кариб вспомнил, как умирал демон, разрубленный пополам его клинком… умирало то, что осталось от брата Элаи… или нет — соскальзывало в небытие, избавившись от ужасного кукловода, а в замёрзших треснутых глазах мигнули и погасли остатки человеческого. Но прежде, чем душа Спящего покинула тело, и прокричали первые петухи, истекающий кровью Кариб слышал, как пасть чудовища, бывшая некогда человеческим ртом, прорычала: «Пять лет, человек, всего лишь пять ваших жалких лет, и я вернусь… мне будет сниться вкус мёрзлого мяса».

— Ты не слушаешь меня. Заборы. Неизменные ограничения. Почему пять? Тебя успокоила бы цифра семь или двадцать три?

— А если… он соврал?

— Ты приписываешь древнему злу человеческие черты. Они горды и ненасытны, но не хитры. Он хотел, чтобы ты знал. Ты сорвал его планы, не дал остаться в человеческом теле, когда наступило утро, и он снова потерял дорогу в мир людей, скованный остатками старых заклинаний или цикличностью соприкосновения измерений. Луна округляется раз в месяц, проснувшийся демон, снова выброшенный в прослойку реальностей, вынужден ждать, в твоем случае пять лет. И если он встретит рассвет во плоти — убить его станет практически невозможно.

— Люди, в которых он вселяется… их души не покидают тело?

Старик помрачнел.

— Боюсь, они в какой-то степени даже понимают, что случилось, видят, но не могут вмешаться. И им безумно больно. Иначе, ты не смог бы убить оболочку, изгнать дух. Это страшно, но ты убиваешь человеческую сущность, и демону больше не за что цепляться, он теряет контроль.

— Как его убить? — Кариб схватил старика за запястье. Тот не пытался высвободить руку. Рыбьими глазами посмотрел на потрескивающие в огне бруски клена. — Как сделать, чтобы он больше не проснулся?

— Далеко ты забрался в поисках ответов, сынок. Далеко… К моему маяку два года не причаливали лодки. — Радааб вздохнул. — Победить можно любое создание. Но только, когда оно хоть немного уязвимо, временно зависимо.

— Что мне делать, мудрец?

— Я не знаю. Но, когда мне холодно, я сажусь у камина. Старым суставам нравится, а озябшее тело перестает жаловаться. Даже думается лучше. Если бы мог выпить жидкий огонь и не убить себя, он стал бы моим любимым напитком.

— Его надо сжечь, ты говоришь об этом? Когда Спящий в чужом теле?

— Не знаю. Скорей всего, ты убьешь оболочку. Дух Спящего завязан с душой человека, которого он подавил. В какой-то степени человек и демон одно целое, пока второй не обретёт абсолютную власть. Смерть от внешней причины, лишь разорвёт этот симбиоз, убьёт более слабую, порабощённую составляющую.

Кариб уже открыл рот, сбитый с толку словами старика, но так ничего и не сказал. Повернулся к камину и долго смотрел на прожорливое пламя.

— Что это? — спросила Элая, касаясь чёрного шарика, который висел на груди Кариба; серебряная цепочка дрогнула.

— Подарок алхимика.

— Амулет?

— Нет. Клетка для жидкого огня.

— Так странно, — только и сказала девушка, отпустила сферу, обвила Кариба руками. — Ты видел мир, но сейчас снова со мной. Ты вернулся ко мне, оставив десяток стран.

Она рассмеялась собственным словам.

— Я ревную тебя к пятнышкам на карте. — Она ещё крепче прижалась к мужчине. — Я не отпущу тебя. Пусть теперь моря и земли ревнуют тебя ко мне.

«Вернулся, — подумал Кариб, — но не только к тебе».

— Почему ты молчишь?

— Как бы я хотел, чтобы завтрашняя ночь оказалась просто ночью…

— Я не отпущу тебя. Особенно теперь. Ты не будешь ждать Спящего, обещай! Не будешь сражаться с ним!

— Не могу, — вздохнул Кариб.

— Давай уедем. Далеко.

— Уедем, — бесцветно потвердел он. — Послезавтра.

— Я не хочу потерять тебя снова.

— Ты не потеряешь.

Было ли это ложью? Он чувствовал, что да.

Они вернулись в город поздно вечером, уставшие и счастливые. Элая шла как царица, венок украшал её голову. Они держались за руки.

Город встретил их молчанием.

На ногах оставались лишь трое. Кариб, худой наёмник и рыцарь в латных доспехах. Последний потерял в схватке со Спящим правую руку и каким-то чудом ещё оставался в сознании, сжимая уцелевшей рукой окровавленный топор.

По периметру площадки полыхал зажжённый Карибом деревянный лом — он подготовил всё заранее: деревянные шатры, начинённые хворостом, соединённые дорожкой из соломы.

Спящий доедал человеческие остатки в нескольких метрах от сгруппировавшихся людей. Никто не двигался с места — ждали.

Близилось утро.

Демон сменил уже третье тело. Один раз его настиг молниеносный клинок наёмника. А когда облако кристаллов поработило бритоголового воина, Карибу удалось загнать тварь в ловушку, сжечь. Огонь убил лишь тело.

Застывшие лужи крови покрывали брусчатку, повсюду валялись части тел в белом саване из снежной пыли.

— Что же это такое? — прохрипел лишившийся руки мужчина. Он едва стоял на ногах, зубы стучали от холода.

— Тише.

Кариб плюнул на лезвие, шагнул вперёд. Наёмник с хрустом подтянул перчатки. Спокойно поинтересовался:

— Какие планы? Дожить до рассвета?

— Боюсь, не поможет.

— Огонь его сдержит?

— Ненадолго. Он здесь не потому, что пламя несёт смерть — хочет закончить трапезу.

— Оно поворачивается…

Кариб видел — не спускал глаз с монстра.

— Если убьём его в этот раз…

— Когда убьём, — поправил наёмник. Его уверенность нравилась Карибу.

— Когда убьём, падайте на землю и не открывайте глаза.

— А ты?

— Я буду смотреть.

— Чтобы оно завладело тобой и съело нас, пока мы играем в жмурки?

— Не поднимайте веки минуту, не больше. Пока оно будет ломать моё тело. Дайте мне немного время, не нападайте сразу.

— Почему бы нам всем не закрыть глаза, когда порубим это отродье? Раз ты утверждаешь, что глаза — дверь… Пускай кружит над крепостью.

— Крепость — уже не его тюрьма. Не будь нас, он уже буйствовал бы в городе.

Существо наступало, утробно рыча. В вытянутых до земли руках оно держало мечи, побелевшие от мороза. Обрывки стеганой куртки висели на бочкообразной груди.

— Спаси меня, Христе, Спаситель мой, скоро, пошли мне помощь Твою, да не погибну: ибо Ты Бог мой…

Спящий прыгнул на шепчущего молитву воина. Тот даже не попытался увернуться, не осталось сил. Кариб понял, что демон атакует их обоих. Увидел розблеск клинка, парировал удар, отбежал в сторону.

Безрукий упал на бок, свернулся, зажимая вспоротый живот ладонью. Сквозь пальцы сочилась кровь, из судорожного изгиба рта шёл пар. Чудовище присело над умирающим, окатывая морозными волнами и смрадом разлагающегося мяса. Воин не издал ни звука.

Спящий склонился над ним и откусил половину лица.

Наёмник атаковал, рубя быстрыми, перекрёстными ударами. Кариб стал обходить демона слева. Длинный мужчина был очень быстр. Он уходил от ударов широких клинков, парировал, финтил, атаковал. Но длинные руки-лапы давали демону преимущество. Длинные руки и нечеловеческая реакция.

Кариб отвёл меч твари, сделал шаг вперёд и нанес рубящий удар в вытянутую голову. В последний момент Спящий уклонился — лезвие прошло в миллиметре от клыкастой морды — и сразу, молниеносно вывернувшись, выбросил вперёд левую руку в сторону подбирающегося наёмника. Худой замер, насаженный чуть ниже кадыка на сталь, дёрнулся, посмотрел удивлёнными глазами на демона, потом на Кариба.

Спящий выдернул меч. Наёмник упал на колени и изверг из желудка колоссальное количество крови.

Кариб начал отступать.

Демон бросился на последнего в пределах мили или двух живого человека. Целясь двумя мечами в грудь, яростно шипя. Кариб дал ему приблизиться, а потом нырнул под монстра, держа меч вертикально перед лицом — проехался на животе между ног монстра, вспоров острием пах. В следующий момент он уже стоял на ногах, практически не чувствуя обмороженных кистей, лица. Развернулся в бёдрах и разрубил позвоночник Спящего.

Дух Спящего поднялся над телом, словно повисшая в воздухе бриллиантовая пыль, в которой играл гаснущий свет костров.

Кариб смотрел на облако, и когда оно поплыло на него, не моргнул.

— Посмотри мне в глаза, любимый. Что ты видишь? — спрашивает Элая.

— Себя, — смеётся он.

— Вот… — совершенно серьезно говорит она. — Ты во мне.

Он боролся, крохотный сгусток мыслей, оттесняемый в глубину сознания. Он видел через свои замёрзшие глаза, чувствовал чудовищную боль в своём мутирующем теле, но ничего не мог сделать. Как прикованный к стулу пленник.

Но больше всего его волновала угасающая способность мыслить.

Кариб (он пока различал себя, как личность, пусть и не владеющую собственным телом) слышал мысли Спящего, ощущал его голод и злобу. Он попытался оградиться от всего, кроме собственных воспоминаний.

«Элая, Элая, Элая… только ты и я…»

Тварь встревожилась. Бешеный поток чуждых желаний и непонятных слов замедлился, притих. Кариб красочно и до боли чётко вспомнил молодое тело Элаи, её белые пальцы на его тёмной коже, словно мазки света. Воскресил тот миг, когда горизонт провернулся, сминая небо, облака, весь мир… когда он растворился в ней, на секунду перестав существовать. Её крик. Собственный стон.

Спящий зарычал. Кариб уловил волны звериной обеспокоенности, понял, что уже не тесним чужим сознанием, а движется вперёд, расширяя поток образов и слов, топя волю демона. Он мысленно закрыл глаза, отрешился от этих изменений. Нельзя ликовать, нельзя поверить, что можешь выиграть, нельзя думать о сущности, частью которой он стал. Надо оставаться самим собой, своим прошлым, свободной рекой.

Он снова и снова целовал кроваво-красные губы, окунался в пахнущие васильками волосы… снова жил.

А когда понял, что снова владеет своим телом — пусть и с трудом, словно продвигается под водой — обратился к бьющемуся внутри демону. К пытающемуся вырваться, вернуть контроль духу Спящего.

«Я только сейчас понял. Я спал эти пять лет. Не только ты, тварь. Спал и я. Ты не покидал меня, шевелясь во мне всё это время. Помимо шрамов и страха, ты подарил мне ночь. Черноту мыслей. Я думал о тебе постоянно. Я хотел убить тебя, несмотря на страх, непонимание и бессилие. Жаждал уничтожить тебя, хоть и не знал как. Я и сейчас не знаю, но почему бы не попробовать, а, дьявольское отродье? Уже не страшно: я спал, но все-таки проснулся. Пусть и на несколько мгновений. Я не знаю, что такое любовь, но испытал полёт и был счастлив. Я жил. Я любил. Я принадлежал не только себе…. Бери меня за руку — нам предстоят разные сны. И пусть они продлятся вечность».

Он сорвал с цепочки чёрную сферу, не обращая внимания на бугристые волосатые руки и жёлтые когти. Лишь боялся уронить сосуд.

Спящий предпринял отчаянную попытку вырваться из плена. Чёрные потоки ярости и тошнотворных образов обволокли сознание Кариба, попытались задушить.

«Элая, уедем… вдвоём, милая… Я — твой…»

Он медленно, невероятными усилиями удерживая контроль над плотью, поднёс лапу к лицу и кинул шарик в пасть. Раскусил.

Рвущий перепонки крик Спящего оглушил его. Чуть не сорвавшись в беспамятство, он тоже мысленно закричал. Жидкость обожгла горло, огненной волной хлынула в пищевод. Она выжигала органы, расплавленным свинцом растворяла в себе ткани и кровь. Колдовской огонь поедал не только тело — испепелял душу.

«Гори! Гори! Гори, тварь! Пусть придёт огонь! Это тело станет твоей могилой! Гори!»

Кариб кричал, заглушая слабеющий рёв демона, до последнего не выпуская древний дух из ментальной хватки, загоняя тёмное нечто в подвалы собственного сознания.

Кариб опустил веки и увидел Элаю. На её голове был венок из полевых цветов, она улыбалась…

Наступило утро.

Рыдающую девушку оттащили от обезображенного тела.

— Он не просто лишился кожи, — сказал солтыс. — Он словно сгорел изнутри.

Элая тяжело опустилась на колени, полы юбки разметались по кирпичному бою и пыли. Кариб был мёртв. Она положила лицо в перепачканные кровью и сажей ладони, содрогнулась всем телом.

— Как думаешь, им удалось убить демона? — донеслось издалека.

— Им удалось убить себя… это всё, что я вижу.

Элая подняла голову, крылья воронов закручивали в чёрные спирали испражнения догорающих костров. Она обхватила руками живот, стала медленно раскачиваться. Подошедший солтыс аккуратно положил рядом с ней меч с тонким клинком, который был старательно вытерт.

Кариб был мёртв. Но внутри девушки спала новая жизнь; когда-нибудь малыш или малышка коснётся пухленькими пальчиками обтянутой акульей кожей рукояти и впервые услышит о своём отце. И в этой истории обязательно будет кристально чистый ручей, ласкающий усеянное камнями русло, величавый клён и радостный щебет маленьких божьих созданий.

Небо над разрушенной крепостью наводнил крик птиц.

— — —

Как будто гомон этих птиц и стал причиной моего пробуждения. Я разлепил веки, очнувшись от очередного гнусного наваждения. Ободранные до мяса тела, рвущаяся в агонии плоть, тлеющая кожа, перебитые кости… я тряхнул головой и решил разложить происходящее вокруг по полочкам.

Начать следовало с рядовых, Ганса и Роберта.

Я обошёл форт минут за десять — ничего, ровным счетом ничего здесь не изменилось, и даже следов не прибавилось. Зато стальной шар, зависший в зените, достиг устрашающих размеров, примерно с четыре Луны. Странное зрелище.

Не найдя рядовых в Сиди-бель-Аббесе, я решил проведать их капсулу. К счастью, она воткнулась в песок намного ближе моей. Я закрепил на голове чёрную тряпку, ту, что была закопана вместе с плеером, и отправился к торчащей из бархана обугленной полусфере.

Это оказалась не капсула. Из песка выступала крохотная часть огромного космического корабля, зарытого глубоко в песок. То, что я принял за капсулу, стоя на полуразрушенной стене форта, — было лишь входом в шлюзовой отсек.

Хмель с меня сдуло вместе с песком и бактериями в превосходно функционирующем стерилизаторе, это последний отсек перед входной перегородкой. Голова разболелась от различных версий произошедшего, но ни одна даже близко не подошла к реальности.

Что стало с кораблём, я узнал, прочитав дневник одного из членов команды…

Миссия «Гагарина»

А. Жарков

«Вы будете лететь всё время от Земли. Всё время от Земли. Но вы вернётесь. И если вы вернётесь…»

Алан вздрогнул, cел и прижал к лицу ладони. «Вернётесь».

— Чёрт, — выдохнул еле слышно.

— Не спится? — отозвался голос из темноты.

— Нет, — ответил Алан и придвинул ноутбук.

Щурясь на яркий экран, запустил дневник. «День четвёртый». Пальцы плохо слушались, глаза не привыкли. «А что писать? Что же?» Случилось бы хоть что-нибудь, он бы написал. Но ничего не случилось. Совсем. Он перечитал предыдущие записи. Вчера уронил стакан. Сегодня даже этого не произошло. Задумался. Вышел из-за стола и подошёл к чайнику. Взял и бросил на пол стакан. «Ну вот, — подумал, — сегодня снова уронил стакан». Вернулся к ноутбуку и записал: «Сегодня разбился ещё один стакан. Но то же самое уже было вчера». Вернулся к чайнику. Задумчиво посмотрел на оставшиеся два стакана. «Если я разобью ещё один, нам будет неудобно пить чай», — перевёл взгляд в темноту, которая скрывала его попутчика. «А если я ничего не напишу, тогда и этот день будет таким же, как вчерашний».

Алан сел перед ноутбуком и уставился на белый, пустой экран с дневником. Мигал курсор. Неожиданно экран погас, дёрнул мышку, изображение вернулось. «Всего четвёртый день, а я уже раскис, как тряпка», — подумал он и закрыл ноутбук. Откинулся на диване. Зажмурился.

«А если мы не вернёмся? Новые двигатели. Очень быстрые двигатели. Ни у кого таких нет. А если мы не вернёмся? А если…»

Грохот в темноте вернул Алана в реальность.

— Что такое? — вскрикнул он и быстро сел на диван.

— Это я, всё пучком, — хриплым голосом отозвалась темнота.

— Чёрт, — выдохнул Алан. «Надо взять себя в руки, сколько можно спать?» Он потёр глаза, размял кисти — интенсивно покрутил в разные стороны — и снова развалился на диване. От непрерывного сна голова налилась тягучим свинцом, но вернуть ей прежнюю свежесть оказалось сложнее, чем отвязаться от ватной дрёмы. Не сон, не явь — сумбурное смешение образов прошлого и уродливых фантазий сна.

* * *

Брайан снял шлем, перчатки и встал из-за стола. Голова кружилась и слегка подташнивало. Если бы не голод, он выходил бы из игры только ради туалета. Хотя, если бы не ел, ему и этого не пришлось бы делать. Пошатываясь, с трудом удерживая равновесие, он проник на кухню. Ноги слушались плохо, рука промахнулась по выключателю. В компьютерной игре он мог прыгать на десятки метров, летать и создавать огненные шары одним только взглядом, но сейчас обычный человеческий выключатель поддался ему только с третьего раза.

Что-то хрустнуло под ногами. Брайан не отреагировал, не посмотрел вниз, безразлично прошагал до холодильника.

— Ты есть будешь? — крикнул он в темноту.

— Есть? — сонно отозвался Алан. — А сколько?

— Сколько что? — спросил Брайан, разглядывая открытый холодильник. В голове вертелось всё что угодно: свирепые монстры, трескучие вспышки выстрелов, огненная каша взрывов — совсем не то, что коробочки и бутылочки, которые надо взять из холодильника, чтобы поесть.

Выйдя из ступора, Брайан вынул дрожащей рукой коробку с пиццей, а за ней бутылку с чем-то белым.

— Времени. Времени сколько? — отозвался Алан.

Брайан закрыл холодильник и перевёл взгляд на часы. Цифры он понял, но составить из них время смог не сразу. Сообразив, крикнул:

— Половина первого.

— Ночи или дня?

— Откуда я знаю. Ночи, наверно. Так ты есть будешь?

— Да.

В темноте тихо. Темнота вообще довольно тихое место. Место, где ничего нет. Нет внутри и нет снаружи. В темноте живут, мелькают пятна. Они переливаются, растут и исчезают. Это разум пытается нарисовать то, чего нет. Или то, что на самом деле есть.

«У нас есть вопрос… и есть теория на этот счёт. Весьма основательная теория. О Вселенной? Да, о Вселенной. Важная теория. И быстрый корабль. „Гагарин“. В двадцать раз быстрее любого. Новый двигатель позволит ответить на вопрос…».

На экране ноутбука привычно подмигнул курсор. «День десятый». Последняя запись три дня назад. «Отправил сообщение Бобу. Написал, как далеко мы продвинулись. Хотя он наверняка знает и без нас. Есть же датчики». Алан вздохнул, почему же он согласился на это.

