Дарья Плещеева

Береговая стража

Пролог

После бурной ночи со всеми ее шалостями, томными стонами и лукавыми шепотками, бесстыжими пальчиками и жадными губками, любовник Санька Румянцев, фигурант балетной труппы Большого Каменного театра, оказался внезапно и стремительно выставлен на улицу — и это непроглядным зимним утром! Да и не просто зимним — петербуржским утром, когда ледяная сырость мелкими, мельчайшими капельками висит в воздухе и тут же просачивается сквозь шубу, не говоря уж о чулках. Вроде и не холодно, снег не тает, слякоть не допекает, а ветер отвратительный.

Простой народ вовсю бежал по улицам, не смущаясь темноты, дворники скребли лопатами и вздымали метлами снег, вывозили его на широких санках, церковные колокола звали на службу, жарко и соблазнительно пахло свежеиспеченным хлебом — день начинался…

Санька поежился и отошел в сторонку — заново подвязать чулки и застегнуть пряжки на туфлях. Когда удираешь впопыхах, не до них. И ведь винить некого — сам должен был о себе позаботиться. Знал же, знал…

Любовница, Анюта Платова, служившая в том же театре, была особа благоразумная. Первым делом, еще только задумав стать дансеркой, выскочила замуж за театрального машиниста, великого мастера всяких чудес, вроде вырастающих прямо на глазах у изумленной публики садов, бушующих морских волн или такого ужасающего пожара города Карфагена, что публика из зала выскакивала. Но и столь же великого выпивохи, которого за один лишь механический талант терпели и не гнали. Затем, уже стоя на пьедестале, который возводит под собой всякая замужняя персона, она покрутила головкой, метнула взоры туда и сюда, сообразила, кто из поклонников побогаче, и приблизила к себе откупщика, господина Красовецкого, составившего себе состояние на хлебном вине. С 1767 года, когда откупа были введены повсеместно, компания, в которой он состоял, давала казне до полумиллиона рублей ежегодно — нетрудно представить, какое несметное количество денег прилипало к рукам откупщика.

Красовецкий стал чуть ли не законным сожителем и снял для Анюты дом на Малой Морской, как раз за площадью, где возводился Исаакиевский собор, — и от Невского с его лавками и гуляниями недалеко, и от Большого Каменного театра. Он способствовал ее карьере, помог из фигуранток перейти в дансерки, навешал на любовницу алмазных ожерелий, подарил ей серебряные сервизы и являлся с нежностями два-три раза в неделю.

Тогда, обзаведясь мужчиной для соблюдения приличий и еще одним — ходячим кошельком, Анюта высмотрела в балетной труппе Саньку. Этот — для тела и души.

Она была большой умницей по части арифметической. И потому жизнь рассчитала очень толково. Зная, что после откупщикова визита у нее два дня свободны, как раз на это время она призывала любезного Санюшку. Но непогрешима одна лишь италианская двойная бухгалтерия. Полагая, что коли Красовецкий навестил ее в четверг, то уж ранее субботы никак не явится, Анюта преспокойно пригласила юного фигуранта в пятницу — и промахнулась. Откупщик вздумал после отчаянной картежной ночи навестить любовницу, одарить ее с выигрыша и золотыми империалами, и радостными ласками. А это получилось некстати. Вот и пришлось выпроваживать сердечного дружка впопыхах.

Санька был в туфлях — как его привезла вечером из богатого особняка, где давался домашний концерт, Анюта. Кабы не откупщик — она бы спозаранку послала девку Парашку за извозчиком, и любовник был бы доставлен домой без всякой угрозы здоровью. А теперь — вся надежда на длинные и быстрые ноги. Да на Гришу Поморского, который жил там же, неподалеку, и пустил бы погреться до той поры, как извозчики выедут в город собирать урожай — спешащих на службу чиновников.

Нужно доскакать до Гриши, пока ноги в туфлях совсем не замерзли! А потом — в Коломну, домой, в две тесные, но обычно жарко натопленные комнатушки, которые снимала небольшая семья — сам Санька, его матушка, вдова канцеляриста, и младший братец, по счастью, не имевший способностей к танцам.

Вдруг Санька замедлил бег. Он оказался возле дома первой дансерки Глафиры Степановой, в которую был давно и безнадежно влюблен.

Да, именно так — состоял в утешителях у Анюты, а любил недосягаемую Глафиру. В двадцать лет такое случается.

Отчего ж Глафира была недосягаема? Во-первых, он не осмеливался предложить ей себя. Вокруг нее такие кавалеры увиваются, и денежные, и чиновные, и красавцы, и гвардейцы, надежды нет никакой. Во-вторых, Глафира себя блюдет, и слухи о ее любовниках сплошь оказываются нелепыми. Кого только не подозревали! Но дансерка живет по средствам, сообразно жалованью, богатых подарков не принимает. А ведь могла бы, как Анюта, снизойти к богатому откупщику, есть-пить на золоте, носить алмазы и в волосах, и на пряжках от туфель.

Вырастет же среди театральных девок такая недотрога…

Она была удивительно хороша собой — светловолоса, с большими темными глазами, с удивительно пряменьким и тоненьким носиком — не то, что Анюта, которая из-за своего носа репкой печалилась куда больше, чем из-за мужнина пьянства. Муж прибредет под утро, да и завалится в своей комнате, до обеда его не слыхать, а нос-то при тебе постоянно!

Опять же талия. Анюта затягивается так, что ни охнуть, ни вздохнуть, а Глафире незачем — она всегда тоньше зашнурованной Анюты на полтора вершка.

И рост у нее счастливый — крошка, малютка, которую всякий может взять на руки, как дитя — коли позволит. Глядишь — и хочется собой всю ее окутать, и такая нежность в душе просыпается — спасу нет…

И обаяние. Войдет бесшумно, потупив глаза, вдруг вскинет их, улыбнется — словно б несмело, нерешительно, слова не вымолвит — а все уж покорены.

Не раз и не два задавал себе Санька вопрос — для кого же блюдет себя Глафира? Не может быть, чтобы никто не пал на сердце. Ведь и в танце вольностей не допускает! Касается кавалерской руки кончиками пальцев — если вообще касается. Саньке несколько раз выпало такое счастье — подавал ей руку, когда она в роли Венеры, вся в розовых гирляндах, сходила с глуара в балете «Парисов суд». Глуар, он же «машина Славы», под сладостную музыку опускался сверху, и Глафира стояла в нем, не держась, соблюдая правильную позицию рук и улыбаясь так, как пристало богине.

А так танцует, что прославленным итальянкам есть чему поучиться. Антраша бьет чистенько, вертится ровненько, ручки округляет приятнейшим образом, прыгает без стука, в каждом повороте головки — чувство, в каждом положении пальчиков — смысл.

И ножки… крохотные ловкие в тоненьких чулочках, в туфельках — таких, что целиком встанут на мужскую ладонь, от носка до каблучка и четырех вершков не наберется…

Все в ней было изумительно!

Любил Санька Глафиру чуть ли не с детства — он еще в Танцевальной школе учился и амурчиков на сцене Эрмитажного театра изображал, а она уже плясала в старом, но вечном балете «Забавы о Святках» русскую, а в «Новых аргонавтах» — одну из тройки прекрасных гречанок, и сама государыня присылала ей перстень и браслет.

И ничего с собой не мог поделать дансер Румянцев. Анюте потому и удалось его соблазнить, что до девятнадцати лет с Глафиры глаз не сводил, все на что-то надеялся, а потом просто стыдно перед товарищами стало за мужскую девственность.

Теперь уж в театре знали, что у него с Анютой случились амуры. Но театральные девки могут из-за роли подраться хуже базарных баб, а когда речь о том, как богатого покровителя вокруг пальца обвести, — вмиг объединяются. Опять же — начало их романа как-то оказалось на виду, а продолжение — нет, оба были осторожны.

Санька вдруг обнаружил себя стоящим под Глафириными окнами. Именно стоявшим, хотя следовало бежать, нестись стрелой. Вечером-то представление, а дансер, утирающий сопли, — зрелище преотвратное. Да и что толку стоять? Она там спит в уютной постельке — да и одна ли? Может, сейчас отворится дверь, и любовник более удачливый, чем фигурант Румянцев, спустится с крыльца, кутаясь в шубу или длинную епанчу гвардейского офицера… узнать бы наконец правду, угомониться и поставить на этой несуразной любви крест! Но сперва — узнать правду…

Пусть явится, что и у нее любовник имеется, да и не один! Насколько же тогда будет проще вырвать из души сию занозу! Поболит — и перестанет.