* * *

— О, Вегас — это рай! Это такое место! Там как в сказке. Там везде весело, там ночь как день и день как… — Брайан даже поперхнулся, — день, как ночь! Как сон. Там кругом шоу. Бесплатно. А фонтаны? Фонтаны Беладжио! Ты не представляешь, девки просто визжат от восторга. Могут смотреть часами. Каждые пятнадцать минут фонтан исполняет новый танец. Новая песня и новый танец. Высоко бьёт, аж вообще! — Брайан глубоко вдохнул и помотал головой, не в силах передать словами нахлынувшие воспоминания.

— Что же ты не остался?

— Я бы остался, братишка! Я бы, если б мог, конечно остался, но проигрался в хлам. Очень, очень сильно проигрался. Казино меня нагрело на тонну баксов. Просто на уймову тонну чёртовых баксов нагрело, — Брайан погрустнел. — А Боб мне денег обещал заплатить. По лимону за каждый день пути. А что? Хорошенькое дельце, сидишь себе, гамишься, а тебе за это ещё и деньги отвалят. Ещё пара дней — и я смогу вернуть долг, а назад полетим, так я весь Вегас на уши поставлю, — Брайан довольно улыбнулся. — Уж на этот раз как следует оттопырюсь!

— Назад?

— Да, а что? Мы же туда и обратно…

— Нет, вообще-то…

— Да ты болтай ногами, как это «нет вообще-то»?

— Вот так.

— Что значит «вот так»? Ты, похоже, сам не в теме. Мне Боб ясно сказал, пару месяцев туда, потом обратно.

— Брайан, ты, похоже, совсем не в курсе? — Алан нахмурился и придвинулся к столу.

— А что? — насторожился Брайан.

— Погоди минутку. Ты хочешь сказать, что Боб тебе ничего не рассказал?

— А что он мне должен был рассказать?

Алан с сожалением посмотрел на попутчика и цокнул.

— Что ты пыришься? Можешь нормально сказать? Не тяни, вываливай.

— И про теорию он тебе ничего не говорил?

— Нет.

— А про двигатели?

— Нет.

— А что он вообще тебе рассказал?

Брайан отвел взгляд и принялся жадно грызть ногти.

— Сказал, что надо слетать куда-то…

— Куда?

— Не помню уже. Какая разница? Он столько денег за это обещал, меня остальное вообще не запарило. Да я за такие бабки мог бы хоть на край вселенной полететь.

— Да?! — ухмыльнулся Алан и ехидно посмотрел на попутчика, — прямо-таки на край?

Страшная догадка оглушила Брайана. Мурашки забегали по всему телу. Он обернулся, контужено встал из-за стола и подошёл к черному иллюминатору. Прищурился, потёр ладонью прозрачный пластик, подышал на него, ещё потёр. Прижался, чтобы убрать блики, напряженно всмотрелся. Но, как он не старался изображение не менялось — там, снаружи, ничего не было.

Даже звёзд.

* * *

— Ну и как мы будем пить чай без стаканов?

— Не знаю.

— Разбил бы лучше кофейные чашки, они мелкие, и мы ими всё равно не пользовались, — вздохнул Брайан.

Алан подлил себе чай в кофейную чашку и выпил одним глотком. Налил ещё и снова выпил:

— Теперь пользуемся…

— Знаешь, так пить не удобно, — заключил Брайан.

— А ты зачем клавиатуру сломал? У нас нет запасной. На чем теперь играть будешь? Я тебе свой ноутбук не дам.

Брайан глубоко вздохнул.

— Придется читать книжки.

— Кино есть.

— Ах, да, я и забыл. У нас же кино. Точно. — Алан опрокинул чашку в рот и снова наполнил.

— Так куда мы летим? — тихо спросил Брайан.

— Вперёд. Только вперёд.

— Как же мы вернёмся?

— Вот так и вернёмся. Есть теория, что вселенная замкнута. И если это так, тогда рано или поздно мы вернёмся.

— Ты в это веришь? — хмуро спросил Брайан и, задержав дыхание, посмотрел на Алана.

Тот потёр рукой шею и перелил в рот ещё один напёрсток чая:

— Нет.

— Блин, я так и знал. Нас тупо кинули! — взорвался Брайан и отшвырнул в сторону остатки клавиатуры.

— Почему «нас»? — удивился Алан.

Брайан замер и с подозрением осмотрел попутчика:

— То есть, ты хочешь сказать, что… что ты знал, что этот билет только в один конец? — и вдруг сорвался на крик. — В один охренительный, долбанный конец, твою мать?!

— Брайан, — холодно ответил Алан, — ты не бесись, успокойся.

— Я ни хрена не понимаю. Почему, ты считаешь, что мы не вернёмся, если грёбанная вселенная на хрен замкнута?!

— Ну… перед нами отправляли роботов. Автоматику. Много раз. Но до сих пор ничего из этого железного хлама не вернулось. Ничего.

— Твою мать, — выдохнул Брайан, — вот я дурак. На такую разводку повёлся!

— Хотя… роботы летели медленней. Ну, не летели, конечно, правильнее сказать перемещались. А мы перемещаемся в двадцать раз быстрее самого быстрого из них. Так мне Боб сказал.

— Боб сказал, — передразнил Брайан, — этот Боб…

— Ещё он сказал, что мы должны вернуться примерно через два месяца, — Алан проглотил очередной наперсток чая, — максимум через три. Если верны расчеты.

— Расчеты, — снова передразнил Брайан, — мы уже почти месяц летим…

— Перемещаемся.

— Пофиг! Летим уже долбанных двадцать пять дней! И что? Мы вернулись? Нет! И не вернёмся!

— Может, и вернёмся.

— Ты же сказал, что это вряд ли, — Брайан застыл между иллюминатором и столом, — я что-то не пойму. А почему ты полетел? Со мной понятно, я дурак, я купился на зелень, а ты почему?! Почему ты, твою мать, знал, что мы хрен вернёмся, и всё равно полетел?

Алан оказался не готов к этому вопросу. Свёл брови и оставил в покое чашку, но Брайан продолжал сверлить взглядом. Алан отодвинулся от стола и, наклонив голову, посмотрел вправо и влево, будто искал что-то.

— Так зачем? — повторил попутчик.

Алан сделал вдох для ответа, но передумал. Откинулся на диван, подмял под голову подушку, и засопел, уставившись в стену.

— Опа, нормально так! — развёл руками Брайан.

* * *

«Черви. Гнилые черви. Смотри, что ты делаешь? Разве так можно? Разве можно так? Ты здесь не один. Ты тоже будешь здесь. Зачем ты это делаешь? Убиваешь. Убиваешь себя. Зачем?»

Пронзительный писк вернул Алана в реальность. Болела голова и глазные яблоки. Он схватился за голову и сел на диван. Мокрая от пота майка прилипла к спине.

— Что такое?! Что случилось? — закричал он, вращая головой.

Из комнаты управления кораблём лился свет и шум. «Этот дурак что-то напортил?» С трудом переставляя ноги, Алан зашёл в командную.

— Что ты сделал?

— Три раза ввёл неверный пароль.

— Какой ещё пароль?

— Нажал отмену. Хотел развернуть корабль.

Алан поднял брови:

— Что?! Ты хотел развернуть корабль?! — разделяя слова паузами, повторил он.

Брайан кивнул. Сирена выключилась.

— Куда?

— Домой, — ответил Брайан и едва не зарыдал. — Домой! На Землю.

— Ты знаешь, как управлять кораблём?

— Нет.

— Ты знаешь, что надо нажать, чтобы вернуться на Землю?

Тишина в ответ.

— Ты не хочешь, чтобы тебе заплатили деньги?

— Да мне уже пофиг на эти деньги! Я хочу домой, твою мать. На планету. На свою планету. У меня в этом грёбаном космосе ничего нет. Только одна планета у меня есть. Я живу на ней. У меня там города. Красивые, разные. Я люблю города. У меня реки, леса, понимаешь, небо у меня там. Не-бо! Солнце. Это мой дом! Я люблю его! — он не выдержал и разрыдался, некрасиво скорчив лицо.

Алан стоял и, презрительно щурясь, тёр переносицу.

— Родители у меня там. Брат. Друзья. Много друзей. Они меня ждут. Я буду работать, я готов работать кем угодно. Мне деньги не нужны, я отдам всё, и не буду играть. Просто хочу быть на Земле. Хоть кем. Хоть мусорщиком. Но только на Земле, а не в этом чертовом космосе. Я не могу без своей планеты, понимаешь?

— Никогда не трогай этот компьютер. У тебя свой есть, — зло отозвался Алан и вернулся в темноту.

* * *

Алан вышел из душа и облегченно вдохнул. Несмотря на то, что он окончательно потерял счёт времени, он, в общем-то неплохо держался. Прошелестел тапками по коридору в комнату, вытирая на ходу голову. В углу, как и прежде, сидел Брайан. От него уже начинало слегка пованивать, едва заметно. Алан обложил тело хладогенераторами, вынутыми из холодильника. Общаться с мёртвым Брайаном оказалось намного проще.

— Привет, Брайан! — Алан сел за стол и налил в салатник чай, — может, чаю? Ну, как хочешь. Может, расскажешь чего? Как там твои монстрики? Всех укокошил? Нет, ну давай-давай, кокошь дальше, Рэмбо чертов.

Он подошёл к мертвому телу и присмотрелся. В шлеме, за компьютером, клавиатура, заклеенная скотчем и без каких-то клавиш.

— Не стоило тебе соглашаться. Как же все твои друзья расстроятся, когда узнают, что ты сдох? А?! А ты сдох, сволочь, и теперь сидишь и воняешь. При жизни гадил и после смерти продолжаешь, — Алан постучал по пластику шлема.

— А почему ты в шлеме? Сними, — он сдвинул защелку на затылке и шлем упал на грудь.

— Какой ты красивый! Хотя, мама тебя, конечно, не узнает. Что же ты так глаза выпучил? Спросить меня о чем-то хочешь? Ну, спроси. А? Почему я полетел? Тебя же только этот вопрос мучает, верно? Почему я полетел, если знал, что не вернусь? Потому что я не хотел возвращаться! Я был уверен, что люди… этим своим жалким умишкой как всегда просчитались, и вселенная нифига не замкнута. Но я полетел. Полетел, потому что мне надоело смотреть, как ты и такие как ты уделываете собственную планету. «Реки», «моря», «небо». Ты это любишь? Нет! Ты на это гадишь! Из каждого окна, каждого дома, каждого города ты гадишь на свою планету. Загадил всю! Но нет, тебе этого мало, тебе надо ещё. Тебе надо больше планет. Их ты тоже загадишь, ведь правда? Закидаешь радиоактивными отходами, одноразовыми тарелками и полиэтиленовыми пакетиками. Устроишь там высокие горы и обширные континенты. Исключительно из мусора. Будешь покупать новые вещи каждый месяц, будешь плодить животных, чтобы сожрать их, да? Ты же не можешь без этого. Ты же обеспеченный человек, куда там! Надо же всё новое, надо покупать. Покупать, покупать, а потом выбрасывать, выбрасывать и гадить. Это ты называешь жизнью.

Алан бросил мокрое полотенце на белое лицо убитого им попутчика и вернулся к столу пить чай.

* * *

«Моя планета. Солнце. Мой дом. Мои реки. Хочу домой. Моё Солнце. Живая. Она живая. Моя планета живет. На ней есть люди».

— Чёрт! — Алан дёрнулся во сне и очнулся. Яркий монитор полоснул глаза белым светом. «День сто двадцать пятый». Он осмотрел кромешную темноту и взялся записывать:

«Я в открытом космосе. Пора возвращаться. Миссия провалилась. Вселенная не замкнута. Она сейчас вся вокруг меня, и чем дальше, тем она становится меньше. Сейчас вообще вся вселенная сосредоточилась только во мне. Я есть начало и я есть конец этой вселенной. Пора домой».

Он отодвинул компьютер и включил подсветку предметов. Войдя в комнату управления, подошёл к компьютеру и дёрнул мышь. Экран ожил и появилось окно ввода пароля. Алан достал бумажку, которую дал Боб. На ней пароль. Он внимательно ввел символы, но система выдала ошибку. Оказалось, что у него только первая часть пароля, вторая у Брайана.

— Чёрт, — вырвалось у Алана, — Брайан, дружище, скажи свой пароль!

Тот не ответил.

— Эй, чувак, у тебя должен быть пароль, мне он нужен, чувак.

Брайан снова не ответил. Алан положил бумажку с паролем на клавиатуру и пошёл к тому, что осталось от попутчика. К запаху уже привык.

— Хорошо, что ты не влезаешь в мусорный ящик, а то бы я тебя так и выкинул, вместе с паролём.

Морщась, он стал обыскивать Брайана, но ничего не нашёл.

— Где же твоя бумажка? Тебе же Боб наверняка тоже дал чертову бумажку. Он же знал, что в твоей дырявой башке ничего не удержится. Видишь, Боб знал, что она будет дырявой. Где, твою мать, пароль?! — Алан зарычал и принялся разбрасывать хладогенераторы, роясь в чужой одежде, как в помойной яме. От запаха его стошнило. Вернулся в командную. «Может, ты тоже положил бумажку где-то здесь?» — дрожащими руками он начал щупать обнаженный пластик панели управления.

Завизжала сирена. Всё вокруг замигало, вспомнился прежний случай и слова Брайана: «Три раза ввёл неверный пароль».

— Твою мать! — выругался Алан, — я домой хочу! Домой! Да, на свою планету, — он сел на корточки и в отчаянии схватился за голову.

— У меня кроме неё нет ничего, — повторил он чужие слова и заплакал. — В этом грёбанном космосе. Ничего нет…

* * *

«Бумажка. Где моя бумажка? На полу. Нашёл! Если лететь назад, это сто сорок дней полёта. Что ты скажешь про Брайана? Он гадил? Все гадят. И ты гадишь!»

Алан встал с дивана, взял стул и сел напротив панели управления. Задумался, вернуться или продолжить путь? На мониторе отсчитывались прыжки, которые совершал «Гагарин» в космосе. Каждый прыжок удаляет его от Земли. Или приближает. Всё зависит от ответа на важный, но по сути риторический вопрос: замкнуто ли пространство вселенной?

Уже почти миллион прыжков. Если перевести в световые года, станет дурно. Алан не решился. Уж лучше эта пустая цифра, хоть она и увеличивается каждую секунду, щелкая, как метроном. «Интересно, а откуда у корабля столько энергии?» — вдруг подумал Алан и с досадой прошептал:

— До чего грамотно люди научились делать безотказные машины. Уже полгода работает, как на износ, и ни разу даже не пикнула.

Неожиданно им овладело чувство гордости за людей и за их технический гений. За то, что они научились так быстро перемещаться в космосе. «Так быстро и так далеко. И они дерзнули проверить свою странную теорию. Смелые люди, ничего не боятся. Постоянно идут вперёд, постоянно что-то ищут, пробуют и, несмотря на неудачи, не останавливаются. Если Алан не пролетит сквозь вселенную, значит, это сделает кто-то другой. Но кто-то обязательно сделает. Иначе и быть не может. Такие они… Люди».

От гордости у Алана в горле собрался комок, и он представил своё триумфальное возвращение. Последний прыжок, орбита Земли. Вся усыпана разноцветными станциями и кораблями. Жизнь кипит, и планета, огромным голубым шаром, гигантским оком, красивым и живым, с гордостью смотрит на своих детей, на своих людей, которые приносят ей всё новые и новые победы. Да… победы, как жертвы. Она же у них одна. Одна. Во всём бесконечном космосе.

Алан посмотрел в иллюминатор, в пустоту. Ни звёзд, ни галактик, — совсем ничего. И тут возникла другая мысль. А вдруг «Гагарин» стоит на месте? Может, всё-таки произошел сбой? Компьютер считает скачки в гиперпространстве, а корабль уже давно стоит на одном месте? И как эта мысль раньше не приходила в голову? «Надо срочно что-то сделать. Надо срочно дать команду. Не важно какую, надо проверить. Надо вернуться. Или не стоит? Вот же она, кнопка „Отмена“. Всего одна только кнопка». Боб сказал, что специально сделал её красной и на виду, чтобы они всегда знали, что в любой момент могут вернуться. Этот дебил Брайан, разумеется, не запомнил. Надо просто нажать.

Алан хищно посмотрел на красную кнопку «Отмена».

* * *

В висках стучало, и ноющими глазами не получалось последовательно и целиком прочитать большое сообщение, они перескакивали, дергались, бились, как затравленный в клетке зверь, торопились, выхватывая отдельные слова: «…невозможен…», «… извините…», «…выполнена не может…». Черепная коробка сдавила мозг, как обруч. Мыслям сделалось тесно, они толкались и копошились, то уплотнялись до головокружения, то покидали голову, оставляя вакуум.

— Как же это? — наконец пришёл в себя Алан, — он же сказал… в любой момент… я нажал кнопку. Отменить! Отменить! Отменить! Надо отменить!

Алан сел на пол рядом с компьютером и посмотрел на чёрный и пустой иллюминатор. «Что теперь делать? Отменить я не могу. Что теперь делать?» Этот вопрос перестал быть просто бытовым и наполнился грустным философским смыслом. На экране по-прежнему увеличивалась цифра прыжков. Всё работало, как и прежде. Щёлкал метроном расстояния, щёлк, щёлк, автоматически. Алан навалился на пульт и подёргал мышь.

Что-то было странным в этом интерфейсе управления. Он сонно прошагал на кухню, подошёл к холодильнику. Открыл, закрыл. Снова открыл. «Что же делать?» Глухая темнота дверных проёмов насмешливо промолчала в ответ.

Алан открыл ноутбук. Дневник. Пролистал назад, вперёд, нажал на кнопку внесения новой записи, и тут в мозг вонзилась догадка — в интерфейсе управления кораблём только одна кнопка. Только одна! Интерфейс исключал возможность управления. Конечно! Всё теперь стало понятно — этому кораблю не нужен человек.

* * *

Алан встал из-за стола и прошёл по комнате. Зацепился в темноте за что-то ногой, включил свет и увидел Брайана.

— Чёрт! Ты всё ещё здесь?

Пришлось заняться.

— Тут тебе будет удобней, — сказал Алан, запирая за собой дверь морозильной камеры. Вытер руки, остановился на мгновение. И вновь что-то привычное показалось странным.

«Странная темнота. Мне лучше думать одному. В этой темноте. Мне лучше думать во сне. Как всё ясно и четко. Корабль — робот. Это же очевидно. А зачем тогда нужен я? Зачем я на корабле?»

Алан лежал на диване и уже ничто не могло нарушить его тяжёлый, липкий сон.

«Зачем ты послал меня? Боб? Зачем я нужен на этом корабле? Я мог быть на Земле. Мог не лететь. Или я на Земле? Это моя Земля? Мой корабль — моя Земля? Земля — робот. Она на автоматике. Я ей не нужен. Я не нужен кораблю. Я не нужен никому. Нужен только себе. Но я… зачем я себе?»

Алан проснулся, но тягучее месиво сна продолжалось бесконечными вопросами, мешая человеку определить когда тот спит, а когда нет.

— Надо взять себя в руки, — сказал он бесшумно.

«— Боб, зачем я полетел? — Ты сам хотел. — Зачем я нужен на корабле? Боб? Эй, Боб?» Снова проснулся.

Вопрос преследовал, не давал отдышаться глубоким сном. «Зачем Боб отправил в „Гагарине“ двух людей, если мог запросто отправить пустым. И не надо брать столько продуктов».

Алан сел на диван и постарался вспомнить день перед отправкой. Не смог. В голове вертелся только образ Боба. Безликая говорящая голова. Расплывчатый шар, который не может ответить ни на один вопрос, а только бубнит что-то бессвязное: «бу-бу-бу, бе-бе-бе», и так всё время, сколько ни спрашивай. Неожиданно Алана охватила чувство, что он знает отгадку, но никак не может вспомнить. Ведь было что-то. Ему показалось что-то странным. Боб был странным, и на корабле что-то постоянно казалось странным. Уже то, что Боб отправил людей на полностью автоматическом корабле было странным. Как подопытных. «Подопытные? Но ведь он не узнает результатов опыта. Может, хотел избавиться? Нет, зачем?»

Ход мыслей прервал шум в морозильной камере.

Шум? В морозильной камере?

— Алан, открой дверь!

— Кто там?

— Это я, Боб.

Мурашки забегали по спине. Как Боб мог оказаться на «Гагарине»? Боб остался дома. На Земле. В морозильной камере был только труп никчемного игрока-попутчика.

— Открой же мне эту чертову дверь, мне холодно.

Алан не знал что ответить. Испугался. Включил свет везде, где смог, и проверил, хорошо ли заперта морозилка.

— Не открою, ты не Боб.

— Ну как это? А кто же?

— Не знаю, — Алан задумался, — наверно, за шесть месяцев я сошел-таки с ума. Или мне это снится.

За дверью раздалось ворчание, а затем страшной силы удар заставил Алана вздрогнуть. Кровь застыла в жилах и он замер перед дверью, как кролик перед удавом.

— Что тебе надо?

Снова удар!

— Я не открою дверь, что тебе надо?

Ещё удар. Сильный, до звона в ушах.

— Твою мать, кто это? Что тебе надо?

Четвёртый удар вышиб дверь, она отлетела, сбила Алана с ног, он упал и потерял сознание.

* * *

Космопорт оказался совсем старым. Проложенное рядом асфальтовое шоссе, насколько хватало взгляда, вздыбилось буграми, а разметка потрескалась и облетела. Бесконечная дорога таяла на горизонте, вливаясь в небо зеркальных луж. Солнце варило невадскую пустыню, как сталевар бронзу. Алан вдохнул расплавленный воздух и, глядя на обшарпанные постройки космопорта, подумал: Скоро у них кончатся заказы, и они бросят весь этот бетон ко всем чертям. А потом сами же начнут возмущаться, что куда ни глянь — везде руины и помойки. Новое построить деньги есть, а старое убрать — нет. Натуральные паразиты.

Поправив на плече сумку, он подошёл к дверям.

Боб встретил его в нарядной одежде. Протянул руку и слегка поклонился. Алан посмотрел на чалму. Чёрная. «Чалма, надо же. На востоке это не редкость, а вот на западе. На западе индусов мало, — подумал Алан. — Наверное, Боб это сокращенное от какого-нибудь Балимукха или Бхарадваджа».

— Алан, мы очень рады, что вы проявили интерес к нашей миссии.

— Не стоит.

— Наш корабль называется «Гагарин». Мы назвали его в честь человека, который первым побывал в космосе.

— Понятно.

— К сожалению, по законам штата мы не можем отправлять в космос только одного человека, если миссия рассчитана более, чем на месяц…

Когда речь зашла о «законе штата» Алану сделалось тоскливо. Он нахмурился и огляделся. Вокруг люди. Кто-то прилетел, кто-то улетал. Все они, скорее всего, были туристы. «Таскаются за каким то чертом. Изгадили Землю, теперь не знают где отдохнуть».

— …мы нашли в последнюю минуту… — продолжал Боб.

«Черви. Расплодились вокруг, уже не знают, чтобы ещё испортить и замусорить».

— …имя — Брайан, — Боб внимательно посмотрел на Алана.

— Да, конечно, — рассеянно ответил тот. — А что за корабль?

— О, это замечательный новый корабль, сделан в Индии. Оборудован новым двигателем. Может перемещаться в двадцать раз быстрее, чем любой из ранее построенных.

— Здорово.

— Ещё как. Это очень здорово. Очень! Я совершенно уверен, что у вас всё получится.

— Я тоже.

— Вы всё время будете лететь от Земли. Только вперёд. Но вы должны вернуться. И если вы вернётесь, точнее сказать, когда вы вернетесь, — Боб многозначительно улыбнулся, — мир встретит вас, как героев. Как Гагарина!

— Ага, — согласился Алан.

— Вы докажете, что три пространственных измерения вселенной замкнуты.

— Обязательно докажем.

— И всё же, если вы захотите вернуться… ну, мало ли что, — Боб сделался серьёзным, — там будет кнопка, на пульте, «Отмена». Просто нажмите её, введите пароль, и «Гагарин» отправится назад. Более подробные инструкции вы найдете на борту корабля.

— Окей.

— Уверен, что вы триумфально вернётесь уже через пару месяцев.

— Без проблем, мистер.

Алану всё это было тогда не интересно. Ему надоел Боб, ему надоели люди, его достала цивилизация. Ему хотелось убраться прочь.

Убраться с Земли.

Убраться навсегда.

Тогда.

* * *

«День сто пятьдесят шестой. Миссия продолжается. Сегодня приснился кошмар, что кто-то залез в морозильную камеру. А ещё последний день на Земле приснился. Кажется, я правильно сделал, что улетел…»

«День сто пятьдесят седьмой. Очередной кошмар про Боба. На этот раз он снова залез в морозилку. А ещё сломался чайник. Кипячу воду в турочке. В ней завариваю и из неё же пью. Неудобно».

«День сто пятьдесят восьмой. Кошмар про Боба повторился. Чёртов Боб! Он стал запросто выходить из морозилки и настойчиво пытается меня укокошить. Удирая, я ударился ногой о присохшую к полу табуретку. Кажется, сломал мизинец. Болит».

* * *

Алан сидел за столом и читал книгу. Смотрел на страницу и, перебирая глазами строчки, разбирая слова, как кирпичики ржавой стены, думал совершенно о другом. О том, что надо бы открыть наконец морозильную камеру, и тогда этот бред с Бобом наверняка прекратится.

Отложил книгу и похромал к двери. Приложил ухо, задержал дыхание — в кромешном космосе остались только удары сердца — за дверью тихо. Повернул замок, потянул холодную ручку. Яркий свет заставил зажмуриться.

— Чёрт! — закрываясь локтем, вскрикнул Алан.

Проморгавшись, вошёл в камеру. Слева сидел заиндевевший Брайан, вокруг ряды полок. Алан осторожно двинулся вперёд. Надо убедиться, что нигде никого нет. Полки, справа и слева, бесконечным тоннелем уходили в темноту. Свет загорался только там, где ступал Алан. Полка с хлебом, полка с овощами, грибы, салаты в банках, полуфабрикаты, бесконечные запасы еды. Он прошел дальше. Началось мясо.

— Я же ему говорил, что не ем мясо, — Алану, строгому вегетарианцу, захотелось развернуться и выйти прочь. Но он остановился, двери уже не видно, осмотрелся. Полки с мясом начинались в темноте с одной стороны и заканчивались в такой же темноте с другой.

— Черт, а откуда я… — он сделал шаг вперёд, развернулся, два шага назад.

Решил идти до упора — наткнётся на тупик — развернётся, коридор прямой — вариантов немного. Пошёл. Мясо ровными красными упаковками проплывало мимо. «Сколько же они наубивали животных, уроды», — проносилось в голове Алана. Мясо не заканчивалось, он стал нервничать. Скорее всего надо идти обратно, он не проходил столько мяса, когда шёл сюда. Остановился. Сделал неуверенный шаг вперёд. Другой. В конце коридора что-то искрилось. Он медленно пошёл вперёд, всматриваясь, таща за собой освещение. Коридор действительно заканчивался тупиком. Но каким! Алан остановился и замер от изумления: золото переливалось чёрными отражениями на идеальных формах, кровь, как настоящая, блестела рубинами, брильянты сверкали так, что на них больно было смотреть. На него таращилась женщина с множеством рук. На шее — ожерелье из отрубленных голов, на поясе — отрезанные по локоть руки, изо рта лезет страшный язык. В одной руке она держит отрубленную голову, в другой миску, куда стекает с неё кровь, а остальные заняты древним оружием: трезубец, меч, секира, лук со стрелами…

— Твою мать! — выдохнул Алан.

* * *

«День сто пятьдесят девятый. В морозилке нашёл огромное изображение богини Кали. Под ней табличку на санскрите. Чёрт! Ненавижу индусов!»

«День сто шестидесятый. Санскрит не поддаётся. Что означают эти уродские письмена, видимо, так и останется для меня загадкой. Есть предположение, что чёртовы дикари собрались принести меня в жертву. Обложили Кали трупами животных, а меня решили подать главным блюдом. На Земле нельзя — устроили в космосе. Сейчас, наверное, млеют от собственной находчивости. Такой богатой жертвы, да в такой глубокий космос, это же надо было так с ума сойти на религиозной почве. Чертовы люди! Назло теперь вернусь на Землю. Из принципа. Пусть эта их сороконожка подавится!»

«День сто шестьдесят первый. Кончился зелёный чай. Как можно было так мало положить? Проклятые индусы!»

«День сто шестьдесят второй. Завариваю черный чай, в котором индусы вообще не шарят. Кстати, интересно, а куда девается вода из туалета? Неужели я её пью?! Если так, то „Гагарин“ — отличное место! Земля в миниатюре. Я построю тут идеальный мир. И всё здесь будет правильно. Так, как должно быть! Начну с запахов, куда-то делись все запахи».

Вот так. Звучит, конечно, сомнительно, и я решил проведать то, что Алан называл комнатами и, разумеется, самую интересную из них — холодильник. Если там обнаружится тело — у меня появится повод указать в рапорте замеченные во время вынужденного бездействия следы правонарушения. Таков устав Легиона.

Холодильник нашёлся, а в нём тело со следом удара тупым предметом по черепу. Предположительно молотком.

Чертовщина какая-то. Ведь я точно видел, как отсюда шли, скатываясь по барханам, двое рядовых, Ганс и Роберт… так они себя назвали, чёрт меня подери! И напоследок контрольный выстрел в объективную реальность — огромная статуя Шивы в дальнем углу морозильной камеры.

Я вернулся к дневнику, перевернул последнюю страницу записей и обнаружил дополнение, сделанное, кажется, другой рукой:

«Любое путешествие рано или поздно заканчивается. «Гагарин» совершил очередной прыжок и, добравшись до Земли, последний раз вынырнул из подпространства. Надежная техника учла все переменные и безошибочно определила своё положение в пространстве, быстро и точно рассчитала параметры орбиты, и устремилась к планете.

На орбите встретилось множество других кораблей. Каждый в своё время, все были запущены с той же, что и «Гагарин», миссией. Теперь они покорно вращались вокруг планеты, время от времени вспыхивая в атмосфере прощальным фейерверком. Последние вернувшиеся домой посланцы. Доказательства смелой теории. Пустые и опустевшие космические роботы.

Миллионы лет полёта превратили команду «Гагарина» в прах. Только автоматика продолжала работать. На мониторе, под толстым слоем пыли, мерцало зелёное сообщение — «Миссия успешно завершена», но не осталось никого, кто бы смог этому обрадоваться. Никого, кто бы вскрикнул — «да, мы сделали это, и всё-таки она замкнута!» На корабли, созданные руками своих прежних жителей, смотрела совсем другая планета. Пустыми глазами новой и пока ещё безумной цивилизации».

— — —

Кто, чёрт возьми, сделал эту запись? И что за странная фамилия — Гагарин? Первый раз слышу.

Такое впечатление, что я действительно съехал с катушек.

Я вышел из форта и остолбенел — та хреновина, что висела в самом зените, сделалась больше раз в десять. Теперь она занимала добрую половину небосвода. Фиолетовый закат отражался в её сверкающем брюхе, как лампочка в полированном чайнике. Я тупо уставился на неё, как баран, и смотрел, пока не затекла шея, всё пытался сообразить, на что похожа эта штуковина. Полусфера не была идеальной, внизу она как бы заострялась, напоминая кончик пистолетной пули. К тому же, мне показалось, что она едва заметно вращается. Что сказать — накрыло меня знатно. Интересно, когда и, главное, чего я так мощно нанюхался или наелся?

Я вернулся в форт, как и прежде безлюдный, и сел на песок напротив заката. Затем разложил перед собой все найденные предметы: искусственный глаз, японский кинжал, плеер и бондану. Посмотрел на это всё, смочил глотку «Столичной» и, гляда на нависшую надо мной хреновину, припомнил один странный рассказ…

В колее

А. Жарков, Д. Костюкевич

С тех пор, как Пурпурную зону объявили на угрожаемом положении, прошло чуть больше суток.

Чёрный, будто лёгкие крематория, паровоз выбрался из укрытого в лесу депо и пустился по тайному маршруту: в зловещем неведении, в астматическом ожидании и предрассветном беспокойстве. Всё по инструкции командования, беспокойство — по личной инициативе.

В кабине задыхались лампы: напряжение тока понизили, маскировочные жалюзи опустили, щиты навесили.

— Бога душу мать, — проскрипел кочегар, показывая из тендера своё красное, точно от неугомонного пьянства, лицо. — Кататься нам с вами и кататься. До чистилища доедем-с. А если кабздык, а если газ пустили или ракетами?

— Чешешь о чём, бестия? — спросил машинист, не оборачиваясь.

— О том, батя, о том. Маскируемся тут, ждём-с, а облачка ядовитые опустились, надышались мы вдоволь. И поди скумекай, померли или умом тронулись.

— Что ж тебя слушать, галлюцинацию? — усмехнулся в стиснутые зубы помощник машиниста.

— А не слухайте, не слухайте…

— Угля дай, — сказал машинист почти ласково, — угля дай, сердешный.

Ночь в узкой щели, оставленной от передних окон будки, была темна и угрюма. Серебро рельс потускнело, превратилось в чёрные костыли, брошенные посреди леса. Всё дышало гнилой прохладой.

Через час остановились.

— Видишь? — поторопил машинист.

Помощник машиниста всматривался в далёкий огонёк, что наплывал ровнёхонько между узорами рельс, вышитыми на полотенце железной дороги.

— Дрезина, что ль?

Машинист спустился по стонущей лестнице.

Лес высился по обе стороны колеи, чёрный и сырой, как расстрельная стена. Две луны разбитым пенсне болтались на ночном небе. Две?.. Желая запутать врага, командование переплюнет любого иллюзиониста.

Машинист щёлкнул набедренной кобурой.

Бронедрезина наплыла — несколько гребней земли и металла, несколько шумных секунд, — и остановилась. На стволе пулемёта, торчащего между броневых листов корпуса, висел фонарь, жёлтый и жаркий, как набитая углями тыква.

Машинист оглянулся на паровоз. Наружное освещение выключено, лобовой прожектор и лампы потушены. Вполсилы горят сигнальные огни — одноглазые поводыри слепого войска. Буферные брусья и тендер окрашены белым, чтобы помочь связному командования распознать паровоз с пути.

Машинист поморщился и обратил лицо к моторизированной дрезине: шасси с усиленными рессорами, катаные бронелисты корпуса, собранные сваркой в панцирь, опухоль бронекоробки ходовой части, прищур заслонок смотровых щитков.

Кто в дрезине? Враг или товарищ?

В каюту сердца хлынула ледяная вода.

— Выходи, звёзды считать будем, — сказал машинист, целясь в металлический лоб угловатой машины.

Ждал, играя желваками.

Человек командования выйдет и насчитает ровно двадцать три звезды — по количеству орденов, вытатуированных на широкой груди Ведущего К Победе. Простой пароль, простой даже в смерти врага, которому неведом ответ.

Неожиданные выстрелы лопнули над лесом.

Пулемёт дёрнулся и закурился дымком. Фонарь съехал к надульнику ствола, керосиновая горелка клацнула алмазными зубами и присмирела. Машинист упал на бетонные рёбра шпал — лицо расколото пополам, кровь, блестящая в свете лун, льётся по щекам, за уши, на горб насыпи.

Откинулся люк, и с бронедрезины спрыгнул рослый человек. Проворный, как безрассудство. Он бесшумно приземлился тонкими ногами на откос балластной призмы, напружинился, подпрыгнул в елово-влажном воздухе, и тут же заторопился к паровозу. Длинные руки его были похожи на гибких акробатов, затянутых в чёрные одежды; ими он живенько собрал нечто похожее на суставчатый меч.

И вот локомотив, полный теней и плохих предчувствий, прямоугольник чахлого света в чёрном металлическом боке — и в нём лицо помощника машиниста, ошпаренное страхом, облупившаяся маска, болтающаяся между вздёрнутыми руками.

— Сдаюсь, — выдавил помощник машиниста. — Сдаюсь… не стреляй, друже.

Рослый человек посмотрел на свой, словно склеенный из обломков костей, меч. Его что-то томило — густая тоска или сладостное нетерпение.

— Стреляют — там, — он указал на дрезину. — А здесь рубят.

Помощник машиниста зачем-то кивнул:

— Не руби, друже… сдаюсь ведь…

— Как знаешь, — пожал плечами человек с мечом и отступил в сторону.

Помощник машиниста скатился с лестницы и бросился в лес.

— Больше никто не выйдет? — осведомился рослый человек, участливо глядя в жёлтый проём двери.

— Из жопы у тебя выйдет, — сообщил из тендера кочегар, глухо и настойчиво, точно заточённая в бочку анафема, а затем витиевато-матерно прошёлся по родным незваного гостя.

Человек стал медленно подниматься по лестнице.

Помощник машиниста бежал, бежал, бежал, словно слабые ноги его повторяли бесконечную мантру. Ничто не ударило в спину, не рассекло тяжёлую от слёз голову. Он сладко зарыдал, когда понял, что остался жив. Сердце рядового раскачивалось в эти минуты, как деревянная сидушка старой качели, оно скрипело и взмывало вверх, скрипело и ухало вниз. Ветви хлестали по лицу холодом и презрением. Небо серебрилось от испарины четырёх лун, танцующих над вершинами дубов и сосен…

Четырёх?.. Помощник машиниста рассмеялся. Ну, хитрецы, ну, фокусники! Зеркальное отображение? Это ж как испугается враг, когда вместо привычных двух лун заметит над головой четыре?! Командование, оно всегда на шаг впереди. Рукава его полны козырей, а хитрый взгляд прячется за очками. Оно не бросит, не предаст, оно…

Помощник машиниста сунул руку в карман и извлёк оттуда белый платочек — бесценный подарок мамы, пропитанный слезами и любовью, последнее напоминание о прошлой жизни. Той, где он был любим, где не было войны… Моргая от чувств, парень посмотрел на платок, аккуратно сложил и бережно, как живого, спрятал на место. Поглубже. Понадёжней.

И тут помощника машиниста скрутил стыд: за позорное бегство, за скулящее «друже», за слабые руки, за брошенный в кабине наган, за убитого машиниста. Он упал на колени — трухлявый пень брызнул в лицо гнилью и личинками, — сцепил кисти в молитве и заплакал. Не так, как часом раньше, а горько, надсадно, словно хотел разорвать себя пополам. Перед ним был лес и проклятие леса. Дремучая душа чащи. Жирные жёлуди на ветвях, и земля в иголках, как пустая шкура ежа.

А потом кто-то тронул его за плечо и сказал:

— Хорош скулить. Помнишь, в какой стороне железка?

Парень поднял опухшее лицо и облегчённо кивнул.

— Помню, батя, помню. За мной железка, там и есть… прямо бежал я, как трус, как сволочь последняя, как…

Целый глаз машиниста по-доброму глянул, успокоил, рука, пахнущая землёй, хлопнула по плечу, выбила остатки слов. Расщеплённое пулемётной очередью лицо улыбнулось: левая половинка немного искренней.

— Вернёмся? — спросил машинист. — Хочу поспрошать товарища за смерть.

— Вернёмся, батя.

Машинист нёс в руках невесть откуда взявшийся карбидный фонарь со светящимся профилем Ведущего К Победе на задней крышке. Латунные бока фонаря расталкивали сумрак, лесная тропа ложилась под ноги, широкая и бурая, как командирский ремень, переспелый закат храбрился среди стволов своим румянцем.

Немного поплутали, но вышли. К паровозу и бронедрезине, которые сошлись на чугунке, как два дуэлянта. Машинист оставил фонарь на насыпи, поднялся в кабину первым, кобура его бугрилась револьвером, он откинул штору и шагнул через контрбудку тендера, без раздумий и подготовки, мимо вёдер, бидонов, маслёнок со смешными носиками и чайников для кипятка. Помощник машиниста услышал произнесённые в угольной духоте слова:

— Здравствуй, учитель.