Злобного намерения ненадолго хватило. Потоптавшись в десяти шагах от крыльца, Санька образумился. Удивительно, как холод проясняет и подстегивает мозговое устройство. В последний раз взглянув на темное окошко, фигурант Румянцев поставил дыбом ворот шубы и поскакал к приятелю Грише Поморскому, пожилому скрипачу придворного бального оркестра. Он давал Саньке уроки музыки, потому что танцевальная карьера у парня не ладилась, следовало не то чтобы менять ремесло — а приспосабливать его к требованиям жизни. Обучать богатых купчих контрдансу, подыгрывая на собственной скрипочке, — дело любезное и хлебное.

Румянцев не обратил внимания на бородатого человека в тулупе и преогромных валенках, который стоял у стены с лопатой. Кому и обретаться зимней ночью на улице с лопатой, как не дворнику? И пристало ли фигуранту вглядываться в дворников?

Одно благо — что дансеры, певцы, фигуранты и музыканты нанимали себе квартиры недалеко от нового Каменного театра, что на Карусельной площади. Конечно, выстроен он на отшибе, место тут тихое и бедное, на столицу не похожее. Но с государыней не поспоришь: распорядилась ставить Каменный театр на месте того деревянного сарая, где раньше плясали воспитанники Танцевальной школы, — и вот он уже стоит, вот он виднеется сквозь утреннюю мглу — огромный, тяжеловесный, с колоннами по фасаду, с мраморной Минервой на фронтоне. И площадь перед ним — чтобы для всех экипажей в день представления хватило места. Набиваются-то в зал две тысячи зрителей — не шутка!

Проводив Саньку взглядом, мужик в тулупе полез за пазуху и вынул круглые часы на цепочке. Дворник с часами — это уже само по себе было удивительно. Однако слова, которые он произнес, прозвучали вовсе загадочно:

— Ну что, брат сильф, опять промашка вышла?

И это бы еще ничего! Часы дворник мог подобрать — мало ли пьяных разгильдяев шатается по улицам? И странное словечко «сильф» подслушать у господ. А вот откуда взялся у него идеальный французский прононс, с коим были сказаны общеизвестные слова «A la guerre comme a la guerre»?

Затем, не став разгребать лопатой выпавший ночью снег, чтобы высвободить ступеньки, дворник быстрым шагом удалился.

Он топал с лопатой на плече мимо будущего собора к набережной Мойки, в сторону Невского. Там, не доходя проспекта, он вошел в заснеженный двор и по узкой тропинке добрался до крыльца.

Его впустили сразу. Так совпало, что прислужник Зинька выносил в тот миг хозяйский горшок.

В сенях странный дворник отряхнулся, выбрался из тулупа, отцепил фальшивую бороду, но валенки стягивать не стал — так и вошел в комнату, где в столь ранний час уже все было готово к чаепитию.

Избавленный от верхней одежды и щетины, он оказался молодым человеком приятной наружности, но уж больно щупленьким, совсем невесомым.

— Здорово, Дальновид, — приветствовал его товарищ, сидевший на скамеечке перед печкой в теплом шлафроке и ночном колпаке. — Что, есть добыча?

— Нет, все тихо, — доложил Дальновид. — Ночевала она дома, и ты заметь — уже с неделю не уезжала. Сдается, мы сами себе морочим голову, брат Выспрепар, и сей роман нам примерещился. Ухтомский, похоже, ни при чем, а жаль. Надобно ли и дальше тратить время на эту дансерку?

— Пусть Световид решает, — сказал на это Выспрепар. — Это он разведал. Может статься, ошибся. А коли не ошибся и она ведет столь опасную для себя игру — а там речь, сдается, об очень больших деньгах, — то лучше бы во всем убедиться досконально. До чего ж театральные девки хитры… Садись, кушай фрыштик.

А сам продолжал подкармливать огонь щепочками и берестой.

— Один чай? Более согреться нечем? — Дальновид уселся и разломил большой калач с намерением помазать его плотную мякоть чухонским маслом. — Да! Слушай! Кое-кого я все же у того крылечка видел.

— И кого же?

— Дансера, как бишь его… Или фигуранта? Такой долговязый, с перебитым носом…

— Дансер с перебитым носом? Да что ты врешь!

— Вот те крест! Что я, перебитых носов не видывал? Совсем еще сопляк, ростом с коломенскую версту…

— А, знаю. Это Румянцев — тот, помнишь? Мироброд показывал — помнишь того долговязого, что в «Семире» на пол шлепнулся?

— Он? — удивился Дальновид. — Сей может знать нечто важное. Так вот — прибежал невесть откуда в одних туфлях и встал под ее окошком на часы. Стоял, глядел, потом удрал.

— Может, все-таки любовник? — предположил Выспрепар.

— Этого еще недоставало! Оно было бы пикантно… Только сдается — нет. Обожатель. Она осторожна.

— Для театральной-то девки — немыслимо осторожна. Да нас, сильфов, не проведешь! Стой, стой! Ты мне все бумаги замаслишь!

Стопка аккуратно переписанных листов лежала в опасной близости к плошке с чухонским маслом. Там же имелись два раскрытых лексикона, две чернильницы, линейка с карандашом, несколько черненьких томиков с узорными обрезами.

— А вот что, Выспрепарище, — сказал Дальновид, отодвигая плошку. — Может статься, этот, с перебитым носищем, как раз теперь нам и нужен. Он-то постоянно в театре, от нее поблизости, он мог до того докопаться, что нам и не снилось. Не напрасно же прискакал под окошко чуть не среди ночи. Что-то чаял увидеть.

— А статочно… — пробормотал Выспрепар. — Он бы, пожалуй, подтвердил домыслы Световида насчет князя Ухтомского — или же опрокинул вверх тормашками. Кого ж нам отрядить в театр, чтобы завел с ним приятельство?

— Мироброда? Он ведь и так из театра не вылазит.

— Дитя твой Мироброд. Все испортит. Он только сочинять горазд…

— А не испортит. Пусть Световид попросит его сдружиться с тем дансером, а потом и я в компанию войду.

— Резонно… Любопытно, что эта коломенская верста разведала!

Выспрепар, убедившись, что печка разгорелась, встал и оправил шлафрок.

— Я загадку изготовил! — похвалился он.

— Для Туманского?

— Похож ли я на человека, который станет сочинять загадки ради собственного удовольствия?

— Нет. Ты и на человека-то не больно похож…

Выспрепар засмеялся. Он был нехорош собой, причем догадаться, отчего его лицо казалось некрасивым, пока он молчит, было мудрено: все на месте, два глаза разумной величины, нос в меру длинен. Речь была ему противопоказана — губы кривились и диковинно выворачивались наружу. Смотреть неприятно. Начав приглядываться, зритель видел, что в Выспрепаровой физиономии словно бы схватились в смертельном поединке два лица — одно с двойным подбородком, с обвисшими щеками, принадлежавшее немолодому болезненному толстяку, и другое — с глубоко посаженными глазами, заостренным носом, высоким лбом — выше, чем полагается обычному человеку; такие лбы в Санкт-Петербурге — редкость, разве что заедет какой-нибудь тощий и глубокомысленный южный житель из Мадрида или же Лиссабона.

При этом Выспрепару было не более тридцати. И станом он полностью соответствовал образу светского щеголя — в меру полный, с округлым брюшком, с крепкими мускулистыми ногами.

— Я сильф, — сказал он. — Моя красота — нечеловеческая, тебе сего не понять.

Дальновид расхохотался, а Выспрепар взял исписанный листок и принял вид сочинителя, читающего свое творение в гостиных дамам. Он очень старался, но нужно быть великим актером, каким-нибудь парижанином Анри Лекеном, чтобы из вымученных виршей сотворить шедевр.

Была эта загадка такова:

От птицы я свое

Имею бытие,

А ремесло мое

Все делать то, что ум прикажет,

Что сердце скажет.

Мной в жизни множество прославилось людей;

Боится всяк меня, коль я в руках царей

Неправедных и злобных,

И у судей, тиранам сим подобных.

Велика ли я вещь; но многое творю:

Смех, слезы, счастье, смерть;

но днесь живот дарю

И благоденствие лию на миллионы,

Изобразив божественны законы,

Которы царствуют в Екатеринин век,

От коих океан бесценных благ истек.

— Все? — спросил, выслушав, Дальновид.

— Чего же более? Ну?

— Гусиное перо. А загадка и истрепанного пера не стоит. Хотя… дай-ка сюда…

Дальновид взял листок и выбрал из пятнадцати строк две, даже неполные две: «велика ли я вещь; но многое творю: смех, слезы, счастье, смерть…»

— Сие могло бы стать девизом сильфов, — сказал он.

Глава первая

Во всякой театральной уборной непременно стоит топчан. Там могут забыть повесить в углу Николая-угодника, могут пренебречь оконной занавеской, но топчан водворяется в комнату первым и сразу оказывается покрыт какой-нибудь древней овчиной, как будто вместе с ней на свет появился.