Человек с мечом, убийца, встал, завидев вошедшего, и машинист удивился силе и изяществу высокого его тела. Помощник машиниста протиснулся боком, подрагивая, как в лихорадке. Кочегар, устроившийся в позе лотоса на куче угля, поднял зелёные глаза на рослого человека, рядом с которым сидел, точно закадычный друг, затем нацелился взглядом на машиниста с помощником — и широко улыбнулся:

— Батя! Младшой! Вернулись! Познакомитесь с дзэн-комиссаром. Мужик на мешок червонцев, мировой дядя. Так и сказал: вернутся товарищи, свет их приведёт. Вот и ждём-с, беседуем-с.

— Связной командования? — тихо спросил помощник машиниста.

Человек с мечом кивнул, глядя при этом на машиниста. Тот покорно молчал.

— Ты не спрашиваешь о своём преображении, ты обрёл безмолвие прошлого, но я хочу ответить. Я бы мог выйти к тебе, подняв руки, и ответить на твой вопрос — насчитать в небе двадцать три звезды, по количеству орденов на груди у Ведущего К Победе, но ты не нуждался в словах. Слова были бессильны. Ни один язык не может передать субъективный опыт. Язык не годен для рассказов о глубинном центре человека. Понимающим это людям не требуются слова, достаточно присутствия, безмолвия, перелива взглядов, изящества жестов. Просветлённые общаются молча.

Машинист кивнул. Он знал, что учитель говорит не с ним, а с его помощником. Передаёт крупицы знания через безмолвие ученика.

— А когда просветлённый человек встречается с непросветлённым, как мы с тобой двумя часами ранее, знания просветлённого недостаточно. Слова не предназначены для передачи даже частицы опыта. И поэтому просветлённый молчит. И позволяет ученику молчать рядом. Но прежде чем стать учеником, непросветлённый должен узреть себя со стороны, как ученика, как ищущего свет, его надо сбросить с периферии, толкнуть в центр.

— Сшибить, как муху с окорока, — поддакнул кочегар, чистя грязным ножом сморщенное яблоко; лезвие оставляло на мякоти маслянистую плёнку.

— Ты был слеп и глух, там, стоя перед дрезиной в стальной колее, в капкане ложного опыта, в оковах подчинения и инструкций. Ты нуждался в смерти, в пощёчине, в пробуждении. И поэтому я подарил тебе пули.

— Ты выстрелил в него! — крикнул помощник машиниста.

— Выстрелы проникли в мой центр, — сказал машинист. — Крик достиг цели.

Глаза помощника машиниста вспухли от гнева и непонимания, вспухли и закровоточили.

— Батя, ну ты ж!.. В тебя ж!.. Прямо в харю… ведь в лицо залепил, гад!

— В центр, — поправил машинист, глядя в чёрную душу угольной кучи.

Помощник машиниста встрепенулся, дёрнулся было к дзэн-комиссару, опомнился, рванул к кочегару, ударился о гнилозубую усмешку и перочинный ножик, с лезвия которого стекала яблочная слеза, и в бессилии и трусости развернулся к машинисту — лицо в лицо.

И увидел, что машинист цел и невредим. Нос его крут, как и прежде, глаза глубоки и добры, губы сухи и рассудительны, а на лбу окопы морщинок. Дзэн-комиссар подбрасывал на ладони лезвие меча, и помощник машиниста к новому удивлению своему понял, что это не меч, точнее меч, но годный разве что для тумаков. Рослый человек держал синай — бамбуковый меч для тренировок.

Скопление обмана и чудных преображений громко, как окрик глухого, топнуло в его голове. Лихорадка мыслей завернула его разум в липкий тлен своего савана, а пробуждающееся за окнами утро, слишком быстрое, явно недоношенное, опьянило рубиновым глотком мозг. Он прислонился к баку с маслом и мелко задышал, словно пёс.

— Я принёс свет, — донёсся откуда-то слева голос дзэн-комиссара. — Все вы застряли в колее между просветлением и сомнамбулическим отсутствием, в котором ищете ответы и идеалы, забыв, что они — в вас самих. Вы — привязанный к магистрали локомотив, тяжёлый, не ведающий цели и гармонии, вы — движение без смысла. Оставьте попытки выразить бытие, бытие выразит себя само, а вы станете пустым бамбуковым стеблем, флейтой, на которой Вселенная споёт свои песни.

На лицо дзэн-комиссара сел солнечный лучик, расправил хрупкие свои крылья, исказив облик говорящего.

— Внутренний мир просветлённого человека состоит из света. Просветлённый не выбирает между добром и злом, он благословляет бездействием, от него исходит красота и благодать, — дзэн-комиссар провёл рукой по гладковыбритому лицу, почти не касаясь, словно гладил спадающую на грудь белоснежную бороду. — Просветлённый вливается в космическую действительность, он уже не маленький остров, он — континент. Он везде и нигде. Он не может проиграть в войне.

— В войне с кем? — закричал помощник машиниста.

Рослый человек пропустил вопрос, словно сито воду.

— Командование гордится вами. Новая политика Партии уже даёт плоды. Войну выиграют просветлённые, те, кому открылись двери бытия, те, для кого не осталось тайн.

Невидимое солнце было прекрасно, душа машиниста, рвущаяся к порхающим небесам, жаждала простора и бескорыстной любви. Учитель повёл кистью в его сторону.

— Тебе жалован чин дзэн-старшины, а тебе, — дзэн-комиссар кивнул на помощника машиниста, — после скорого воскрешения будет дарован чин дзэн-ефрейтора.

Его голос плыл, как дым над полем. Но помощник машиниста видел в этом дыму — огонь и смерть.

— Это всё чушь… — залепетал он, — чушь… чушь войны… мы под химическим ударом… мы бредим… мы мертвы… чушь… всё…

Машинист согрел помощника пышными шубами своих горячих глаз, достал из ножен кинжал, вбил парню в темечко и провернул.

И реальность на миг расщепилась.

1: Учитель есть смерть. Учитель есть возрождение. Учитель есть воскрешение. Учитель — это медитация, и больше ничего. Медитация, которая поможет возродиться. Медитация музыки, поэзии, танца, любви… или медитация боли. Мгновение смерти, обернувшееся новой жизнью. Неизвестное существо, скрытое глубоко в тебе, выбирается к свету. Твой глубинный центр открывает двери, которых у него нет.

От помощника пахло машинным маслом, порохом и терпкой прохладой леса. Кривоватые ноги его остались в тендере, а тщедушное тело рухнуло в контрбудку, скостив на пол ящики с инструментами и пожарный рукав. Истёртые носы ботинок смотрели строго вверх.

— Не важно, сколько лун вы видите, — сказал за спиной дзэн-комиссар. — Это лишь наблюдения с периферии. Истинный взгляд — это взгляд из центра. Только находясь в центре, ты видишь мир, каким он есть. Крик используется, чтобы заставить замолчать. Это словно удар электрического тока. Ум останавливается, целое мгновение ты не существуешь, существует лишь центр — единственное, что никогда не умрёт.

Машинист, обретший просветление и плавающий в нём, словно рыбёшка в бездонном тазу, внезапно наткнулся пустой мыслью на что-то острое. Перед ним простирался океан знаний, и одно из них рассекло его внутренний взгляд, причинило острую боль. Изуверство, вероломство, алчность, цинизм и двуличность Партии предстали пред ним в своей отвратительной наготе.

Машинист потянул с бедра наган, нажал на спицу курка, вдавил вниз до отказа и отпустил. Курок сжал боевую пружину, повернул спусковой крючок, заскочил в разрез шептала и остановился. Барабан провернулся, темечко пули подалось в уширение канала ствола, как любопытный взгляд.

2: Сталь внутри головы обожгла холодом. Месиво мыслей слиплось в ком, стало закручиваться, наматываясь на острый стержень. Последние связи с внешним миром обнажились, натянулись и лопнули вишнёвой влагой, разлились огнём, заполонили внутренний взор кровавым туманом, сложились в причудливый силуэт, злую маску с чернеющим отверстием вместо носа.

Резкий удар принёс дрожь, панику, ночь, жуткое лицо обрело губы, которые разверзлись чернотой миллиона зубов. Пронзительный крик ошпарил внутренности, окутал едким облаком.

Удар.

Ещё удар…

— Не важно, сколько лун ты видишь, — скрипнули губы, проливаясь новой болью. — Это взгляд пустоты, которой нет. Есть только ты и твой центр. Ты в нём. Открой глаза и смотри. Ты увидишь истинную природу жизни, в которой есть место единственному богу. Этот бог — ты! Только ты вправе решать, каким должен быть этот мир, потому что этот мир твой. Он принадлежит только тебе, и он вечен, потому что вечен сам бог.

Твоё могущество не знает границ, ты — его граница, но тебя нет, как нет границы у бесконечности Вселенной. Мысль и действия, желания и страхи, чувства и опустошённость — этих границ у тебя нет, потому что бог безграничен и пуст.

Бог пуст. Мир пуст.

Разума нет.

Губы задрожали снова:

— Порой, для окончательного ухода в себя человеку требуется толчок. Такой толчок можно увидеть лишь в символической форме — выстрел, поцелуй или шум крыльев, — однако он передаётся от одного человека к другому, и однажды случается взрыв. Человек взрывается, воспламеняя идущих за ним.

Просветление пришло через обман и корыстные интересы Партии, но впредь оно должно служить лишь теплу раскосых глаз Вселенной.

Машинист прицелился в лицо дзэн-комиссара и нажал на спуск. Боевой взвод курка освободился из выреза шептала, курок резко провернулся, ударил бойком в жёлтую родинку капсюля и отскочил назад, будто опомнившись. Пороховые газы вздули гильзу, вжали её в стенки барабана, освобождая от свинцового сердца.

Громыхнул выстрел, прокатился по тендеру, как горох, побренчал инструментом, уложенным на вилках.

Дзэн-комиссар лопнул, как гирлянда из шаров, наполненных кровью. Сначала взорвалась голова, следом кисти и ступни, после ноги и руки, а последним, словно завершающий аккорд фейерверка, рвануло туловище.

Расплескавшаяся кровь дымилась, как дымится в голодных мечтах миска с похлёбкой. Лицо было липким. Машинист облизал губы.

Кочегар присвистнул на куче угля.

— Дурак ты, батя. Такого дядю пришиб, эх… Думаешь, сам нынче разберёшься?

— С чем? — потерянно спросил машинист.

— Со светом, с тьмой, с лунами, с командованием, со смертью, с жизнью, с прорицателем?..

— А? С каким ещё прорицателем?

— С таким… — пробубнил кочегар, сползая с угольного трона. — У комиссара надобно пытать было, слишком рано ты его в штаб справил… хороший человек, хороший дядя, много мне поведал, покуда вы по лесу валандались…

Кочегар разгребал кучу с изяществом механизма, и вскоре из-под угля показался угол какого-то металлического ящика. Машинист упал на колени и стал помогать.

Справились. Передохнули секунду. Откинули крышку. Кочегар сплюнул, почесал в паху и отправился до ветру.

В душном нутре ящика лежал сухой старик, глаза его были открыты. Старик поднял на машиниста разлившиеся белки полуслепых глаз и цокнул языком. От этого звука у машиниста что-то сломалось в груди.

— Бать, — позвали сзади.

Машинист обернулся. В дверях тендера стоял его помощник. От выражения лица рядового, произведённого в дзэн-ефрейторы, у машиниста стали волосы дыбом, а вдох проник в лёгкие, точно нож.

Лицо парня шевелилось, глаза перемещались по нему, меняясь местами. Стоило помощнику сомкнуть губы, как они начали срастаться, зашевелились, точно пробудившееся войско, подёрнулись розовой плёнкой, он рванул челюсть вниз, разорвал свежую плоть, тяжело простонал, раздвинул сильнее, разрез рта сочной кровавой трещиной устремился к ушам. Из темноты пасти, гулкой и бесконечной, как ведущая в ад подземная тропа, вывалился мясистый язык, слизал свежую кровь, и змеёй ринулся к машинисту.

За ним появился второй язык — синий, как саффейрос, — и схватил машиниста за горло. Третий же — красный — разделился на две части и, выдавив машинисту глаза, углубился в череп. Хрип выпал из горла, тело дзен-старшины обмякло и затряслось. Первый язык вернулся в рот дзен-ефрейтора:

— Омут безумия на острие счастья тонет в испарениях лжи и тумане радости. На дне омута — пустота. К ней надо стремиться, её надо любить.

На это прорицатель в ящике вздрогнул и хмыкнул. Дзен-ефрейтор продолжил:

— Твоё просветление было неполным, ты должен быть слеп, чтобы достичь истины, ты должен перестать думать, перестать говорить. Но сам ты не справишься. Красный учитель поможет тебе, он слижет твой мозг, вырвет язык.

Старик в ящике сел, протёр глаза и неспешно осмотрелся. То, что прежде было помощником машиниста, приблизилось к бывшему машинисту, а ныне мёртвому дзэн-старшине.

— Теперь ты пуля.

Дзен-ефрейтор обхватил плечи «бати» и сдавил — изо рта брызнула кровь, грудная клетка хрустнула и подалась вперёд, будто нос ледокола, он прижал тело к своей груди и вдавил лопатки внутрь, стал вертеть, мять, придавая телу округлость, сглаживая выступающие части. Затем распахнул шуровочные дверцы и сунул в топку то, что получилось, головой вперёд. Седые, как стенки зольника, волосы вспыхнули, лицо зашипело.

— Пуля! Теперь ты пуля! Я выстрелю тобой в центр бесконечной пустоты.

— А где находится центр пустоты, если она бесконечна? — спросил прорицатель.

В этот момент тяжёлая лопата опустилась на голову дзен-ефрейтора, и он упал.

— Твою бога душу мать! — отбрасывая лопату в сторону, воскликнул кочегар. — Это что ж ты, скотина, творишь? А?

— Это не скотина, — отозвался прорицатель.

— А?! О! Очухался, здоровеньки! Ты ещё кто? — Кочегар взял машиниста за ноги, выдернул из топки и брезгливо поморщился, глядя на то, что от него осталось.

— Комиссар.

— Как? Ещё? Милости просим. Был тут один… да лопнул.

— Это я и был.

Кочегар нахмурился, озадаченно почесал бороду и кивнул на спину оглушённого лопатой помощника:

— А с этим что?

— А это дзен-дурак. Такое бывает. Просветление не всегда приводит к положительным результатам. Сон разума порождает чудовищ.

— Какое же это чудовище? То ж пацан.

— Был пацан, а теперь дзен-дурак. Страшная вещь, кстати.

— Поди ж ты! Это когда дураки страшными были? Пулю в лоб и делов-то…

— А ты подожди, сейчас очухается, вот и узнаешь.

— Чегойт я узнаю?

— Кошмарную силу человеческой глупости.

— Так может, его сразу… тогойт, — кочегар кивнул на валявшийся на полу наган. Решимость кинулась на него на резвых скакунах.

— Не стоит.

— Чё так? — Кочегар с удивлением посмотрел в глаза старику, молча поднял наган, проверил предохранитель и прицелился в затылок дзен-ефрейтору.

— Не советую, только разбудишь.

— Чтойт у меня от нашего командования скоро жуть начнёт по ночам сниться.

— Не стре…

Фраза утонула в раскате выстрела.

Тело, лежащее на полу и прикрытое ещё секунду назад беспамятством, будто знамёнами, шевельнулось.

— Да божеш ты мой. Живучая гадина. На! На! На! — Ещё выстрел, ещё, и ещё. Старик зажал уши, молча наблюдая, как в затылке дзен-ефрейтора расширяется бурая дымящаяся воронка. В тендере густел запах: горечь пороха и окисляющаяся кровь.

— Ну вот и всё… делов-то, — кочегар бросил опустевший наган и повернулся к прорицателю, поблёскивая глазами. Тот ухмыльнулся и кивнул в сторону тела:

— Теперь смотри, что будет. Не обделайся только.

Голова помощника стала поворачиваться, в шее скрипнули позвонки, как колёса в зернистом песке. Голова провернулась, словно совья. Лицо — пустое и голое, точно коленка. На ней возникли многочисленные пятна, стали наливаться кровью, вызревать чёрным, лопаться рыбьими пузырями, свершая на лике ужасающие изменения. В язвах появился голубой настырный глаз, за ним другой, третий… их стало шесть, следом возник странный, тройной нос. Голова осмотрелась, тело дёрнулось и перевернулось, рука стала шарить по полу, нашла гильзу и, мыча от боли, принялась расковыривать срезом пустого цилиндра кожу — в том месте, где обычно бывает рот.

— Его лицо — сумма трёх…

— А?! — бледнея, выдохнул кочегар, смотревший на преобразования блестящими в слезах глазами. Сукровица солнца текла по окошку тендера.

— …шесть глаз, три носа…

Дзен-дурак проковырял небольшое отверстие, отбросил гильзу и стал пальцами расширять будущий рот. Его выпученные глаза — шесть стеклянных шариков в лавке антиквара, — внимательно следили за стариком и кочегаром.

— …три языка. И огромный рот, в котором, если верить старейшим, миллионы искрящихся зубов. Однако, надеюсь, их мы не увидим, потому что сие означало бы, что нам, — старик сжал губы и вытаращил глаза, — пришёл капец.

— Мама, мама, мамочка, — заскулил, подвизгивая, кочегар. Слова падали на грязный пол и, разбежавшись, зарывались в уголь.

— Да ты не волнуйся, я знаю, что делать, — спокойным, как речной ил, голосом произнёс прорицатель. Привстав, он сел на краю ящика-гроба. — Уже сделал.

— А?! Знаешь? И что же?! В топку?

— Не-е… это хоть и дзен-дурак, но всё же дурак. И сила его в том, что с ним никто не спорит. Он умеет искажать реальность, истолковывать всё неправильно, действовать, как написано… этакий антифилософ, если угодно.

— Боже милостивый, спаси и сохрани, аз есмь… на земли яко на небеси, отче наш…

— Но имеется против него один испытанный способ.

— Какой?! — проревел кочегар, наблюдая, как из чёрной от уха-до-уха пасти один за другим появляются разноцветные языки.

— Коан!

— Что это? Доставай же скорее! Что же ты медлишь, старик?

— Учитель! — неожиданно громко старик обратился к монстру. Тот повернулся. — Нашёл ли ты ответ на мой вопрос?

— Какой? — пробулькал кровавой пастью дзен-дурак.

— Который я задал тебе.

— Отвечай ты! — заревела пасть.

— Учитель, как же я могу ответить тебе, если сам тебя спрашиваю? — При этом прорицатель многозначительно посмотрел на бледного, забившегося в угол кочегара.

Все шесть глаз чудовища забегали в разные стороны. На уголках рта старика покачивалась нить усмешки:

— Ответ кроется в очищении. Очисти дорогу, освободи от смерти свой внутренний мир, продолжи путь.

Лицо дзен-дурака, обведённое кровавыми росчерками, дёрнулось, он пробежал по тендеру взглядом:

— Мой внутренний мир… — он тронул карман и достал липкими пальцами белый платочек. Долго смотрел на него, наклонил голову, словно увешанную плодами крону, и если бы тень не закрывала его лицо, в многочисленных глазах можно было бы увидеть искрящиеся слёзы. Резким движением дзэн-дурак швырнул платок в топку. После чего взял за ногу останки машиниста, проволок в будку и скинул в открытую дверь.

— Теперь в путь, — уверенным голосом сказал старик. — Его нужно продолжить.

Дзен-дурак спустился к железнодорожной колее и направился к бронедрезине.

— Поди ж ты, — пробормотал удивлённый кочегар и с уважением посмотрел на дзен-комиссара.

— Дурак всё понимает буквально. Впрочем, отчасти это свойственно всем людям. Поэтому придуманы коаны…

— Так что ж ты их утаил, не использовал? — удивился кочегар, мигом опомнился, подался ближе: — А что это? Коаны эти?

— Это особые загадки, мгновенно озаряющие сознание благодаря поиску решения. Я загадал ему две. Ответить на первую он не успел, потому что ты ударил его лопатой. Тогда я задал ему вторую.

— Это какую?

Старик покачал головой, неодобрительно цокнул:

— «Как я могу ответить тебе, если сам тебя спрашиваю» — это коан. Ответ на него может дать не каждый.

— Заговор, тобиш?! И теперь, значит, он тебя слухать будет?!

— Пока не найдёт ответ, — сказал старик с твёрдостью, перед его лицом порхала угольная пыль. — А до тех пор разум его будет послушен.

— Но ты же сказал, что он достиг, как бишь его…

— Просветления. Да.

— Тогда не понимаю.

В поисках обронённого нагана прорицатель принялся ковырять взглядом пол. Кочегар тоже стал, скорей, чтобы быть полезным делом, перестать быть глухой до истины обузой, в которую льются слова, что в песок, но вдруг понял и отчаянно замотал головой:

— Нет-нет-нет, не надо! Всё-всё понимаю! Не надо пули!

Дверь в тендер свистнула и распахнулась. Вошёл дзен-дурак. Рваный рот его склеился, запечатав испачканное лицо, а две нижние пары глаз подёрнулись плёнкой.

К вечеру он снова приобрёл обычный человеческий облик. Почти.

Весь день петляли по узору железнодорожной магистрали. Когда на небо взошла последняя, седьмая по счёту луна, а звёзды звонко покатились между их мглистыми серпами, старик оживился. Он поднялся посреди тендера и провозгласил:

— Наша миссия близка к завершению. Впереди — Победа! Не все из нас насладятся ею, но это путь к лучшему, дорога в мир, где нет ограничений, нет границ и барьеров, где все обретут свободу.

— Ага, свободу, — буркнул кочегар, представив очередную апрельскую демонстрацию в честь дня рождения Ведущего К Победе.

— Вы узрите, — продолжал старик, — множество верёвок, тянущих человека в разные стороны. Это приводит к диссоциации — расщеплению личности. Этому будет положен конец. Верёвки будут порваны. Истину невозможно ни доказать, ни опровергнуть. В истине можно пребывать. Ваша смерть станет утверждением истины. Ваша смерть станет Победой!

— Так куда мы, вашу бога душу… едем? — перебил кочегар, с опаской поглядывая на умывающегося рядом безротого помощника.

— Теперь — только вперёд.

Кочегар кинул угля и закрыл топку.

Грохоча железными суставами, паровоз понёсся по зеркальной колее. Быстрее и быстрее. Дорога сделалась прямой и ровной: ни холмов, ни низин, ни леса, лишь выжженная земля и зарево огромного пожара впереди, упоительного и молчаливого. Пожара, который не являлся пожаром.

Котёл, такой большой, что край его казался не круглым, а прямым, как обрыв, котёл, такой глубокий, что дна его не было видно, — он таял в дымке, словно вылетевшее из трубы кольцо пламени. Из него исходил неистовый жар, приблизишься к краю — закипят и лопнут глаза, а кожа в мгновение станет чёрной. Совершенное пекло.

К котлу со всех сторон сходились дороги — железные и обычные, а по ним шли поезда, танки, машины, мотоциклы, со всех сторон устремлялись люди. И все до единого падали в котёл, воспламеняясь и сгорая в ласке пламени, как брошенные врагом сёла. Сусальное золото душ блестело в облаках.

В этом был строгий план. Сражение за право сгореть в огромном котле происходило в соответствии с этим планом, каждый поезд или бронеавтомобиль погибал в котле согласно графику, пройдя необходимую подготовку. Только после восхода семи лун, преодолев связанные с этим испытания и доказав свои способности к выживанию. С заданием справлялись не все. Ведущему К Победе требовались самые стойкие. Лишь они могли приблизиться к котлу и умереть в нём.

В тендере стало горячо, надрываясь маховиками и шестерёнками, состав летел прямиком в разверзшуюся пасть котла. Стремительно приближался к Победе. Когда гул в ушах стал нестерпимым, а жар в тендере таким, что дыхание обжигало лёгкие, кочегар выглянул в окошечко и последнее, что он увидел, последнее, чему успел удивиться, — были три огромных языка пламени: чёрный, синий и красный. Они носились над Котлом, словно плети в руках сумасшедшего всадника, слизывая спешащую к ним добычу.

Кочегар зажмурился.

И вдруг — темнота. Ни шума, ни запаха, ни света. Безмолвная темнота. Одно большое бесконечное ничто. Кочегар понял: это она! Победа! Теперь ему не нужна лопата, чтобы кидать в шуровочное отверстие уголь, не нужна топка, чтобы наполнять внутренности паровоза жаром движения, не нужен сам паровоз, не нужно мчаться на нём куда-то, не нужен машинист, не нужна одежда… Нет больше тела, не нужно даже думать, думать просто не о чем. Кругом ничто. И он — в самом центре. Потому что здесь он — Бог. Он есть центр бесконечной пустоты. Ему никто не нужен, целый мир перед ним, пустой, чёрный, бесполезный, но принадлежащий только…

Вдруг он увидел искорку, затем ещё одну. Их становилось больше, они зажигались одна за другой, пока вокруг кочегара не вспыхнули сотни, тысячи звёзд… Им не было числа: миллионы булавочных наверший, красивые, сверкающие, белые… все белые, абсолютно все, белые и немного странные, похожие на зубы.

На зубы дурака.

— — —

То, что я сейчас вижу перед собой, может, это и есть тот самый зуб дзен-дурака?.. Впрочем, не похоже.

Я задумался и понял — это пуля. Огромная, гигантская пуля, которая надвигается на меня с неотвратимостью неминуемой смерти. Она уже так близко, что почти касается моего тела, моего лба. Я смотрю на неё и вижу своё отражение в зловеще отполированной стали. Но главное то, что я вижу за собой.

Я вижу своё прошлое…

Наш абордажный корабль пристыковался к вражескому спутнику, тремя синхронными взрывами распечатал обшивку и обеспечил штурмовой пехоте доступ внутрь. Пехота — это мы — бойцы Французского Иностранного Легиона. Я, справа Ганс, слева англичанин Роберт. Мы рванули, как когда-то рвали в атаку наши деды и прадеды, в Первую мировую, во Вторую и в Третью. Как всегда, друг против друга, как всегда, заодно против тех, с кем не удалось договориться, в атаку, закусив смелость, как удила, мы рванули на смерть… и пули выдали нам её. Каждому. Не скупясь.

В тот момент я увидел свою пулю, увидел прямо перед собой… и время застыло. Эвакуация, капсула, пустыня, крепость Сиди-бель-Аббеса, чужие следы, рубец от топора на двери, старый корабль, телефонная будка… — всё это было лишь фантазией моего разума, отказавшегося поверить в то, что через долю секунды его не станет. Он подарил мне ещё один день. Плохой, хороший — не важно. Всего один день жизни…

И тринадцать историй, которые я сейчас забуду.

Навсегда.

III. Семена кошмаров

Натан бросил в огонь небольшой чурбанчик, и костёр ответил снопом искр. Пламя подавилось, но скоро справилось с добычей.

Егоркин, щупленький паренёк с яркими прыщами на подбородке, достал на свет Юч-Курбустана, небольшую фигурку местного алтайского божества, с огромным трудом выменянную у подслеповатой старушенции. Женщина не хотела расставаться с фигуркой, утверждала, что божество выточил некий могучий шаман, оказавшийся на Алтае ещё во времена гражданской войны. Егоркин в шаманов не верил, но на деревянного деда почему-то запал. В итоге женщина сдалась, а парень обзавелся талисманом, о силе которого даже не подозревал.

Егоркин протянул Юч-Курбустана Натану:

— Это будет токен.

— Что?

— Ну, жетон типа, у кого он в руках, тот и рассказывает.

— А, лады, я, значит, первый? Хорошо.

Натан взял в руки деревяшку и на мгновение ослеп и оглох — такого с ним ещё не случалось. История будто сама возникла у него в голове, и Натан начал.

— Расскажу вам, друзья… — Напротив него, над костром замерли в ожидании четыре освещённых пламенем лица, они тлели, будто кончики сигарет, становясь то ярче, то темнее, всё время меняли очертания и были не похожи на лица людей, с которыми он шёл по безлюдной тайге вот уже пятый день, — одну историю… она про людей, как и мы, идущих к своей цели… только их было двое.

Сапоги Салема

А. Жарков, Д. Костюкевич

Салем всегда хотел иметь такие же сапоги.

Бурые и потёртые, как пустыня на закате, с серебряными зрачками пряжек.

— Только не поднимай цену, — усмехнулся Кит, перехватив завистливый взгляд араба. — Язык пухнет от отказов.

Салем сплюнул огарок желтушной самокрутки.

— Оторву вместе со ступнями следующей ночью.

— Успеешь только нагнуться и испортить воздух. Хватит трепаться. Что там в котелке? — Кит подошёл к костру.

— То же, что и десять минут назад. Сухое дерьмо, которое даже не может окрасить воду.

— То, что надо! Когда к столу?

— Если не терпится — хоть сейчас… Тихо! Кит, ты слышишь?

Кит слышал, на его лице проступила неприязнь… и испуг.

— Мы слишком близко к Тропе. Слишком. Ночевать рядом с ней — дрянная идея.

— Но это единственный способ не потерять её, сам знаешь, на какие фокусы способно это место. А без Тропы мы не выйдем к Философу, не получим ответы на свои вопросы.

— Знаешь, мне кажется, все эти россказни про тварей, бредущих по тропе ночью, спешащих в Ад, что мы слышали по пути сюда, — не просто байки у костра. По ночам у меня ломит кости от воя и смеха.

— Всего лишь слуховые обманки, — без уверенности сказал Салем. — Как и сейчас. — Он положил револьвер на тряпицу возле сумки и принялся помешивать варево. — Да и демоны не могут сойти с Тропы. Так говорят.

— Чёрта лысого. Ты же видел сегодня следы… ночью по Тропе кто-то шёл, а потом свернул в лес.

— Корова или буйвол.

— Корова? Здесь?! С огромным тройным копытом?

— Заткнись — и давай свою миску! Я хочу пожрать и выспаться, а не изгадить со страху штаны.

* * *

Ночь Салем провёл в лихорадке видений, ему снились клыки и когти, смеющаяся фигура Философа и сапоги Кита, которые убегали в темноту, а после возвращались, но вырваться из лап сна удалось только поздним утром.

Земля вокруг потухшего костра и спальных мест окрасилась в красный. Кровь Кита была везде: на вещах, на углях, на лице и одежде Салема.

От напарника осталась только ноги, оторванные в коленных суставах. Шаровидные головки костей казались ослепительно-белыми в ярком утреннем свете. Было похоже, что их щепетильно вылизали.

Салем присел на корточки и стал стаскивать сапоги с обглоданных конечностей. Вернее, вынимать из сапогов остатки ног.

— Вот так-то лучше, вонючий ублюдок.

Теперь он пойдёт к Философу один. Всего день или два пути, если верить языкам и ветру.

Пока над костром сушились икры Кита, Салем сходил к ручью и отмылся от липкой крови. Когда он вернулся, выгоревшая земля вокруг костра была покрыта странными, нечеловеческими следами. Взгляд метнулся к мясу — на месте — значит, не придется снова жрать ту черную дрянь, которую собирал Кит.

— Поганые твари, я дойду! Ясно вам?!

За кустом со стороны Тропы раздался тонкий детский смешок.

Салем напялил на себя сырую тряпку, побросал вещи в мешок, а тёплое мясо запихнул в штаны бывшего напарника и закрепил на поясе.

По пути он несколько раз разворачивал рванину Кита и утолял голод. Он не зря потратил время на костёр утром, но как не экономил жёсткое мясо, к вечеру его запасы истощились. Когда жёлтое пятно солнца было готово освободить небо звёздам, араб свернул с Тропы и прошёл сто шагов на север. Подвернувшаяся поляна была так похожа на прошлую, что если бы не свежая зелёная трава на месте костра, Салем решил бы, что сошёл с ума или идёт по кругу.

Мерзкий голод подгонял тело, но туманил разум. Он набрал воды и сунул в котелок сухой чёрный обрубок.

— Что там в котелке?

Салем вздрогнул, узнав знакомый голос. Очередной трюк Тропы. Эти твари могли выкинуть что угодно. Салем решил подыграть, хоть сердце в груди и стучало как дятел.

— То же, что и всегда. Сухое дерьмо, которое едва может окрасить воду.

В ответ кусты зашевелились, и в мерцающий свет костра вышел Кит.

— То, что надо! Когда к столу?

— Хоть сейчас, — медленно произнёс Салем, цепенея от ужаса, — тащи сюда свой зад.

Он осмотрел воскресшего напарника, больше всего его интересовали ноги. Ниже колена. Но их скрывала тень от бревна, лежавшего у костра.

Кит посмотрел на сапоги Салема и усмехнулся.

— Оторву вместе со ступнями следующей ночью.

После этого он сел напротив напарника и больше не проронил ни слова.

Араб не знал, что ответить, что делать он тоже не знал. Доел и устроился спать.

В полусне до Салема дошло, что значат слова, что имел в виду Кит, и что с ним может произойти этой ночью. Он вскочил на ноги, натянул потёртые с пряжками сапоги и в безумном порыве рванул в лес. Миновав несколько оврагов, он понял, что оставил у костра мешок с едой и вещи. Ветки деревьев затрещали вновь.

Когда он приблизился к костру, ноги в кожаных сапогах будто застряли. Он дёрнул — не помогло — кто-то надежно удерживал их. Салем опустил голову, чтобы посмотреть, и, увидев, достал нож, с силой воткнул в ногу над коленом. Дикий вой разорвал темноту и разлетелся над чёрным лесом. Он бесился всю ночь до утра, пока не сорвался и не угас в хриплом безумном смехе. Пока не уполз в лес… освобождённый.

— — —

Натан закончил, и, немного смутившись, протянул Юч-Курбустана следующему.

— Теперь ты, Филин. Давай.

Филин, в жизни Филипп Нилов, широкоплечий крепыш, тащивший самый большой и увесистый рюкзак, принял талисман и тут же потёр им собственный, недавно стриженый затылок. В голове возник образ мрачной гостиницы. Не мудрено, о гостинице он думал с самого начала похода: тёплый душ, сухие носки, свежее исподнее… До этого он не ходил в такие продолжительные походы. Поэтому любовь к цивилизации разгорелась в нём моментально, в первую же ночевку, когда ветер трепыхал основательную двуспальную палатку, как голодный аллигатор кусок мяса. С тех пор Филина не оставляли мечты об отеле, невесть каким волшебным образом возникающем посреди алтайской тайги, прямо у них на пути.

— Расскажу о гостинице, — начал он.

— Ага, кто о чём, а вшивый о бане, — вставил прыщавый Егоркин.

— Молчи, а то топор понесёшь, — сухо парировал Филин, и Егоркин тут же заткнулся.

— Так вот, — продолжил Филин, — был один случай.

Босх, Иисус, Сторонний Наблюдатель

Д. Костюкевич

Стип заглянул в тёмный коридор отеля через объектив фотоаппарата и сделал снимок с большой выдержкой. Смотреть получившийся кадр не стал — любил копить ожидания. В этом было что-то магическое: пролистывать отснятое за день в надежде на откровение, жемчужину в речном песке.

В куче мусора у входа он нашёл кусок поливочного шланга, засунул его под дверь, оставив доступ лунному свету, и зашагал вглубь коридора, собираясь найти стойку ресепшн и оттуда продолжить осмотр.

Если кто-то и жил в этом заброшенном здании, то создания небольшие, хвостатые, крылатые. Далёкий шум — словно кто-то шевелился внутри стен — вероятно, являлся суетой мышей, а высокое похлопывание в маленькие ладоши — паникой их летучих собратьев. И, несомненно, здесь хозяйничали крохотные творения природы, копошащиеся в гнилом дереве, вьющие паутину в сырости углов.

Камера подпрыгивала на груди, фонарик ломтями жевал мрак, но того было слишком много, чтобы быть проеденным насквозь или явить пустотелую середину. Таких длинных коридоров Стип никогда прежде не встречал. И ведь не скажешь по отелю снаружи…

Он сделал ещё несколько снимков, снова с выдержкой — воруя у темноты, но не рассматривая добычу.

Каролина осталась в номере — отравилась чем-то на ужине, а, может, её настигла запоздалая курортная акклиматизация. Стип надеялся, что она спит, а не содрогается над кафелем уборной.

— Пойду к отелю, — сказал он полчаса назад.

— К какому? — Она приняла уже три таблетки, лицо бледное, влажное от ополаскивания. Он ничем не мог ей помочь, но всё равно чувствовал вину, собираясь уйти.

— Который пустует. Рядом с нашим, в сторону мыса.

— А… На который вчера весь вечер пялился?

— Ну, не пялился.

— Иди уже. Попытаюсь поспать.

Да. Наверное, всё-таки пялился. На террасы, закрытые щитами окна, язвы фасада — сидя у бассейна и потягивая виски с колой. В сумерках заброшенный отель, возвышающийся над забором и пальмами, производил завораживающее впечатление. Ни жгучее сиртаки, ни подсветка Парфенона не могли соревноваться в притягательности с мрачной молчаливой громадой.

Он выбрал взглядом балкончик на третьем этаже и наблюдал за чёрными прямоугольниками двери и окна, представлял, что кто-то скребёт, зовёт на помощь с той стороны, и в какой-то момент действительно услышал крик. Крик прозвучал только в его голове. Отель позвал его. Или его заложник. Такая фантазия будоражила кровь.

И вот теперь Стип внутри. В кишке бесконечного коридора. В надежде на впечатления и фотографии-откровения — ущербные, вымученные в распахнутом зрачке камеры, но уникальные и завораживающие в своей рахитичности, как все страдания человечества.

* * *

Слабый клинышек света за его спиной погас. Дверь закрылась.

Стип резко обернулся, и в тот же момент под потолком зажглись светильники. На несколько секунд он ослеп, а когда прозрел, отель изменился. Он больше не был пустым.

Его наполняли создания Иеронима Босха. Легионы чудовищ: сращенные части панцирных, пресмыкающихся, ракообразных, чешуйчатых…

Коридор превратился в обеденный зал, в котором твари трапезничали кусками человечины.

Стип отступил назад, упёрся в стену или широкую колонну и, понимая, что жить ему осталось всего ничего, поднёс к лицу фотоаппарат и нажал кнопку просмотра. Если хотите, это было его последним желанием.

Монстр с головой карпа уже подбирался к нему, острые кромки плавников блестели красным.

Увиденное на дисплее камеры поразило Стипа больше, чем развернувшийся вокруг ад. Сделанные в коридоре снимки были прекрасны.

На первом кадре благоухало поле роз: жёлтых, бардовых, белых, оранжевых, посреди пира красок стояло пугало, вокруг которого носились бабочки. На перекрестии из палок висели не лохмотья с выцветшей шляпой, а расшитый золотом мундир и сверкающая камнями корона.

Из жабр подползающего чудовища со свистом вырвался воздух.

На следующем кадре солнце залило склоны, свет был такой нежный и мягкий, что глаза Стипа наполнились слезами. Серебро поворотов и серпантинов дорог, с которых можно было восхищаться рекой, рощицей платанов и складками зелёных холмов.

Дальше — на третьем кадре — глаза ребёнка, такие голубые и глубокие, будто эти кусочки льда доставили прямо из холодильников рая.

Дальше…

Стип не успел. Плавник опустился и отрубил ему голову вместе с плечом.

* * *

— Иисус…

— Причём здесь этот плотник?

— Я ведь умер?

— Ты сменил направление, Стип. Или точку зрения, как угодно.

— Почему я не могу двигаться?

— Подожди… пусть оковы привыкнут к тебе. Тогда сможешь пройтись по номеру.

— Почему я не вижу их?