Чего он только не повидал за долгую жизнь, как только не служил актерской братии. Забулдыга-фигурант проводил на нем ночь, чтобы не плестись пьяным в мороз домой к Апраксину двору. Закрепив не имеющую запора дверь табуреткой, стремительно и отчаянно ласкали на нем друг дружку хористка и молодой оркестрант. И на нем же протягивал поврежденную ногу дансер, чтобы опытные товарищи могли ее растереть и поправить, замотав накрепко бинтом.

Санька приплелся в уборную первым — это был лучший способ прибрать к рукам топчан на краткий срок между репетицией и представлением.

Костюмеры уже разносили по уборным наряды воинов, рабынь, благородных греков и гречанок, адских духов и фурий.

В этот вечер шел старый балет «Адмет и Альцеста», поставленный лет шесть назад Джузеппе Канциани, которого по обычаю звали на русский лад Осипом Осиповичем, и он откликался. Нельзя сказать, что итальянец освоил русский язык в совершенстве, но он все-таки жил в России с семьдесят восьмого года, хотя, разругавшись в восемьдесят втором году с директором императорских театров Василием Ильичем Бибиковым, сбежал в Венецию. Но в восемьдесят третьем он все же вернулся и был принят в Театральную школу танцевальным учителем и немало добротной русской ругани обрушил на Санькину голову.

В «Адмете и Альцесте» Санька исполнял сперва роль бородатого раба в Адметовом доме, а потом, наскоро переодевшись, одного из шестерки адских духов, увлекающих на тот свет несчастную Альцесту.

Размалевывать рожу и чесать волосы не было необходимости — все равно сверху нахлобучивалась маска, сперва страдальческая, ибо раб оплакивал господина, потом страшная. Это первые дансеры и дансерки перед выходом на сцену завиваются, румянятся, пудрятся, навешивают на себя драгоценности. Вон Глафира не выходит без браслета и перстня, подарков государыни.

Санька натянул на себя штаны и чулки телесного цвета, положенные рабу, такой же корсаж, оставлявший руки голыми, и осторожно прилег, укрывшись темным плащом от костюма. Он собирался подремать хотя бы с полчасика.

Сонливость его вызывала у соседей по уборной всякие шуточки, и чаще всего товарищи изощрялись на тему непомерного роста. Мол, во сне малые дети растут, тебе-то куда? Или же — статочно, во сне иные телесные части в росте прибавляют, не в сем ли причина?

Топчан был коротковат, ноги торчали, ну да Санька привык.

Его разбудил громкий голос:

— Румянцев, сукин сын! Наш выход!

Выкрик этот как-то причудливо совпал со сном, в котором тоже был театр.

— Ну, ну, ну?! — звал пронзительный голос.

Танцевальные туфли ровненько стояли у топчана. Санька сунул в них ноги, спросонья стремительно рванулся вперед — и грохнулся. Туфли же остались на месте. Одному Богу ведомо, как товарищи исхитрились прибить их гвоздями к полу, не произведя при этом стука.

Раздался хохот. Товарищи реготали до слез.

Нравы в уборных фигурантов и дансеров невысокого полета были зверские. Санька еще дешево отделался — могли и накрошить в туфли битого стекла. Делалось это не по особой злобе, а просто так заведено. Иначе быть не могло — слишком много скопилось раздражения против судьбы у этих людей, которые то задирали нос из-за своей принадлежности к высокому танцевальному искусству, то готовы были сменяться участью со сторожем при лавках Гостиного двора.

Санька успел выбросить руки и не слишком пострадал. Особая зловредность каверзы явилась несколько секунд спустя — когда по коридору пробежал мальчишка, костюмеров сын, выкрикивая:

— Господа береговая стража! Ваш выход!

Это было уже скверно — Санька не имел времени достать большой нож и отцепить туфли от пола. Все вскочили, стали выбегать из дверей, побежал и он, на ходу натягивая юбочку-тоннеле, расписанную в греческом духе, нахлобучивая маску, но — в одних чулках, моля Бога, чтобы надзиратель этого не заметил.

— Убью паршивца! — кричал Васька-Бес, гонясь за мальчишкой. — Надобно говорить: господа фигуранты!

Береговой стражей этих бедолаг звали неспроста.

Во всяком большом театре начальство заботится о декорациях едва ли не более, чем о мастерстве дансеров. Смажет первый танцовщик кабриоль или бризе, недовертит пируэты — о том можно будет после спектакля потолковать, опять же — публике развлечение. А когда декорации плохие, неяркие, грубо сработанные — публика сердится и спрашивает: за этим ли мы сюда шли?

Заднюю стенку большой сцены украшал обыкновенно гомерических размеров пейзаж, являющий собой местность, которой в природе не было и быть не могло, — непременно с высоченными горами коричневого тона, с зелеными холмами, на которых высились белые греческие храмы, с лугами и рощами. Он имел еще особенность — у подножия гор обязательно малевали синий водоем, иногда — озерный берег, иногда — морской. Когда морской — рисовали еще и парусник. Кордебалет, выгоняемый на сцену перед началом первого акта, стоял впритирку к холстине с пейзажем, да еще в ряд, — словно бы охранял море или озеро от покушений, или же сцену — от нападения морских пиратов. Оттуда и повелось — «береговая стража».

Сперва это было меткое словцо, родившееся в Париже. А потом стало обозначением когорты неудачников, ни на что более не годных, как при холстине состоять. Хуже нет, как если балетмейстеры о ком решат: сему только в береговой страже служить…

Должность у фигурантов была самая скучная — танцевать в фигурах. Балетмейстер расчертит мелом ходы по сцене, а ты завивайся в этих кругах, выстраивайся в прямых линиях, разбегайся в группы и стой в них, подняв руки и картинно отставив ногу. Еще счастье, коли в руки тебе не дали никакой дряни — пыльных гирлянд или деревянного греческого оружия. А рожу твою обыкновенно закрывает искусно сделанная маска — фавна, или тритона, или адского призрака. Так что вся береговая стража для публики — на одно лицо.

Греческие рабы выстроились возле старого пестрого задника с аттическим пейзажем и неизменным морским берегом. Санька в ожидании начала оглядывал неровный строй фигурантов и думал: чья пакость?

Кто-то один притащил гвозди, а прочие это одобрили. Ни одна сволочь не подошла, не встряхнула и не сказала: Румянцев, тут тебя подарочек ждет. Все затаились и ждали, пока долговязый Санька растянется во весь рост.

Кто? Васька-Бес? Этот был отменным прыгуном, пока спьяну не попал под конскую запряжку. Удар копытом в колено — и конец дансерской карьере. Пожалуйте, батюшка, в фигуранты! Бесом его прозвали за высокие прыжки — куда там итальянцам! Антраша с восьмеркой заносок, да таких четких, что каждая видна явственно, и двойной кабриоль — прощайте. Василий ныне может пройтись в менуэте, но не более того. Но для менуэтов нужны статные кавалеры, а Васька невелик ростом. После былой славы он озлобился на весь свет неимоверно. Когда же это стряслось? Санька еще учился… Лет пять назад, поди. Вон он стоит, Бес, на кривоватых ногах и доволен — проучил того, чьи ноги прямые, как у мраморного Аполлона.

Нет, скорее уж Петрушка, лентяй Петрушка, которого чуть ли не метлой на репетицию загонять надобно. Сколько раз предупреждали, что турнут из театра пинком под гузно! Лень — она хуже разбитого колена. Петрушка всех, кто занимается до седьмого пота, считает подлецами: они-де перед начальством выслуживаются.

Или Трофим Шляпкин? Этот — ветеран, еще в первом представлении знаменитого балета «Побежденный предрассудок» отплясывал, изображал Химеру, которую убивала копьем премудрая богиня Минерва. А было это в одна тысяча семьсот шестьдесят восьмом году! Санька еще на четвереньках ползал, поди, а этот — плясал. И все никак его из театра не выживут, хотя уж еле ноги подымает. И как же он молодым завидует! Сам в сем сознавался…

Бориска? Это — блаженненький, придурковатый, рот у него постоянно полуоткрыт, и береговая стража вечно изощряется — сам Санька сколько раз кричал: «Разиня, закрой рот, во рту мухи любятся!» О карьере Бориска не помышляет, какое место дадут — тому и рад, хоть весь вечер недвижно стоять с факелом, освещая адскую бездну. Но ведь убогонький не помешал товарищам приколачивать Санькины туфли к полу. Сидел и смотрел. А предупредить — и на ум не взошло. Впрочем, в уборной береговой стражи Бориска еще не самый худший. Зато самый грамотный — читает по-французски и полагает, будто публику следует не только развлекать, но и поучать. Безобидный чудак — однако не возразил и не предупредил…

Сенька? Сенька состоит при богатой купчихе и приезжает в театр на прекрасных санках, в бобровой шубе, выставляет напоказ преогромные перстни и цепочки. Купчиха — вдова, и Сенька очень старается, чтобы она с ним повенчалась. Ему дела нет до сложных отношений в уборной, до зависти и злобы из-за места в шестерке или восьмерке, которое досталось не тебе, а другому. Но и он одобрил каверзу.