— Кандалы не любят приковывать к себе лишнего внимания.

— Почему я здесь?

— Кто свернул с дороги в ад, того не испугает предостережение «Эта дорога никуда не ведёт».

— Я не понимаю…

— Это не важно. Слушатели тоже ничего не понимают. Но у них есть иллюзорный выбор, они думают, что могут в любой момент покинуть место у костра.

— Что?

— Они слушают о тебе, а ты слышишь рассказ о них. И вот вы уже вместе. Но кто реальней? Плевать. Какая разница, кто кого породил и кто обитает в голове другого? Всегда есть четыре стены, есть рай, который видишь, только когда настигает ад. И ад, который ищешь, живя в раю. Когда поймёшь это — проснись и измени этот мир к лучшему!

* * *

В щите, навалившемся на провал окна — небольшая дырочка. Подарок ржавчины, поглощённый обед крохотных существ. Через неё льётся свет, через неё в номер втекает внешний мир.

Разбитое, как чьи-то надежды, стекло. Острые осколки на ковре.

Слишком короткая цепь.

Он пытается дотянуться до щита, выдавить его наружу, но сломанные ногти лишь скребут по металлу.

В небе — в его фрагменте, который ограничивают бурые края отверстия, в целом мире! — играют лазурные отсветы. Наверное, это поднимается дыхание остывшей воды бассейна, подсвеченное фонарями и глазами людей.

Он слышит музыку. Он почти может уловить ритм, удары здорового сердца. Почти.

И вдруг он чувствует… взгляд. Кто-то снаружи смотрит в закрытое окно.

Кто-то…

Стип кричит.

— — —

— Вот, — объявил Филин. — Всё.

— Кхм… — отозвался Натан. — Прикольно… передавай деревяшку. — При слове «деревяшка» у Натана неожиданно свело судорогой правую ягодичную мышцу, да так больно, что он едва не прикусил язык. Стиснул зубы, стараясь не закричать.

Филин протянул Юч-Курбустана следующему. Это был Гоша, весельчак и болтун, регулярно смущавший товарищей непристойными шуточками физиологического содержания. Он учился на биофаке и искренне увлекался микробиологией. Души не чаял во всевозможных бактериях, кишечных палочках и прочей невидимой мерзости, которую называл микробиотой.

— Ну, друзья, держитесь, ща Гоша выдаст.

— А ты раньше времени не бойся, у меня может и не страшная история…

— А какая?

— Поучительная.

— Да ладно?! И чему она учит? Мойте руки перед едой?

— Будешь умничать — не расскажу.

— Расскажешь, чурбан то у тебя. — сказал Егоркин и обнаружил, что его тело вдруг перестало ему подчиняться. Он передвинул глаза на бледного Натана, сидевшего по соседству, и увидел, что тот даже не моргает, а ошалело таращится на костёр, поверх костра.

— А дело было так, — начал Гоша.

Будьте здоровы

А. Жарков, Д. Костюкевич

— Вы принесли медицинскую карту?

Чахотка Кристиан с приоткрытым ртом смотрел на задавшего вопрос Могучего Сэма, директора орбитального филиала корпорации «Человек Энтертейнмент» (сокращенно ЧЭ). Кристиан даже подался вперёд — покряхтывая и постанывая, обратил к Сэму правое ухо. Он старательно изображал глухоту. Правила игры он уже понял — в «ЧЭ» брали только очень больных, желательно неизлечимо, одной ногой там, где сыро и неуютно планам на будущее.

Вдали от Земли человеку невообразимо трудно найти высокооплачиваемую работу. В солнечной системе Цуцер-Цы Кристиан уже как год перебивался с хлеба на воду, точнее, с пьяных ракушек Фе на росу из листа-источника номер одиннадцать. Эти «деликатесы» цуцерцы подавали нуждающимся у фонтана «Стыдно Жрать На Халяву». А вот у «ЧЭ» дела шли отлично — филиалы в каждой деревне, городе, даже на орбите. Без работы на корпорацию Кристиану можно было даже не помышлять о билете домой.

— Что? Что вы говорите? — прокричал Кристиан. — Я плохо слышу!

Могучий Сэм удовлетворённо кивнул. Из губчатого стола появился маленький красный рупор.

— ВАША МЕДИЦИНСКАЯ КНИЖКА!!!

Несмотря на скромный размер, рупор едва не взорвал ушную перепонку Кристиана.

— Да, да… вот.

Кристиан толкнул к директору толстую подшивку. Эта подделка стоила ему всех сбережений. Он поставил на кон всё.

— Вы же знаете, таковы требования, — ворковал Сэм, почти с нежностью поглаживая липовую медкнижку Кристиана. — Корпорация заинтересована только в тех, кто ценит каждую минуту жизни, кто не будет стараться скопить капитальчик на старость. А кто это, если не такие бедолаги, как вы, у которых диагноз или диагнозы отняли будущее?

Директор взвесил подшивку на руке. Могучий Сэм был третьим директором орбитального филиала «ЧЭ» за полгода.

— А впечатляет, весьма впечатляет! Какой объём! Портфолио толще я видел только у Кени Без Шансов… да только большую половину объёма его медкнижке добавило вскрытие… Так, что тут у нас…

Зашуршали листы, лицо Могучего Сэма озарилось. То и дело он всхлипывал, вскрикивал, хлопал ладонью по столешнице.

— Аневризма… ах, какая прелесть!.. анкилозирующий спондилит… вы только посмотрите!.. астма, ну, это, дружок мелочи… ацидоз Олбрайта, безоар, атипичная пневмония… ну и ну!.. болезнь Аддисона, Альцгеймера, Дего, Кавасаки, Лайма!.. лёгкие Паркинсон, Шагас, Эрдгейм-Честер… это пока лёгкие, пока… какой букет, какой ценный кадр!… ах, ох… васкулит, ай, ветрянка, эх, врождённый порок сердца… тут мы коллеги, что уж… грибковая пневмония, губчатый энцефалит, диабет, зеркальный синдром… ах и ой, ой и ах!… дисфункция гипоталамуса… батюшки мои!..

От этого перечисления Кристиану стало даже неловко, будь у него действительно все эти болячки, он бы помер ещё на пороге кабинета Могучего Сэма. Но огромного, гориллообразного директора ничего не смутило, даже наоборот, глаза его засверкали, а рот растянулся в добродушной улыбке.

— Надеюсь, родственники вас уже похоронили? Ха-ха, шучу. Мило, правда? Как вы до кабинета дошли и не заблудились со своим Альцгеймером? А кстати где он? Проводил и теперь ждёт вас снаружи? Вышел покурить с другом Паркинсоном? Ха-ха.

— Может быть, вы огласите условия? — спросил Кристиан, ему было не смешно.

— Ну разумеется. Условия замечательные, мы вас трудоустраиваем, а вы живёте и получаете деньги.

— Неужели? А что от меня требуется.

— Да практически ничего. Всё что смогли, вы уже сделали. — Могучий Сэм похлопал по медкнижке Чахотки Кристиана. — Так что не волнуйтесь, дорогой мой, вам же нельзя. Ха-ха. Вот здесь подпишите.

Кристиан подписал контракт, сильно тряся рукой, на всякий случай закатывая глаза и почёсываясь. И сразу же за его спиной возник ещё более здоровенный тип. Он был одет в заляпанный скафандр, а шлем держал в огромной руке.

— Пошли, — мрачно скомандовал тип.

Кристиану вдруг сделалось не по себе. Он попытался встать, но голова закружилась, и он упал со стула.

— Ну вот, — сказал Сэм, — едва не опоздали. Один дотащишь?

— А то, — отозвался тип в скафандре, — не впервой.

Придя в себя, Кристиан увидел, как ноги в скафандре перебирают уходящий вверх пол. Его несли, как девочку, на плече.

— Куда вы меня тащите?

— В шлюз.

— Зачем?

— Сам идти можешь?

Не дожидаясь ответа, его поставили на пол и направили вперёд по коридору.

— Куда мы идём?

— В шлюз, — спокойно повторил огромный тип.

— А что там?

— Там тебя сдадут в аренду Колонии Разумных Бактерий.

— Чего?! — удивился Кристиан. — Кому?!

Медведь в скафандре недовольно выдохнул и надел шлем. Из динамиков скафандра раздалось шипение.

— Что значит сдадут? Кому?! Зачем я им?

— Вот блин, — нехотя начал скафандр, — они же, мать их, Разумные Бактерии. Твои болячки им в кайф уничтожать. Стрелялка типа.

— Как это? — опешил Кристиан.

— Эй, Альгаймера своего выключи, да. Говорю, проходить они тебя будут, как игру. Всё, пришли.

— Стойте, подождите, — закричал Кристиан, глядя как тип в скафандре открывает первую дверь шлюза.

— Ну что ещё?

— Постойте, а мне скафандр! Нет, подождите, как же это?.. Да я вообще не болею… это липа!.. Я заплатил за справки.

— А меня не касается.

Тип провёл его в шлюз, зашёл сам, закрыл первую дверь и под шум дезинфицирующего разбрызгивателя принялся за вторую. Чахотка Кристиан пытался вырваться, дёргался в сторону двери, царапал скафандр, но служащий «ЧЭ» держал его крепко.

— Подождите, постойте, я не болен!

Вторая дверь медленно открывалась.

— А что будет, когда они меня «пройдут»?

— Выздоровеешь.

Сэм на секунду обрадовался.

— А потом? Потом я вернусь домой?

— Не пойму, контракт что ли вообще никто не читает? Ты читал контракт?

— Нет…

— Тебя перезапустят — восстановят по медкнижке все болезни…

Тип затолкнул его в большое, сырое и вонючее помещение, где с высокого потолка исполинской люстрой свисала Колония Разумных Бактерий, пол был залит чем-то липким, а вдоль стен сидели, лежали, едва шевелились люди, плотно покрытые пушистой разноцветной плесенью.

— И тогда вернут домой?

— …и начнут игру с начала, — прохрипел в закрытую дверь скафандр.

— — —

Гоша обвёл друзей победным взглядом, задержался на Филине. Он заодно с Натаном и Егоркиным пялился в одну точку, слева от Гоши, туда, где вроде бы должен сидеть Зязя, пятый член их команды. В жизни Завьял Мазулин. Гоша медленно повернул голову налево и почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Теперь слушайте меня, — прозвучал низкий утробный голос.

Тело

А. Жарков, Д. Костюкевич

Я — приёмщик. Работаю при свете жёлтых ламп. Помещения связаны узкими коридорами. По углам грязь. Чёрная. Липкая. Стен лучше не касаться.

Их привозят брикетами. В больших прочных пакетах. Я режу пакеты ножом и выпускаю сок. У меня перчатки. Чёрные. Видели крабовое мясо в вакуумной упаковке? Куски спрессованы. Кажется — большой кусок един. На самом деле нет. В нём много кусков поменьше. Они плотно уложены. Где заканчивается один — начинается другой. Чтобы понять, надо ломать аккуратно.

Так и у меня.

Только брикеты состоят из тел. Целых человеческих тел.

Руки, ноги, головы, торсы, члены. Они слеплены неуклюже и неровно. Нельзя понять сразу, где чья конечность. Они все мертвы. Они всегда мертвы. Перемешаны и спрессованы в вакуумной упаковке. Моя работа — разделять.

Я закрепляю брикет на цепях. Натягиваю. Ломаю. Осторожно. Если порвать кожу — будет брак. Мне не нужен брак, мне нужны целые тела. Каждое отдельно.

Жёлтая лампа дрожит. Меркнет. Лопается. Включаю фонарик, иду за другой. Жирные стены коридора. В кладовке есть запасные. Много жёлтых ламп. За спиной гудят цепи. Эхом по коридору. Беру лампу, возвращаюсь.

Я здесь один. В этом цеху я всегда один. Всю ночь. Я, цепи и «крабы». Лампа снова горит. Беру палку и приступаю к работе. Разделяю брикет на куски поменьше. Чтобы по пять-шесть тел. Всего в брикете три тонны. Нетто. Примерно полсотни тел. Плюс-минус парочка.

Небольшие куски блестят на поддонах. Многорукие монстры. Осматриваю. Где голова, куда тянется тело, где заканчиваются ноги. Чёрные перчатки скользят по плечам. Просовываю кисть, расталкиваю. Это как развязывать узлы. Или как распутывать провода. Моя работа требует выдержки и внимания.

Обычно кости целы, но иногда порваны связки. Тела охлаждены. Хрустят, когда сгибаешь. Разлепляю, отделяю — один есть. Вешаю на цепь и отправляю в соседний цех. Поехало. Берусь за следующее. Голова влипла в пустой живот. С волос сыплется ледяная крошка. Женщина, слишком много волос, и грудь повреждена. Жёлтый жир кусками. Вскрытая женская грудь — мерзко. Некондиция, брак. Можно разрезать. Такое бывает. Редко, но бывает.

Перекур. Сегодня первый. Сигаретный дым тёплый. Сигарета похрустывает от затяжки. На поддон натекла розовая лужа. Воняет. Но не кровь.

Тушу сигарету, одеваю перчатки.

Просовываю руку, расшатываю плечо, отодвигаю, вижу лицо. Гладкое. Раздутое. Тоже брак — видимо подгнило до заморозки. Разложилось. Полный набор ароматов. Газы пропитали ткани, разгладили морщины, раздули лицо, вывернули губы, вытолкали язык.

Прижимаю к вискам покойника пальцы. Чтобы поднять, отделить голову. Глаза открыты и смотрят на меня. Взгляд из чёрного колодца смерти. Тоже бывает — пустые стекляшки. Всего лишь. Виски тёплые, даже через толстые перчатки. А вот это странно.

Что-то мелькает в зрачках.

Мертвец стонет, содрогается в капкане из тел.

Боже…

Меня отбрасывает назад. Спазм страха. Неприятие происходящего.

Этого не может быть!

Пячусь, утыкаюсь хребтом в стену. Нет, что-то металлическое — ванна с браком. Кто-то крепко стискивает мой локоть. Кричать не получается, нет воздуха. Раздутое лицо смотрит на меня, глаза вращаются, рот кривится. Холодная хватка больно сжимает локоть. Боюсь обернуться. Рассудок в ловушке. Сменщик?

Всё-таки оборачиваюсь.

Никакого сменщика.

В ржавой ванне — куски тел. Работа разделочной пилы. Через бурый край свешивается рука, отпиленная в плечевом суставе. Серые узловатые пальцы стискивают мой локоть.

Лампочка мигает. Чувствую во рту медный привкус. Кажется, прикусил язык.

Ломаю холодные пальцы, словно сосульки. Ищу дверь. Нахожу. Почти спасение.

Бежать. В коридоре — пунктир жёлтых ламп. Я оборачиваюсь. Кретин! Зачем?!

Мир наполняется безумием. Оголённый провод. Я принимаю ад с отсрочкой. Они смотрят на меня. Десятки глаз. Заиндевевших шариков. Хруст распутывающихся конечностей забивает уши. На пол осыпается лёд. Синее раздутое лицо. Улыбается. Из узлов мёртвой плоти.

Я узнаю́ его! Узнаю́ их всех!

Днём перед приёмкой я отбираю тела. Людей с минимальной общественной значимостью и социальной полезностью. Десятки неудачников. Сотни фотографий. Тех, кто не смог заработать на лицензию жизни. Живые никчемности. Мусор. Я рекомендую таких к новому применению. Они станут биокомпьютерами. В армии. Мёртвыми операторами боевых машин.

Но просто ставить галочки на фотографиях — трусость. Это как сказать «пли» — и отвернуться. Поэтому раз в два дня я — приёмщик.

Они попадают сюда. В брикетах по три тонны. Нетто. В холоде ожидания.

Но сегодня случилась ошибка. Приёмщик не должен получить «свою партию» — тех, кого отбирал. Таков контракт.

Многорукое чудовище приближается. Распадается на тела. Сочится розовой жидкостью.

Никакой ошибки. Они — за мной.

Я пачкаю дерьмом штаны. Я сам — безвольное дерьмо. Ноги подкашиваются. Колени разбиваются о бетон. Зубы щёлкают. На пол плюхается откушенный кончик языка, кровоточащая тварь. Кровь заполняет рот, сочится наружу.

Бежать… Нет. Это слишком просто. Как закрыть глаза.

Наконец и от меня ничего не зависит. Только малость.

Умереть.

— — —

Друзья слушали, боясь пошевелиться. Впрочем, двое и не могли. Тонкие губы рассказчика дёрнулись и растянулись, неуклюже имитируя человеческую ухмылку. Только сейчас друзья поняли, что существо сидит на месте Зязи и держит в белой костлявой руке деревянного Юч-Курбустана.

— Кто следующий? — прохрипел приёмщик. — Кому мне передать жетон? А-а… не только у вас есть друзья.

Приёмщик встал, развернулся и исчез в темноте. Не успели товарищи перевести дух, как на его месте возник Зязя, сел у костра и поджег сигаретку.

— Я что-то пропустил? — весело спросил он. — Ходил отливать. Вы чё так уставились, пацаны?

Первым раскрыл рот Филин:

— Ты это… в порядке?

— Ну да, — выпуская дым, удивился Зязя. — А чё?

— Ничего странного не видел?

— Нет, — вскинул брови Зязя, — неужели девчонки?!

— Ага, если бы, — непослушным голосом отозвался Егоркин. Паралич немного отпустил, но тело по-прежнему слушалось с трудом.

— Ну, тогда вот вам моя история, — произнёс Зязя, сжимая фильтр зубами и поднимая к лицу деревянного Юч-Курбустана. — Страшная. Про маньяка.

Половина

А. Жарков, Д. Костюкевич

Она была в ванне, когда он вернулся.

Не вся. Половина.

Олег привалился к откосу, схватился за край длинной раковины. К своему удивлению, спрятанному под пластами страха, как горошина под матрасами, он не почувствовал отвращения. Недавно съеденный ужин спокойно лежал в желудке, зато кровь оглушительно застучала в висках.

И да — ему было очень страшно. Он боялся того, что они (он не мог думать о полицейских не иначе как они, только так… они — люди, которые будут задавать вопросы) всё повесят на него.

Труп его жены.

Эту кровь на кафеле и полу.

Всё это.

Стеклянные глаза Марии смотрели на него с неким осуждением. Из верхней половины тела продолжала сочиться кровь, сток ванны забили какие-то серые ошмётки.

— Это не я, — сказал вслух Олег. — Нет.

Не он…

…убил и распилил жену пополам.

…расчленил нижнюю часть на куски и завернул их в чёрные пакеты для мусора, которые были разбросаны по узкому коридору.

…не он собирался поступить так же с другой половиной.

— Ты уверен? — сказал кто-то, и Олег всё-таки закричал.

Голос был холодный и цепкий, как рыболовный крючок. Он донёсся из зала.

Олег заставил себя двигаться.

Незнакомец сидел в кресле, с его рук, раскинутых на подлокотниках, капала кровь. Под потолком горела единственная лампочка. Лицо человека пряталось в пыльной тени.

— Ты ведь хотел этого, — сказал убийца. Не спросил — подсказал.

Олег почувствовал, как слабеют ноги… и ещё… он испытал странное облегчение, его рваное эхо.

— Кто ты?

Незнакомец рассмеялся.

Олег сполз по стене.

— Кто ты? — слабо повторил он, глядя на ножовку. Инструмент лежал на паркете — между ним и убийцей. Режущее полотно покрывали чёрно-красные сгустки.

Незнакомец подался вперёд — в круг жёлтого света.

— Ты знаешь, кто я.

Да, Олег знал. Уже видел это лицо — и не раз. В треснувшем зеркале ванной, в которой пытался укрыться от надрывного пьяного визга. Видел эти налитые кровью глаза и перекошенный злобой рот. Лицо одержимого ненавистью человека, мечтающего распахнуть дверь, ворваться в спальню и заткнуть наконец «эту суку». Лицо жалкого неудачника, который знает, что никогда не решится на это.

Своё лицо.