А вот ему самому каверз не строят — после печального случая, когда подсыпали чихательный порошок в платок. На следующий день после того Петрушка не пришел утром на занятия. За ним посылали — лежал дома больной, еле двигался. Посланец предположил, что страдальца крепко поколотили палками. А кто — бог весть. Мало ли у богатой купчихи крепких молодцов в лавках? Петрушка ли подсыпал — тоже осталось неизвестным. Скорее всего.

Семен-питух — так его зовут, когда нужно отличить от красавчика-Сеньки. Питух и есть — на неделю может в запой провалиться. Был случай — театральный надзиратель велел его полуголого в сугроб сунуть для протрезвления. Помогло. Но когда Семен-питух не пьян (случается, по неделе, а то и по две), к нему дансеры с дансерками приходят — помоги, Семен Ильич, составить выход, чтобы блеснуть всеми достоинствами! Анюта не прыгуча, зато умеет хорошо вертеться, и Семен-питух придумывает для нее цепочку оборотов-шене с изящным выбрасыванием ножки вбок. За то его и не вышвырнули пока из береговой стражи — человек полезный.

Сам Санька угодил в фигуранты глупейшим образом — из-за роста. Он был на хорошем счету у учителей, его иногда сам Канциани хвалил, но лет в пятнадцать вдруг принялся расти — и вымахал с гвардейского правофлангового. А куда его такого девать?

Танцовщики, как известно, могут подвизаться в трех жанрах — в благородном танце, в полухарактерном и в комическом. По осанке, повадкам, манере Санька бы годился в благородные — но с его ростом он гляделся бы при первой дансерке презабавно — все они маленького росточка, дансерке быть высокой неприлично. Для полухарактерного и страстного танца требуется средний рост, красивые пропорции, приятное лицо, а Румянцев длинноног, да и физиономия — не греческого Антиноя. Наконец комическому танцовщику приличествует малый рост — и тут промашка, хотя веселые танцы Саньке по душе и он в них отличается. Вот и взяли молодца в береговую стражу…

И никто не станет горевать, если через несколько лет долговязый покинет театр и сделается танцевальным учителем.

Покинуть сцену… а что в ней хорошего, в сцене-то?.. Запах разве что, в детстве волнующий душу, — запах клея, краски, древесины и чего-то еще, им только за кулисами и дышишь. А еще? Молоденьких фигуранток хоть высматривают обожатели, ждут их у театрального входа, шлют им цветы и подарки. Мужской части береговой стражи подарков никто не шлет. А если вдруг и пришлет — то купчиха, вроде Сенькиной. И боже упаси!

Нестройный шум в оркестре угас. Наступила тишина — как обыкновенно перед увертюрой. Шептавшаяся береговая стража — и та смолкла.

За кулисами — Санька не видел во мраке лиц, но очертания больших юбок угадывались, — собралась дамская часть береговой стражи, ждала выхода.

С ней дело обстояло несколько иначе, нежели с мужской, — если юноша после балетной школы выдвигался в соответствии со своим талантом, то девица — по причинам более земным. Вон та же Анюта — мало ли денег потратил ее откупщик, чтобы из фигуранток ее возвысили до дансерок, получающих танцевальные партии второго плана. Но Анюта умна — с кем попало в постель не ложится, да ей и незачем, а Дуня Петрова прошла в дансерки по смятым простыням немалого количества мужских постелей…

А вот Федьке на роду написано помереть в береговой страже.

Санька насупился — он знал, что Федька следит за ним из-за античной колонны или даже из-за плеча более рослой товарки.

Это был его тяжкий крест. Вся уборная потешалась: загонит она тебя в угол, схитрит, поведет под венец. Санька отругивался: да на что мне рябая; что я, с гладкой рожицей не сыщу? Но в уборной береговой стражи оправдываться бессмысленно — тут же всяких пакостей наговорят. И потому Санька старался избегать Федьку, хотя в детстве они даже дружили — пока девочка в шестнадцать лет, перед самым окончанием школы, не свалилась с жесточайшей оспой. Она выжила, не ослепла — и такое случалось, — но лицо было попорчено — не так, как у Гриши Поморского, у того по роже словно картечью выпалили, но порядочно, да и потемнело. С таким лицом в дансерки не пробьешься, хотя ноги у Федьки — как у Дианы-охотницы, сильные и ловкие, способные на всякий турдефорс.

И имечко неподходящее. Угораздило же родителей назвать дочку Федорой! Как-то все совпало — и родилась она 11 сентября, когда память преподобной Феодоры Александрийской, и в родне была всеми любимая бабка Федора, незадолго до того скончавшаяся. Кто ж знал, что дочь унаследует талант отца с дядей и будет выбрана для постижения танцевального ремесла? Да и окажет в нем успехи? А заново креститься не положено.

Ее, собственно, следовало бы звать Федоркой, но после болезни лицо сделалось, как у мальчишки, — тут уж сам Бог велел кликать Федькой. Первым до этого додумался Васька-Бес, прочие подхватили — имечко прилипло.

Как вышло, что Федька влюбилась в Саньку? Когда, за какие добродетели? До оспы или после? Но влюбилась основательно — и всю душу готова была вложить в заботу о нем. К тому же старше на два года — и, значит, в житейских делах поопытнее. Она могла купить избраннику новые чулки, бархатную ленточку — перевязать косицу, вышить ему платок, и все это проделывала без всякого стеснения, просто — приносила и вручала.

Об амурах с Анютой она, разумеется, знала. Ну так Анюта замужняя, да и откупщик при ней, под венец Румянцева эта дансерка не потащит. А у Федьки, как подозревала береговая стража, именно венчанье было на уме — и она прикармливала, задабривала, улещала Саньку, как будто новые чулки могли затмить ее рябое личико.

Вообще в береговой страже страсти кипели изрядные. Федькина подружка Малаша положила глаз на Ваську-Беса, а сам Васька хотел попасть в любовники к немолодой фигурантке Наталье, которая тоже ранее была дансеркой. Наталья имела тетку, написавшую на нее завещание, и много там чего поминалось. И домик в Коломне, и разные имущества. Но Наталья приблизила к себе лентяя Петрушку — почему, никто не знал. Петрушка ради нее оставил Анисью, а та с горя сошлась с Семеном-питухом. Если укараулить тот миг, когда Семен получает за свои балетмейстерские приработки вознаграждение, и ловко отнять деньги, то с ним жить еще можно…

Отношения между береговой стражей и дансерами были именно такие, как положено: одни смотрели сверху вниз, другие злословили и даже строили мелкие пакости.

Имелась еще балетная молодежь, которая выпускалась из школы в фигуранты, но за год-другой начальство, присмотревшись, определялось в намерениях. Эту молодежь береговая стража своей до поры не считала. И впрямь — выпустится девчонка сопливая, через полгода глядь — а она уже утром на занятия в своем экипаже приезжает. И платьев у нее дюжина, и дорогие перстеньки завелись, и квартиру ей любовник снял чуть ли не на Невском. И хотя формально она еще в фигурантках, считать ее своей нелепо.

Или вот выпустился Ванюша Вальберх — как раз через год после Саньки. И тут же — в дансеры, и годовой оклад ему в шестьсот рублей положен! Дня в береговой страже не постоял. Пляшет, правда, отменно — не хуже самого господина Лепика, который еще прохлаждается в уборной — его выход в роли Геркулеса не скоро.

Первое действие началось с всеобщих пантомимических рыданий. Посреди городской площади лежал на смертном одре фессалийский царь Адмет — в кои-то веки вторую по значимости партию дали русскому, Александру Грекову. И весь Адметов добрый народ молил богов спасти ему жизнь. Явилась наконец царица Альцеста — госпожа Бонафини, окруженная подругами — двумя главными, Глафирой Степановой и Марией Грековой, и четырьмя второстепенными, одна из них — Федька. И первый акт, знакомый с детства, понесся, полетел!

Изобразив с товарищами скорбь злоедучую, Санька отступил за кулисы на левую, если смотреть из зала, «мужскую» половину, где на скамье уже лежали приготовленные наряды адских призраков, чтобы сразу накинуть поверх рабских: наглухо застегиваемые на спине коричневые кафтаны ниже колена с нарисованной на пузе страшной оскаленной рожей в языках пламени, маски с такой же рожей и палки с пучками рыжих и красных лент, изображающие факелы адского пламени; ежели правильно махать, то выходит похоже.

В это время главный жрец руками изобразил повеление оракула: Адмет будет спасен, если кто-то отдаст за него свою жизнь. Жрец пошел предлагать самопожертвование всем, кто на тот миг обретался на сцене, и все шарахались, но шарахались красиво и возвышенно, и даже в бегство пускались весьма грациозно. Санька с товарищами, дождавшись своей музыки, за спиной у жреца прыжками и потрясанием рук показывал, какой ужас ожидает человека, согласившегося заместить Адмета.

Скрипки заиграли выход госпожи Бонафини, которая одна не испугалась ленточных факелов и показала полную готовность умереть вместо супруга. При последних звуках она склонилась над одром Адмета, призраки склонились к ее ногам, образовалась выразительная группа и пребывала в неподвижности, покуда не сошлись полотнища занавеса. Первый акт завершился.

Сейчас следовало бежать в уборную и хоть зубами — да отодрать от пола танцевальные туфли. Но не удалось — коридорчик, ведущий к лестнице, загородил собой театральный надзиратель Вебер. Да если бы стоял! Он быстро шел к сцене, а голос его раздавался, как гром небесный.

— Где этот сукин сын Румянцев?! Я шею ему сверну! — рычал надзиратель. — Он у меня с голоду сдохнет!

Санька ужаснулся — за пляску в одних чулках могут наложить взыскание и в половину невеликого жалования, но сперва будет пара изрядных оплеух от Вебера, здоровенного дядьки. Нужно продержаться до начала второго акта. На сцену он драться не побежит. И Санька бесшумно кинулся в глубь сцены, за расписанный задник. Там при нужде можно было спрятать драгунский полк вместе с лошадьми.

Казалось бы, Большой Каменный театр открыт совсем недавно, откуда же взялся весь этот старый хлам? И отчего бы не выбросить половину, а нужное имущество составить в порядке? Но, видимо, порядок театру противопоказан, и все колесницы для античных богов, постаменты, колонны для храмов и висячих садов, беседки и царские ложа с балдахинами, лодки на колесиках и фальшивые пальмы в кадках громоздились как попало, и пробраться между ними мог разве что ангел бесплотный.

Догадываясь, что сейчас тут появится надзиратель и начнет гнусным голосом вызывать сукина сына на расправу, Санька поднырнул под позолоченные оглобли колесницы, протиснулся меж колонн, ударился лбом об угол постамента со статуей Меркурия и, шарахнувшись, завалился меж какими-то деревянными раскрашенными стенками. Он рассудил за лучшее там и остаться, а не мыкаться в потемках, пока на голову не свалится какая-нибудь гипсовая харя весом в пуд.

Главное теперь — при звуках музыки быстро выбраться из западни и оказаться в рядах береговой стражи. А потом… потом будет видно…

Но не музыка зазвучала, а милый, любимый, взволнованный голосок Глафиры чуть ли не возле уха.

— Передай ему на словах, пусть едет ко мне, а я сразу после спектакля домой буду. И пусть возьмет с собой вещи по моему списку, а у меня все готово, и тут же вместе уедем. Да скажи, чтобы не медлил! И так я вся извелась…

Был ли ответ — Санька не понял. Может, собеседник кивнул, может, буркнул «ага».

— Погоди! Меня после представления князь Трубецкой видеть хотел. Кто его знает, на что я ему понадобилась. Может, в домашний концерт позовет. Я зайду к нему в ложу и тогда уж домой поеду, так и передай, — просила Глафира, а в голосе-то была радость.

И опять незримый собеседник остался для него безмолвным.

Саньку взяло любопытство. Глафира назначали свидание у себя дома! Но кому, кому? Кто счастливец?

Рискуя произвести обвал, он протиснулся далее меж расписными стенками (это, сдается, была хижина из балета «Прибежище Добродетели») и увидел-таки Глафиру. Она стояла у фальшивого розового куста, глядела так, как смотрят, провожая взором уходящего. Санька вытянул шею — и от удивления разинул рот.

Он успел увидеть мужчину, наряженного так же, как он сам, адским призраком, и с такой же маской на голове.

Стало быть, посредник меж Глафирой и ее любовником служит в береговой страже? Вот это новость!

Раньше Санька никогда не видел, чтобы первая дансерка снисходила до кого-то из мужчин береговой стражи. К девицам была благосклонна, а мужчины для нее словно вовсе не существовали. Оказывается, кто-то знал ее тайну!

Решение было принято мгновенно — как только завершится спектакль, птицей лететь в уборную и прямо в танцевальном костюме, сунув ноги в валенки и накинув на плечи шубу, мчаться к Глафириному дому — караулить! Пропади все пропадом — нужно узнать, кто состоит в любовниках у недотроги! Узнать хоть, к кому ревновать!..

Лицо запылало — Санька прижал ладони к щекам, но ощутил матерчатые сглаженные черты жуткой маски. Сердце колотилось, как после быстрой пляски фавнов с прыжками на итальянский лад, когда ноги в воздухе резко сгибаются и мгновение висишь, словно в гран-плие на первой позиции.

Пока Глафира была неземным ангелом — с Саньки довольно было бессловесного обожания. Но правы театральные сплетники — любовник есть! И это — рана, горящая рана в сердце! Что погасит огонь?

В голове у Саньки каруселью понеслись картины: он зовет соперника к полю, он пронзает соперничью грудь шпагой, он признается Глафире в любви, и она, изумленная, не может устоять! Отчаянная фантасмагория окутала его, словно коконом, и в ней пребывая, Санька танцевал, кланялся, кидался за расписной задник, проскакивал между полотнищами, взлетал по лестнице, оттолкнул Бориску Надеждина, вручившего ему уже отцепленные от пола туфли, и сам не понял, как обулся.

Балет продолжался — вот уж и Геркулес оказался в аду, чтобы вызволить жену лучшего друга посредством стремительных пируэтов, вот уж и призраков он разогнал, и адского царя Плутона устрашил, и, выведя Альцесту, пустился с ней плясать победительную чакону. И, исполнив пляску воинов Адмета в последнем акте, Санька понесся наверх — и даже не переодевался, времени не было, и совал ноги в чьи-то валяные сапоги, чудом оказалось, что собственные, и хватая шубу, сбил с ног толстого надзирателя Вебера — и сам того не заметил.

Метелица ударила в лицо, снегом вмиг залепило глаза. Он побежал наугад, поскользнулся, удержался. Глафирин дом был недалеко от театра, а у фигуранта Румянцева, как язвила береговая стража, ноги длинные и голова легкая — чего ж не бегать быстрее породистого рысака?

Он остановился у крыльца, поднял голову — в квартире Глафиры горело одно окошко. Там, надо думать, хозяйничала ее горничная. Никаких любовников поблизости не было — то есть не было саней, в которых проклятый риваль мог бы прикатить. А ведь ему велено быть сразу после представления… да еще с какими-то вещами по списку…

Румянцев отошел на такое расстояние, чтобы видеть крыльцо и при нужде достичь его в три прыжка. Он стал прохаживаться, еще не зная, как себя вести, когда подъедет Глафира на извозчичьих санках или любовник (тут воображение представило прямо-таки царскую карету). Если сперва явится Глафира — бежать к ней с вопросами нелепо, она просто откажется отвечать. А если любовник…

Румянцев был не драчлив. Переломанный нос — следствие чуть ли не детской потасовки, двенадцатилетние парнишки мерились силой в неподходящем месте, в зале для репетиций, упали, покатились, налетели на дверной косяк. А после того вроде не было никаких стычек. И оружием он не владел, разве что малой шпагой и рапирой — в пределах, необходимых артисту, чтобы создать видимость смертного боя.

Так что же делать с любовником? Или ничего не делать? Лишь убедиться в его существовании? Как все нелепо и несуразно…

Допустим, сейчас подкатит экипаж и оттуда выскочит молодой красавец гвардеец, накинутая на плечи епанча вскинется, заплещет на ветру, и он исчезнет в отворившейся двери, как черный крылатый демон. Его там ждут, для него натоплена в спаленке печь и накрыт стол. И постель убрана…

— Все, все, с этим покончено, — вслух сказал Санька, имея в виду свою бессловесную любовь. Увидеть гвардейца, или кто он там, увидеть — и вырвать из сердца эту отраву! Глафира — такая же, как все, как Анюта, и точно так же, ложась в постель, медленно стягивает с белых ног чулочки, улыбаясь зазывно… ничем не лучше, ничем!.. поди, и деньги от любовника берет… как Анюта у своего откупщика…

Много всякой гадости пришло на ум, пока Санька болтался взад-вперед, ожидая смертельного удара прямо в душу. Но не подкатили санки, не подъехал экипаж, окна в Глафирином доме гасли — жильцы укладывались спать. Пришли пешком припозднившиеся соседи — и все…

Часы у Румянцева были, Анюта подарила, но в театр он их не брал, не выхвалялся, как купчихин Сенька. Стянут — и глазом не моргнут, да еще хором поклянутся, что никаких таких часов не видали. Не брать же их с собой на сцену. Сенька может и дорогую табакерку на видном месте оставить — не тронут. Потому что у купчихи в лавках служат крепкие молодцы — и она, не докапываясь до правды, пошлет их сделать палочное или кулачное вразумление тому, с кем на тот час ненаглядный Сенюшка в ссоре. А за Румянцева никто не вступится — он, поди, приколоченные к полу туфли проглотил и утерся…

А были бы при себе часы — можно было бы понять, сколько времени Санька топчет валенками снег. Полчаса, час? Может, и вовсе скоро утро? Да нет — Глафирина девка еще не ложилась, вон, свечка одинокая оконное стекло освещает.