Человек напротив носил это лицо непринуждённо, будто маску. Его голос был спокоен, окровавленные руки не дрожали. Исказившая лицо ненависть казалась восковой.

Отработавший представление мим, забывший смыть мёртвый неподвижный грим.

Его тёмная половина.

Да, Олег не раз желал смерти Марии… но убил не он. А человек напротив… человек?

Незнакомец с его лицом поднялся из кресла и стал надвигаться. Как-то странно, рывками, будто останавливаясь, застывая при каждом шаге и меняясь. Его рука сжимала то ножовку, то топор, то скальпель… неизменно в крови, бурой, свежей, она капала на пол, он приблизился к Олегу, сел напротив на корточки и почти болезненно заглянул в испуганные глаза.

— Что тебе нужно? — прошептал Олег. — Зачем ты это сделал?

— Я? — Убийца не ухмылялся, но Олег почувствовал затхлое тепло из приоткрывшегося рта. — О, это не я. И она жива. Я только помог ей. А тебе… тебе подарю жизнь. Новую жизнь. Не упускай такую возможность. Шанс всё исправить.

— Что?.. О чём ты?..

— Скоро поймёшь, — незнакомец наклонился и впился зубами в губы Олега, проник шершавым языком в рот, вошёл в гортань, его язык набух и раздулся, заполнил всю полость, сделался скользким, как кусок мокрого мыла, и устремился через горло к сжавшимся внутренностям. Глазные яблоки незнакомца коснулись глазных яблок Олега и тут же потеряли целостность — слились в две крупные капли… Навалилась темнота, чужой язык заполнил каждую клетку, руки и ноги налились тяжестью двойного тела. Голова откинулась назад, будто пудовая гиря. Дыхание остановилось.

Олег умер.

— Теперь ты готов. Иди к ней, она ждёт.

Окружавший его мрак затвердел, обрёл очертания, вытянулся в длинный коридор, вспыхнул в глубине светом. Странным, розовым, мерцающим. Олег лишь подумал о движении, а его тело уже подхватила неведомая сила и понесла вниз, в глубину чёрного пространства, к увеличивающемуся с каждой секундой розовому пятну. Пятно приближалось, росло, свет становился всё сильней, распадался на переливающиеся, точно живые, щупальца лучей, сиял так ярко и нестерпимо, что Олег наконец не выдержал и закрыл глаза.

Падение закончилось ощущением прохлады по всему телу. Он открыл глаза и в ярком свете, заменившим душную и тёплую темноту, начали проявляться странные предметы: белые стены, стол на колёсиках, кресло…

— Не волнуйся, ты не убил её, — донеслось эхо далёкого падения.

…перед глазами возникло кресло, потолок в огнях, белые, расставленные в стороны ноги, розовые пальцы, сверкнули лезвия ножниц, боль наполнила лёгкие.

— Поздравляю, у вас мальчик.

Темнота рассеивалась, наполняясь звуками, запахами и вкусами. Всё казалось непривычным и новым. Прежняя память стремительно рассеивалась, как дым от потухшего костра. Угли прошлого ещё источали воспоминания, но стремительно остывали, погружая разум в забвение.

Чьи-то глаза улыбались над бледно-синей тряпичной маской, смотрели сверху, сильные руки придерживали ослабевшее тело, голову. Он увидел женщину с улыбкой облегчения на бледном лице, уставшие от боли глаза, прилипшие ко лбу растрёпанные волосы. Она лежала в странном кресле, расставив ноги.

В таком виде её сложно было узнать, но это она… память вспыхнула на прощанье странным именем «Мария» и погасла.

— Вы уже решили, как назовёте?

Лицо в маске отдалилось, передавая Олега в другие руки, тёплые, мягкие, нежные.

— Ещё нет…

— Хороший малыш, крепкий, — человек в маске потянулся к завязкам на затылке, начал распутывать. — К сожалению, пришлось оперировать, но вы быстро поправитесь.

Он снял повязку и посмотрел на Олега.

Олег узнал его лицо.

И тут же забыл.

— — —

Дослушав до конца, друзья переглянулись.

— Зязя, ты это, пока отливал, ничего странного не видел? — поинтересовался Филин.

— Да нет же!

— Тут подваливал какой-то мужик… странный…

— Не то слово странный, мужик натурально стрёмный, — перебил Егоркин.

— И чё? — выпучил глаза Зязя. — Я-то тут причём?

— Может, он сейчас наши вещи навинчивает! — воскликнул Натан, вскакивая с места. — Ай-да проверим!

Егоркин, Филин и Гоша подорвались за Натаном к палаткам, подсвечивая путь фонариками. По дороге Гоша хлопнул по плечу Зязю, мол, давай с нами, чего расселся. Зязя сморщился, бросил в костёр сигарету и последовал за друзьями.

В палатке они ничего не нашли, вокруг — тоже. Повернувшись в сторону оставленного костра, Егоркин потушил фонарик и присел:

— Садитесь! Садитесь! Быстро!

Натан и Филин присели рядом, а Гоша навалился на Зязю, так что оба рухнули на траву как мешки с картошкой.

Вокруг костра сидело пятеро фигур, одна из них бросила в костёр небольшой чурбанчик, и в небо устремился веселый хоровод мерцающих искр.

— Это что за чертовщина?

— Тихо ты…

Друзья замерли и прислушались. Трое из непрошенных гостей сидели к друзьям спиной, а двое лицом. Один передал другому какую-то фигурку, и тот начал рассказ.

Больной

А. Жарков

Каштановые волосы мелькнули рядом с кипящей кастрюлей.

— Варя! я тебя чуть не задела, хватит бегать!

— А правда? А правда?

— Не отвлекай, что — правда?

— А правда про людоедов?

Над далёким лесом вспыхнула кромка солнца — подмигнул заполярный полдень.

— Вынеси мусор.

Лампа на лестнице ярко вспыхнула, скрипнула и перегорела, двери соседских квартир почернели.

— Мне страшно. Мама, я боюсь!

— Не видишь, я занята.

— Там темно.

В тонком луче фонарика возникала и исчезала реальность. Вещественный мир — стены, двери, ступени — существовали только там, где был свет. Пар дыхания рисовал размытые границы отобранного у пустоты пространства. Сердце мешало дышать и слушать.

Но свет застыл, вдох замер, невидимые звуки добрались до маленьких ушей. В кулачке предательски хрустнул мусорный пакет. Пустота за углом ожила хриплыми стонами и тяжелым сопением.

Свет метнулся вверх, вниз, звякнув стеклом, пакет развалился на холодном бетоне, хлопнула дверь.

— Мама, мамочка, там кто-то есть!

— Кто?

— Не знаю, мне страшно! Я не хочу туда идти!

— А где пакет?

— Не знаю.

— Ты его выбросила?

— Мне страшно!

Красной тряпочкой платье забилось в угол. На испуганном детском личике слезинками блеснули серые глаза.

— Пойдём, сходим вместе, наверное, это сосед.

— Не пойду, я его боюсь, он людоед!

— Что за глупости? Какой ещё людоед?

— Я боюсь.

— А ты не бойся. Людоедов не бывает. Давай я тебе расскажу.

Привычно вздохнув, диван скрипнул мягкими пружинами. Мелькнув на прощанье, под пледом спрятались детские коленки.

— Садись, я расскажу, почему наш сосед не может быть людоедом.

«Когда-то очень давно, много тысяч лет назад…» — «Стопятьсот?» — «да, стопятьсот тысяч лет назад, люди были дикими, как животные, и ели друг друга». — «Других людей?» — «Да. Вот тогда они звались людоедами. Затем, когда люди поняли, что съели всех, кроме своих родных, они стали есть животных: рыб, птиц, быков и зайцев. Но ловить диких животных оказалось трудно, и тогда люди стали выращивать животных сами». — «Чтобы съесть?» — «Правильно — выращивали животных, чтобы съесть. Ну… как салат на грядке. И очень долго люди растили себе животных таким образом, чтобы питаться их мясом и внутренностями. А из костей делали муку и всякие полуфабрикаты. Но однажды они поняли, что питаться мясом животных вредно и так же плохо, как есть других людей и перестали так делать. С тех пор прошло очень много времени и в мире не осталось ни одного человека, который бы ел животных. И уж точно ни одного даже самого маленького человечишки, который бы ел других людей. Так что тебе нечего боятся. Пойдём, выбросим мусор вместе. Идём?» — «Там темно». — «А мы фонарик возьмем». — «С ним тоже темно».

В трясущемся жёлтом свете, тонкие пальцы вернули в пакет мандариновую кожуру и тяжёлый обломок кокосовой скорлупы. Звякнув, мусор отправился в контейнер. Соседская дверь стукнула замком, и чужие звуки выросли в проходе. Белым пятном вспыхнул перед фонариком грязный, в бурых пятнах фартук.

— Это… это я палец порезал.

Хриплый, булькающий голос принёс необычный запах. Ватный воздух застыл, как пюре и не хотел наполнять лёгкие. Будто его высушили и убили.

— Ваша девочка меня боится. Смешная. Хочешь, покажу зверушек? Пойдём, у меня дома кролики.

— Мама, я боюсь…

— Глупышка, это же сосед.

— Пойдём, покажу кроликов. — Занавес чёрных губ раздвинулся, обнажив тонкие, острые зубы. — У меня их много, очень много…

Красная лампа изрезала чёрной сеткой стены. Клетки сверкнули сотнями живых, молчаливых глаз. За спиной скрипнул басом тяжёлый засов.

— Вот мои кролики. Смотрите, как много!

Клетки оказались забиты животными, большие уши дрожали от хруста съедаемых листьев. Поверхность стола в углу шевелилась. Всматриваясь, испуганные глаза командовали ногами, торопя дыхание и страхи, в висках забился пульс. Рядом покачивались чёрные треугольники, в густые лужи тяжело падали плотные капли, душный воздух пытался вывернуть тело наизнанку.

— Что это?!

На столе, в вязкой луже дергалось существо. Худое тельце блестело чёрным мясом и розовыми костями. Рядом, в большой серой миске, лежали обрубки пушистых лап и усатые мордочки со слипшимися ушами.

— Вот тут я их разделываю…

Нож сверкнул в красном свете и каштановые волосы девочки рассыпались на полу. Второй удар застрял в груди женщины. Сизые пятна под глазами, толстые губы, заплывшая в складках шея, белое лицо озверело метнулось в сторону. Скрежет и стон разорвали комнату, посыпались клетки, лопнул свет и мир перестал существовать.

* * *

Зима отступила. Уже третий день красные лучи и длинные тени наведывались в холодный северный город. Мёртвые стены пустой квартиры приняли старую хозяйку. Приняли, но не смогли узнать: лицо её постарело, волосы посерели, глаза утратили блеск. Печальный взгляд цеплялся за прошлое. Детские тапочки сиротливо забились в пыльный угол. Знакомые, привычные вещи, прежде любимые, терзали сердце. За три месяца в больнице она отвыкла. Но ничто не давило так сильно, зло и беспощадно, как глухая, пульсирующая тишина.

— Почему его никак не наказали?!

— Но мы не можем, он всего лишь больной.

— Что значит больной? Он же убийца. Он мою дочь убил. Едва не убил меня.

— Вы же знаете, что звероедение — это болезнь. Научно доказано. Больной принял вашу дочь за кролика и съел, ему назначен курс терапии, он принимает таблетки.

— Но он человека, человека съел, а не…

— Вы должны быть терпимее.

Последний взгляд на мёртвые углы и пустой диван, и окна ответили хлопнувшей двери. Тяжёлые шаги спустили женщину во двор, где три подъезда выходили в залитый асфальтом квадрат. Прежде он был пуст. Но всё изменилось — теперь он населён. На неё внимательно смотрели странные существа, которых она прежде не замечала — бесформенное пятно на скамейке, другое подпирает стену, третье выглядывает из-за мусорного бака. Во всех узнаётся что-то общее и уродливое: толстые шеи, опухшие лица, сизые пятна под желтыми больными глазами.

За спиной булькает чей-то голос, и воздух пропитывается утробным смрадом:

— Одинокая женщина. Думает, что кролик был её дочерью.

— Она, похоже, тоже кролик.

— — —

— Чего только не бывает, — отозвался один из незнакомцев, сидевших у костра вместо ребят.

— У меня тоже история есть, — скрипучим голосом сообщил другой и протянул руку за фигуркой. В этот момент пламя полыхнуло ярче и осветило его кисть, та вспыхнула, как лампочка. И друзья увидели три толстых пальца, покрытых зеленоватой сморщенной кожей.

Существо зажало в руке фигурку, поёрзало на пеньке, который раньше занимал Филин, и начало:

Чудовища

А. Жарков, Д. Костюкевич

— Ты ведь знал, чем это закончится, — сухо сказал Шэр-ар-дю. — Ведь знал.

Эрх-ин-ка молча смотрел мимо инспектора. На дверь в конце коридора, над которой пульсировала алым статус-лента. Кольца наручников пели запястьям колыбельные.

— Молчишь? Не думал, что она может залететь? Когда трахал это чудовище, не допускал такого расклада?.. — Инспектор замолк. Жёсткий наконечник хвоста выбил из дополнительной головы Эрх-ин-ка гулкий звон. — Куда пялишься! На меня смотри! — закричал Шэр-ар-дю в глаза арестованному. — Не знал, что человеческая самка может забеременеть от киньлисанца?! Это же международный скандал!

Эрх-ин-ка упрямо поднял взгляд на дверь. В уголке порванного рта блестела кровь. Инспектор занёс кисть хвоста для нового удара, но что-то его удержало. Он посмотрел через плечо — на дверь палаты.

— Да. Она там. Твоя Кристина… И ты знаешь, что теперь ждёт это беременное чудовище.

Это было хуже удара. Хуже смерти. Лицо Эрх-ин-ка исказила боль.

— Эрх…

— Да, Кристина?

— Ох… ты можешь немного медленнее…

— Конечно, память моих сердец. Конечно…

— Говори… что угодно…

И Эрх-ин-ка говорил, хотя представители его народа не пользовались словами во время соития. Роль зрения и осязания, главенствующих органов чувств у людей, у киньлисанцев также была незначительна. Киньлисанцы получали наслаждение от «созерцания» физиологических процессов партнёра.

«Цикл сексуальной реакции» Кристины был прекрасен, как танец трёх Солнц на клинке Ра-аба-ха. Эрх-ин-ка (а рядом с ней — просто Эрх) не испытывал ничего подобного. Никогда.

Он пил события, происходящие с организмом Кристины, как божественный коктейль. Во время ласк, нарастающего возбуждения, сладкого страха, толики отвращения к его твёрдому телу, оргазма и… Все эти стадии являлись частью продолжительного процесса сексуальной реакции.

Эрх чувствовал, как начинает выделяться её вагинальная смазка. Как расширяется и удлиняется влагалище. От прилившей крови набухают половые губы, клитор и грудь. Учащается сердцебиение, дыхание и кровяное давление.

А потом эти изменения нагнетались, росли. Быстро. Очень быстро. Быстрее подлунного затмения.

И в какой-то момент ему становилось мало «созерцания», он желал ощущать её и себя. Вместе. Единым целым. Он удлинялся и уплотнялся, заменяя отсутствие собственных нервных окончаний рецепторами Кристины, и оглушающая волна выкидывала их к порогу оргазма, единого для обоих.

Содержания половых гормонов — эстрогенов, а затем лютенизирующего гормона — перед её овуляцией резко увеличивалось; на три четвёртых криберра подскакивала внутренняя температура тела.

— Кристина…

— Эрх?..

— Я… я это ты.

— Да, любимый. А теперь помолчи…

— Нет! Я не позволю! Я хочу, чтобы она… я хочу стать отцом… — Эрх-ин-ка расправил могучую грудь, и его оковы запели, натянулись струнами.

Шэр-ар-дю отступил, тут же приблизился. Тяжёлые хитиновые элитры на спине раздвинулись, и в тусклом свете подземных ламп сверкнули огромные глаза основной головы.

Эрх зеркально повторил действия инспектора — не мог иначе…

— Тогда ты знаешь, что делать, — отозвался во внутренностях арестованного второй голос Шэр-ар-дю.

— Да, — был ответ.

— Ты спас меня… — шептала обессиленная Кристина, цепляясь за крепкий вертлуг Эрха, чтобы не упасть. Вечернее солнце катилось к закату, из-за громадного чёрного спутника пробивались белые лучи Та-у-ри — другого, смертельно-опасного светила. Кристина знала, чем оно грозит ей, человеку… и не спрашивала, молилась: — Мы успеем… мы не сгорим…

— Мы успеем, мы не сгорим. Держись крепче.

Едва не поскользнувшись на раскалённых добела панцирях, под которыми растения укрылись от смертоносного взгляда Та-у-ри, Эрх остановился — спасение. Киньлисанец и человек упали в сырую нору, словно уставшие путники на мягкую постель.

Теперь это их дом. Эрх покинул город, бросил всех ради неё. Здесь Кристина подарит ему детей. «Дикари», — мысленно произнёс Эрх, думая о том, что они собирались сделать с несчастной девушкой. Здесь, именно здесь он познает счастье отцовства, воспитает своих сыновей… пусть у них будет всего один отец, но он сможет, он справится, его сердца подскажут, как правильно!

— Любимый… — Кристина смотрела в глаза дополнительной головы Эрха. По щекам текли слёзы.

— Не бойся. Я же обещал, что не отдам тебя им… Всё будет хорошо, у меня будут дети, уже очень скоро…

— Но мне плохо… внутри так странно…

— Не волнуйся, ты скоро перестанешь бояться, чувствовать, хотеть, — Эрх переложил мягкое и уродливое человеческое тело в подходящую ямку. — Вот так, отличное место.

— Пло… мне… ггххх…

— Уже начинается, ты подарила мне счастье… как же я люблю тебя!

Последних слов Кристина не услышала. Её тело стало надуваться, стирая прежний человеческий облик и превращаясь в огромное яйцо. Сначала в нём переливались разноцветные струи, внутренние потоки перераспределяли белки, жиры и углеводы, из которых состоял организм, затем скорлупа затвердела, и лишь по шершавым неровностям можно было догадаться о том, где у женщины когда-то было лицо… и как оно выглядело.

Вынырнув из-за спины, основная голова Эрха с удовольствием созерцала удивительный процесс. Эрх провёл щупальцем по желтоватой скорлупе и довольно клацнул жвалами:

— Вот вам, дикари! И никакого аборта!

— — —

— Мы должны что-то сделать, — прошипел широкоплечий Филин. — Давайте выйдем и наваляем этим уродам!

— Да погоди ты, может, это вообще… — прошептал в ответ Натан.

— Что «вообще»?

— Ну, не люди, вот что.

— И что? Так и будем сидеть и смотреть? А потом что? Пойдём зароемся в спальники и задрыхнем, как ни в чем не бывало?

— А ты что предлагаешь?

— Да блин, ты тормоз, я уже предложил!

— Пацаны, не орите так, а то услышат!

— Да ну и хрен бы с ними… вон смотри, один свалил куда-то…

— Стой, Филин, ты охренел, придурок, вернись!

Но Филин не остановился. Он подошёл к костру, сел на освободившееся место, взял протянутого ему Юч-Курбустана и, облизав пересохшие губы, заявил:

— Теперь слушайте меня.

Мистер президент, обнимите свою вдову

Д. Костюкевич

Они ждали его внизу. Голодные, злые, нетерпеливые. Как и последние двадцать месяцев.

Но сегодня он собирался завоевать их расположение. Его пиар-команда предложила одну безумную, но перспективную идею.

«Может сработать», — думал президент, делая глоток грибного чая. От грибов на первое, второе и третье мучила ужасная отрыжка, но это единственное, что в избытке росло в темноте плантаций президентского дворца. Даже на крыше — под грязным тентом зачехлённого ядерной зимой неба. Запасы других продуктов приходилось строго дозировать. Президент непроизвольно облизал губы.