Холода он не ощущал — ходил довольно быстро. Наконец голову посетила мудрая мысль — у Глафиры и ее любовника изменились планы. Что-то она говорила о вещах по списку — может, куда-то собралась ехать? Так он прибыл с вещами к театру, оттуда ее и забрал… темное дело…

Покараулив еще немного, Санька дождался того, что горничная погасила свечку. Она уж точно знала о затеях хозяйки! Коли легла спать — значит, хозяйку уже не ждет!

Румянцев вздохнул и побрел обратно в театр, предчувствуя неприятности.

Ему повезло — сторож у черного входа отлучился, удалось проскочить и бесшумно подняться в уборную. Там уже никого не осталось — береговая стража разошлась, но незримо присутствовала, и потому Санька внимательно, насколько это возможно впотьмах, исследовал свое платье — не подсунули ли сволочи в карман какой дряни, не зашпилили ли изнутри рукава фрака, а то еще пошла мода смачивать рукава сорочки и завязывать их прочнейшим узлом.

Убедившись, что на сегодня собратья ограничились приколоченными туфлями, Санька стал снимать театральный наряд. Туфли с дырявой подошвой, кстати, исчезли — и если они выброшены в сугроб неподалеку от театра, то за них придется держать ответ…

Повесив костюм, Санька вспомнил про маску. Когда он ее сорвал, куда подевал — вспомнить не удавалось. Если рассуждать логически — то вбежав в уборную, в краткий миг между запихиваньем ног в валенки и накидываньем шубы на плечи. Движения, которым была схвачена шапка, Санька тоже не помнил. Маску, видимо, отбросил, а драгоценные товарищи подобрали. Ох, еще с ней будет катавасия… туфли-то приобрести нетрудно, а маску придется заказывать мастеру, коли пропала безвозвратно…

Он присел на топчан и задумался — надобно ли вообще уходить? В доме, где он квартировал с матерью и младшим братом, все двери, поди, заперты. В уборной тепло, да истопник оставил у печки охапку дров, чтобы за ночь подсохли. Правда, хочется есть, ну, так это не беда. Танцовщику поголодать полезно.

Он заснул, видел всякие ужасы и страсти, проснулся с бьющимся сердцем, ощутил неимоверный голод. Время было непонятное. Санька осознал свою ошибку — следовало, собравшись с духом, идти домой, а не заваливаться на топчан. Теперь на пустой желудок придется утром заниматься. Внизу у сторожа наверняка есть провиант, а уж большой медный круглый сбитенник — несомненно, он всем известен. Из его изогнутого носика можно хоть налить кипятка в кружку, добавить меду — вот уже и вкусно, горячо и сладко. Но сторож наверняка спит — на таком же куцем топчанчике. Можно сбегать за сбитнем на Сенную — там задолго до рассвета начинается суета. И пирог там же купить…

Санька сунул ноги в валенки и подошел к невеликому окошку. Оттуда был виден крутой изгиб Екатерининской канавы. И — ни души…

Кой час, люди добрые? Он еще помаялся на топчане, сон не шел, душа была в смутном и очень неприятном состоянии — будто кусочек в ней закоченел и умер, теперь его нужно бережно отделить и выкинуть, а не получается. Не то чтобы боль, не то чтобы до слез, до крика — а тошно…

Видимо, и от безнадежной любви можно устать — раз и навсегда. Ну, есть у Глафиры любовник, как же без этого… Ну и раньше-то не было особой надежды… А теперь придется, встречая в театре, проскакивать мимо, потому что смотреть на нее — как ножом по сердцу…

Вдруг Саньку осенило — никакого сбитня на Сенной, а нужно бежать домой, потому что мать наверняка беспокоится. Две ночи подряд пропадать — это уж многовато.

Про Анюту он ей рассказал, она не одобрила, но как-то стерпела. Но Анюта осторожна, и мать это понимает. Сейчас она, скорее всего, не спит, волнуется. Значит, домой, в жаркую комнатку, на перину.

Пока он размышлял, и впрямь началось утро. А началось оно с того, что в театральный двор привезли два воза дров. Сторож отпирал ворота, возчики заводили лошадей, ставили удобным образом сани, подошли предупрежденные с вечера истопники.

Темное утро и распахнутые ворота, мелькающие силуэты неуклюжих людей в тулупах, мечущий желтые пятна фонарь — можно проскользнуть незаметно и торопливой походкой устремиться прочь, моля Бога, чтобы скорее эта безумная и бестолковая ночь кончилась.

Глава вторая

Надежда — странное создание. Померев вечером и упокоившись в чугунном гробу ночью, утром она, как ни в чем не бывало, щебечет и крылышками бьет.

И впрямь — женщина, имеющая одного любовника, может в скором будущем завести другого. Старый мудрый скрипач Гриша Поморский, собаку съевший на театральных интригах, однажды выразился так:

— Счастье театральной девке, когда во всю жизнь ограничится одним мужчиной. Коли появится второй — недалек день, когда появится и сто второй. Вот разве что она совсем уж ни рыба ни мясо…

Если Глафира способна заводить любовников, то может дойти очередь и до Румянцева. И точно дойдет! Именно тогда, когда прежнего огня в его душе уже нет, а есть уязвленное самолюбие, которому одно лекарство — торжество победы. С женщиной, имеющей любовников, церемонии не надобны, пылких и страстных взоров через всю сцену она не понимает, к ней нужно прийти и взять ее, как ту же Анюту, — это она понимает…

Сочинив в голове целую картину такого бесцеремонного и даже бессловесного взятия (при этом — наворачивая ячневую кашу с постным маслом), Санька дал матери слово, что на сей раз явится домой в приличное время, переменил сорочку с чулками и поспешил в театр.

Но не сбылось. Да и не могло сбыться. Сгорела надежда ясным пламенем возле той лестницы, что ведет к коридору, куда выходят двери мужских уборных. Румянцев уже на ходу распахнул шубу и прикидывал, успевает ли к началу занятий, когда пришлось остановиться.

— Саня! — окликнула его Федька, выходя из темного уголка под лестницей.

— Бонжур, — отвечал Санька, полагая, что этой любезности довольно. Однако она заступила путь. Это уж совершенно некстати — Федька с ее любовными изъяснениями. Нет, вслух она о страсти нежной не толковала, но взгляды, но это заметное стремление встать поближе, прикоснуться хоть к рукаву… противно, черт бы ее побрал…

На сцене, в нарядном коротком платье, открывавшем ногу на пол-аршина, да еще набеленная толстым слоем и нарумяненная, Федька могла понравиться не только простаку в партере. Сейчас же, умытая, с убранными в косу волосами, кутаясь в старую шубку, она была непривлекательна — и Санька боялся, что даст ей это понять чересчур откровенно.

— Саня, ты где вчера маску оставил? — спросила Федька.

— Какую маску?

— Танцевальную…

Санька задумался. Была ли на нем маска, когда он ворвался в уборную? Как оно получилось? Влетел, кинулся к стоявшим у печки валенкам… Где то движение, которым снимают маску, где?

— Не знаю, — сказал он. — Ей-богу, не знаю. Что ты ко мне пристала с этой маской?

— А где ты был после представления?

— Какого черта ты меня допрашиваешь? Поднялся в уборную, потом пошел домой. Тебе довольно?

— Тебя не было дома, ты пришел заполночь?

— А ты почем знаешь?

Федька смотрела на него с каким-то загадочным недоверием.

— Пусти-ка, — попросил Санька. Впереди было объяснение с товарищами, с надзирателем, а тут еще эта обожательница.

— Саня, ты и впрямь не знаешь, где маска?

— Да на что она тебе?

Федька опустила голову. Менее всего беспокоясь о ее странной блажи, Санька отодвинул девицу и проскочил мимо нее на лестницу. Но сбежать не удалось — Федька, не менее ловкая, чем он, ухватила его за подол шубы.

— Стой, дурак! — приказала она. — У нас беда стряслась.

— Что за беда?

— Стой, говорю. С Глафирой — беда.