Хорошо хоть прекратился дождь, хлеставший почти неделю в стрельчатые, толстые окна столовой, кабинета, спальни и фитнес-зала. Ядовитый ливень, от которого из котлованов вокруг дворца поднимался зелёный пар. Это нервировало президента — что сделал дождь со ждущими внизу людьми?

Нет, ему определённо требовался хороший завтрак! В обход разработанному меню.

Президент подтянул к себе раструб связи и распорядился. Выслушал вялые протесты и снова прикрикнул.

Бледная Ламия, официант и секретарь в одном лице, внесла огромный позолоченный поднос. Рис с грибами… опять грибы, он же просил! Присмотрелся, остыл — деликатесные лисички. Три куриных крылышка, вызывающе заострённые, золотистые, украшенные рубленым лучком, рядом соусница с бледно-розовым хвостиком взбитой пасты. Белый хлеб с обжаренными семечками лежал на салфетке, вышитой цветами флага. И, конечно, кофе — безумно сладкий, безумно крепкий.

— Что-нибудь ещё, господин президент?

Президент аккуратно разложил столовые приборы, расправил на коленях салфетку.

— Подготовьте Монику. Мы выйдем с ней в одиннадцать.

— Платье? Официальный костюм?

— На ваше усмотрение, — отмахнулся президент, поглядывая на крылышки. Казалось, слюна блестит даже в уголках окаймлённых морщинами глаз.

Ламия кивнула и вышла.

Он управился с ранним завтраком столь же молниеносно, как призывы к войне проглатывались людьми у телевизоров, обиженными на всех и вся.

Вентиляция давно не работала, чтобы насладиться сигарой пришлось приоткрыть массивное окно. Он справился, как когда-то с новой реальностью и голосами. Они никуда не делись, лишь сделались раздражительней и агрессивней.

Как только рама с толстым стеклом провернулась, открыв щель во внешний мир, голоса хлынули в столовую.

— Мистер президент, спускайтесь к нам!

— Тридцать пять миллионов в одном костре! Мы не забыли!

— Умри с нами, гад!

Он обрезал дымящийся кончик сигары, накинул пиджак и стремительно распахнул дверь.

— Сэр, ваша супруга ещё… одевается, — сообщил телохранитель, прижимаясь ухом к раструбу переговорной трубки. — Десять минут.

— На балкон. Как только будет готова. Передай Ламии.

Раскрылись кевларовые зонты, упали вниз факелы — разогнать тени, подсобить немощному небу. Президент решительным шагом ворвался на бетонный островок, полы плаща химзащиты хлопали по икрам.

— Привет! Привет! — проревел он в громкоговоритель респиратора и яростно замахал рукой. Как в старые времена. Привычки не меняют.

Толпа внизу взорвалась криком.

Его народ. Его люди.

Они не могли проникнуть во дворец, зато могли говорить, требовать, кричать. Фильмы об ордах зомби упустили эту страшную возможность. Мертвецов в огромной воронке под стенами президентского дворца не заботил погибший кинематограф, они выбирались из проломов, протискивали свои костлявые тела в трещины, накатывали волнами гнили. Чёрные лица поднимались к широкому балкону, разлагающаяся плоть, жёлтые кости, обрубки тянулись вверх.

Впрочем, всё как всегда. Неугомонные избиратели.

На горизонте чернели распятия.

Президент прочистил горло, положил руки в резиновых перчатках на перила и остановился взглядом на случайном лице — он поступал так всегда: обратиться ко всем и лично к кому-то. Зомби (маркер для взгляда) вперился в балкон пустыми глазницами. Правая половина лица кожурой свисала на плечо, вместо рта маслянисто блестела рваная рана. Казалось, мертвец ухмыляется. Президент зря боялся дождя — едкая влага оголила и вылизала черепа митингующих, словно те, кто скандировал под окнами всю неделю, натянули белые шапочки для купания.

— Сэр, ваша супруга… — послышалось из-за спины.

«Хорошо. Я смогу».

Он поманил рукой, ни на секунду не теряя зрительного контакта с толпой.

Моника была в синем вечернем платье и шляпе с широкими полями. Президент видел её боковым зрением, но от него не скрылось, что слизь успела пропитать кружевной воротник, а отломок кости бугрит рукав.

Руки Моники сковали за спиной наручниками, движения ног контролировали два металлических шеста — такими, приспособив петлю, отлавливали бешеных собак.

— Моя жена! — закричал президент мёртвым головам внизу. — Она рада приветствовать вас!

Но что это? Там, внизу…

Толпа аплодировала. Яростно, буйно, неистово.

«Сработало!»

— Семья! Семья! Семья!

— Мистер президент, ваша супруга отлично выглядит!

— Миссис Моника! Миссис Моника!

Он осторожно приобнял холодные плечи жены. Металлическая удочка, прикреплённая к обручу на шее, не давала Монике впиться в мужа… попытаться впиться. Монике удалили все зубы и ногти, сшили рот. Президент слышал, как его супруга шипит.

«Как хорошо, что меня уговорили не хоронить Монику. Холодильная камера — дальновидное решение».

Что-то изменилось. Мертвецы пели…

— Сколько жизни в этих потерянных лицах, когда мы видим распятые тела. Мистер президент, обнимите свой народ, мы вас просим спуститься к нам…

Тёмное, парализующее облако наполнило голову. Он понял, что подпевает, вторит гнилым глоткам, раскачиваясь из стороны в сторону. Слова обладали силой, жёлтой и древней, сливались в нетерпеливый голодный зов. Мертвецам не требовались клыки и руки, чтобы добраться до него. Больше нет.

У них была песня.

Это президент понял слишком поздно, когда взобравшись на широкий парапет балкона, бросил своё тучное тело вниз.

Словно рок-звезда в объятия преданных фанатов.

— — —

— Кто следующий? — спросил Филин, закончив рассказ. — Кому передать жетон? — Он осмотрел лица собравшихся, и ему сделалось не по себе, голова закружилась. Лица чудовищ смотрели на него, молча — спасибо и на этом. — Кстати… не только у вас есть друзья, — выдавил Филин и поспешил ретироваться во мрак.

Он вернулся к палаткам на дрожащих ногах.

— Ну, что там? — поинтересовался Егоркин.

— Да ну, — отмахнулся Филин, — жесть.

— И чё теперь делать?

— Хрен знает, — шикнул Филин, — подождём, может, сами свалят, как пришли. Нафиг, я туда больше не пойду… такие рожи…

— Во! — Гоша выставил вперед указательный палец. — Сваливают, кажись.

Друзья проследили, как чудовища, кряхтя и переваливаясь, покинули костёр и растворились в темноте.

— Пошли, наш ведь костёр!

— Верняк, — подхватил Натан и, пригибаясь, будто в кинотеатре во время сеанса, пошкандыбал к костру. Друзья двинули за ним. Когда все снова были в сборе, Натан взял чурбанчик и занёс над костром.

— Может не стоит, — опасливо спросил прыщавый Егоркин, — вдруг это ключ?

— Какой ещё ключ? — не понял Натан.

— И в самом деле хорош, — поддержал Егоркина Гоша.

— Ну ладно… — сдался Натан, откладывая чурбан в сторону.

— У меня ещё история есть, — зажёг сигарету Зязя. — Про то, как один мужик…

— Давай уж с начала, — перебил Гоша.

Зязя выдохнул дымом и кивнул.

Стоматологи рекомендуют

Д. Костюкевич

— Святой отец, я хочу исповедаться.

— Слушаю, сын мой.

— Моя история очень странная. Безумная.

— Исповедальня слышала много рассказов. Пороки и страсти всегда неправильны. Говори.

— Всё началось с зубной пасты.

— Прости, сын мой, я правильно расслышал?

— Зависит от того, что вы услышали.

— Зубная паста.

— Тогда, да. Всё началось именно с зубной пасты. Точнее, с её исчезновения. Однажды утром я обнаружил пустой тюбик, хотя был уверен, что вчера он был наполовину полон.

— Вы живёте один?

— Да, святой отец.

— Может, гости?

— Сначала я тоже так подумал. Действительно, вечером я принимал друзей детства. Коньяк, свиные рёбрышки, разговоры о прошлом. Видимо, кто-то решил подшутить. Тюбик был не просто выжат, а абсолютно пуст. Я даже разрезал его — ни следа пасты, словно вымыли. Странная шутка… да, так я тогда и подумал.

— Но у вашей истории есть продолжение?

— Вы правы. Я купил новый тюбик, открыл его перед сном, чтобы почистить зубы. Утром — ни капли. Это было, как минимум, необычно. Я был немного испуган, но больше заинтригован… чувствовал себя экспериментатором, понимаете? По дороге с работы купил новый тюбик. Новое утро — история с исчезновением повторилась. Я был готов поверить в домовых и ночных воришек, специализирующихся на зубных пастах.

— Сын мой, какое отношение это имеет к грехам, в которых?..

— Извините, что перебиваю, святой отец, но отношение самое прямое. Я стал прятать тюбики: в шкаф, тумбочку, под ковер… ставил опыты! К утру тюбики неизменно пустели.

— В сейф не пробовали?

— Пробовал! В сейфе сработало, паста осталась нетронутой.

— Значит, воры.

— И я тогда склонился к этой мысли. Обратился в полицию — высмеяли. Стал дежирить по ночам, поставил камеры — ничего. Подозревал себя в лунатизме, приковывал к кровати. Но паста продолжала пропадать. Однажды я купил несколько упаковок: к утру колпачки валялись на полу, возле пустых тюбиков.

— Но сейф…

— Да, да, я помнил о сейфе. Когда мои старания не дали результатов, я снова провел эксперимент с сейфом. Два дня ничего не происходило, тюбик оставался цел, а на третье утро, когда я открыл дверцу, сейф изнутри был измазан белой массой… Каждый новый восход солнца дарил мне пустоту тюбика, бесполезную для зубной щетки.

— Давайте без литературных образов.

— Конечно-конечно… Но однажды он убил человека. Я привел к себе девушку, и он убил её.

— Подождите, о ком вы? Кто убил?

— Человек-паста. Но ему больше нравится имя Дент.

— Какой Дент? Какая паста?

— Человек-паста. Он живой, он хочет быть похожим на нас. Именно поэтому он каждую ночь набирал массу, втягивая в своё тело новые граммы зубной пасты. Чтобы принять человеческий облик.

— Бред какой-то…

— Я же предупреждал. Со стороны это кажется безумием.

— Безумие — не грех, сын мой. Но ты упомянул про убийство.

— Да. Из-за этого я здесь. Он любит убивать, говорит, что это главная черта человека. «Человек — единственное животное, которое причиняет другим боль, не имея при этом никакой другой цели».

— Это его слова?

— Дента? Нет. То есть — да. Он любит их повторять, а само выражение принадлежит Шопенгауэру. Дент… он хороший, он как ребенок. Тот же сейф… Он не мог заставить новые порции «плоти» просочиться через герметичный металл, и тогда начал капризничать — размазывать пасту по стенкам, как ребёнок… Но эти убийства, мне приходится избавляться от тел. Я говорю, что это неправильно, плохо, но он не слушает.

— Где сейчас ваш человек-паста?

— Здесь, на полу. И он хочет, чтобы вы сохранили его тайну.

Тестообразная масса засочилась сквозь решетчатое оконце. Не в силах закричать, священник сжался на узкой деревянной скамье. Ручейки сливались в белые реки, которые текли по стенке кабинки, украшенной резьбой — изображения добродетелей и животных, олицетворяющих основные грехи. Щупальца тянулись к лицу пожилого мужчины.

Комок крика всё-таки пробился сквозь сжатое шоком горло, но путь ему преградило мягкое сладкое вещество. Оно заполнило гортань, нос, поползло вниз — к внутренностям.

Последней мыслью святого отца была: «Мятная, она мятная…»

— — —

— Неплохо, — покачал головой Натан.

— Угу.

— Да и вообще… это всё из-за твоего божка, как его там?

— Юч-Курбустан.

— Во-во, нефиг покупать чёрти-что у чёрт знает кого. Дай сюда! — Филин выхватил из рук Егоркина деревянную фигурку и бросил в костёр.

— Э-э! — закричал Егоркин и, разворошив угольки ногой, отпинал Юч-Курбустана подальше от костра — даже обгореть не успел. — Я за него целую штуку отвалил.

— И вообще, харе полуношничать, завтра тридцатку фигачить, надо выспаться.

— Лады, тогда последняя история, короткая… — улыбнулся Зязя. Затушил сигарету и начал.

Потребители

А. Жарков

«Террор, 245 грамм», — прочитал Виктор и осмотрел коробку. Чёрная, из плотной бумаги, штрих-код, изготовитель какое-то ООО, индекс, адрес, значок EAC, условия хранения, всё как обычно, ничего особенного. Лаконичная, на ощупь приятная. Виктор наклонился к прилавку: «Террор в ассортименте 120 руб/уп». Поднял голову — бакалея. После кофе и чая, перед крупами.

— Да ну, — произнес он вслух, вернул коробку на полку и достал смартфон.

Рядом скрипнули колёсики, женская рука взяла «Террор», повертела, хмыкнула и положила в тележку. Там уже была палка копченой колбасы, пачка пельменей из «молочных поросят», двухлитровая бутылка зелёной газировки, фиолетовая упаковка с шоколадно-черничным рулетом и огромный пакет чипсов «хрустящий картофель со вкусом бекона». А ещё мороженное.

Виктор втянул носом аромат кедра и ветиверии, разбавленный призрачными нотками лаванды и миражом апельсиновых оттенков — женские духи, на время победившие кофе, и открыл сообщение от жены: «а ещё вафельный тортик кока-колу литр молока 3 пачки майонеза и небольшой кусок колбасы на завтрак остальное купим в ашане». Он вздохнул и посмотрел в корзину. Всё на месте. Даже больше. По случаю зарплаты — пиво.

«Как это банально, — вертелось в голове, — зарплата, пиво, давай отметим… Список этот постоянно». Виктор спрятал смартфон и, почти не глядя, схватил «Террор». Сердце забилось — вышел за флажки!

Быстрыми шагами направился к кассе. Надо спешить. Ещё немного, и начнутся пробки.

Почти успел, но встали намертво прямо перед домом. Водитель спереди вышел, и, картинно всматриваясь в переливы красных огоньков, закурил.

Виктор нехотя пощелкал трескотню радиостанций, выключил. Заглушил двигатель и откинулся в кресле. Рядом лежал пакет с покупками. Он протянул руку и достал чёрную коробку с «террором», стал разглядывать.

— Что же за… — прошелестел Виктор, не обнаружив на упаковке ничего нового. Стал читать состав. Углерод, водород, азот, кислород. Натуральный продукт, не содержит ГМО, не содержит сои. Без консервантов и красителей.

— Напиток, чтоль? — Виктор потряс «террор» и решил открыть.

Чужой красный свет перед ним погас, пробка зарычала, машины тронулись. Через час он оказался дома.

— Всё купил?

— Угу.

— А это ещё что? — спросила Нина, обнажив банку пива в пакете.

— Зарплата сегодня, — буркнул Виктор, разуваясь.

— Ах, ну конечно, зарплата, куда же теперь без бухла?

— Угу.

— Так, а это что? Я тебе для чего сообщение писала?

— Это? — Виктор сверкнул глазами через плечо, — Да вот взял попробовать.

— Что? Что ещё за террор?

— Не знаю, террор какой-то. Я так подумал напиток новый, наверное…

— И сколько стоит?

— Сотню…

— Подумал он…

— Открой, посмотрим.

Пакет с покупками отнесли на кухню, поставили на стол, прибежали дети.

— О, а что это? Пап, это что?

— Дай сюда, сейчас открою и посмотрим. Эй, Егор, не урони только… дай.

Виктор остановился посреди кухни и вдавил пальцы в упаковку. Внутри оказалась ещё одна коробка, тоже чёрная, совсем без надписей, точнее всего с одной. Под большой красной кнопкой теснением было выдавлено «нажмите для активации». И стрелка на кнопку.

— Пап, а можно я? Дай я нажму, дай я, ну пап?

— Дай ребенку, пусть нажмёт, — потребовала жена и вырвала коробку из рук Виктора, — На, нажми.

Младшая сестра, раскрыв рот, молча прилипла к мальчику сбоку, Виктор нахмурился и внимательно следил за неловкими движениями детских рук, жена стояла рядом, недовольно разглядывая состав майонеза. Мальчик взял коробку, прижал к животу и вдавил крохотный большой палец в кнопку.

Красная кнопка замкнула контакт, ток силой в пол ампера дошёл до мостика накаливания, вспышка воспламенительной головки активировала инициирующее взрывчатое вещество и создало начальный детонационный импульс, на который откликнулись все без исключения граммы тринитротолуола, которых в упаковке было ровно 245.

Грянул взрыв.

— — —

— И что дальше? — удивился Натан.

— Да?! — поддержал его Гоша.

— А менты и всё такое? — нахмурился Филин.

— Так чем всё закончилось? — строго спросил Егоркин.

— Этим и закончилось, — улыбнулся Зязя.

Он подошёл к костру и растоптал последние угольки:

— Всё. Спать.

Примечания

1

Приказная изба.

2

Боже мой (нем.).

3

Бессовестные еретики (лат.).

4

Хорошо (исп.).

5

Ад, ересь (исп.).

6

Вельзевул! Астарот! Шабрири! Азазел! Озирис! Никта! Вышеперечисленными именами заклинаю тебя! (лат.).

7

Священной и почитаемой печатью! Заклинаю вас, демоны сильные и могущественные, именами страшными и чудными: Адонаи, Элохим, Садаи, Эйе, Асание, Азарие (лат.).

8

Проглоти свою память, червяк! (лат.).

9

Подчинись воле моей! Стань рабом безропотным! (лат.).

10

Снова внемли мне!.. (лат.).

11

Невинная нагость (лат.).

12

Мания, колдовство (лат.).

13

Пустая болтовня (лат.).

14

На вечное заточение (лат.).

15

Аминь (лат.).

16

От идеи улиц-каналов, предложенных архитектором Трезини, отказались, но продолжили называть линиями.

17

(нем.) Какого чёрта.

18

(нем.) Слепая собака.

19

(нем.) Убирайся.

20

Место вокруг церкви Святого Иоанна Предтечи, где расположены могилы с фамилиями матросов гребецкой команды.

21

«Турнир», изначально слово «карусель» было мужского рода.

22

(фр.) Красивый господин.

23

Kusou (яп.) — дерьмо.

24

Chi (яп.) — чёрт.

25

Люди доброй воли (лат.)

Content

Жуть
Роман-концерт в трёх частях
Алексей Жарков
Дмитрий Костюкевич

Роман-концерт

I. Криптоужас

Ёрш А. Жарков

Никта А. Жарков, Д. Костюкевич

Потешные войска Д. Костюкевич

Ф Д. Костюкевич

Гранвилль — Париж — Берлин Д. Костюкевич

Чума А. Жарков, Д. Костюкевич

Чемодан президента А. Жарков, Д. Костюкевич

II. Тринадцать явлений жути

Старый долг А. Жарков, Д. Костюкевич

За… Д. Костюкевич

Омут А. Жарков, Д. Костюкевич

Тысяча тухлых акул А. Жарков, Д. Костюкевич

Хозяин пруда Д. Костюкевич

Шашлычок А. Жарков

Станция прибытия Д. Костюкевич

В шаге от веры А. Жарков

Лифуй А. Жарков

Мясо А. Жарков

Спящий Д. Костюкевич

Миссия «Гагарина» А. Жарков

В колее А. Жарков, Д. Костюкевич

III. Семена кошмаров

Сапоги Салема А. Жарков, Д. Костюкевич

Босх, Иисус, Сторонний Наблюдатель Д. Костюкевич

Будьте здоровы А. Жарков, Д. Костюкевич

Тело А. Жарков, Д. Костюкевич

Половина А. Жарков, Д. Костюкевич

Больной А. Жарков

Чудовища А. Жарков, Д. Костюкевич

Мистер президент, обнимите свою вдову Д. Костюкевич

Стоматологи рекомендуют Д. Костюкевич

Потребители А. Жарков

Примечания