— С кем?! Да что ты молчишь?! Говори внятно!

— Саня, ее больше нет.

— Как — нет? Где — нет? Так он…

Санька чуть было не выпалил: так он, проклятый риваль, увез ее прямо из театра, не заезжая к ней домой? Но удержался.

— Ты знаешь, кто он? — быстро спросила Федька. — Коли знаешь — беги в дирекцию, говори! Там сейчас полицейские сыщики сидят, всех по очереди вызывают! Да беги же! Все расскажешь и оправдаешься!

И ее рябое лицо преобразила радостная улыбка.

— Погоди, погоди… — до Саньки стало доходить, что они с Федькой имеют в виду не одно и то же. — В чем мне оправдываться — я же ее не увозил! Или…

— Саня…

— Что — Саня?

— Ее больше нет. Ее утром мертвую подняли.

— Что ты врешь!

— Ей-богу! За расписным задником, знаешь, где колесница Аполлона. Ее шнурком удавили. А рядом твоя маска валялась.

Этого было слишком много для быстрого понимания.

— Плотники пришли глуар чинить, там золоченое крыло отвалилось, и на нее наткнулись.

— Какой Аполлон, какой глуар?.. — бормотал Санька.

— Я тебя нарочно ждала — перехватить. Они там, в дирекции, думают — это ты…

— Я? Что — я?..

— Ну, ты… все же знают…

— Я ее не увозил, — сказал Санька. Некий умозрительный человек, (а, может, ангел-хранитель) засел в голове и твердил: Глафиру увезли, оттого дирекция послала за полицейскими, слыханное ли дело — похитить первую дансерку… А все дурное этот ангел отметал в сторону белым крылом — или же умозрительный человек отмахивался, как от осы… то-то радости было, когда на театральном чердаке отыскали осенью осиное гнездо…

— Санька, ты что, не разумеешь?

— Нет… да…

Глафира не могла умереть. Ведь столько было наобещано Санькиными страстными мечтами! Все могло перемениться — с любовником поссорилась, на обожателя обратила внимание, и не век же ему торчать в береговой страже, ему всего двадцать лет, еще немного — и все было бы позволено!

Санька разрыдался, как малое дитя. Он отпихнул Федьку, что кинулась утешать, и выскочил на улицу. Обида заполнила, как вскипающее молоко. За то, что Глафира дважды оставила его, за то, что лишила надежды навеки — и все мечты недействительны…

Саньку обокрали. И он оплакивал кражу с яростью трехлетнего дитяти. Федька выскочила следом, но подойти не решалась. Глафиру она недолюбливала — и из-за Саньки, и потому, что видела — изящная дансерка навела на всех какой-то морок, и ей прощают танцевальные оплошности из-за непобедимого обаяния; Федька же, недавно сделавшая в зале при свидетелях безупречный пируэт «алескон» в два оборота, никому не нужна — нет в ней обаяния, лишь одна рябая рожа. И вот сейчас на душе понемногу воцарялась радость: Санька нуждался в ее помощи! Не в маленьких подарках или повседневной опеке, а в настоящей помощи.

Что Федьке известно про это дело? Она утром прибежала одна из первых и пошла в зал, чтобы до прихода товарок разогреть ноги. Степан Афанасьевич уже растопил печку подсохшими за ночь дровами и принес новую охапку — чтобы сохли потихоньку. Федька поздоровалась и стала в одиночестве потихоньку заниматься, вводить себя в то состояние, когда правильные четкие движения стоп доставляют радость. Степан Афанасьевич пошел разносить дрова по уборным. Вдруг Федька услышала грохот. Она испугалась — не сорвался ли старик с лестницы вместе с дровами. Выскочив, услышала внизу шум. Спустившись на пролет, увидела и разбросанные дрова, и остолбеневшего истопника, и свою подружку Малашу, сидящую на ступеньках и рыдающую.

Уразумев, что произошло, Федька прежде всего забеспокоилась — каково переживет беду влюбленный Санька. Она решила встретить его на подступах к театру и осторожно подготовить к дурному известию, но, к счастью, не успела убежать — ее схватил за руку Васька-Бес, тоже приходивший довольно рано, и спросил о маске.

Васька знал, что Федька влюблена в Румянцева, и дай волю — будет штопать ему чулки. Видел также, как она недавно возилась с Санькиной адской маской, подгоняя ее, и хотел узнать — есть на ней хоть какие-то метки? Она действительно была помечена изнутри двумя буквами: «АР».

— Слава богу! — воскликнул Васька. — Так я и думал! Так бы нас всех трясти принялись, а теперь ясно, кто ее там обронил!

— И что, прямо у тела? — спросила изумленная Федька.

— Возле юбок, Царствие Глафире Небесное. Надо ж таким олухом быть…

— Он ее не убивал! Зачем ему?

— А не знаю! Мало ли что промеж них вышло.

— Ничего промеж них не было!

— Будет врать-то! Допрыгался наш голубчик. Мы-то думали — не с ума ли спрыгнул, смотрел на нее, как бешеный, пропал после представления, костюма не сдал, а он, вишь, Глафиру выслеживать побежал.

Тут Федька возразить не могла — про Санькин побег из театра в танцевальном костюме она не знала.

Потом прибежали из дирекции. Отвели ее в комнату, где сидели два полицейских сыщика, и она поклялась, что в последний раз видела Глафиру после представления, когда публика уже разошлась. Дансерка навестила кого-то из зрителей в ложе и шла в свою уборную. Федька же задержалась на сцене — искала потерянный во время танца кусок цветочной гирлянды с юбки, кто-то его отпихнул ногой, чтобы не помять, и куда он улетел — неведомо, а наряд сдавать костюмерам, и он должен быть цел.

— Стало быть, четверть часа спустя после окончания она была жива? — уточнил полицейский чин. — А как она шла в уборную?

— Она была в ложе на мужской стороне, — честно ответила Федька, — а на женскую сторону удобнее всего перебежать по сцене.

— Вот тогда-то ее и подкараулили, беднягу. А где в ту пору был Румянцев?

— Не знаю…

Ей бы соврать — ждал у лестницы, но ложь не сразу пришла Федьке на ум — а лишь когда ее выпроводили из комнаты.

Так получалось, что до определенного момента Глафиру видели в театре живой. А потом, уже утром, нашли мертвой. А Саньку не видели после его бешеного бегства вообще. Просто не поняли, куда он подевался. Про его любовь слухи ходили, Глафирина неприступность могла бы и ангела довести до безумства. И эти взоры, которые, оказывается, всеми замечены… И эта проклятая маска…

Все было ужасно и непонятно, однако для Федьки открывались такие возможности, что впору бежать в Божий храм ставить свечку во здравие тому, кто избавил театр от Глафиры.

Санька стоял лицом к стене, едва ли не упираясь лбом в холодный камень, и слезы потихоньку иссякали. Федька подошла со всей осторожностью, молча постояла рядом и дождалась, пока избранник души к ней повернулся.

— Сань, ты где был после представления? Есть кто-то, кто тебя видел и мог бы сказать: да, с Румянцевым вместе ужинали?

— Иди к черту…

Федька не обиделась — она все понимала. Только поплотнее запахнулась в шубку. Ноги мерзли — она ждала избранника в танцевальных башмачках, в них и выскочила на снег. Но оставить его сейчас фигурантка не могла.

Она видела любимый профиль, который уже наловчилась рисовать на затуманенном стекле: нос с заметной горбинкой, чуть более обычного выдающиеся вперед губы — если смотреть спереди, то очень красивого рисунка, и изящный подбородок, и чуть более глубоко посаженные, чем у греческих аполлонов, глаза — вот только длинные ресницы, на которых под солнечным лучом появлялись золотые точки, палец изобразить не мог.

— Ты пока побудь здесь, встань вон там, за углом, а я схожу узнаю, что у нас делается, — сказала Федька, и он послушался.

Поблагодарить ее за заботу ему и на ум не взошло. Она не обиделось — ясно же, что не до любезностей.

В театре фигурантка пошла смотреть то место, где нашли мертвую Глафиру. Она полагала увидеть там по меньшей мере половину труппы — и оперных, и балетных, и музыкантов. Тело уже убрали, но знатоки показывали, как именно оно лежало и где была румянцевская маска.

— Это точно он! Я давно приметил, что-то неладное задумал, — такую речь держал Трофим Шляпкин. — Уж как он ее всюду высматривал! А ей-то на него начхать! Так ему и объявила: мне на тебя, вертопраха сопливого, начхать! Ну а кто ж такое стерпит! Он тогда и опомнился, как она уж мертвая лежала!

— Она ему это раньше сказала — а он терпел, терпел, а как занавес упал — ускакал, как ошпаренный! За шнурком побежал, не иначе, — возражал Сенька. — Что бы ему не дурью маяться, а посвататься к какой горячей вдовушке? И горя бы не знал! А первая-то дансерка — не про него, нищеброда!

Федька слушала, не показываясь на глаза, и уже задыхалась от злости — вот точно то же эти сволочи говорили полицейским сыщикам!

И тут ее осенило — шнурок! Поскольку его не раз поминали, то, выходит, он был найден при теле. Если этот шнурок оторван от танцевального костюма — то еще надобно узнать, от которого! А если он совсем посторонний — то, значит, кто-то его принес нарочно, замышляя убийство. Нужно было бежать к костюмерам, разглядывать Санькин костюм.

В мастерской Федьку знали — там ее крестная трудилась. Можно было прибежать, словно с новостями, и добраться до больших вешал, на которых висели костюмы труппы — оперные отдельно, балетные отдельно, каждый спектакль — особо.

Федька и понимала, что ее избранник на убийство не способен, и безумно боялась, что в костюме обнаружится недохватка тесемочки или шнурочка.

Крестная, Агафья Антоновна, знавшая, как и весь театр, про Федькину любовь, обласкала фигурантку и потихоньку провела ее к костюмам вчерашнего представления, которые нужно было оглядеть и развесить в правильном порядке.

Санькин адский кафтан с рожей на пузе был самый длинный. И воинский наряд — тоже. Ничего подозрительного на них не обнаружили.

— Так ведь шнурок у нас где угодно можно взять, — сказала Агафья Антоновна. — Может, он на полу подобрал, и тут ему в головку дурь вошла?

— Так и ты, тетенька, думаешь, будто это он?

— Весь театр так думает! Кому бы еще? Да на черта всем эта Глафира сдалась, один твой дуралей с нее глаз не сводил! Держись ты, Федорушка, от него подалее! А то гляди!

— Что — гляди?

— Не потащилась бы ты за ним в каторгу…

— И потащусь! — выкрикнула Федька и убежала.

Положение было ужасное — вроде и жил Румянцев без врагов, а как стряслась беда — весь театр ему недруг! Как один ополчились! И защитить некому. Кроме одной дуры рябой, которую никто слушать не станет.

Из-за убийства Глафиры занятия в зале все никак не начинались, девицы из береговой стражи стояли у палки и, обсуждая событие, лениво разминали ножки. Федька заглянула туда — и поняла, что сегодня заниматься не сможет, не до того. Мысли возникали одна другой причудливей: увезти Саньку в деревню, где его не найдут, или вовсе как-то спровадить его в Москву — там у него родня, или бежать на Васильевский, к дедову шурину, который не раз похвалялся, что у него-де в полиции есть и брат и сват.

И лишь самой последней явилась мысль — узнать все-таки, куда Санька сбежал после представления и где пропадал. Коли у Анюты — это было бы счастье! Та к нему привязалась, должна сказать правду полицейским!

Федька пошла ее отыскивать и нашла в уборной вторых дансерок. Она там сидела с Дуней Петровой, ожидая, пока позовут в зал.

— Чего тебе, Бянкина? — спросила Анюта.

— Поговорить надо.

— Не о чем вроде.

— Есть о чем.

Федька понятия не имела, как приступиться к пикантному разговору, и от неловкости глядела в пол.

— Так это у нее Санька Румянцев на уме! — догадалась Дуня.

— И что? — Анюта, хорошая актерка, притворилась, будто не понимает.

— Может, ты, сударыня, скажешь… скажешь, где он был после представления?.. — неуверенно спросила Федька.

— А не скажу. Потому что не знаю. Да и знать не могу, — твердо ответила Анюта.

— Так, может…

— Не может! И заруби на носу своем дырчатом — слышать я о нем больше не желаю. Так-то. Еще недоставало, чтобы полиция…

— Так он у тебя был?!

— Нет, говорю тебе! Вот ведь дура, простых вещей не понимает! Не было его у меня — и отродясь не бывало!

— Ступай, ступай, — сказала Федьке Дуня. И прищурила левый глаз. Это означало — дождись меня, кое-что скажу.

Фигурантка выскочила из уборной. Ну конечно! Коли поднимется шум — Анютин покровитель может узнать про ее шашни с Румянцевым. И прощай счастливая жизнь!

К дверям спешила Наталья Макарова — несла новость Анюте.

— Слыхала, Бянкина? Что открылось! Румянцев дома не ночевал! Полиция к нему ходила — так его матушка-умница побожилась, будто прибежал сразу после представления и спать улегся, а братец-то и выдал! Так и сказал — перед самой заутреней старшенький-то явился, зол был — как черт!

И Наталья ворвалась в уборную — праздник-то какой, можно услужить Анюте Платовой. Та не скупа, отплатит — юбку надоевшую подарит, сорочку с порванным кружевцем. У нее-то их на весь театр станет, и на береговую стражу, и на хор.

Да и все будут Анюту выгораживать — в ожидании награды за преданность.

А если Федька попытается объяснить полицейским сыщикам, что Санька провел полночи у Анюты, — весь театр против нее выступит… Все, чего она добьется, — это нагоняя от начальства.

Федька прислонилась к стене. Значит, слов более не надобно. Надобно действовать. А как?

Из уборной вышла Дуня Петрова, как и Федька — в шубке внакидку и всего в двух юбках, чтобы удобнее было заниматься.

— Пошли, — велела она и, приведя фигурантку в тихий закуток, сказала прямо:

— Не будь дурочкой, Бянкина. Платова тебе не помощница. Коли хочешь ему пособить — беги, ищи деньги. У вас в береговой страже есть Семен-питух, он за деньги родную мать продаст. И другие тоже… Докопайся, где тот же Семен вечером шлялся, уговори его — будто он вместе с твоим обалдуем шлялся да на похмельную голову позабыл.

Федька ахнула — вот ведь где друг подлинный сыскался!

— Я тебе этого, Дуня, не забуду, вот те крест!

— То-то все вы, молодые дурочки…

Самой Петровой было уже двадцать пять или даже двадцать шесть. Тоже не красавица, право танцевать вторые партии всеми средствами доказывала. А первых ей все равно не видать — ибо не француженка, не австриячка и не итальянка.

— А Платову не трогай, ей и без тебя тошно, — добавила Дуня.

— А ты как думаешь — кто Глафиру-то?..

— Это дело темное. Оно, может, вообще никогда не откроется, — подумав, сказала Петрова. — Глафира уж больно много скрытничала. Кабы с нами делилась — мы бы теперь все сыщикам и доложили, и злодея бы они поймали. А так… сама видишь…

— Но ты ведь не веришь, будто это Румянцев?

— Верю! Я, Бянкина, такое в жизни повидала — что парень сгоряча мог зазнобу удавить, верю! — с неожиданной яростью выпалила Дуня. — Хоть у твоего Саньки и кишка тонка на такое дело… Мог, вконец одуремши…. А потом к Анютке кинуться — с перепугу, и полночи с ней маяться…

— Да нет, Дуня, что ты, Господь с тобой! А если он скажет сыщикам в управе благочиния правду — был, мол, с любовницей? Платова, конечно, станет отпираться…

— Ну так обойдется это Анюте в две или три сотни. Одно ее ожерелье дороже стоит. Она уже и теперь припоминает, через кого можно встречу с обер-полицмейстером устроить. Я ее знаю, она ловкая! Может, и не деньгами расплатится. Так ты беги, выручай уж своего болвана, дурочка, а то его в каторгу погонят — и ты в петлю полезешь.

И Федька, поцеловав Дуню в щеку, помчалась на мужскую половину — высматривать Семена-питуха.

Но, пока добежала, сообразила: если Семен согласится, ей этого паршивца всю жизнь поить придется. А зато есть другой человек — который поможет не ради денег, а по своей несуразности. Его можно выманить и все ему растолковать. Ну и заплатить, разумеется — немного, совсем без денег тоже нельзя.

Имелась в Федькиной жизни одна нелепая история, за которую было немножко стыдно. Года полтора назад ей показалось, что Санька уже готов проявить здоровую мужскую благосклонность. Первым делом Федька испугалась — как же на нее отвечать? От товарок-фигуранток она знала, что любовнику в постели надобно угождать, и про всякие ухватки наслушалась. Но сама опыта не имела ни малейшего, даже ни с кем не целовалась — в береговой страже она не пользовалась успехом, а из публики время от времени интересовались какие-то гадкие люди, на которых и смотреть-то было тошно, а не то что в постель с ними ложиться.

Бянкина, бывши почти на два года старше Саньки, понимала — он будет ждать от нее хоть какой-то опытности, а она по сей части бестолкова — дальше некуда! И нет же в столице кого нанять, как нанимают помесячно, скажем, музыкального учителя. Первая ночь с Санькой могла стать и последней — если ему не понравится. А этого Федька не хотела.

Характер у нее был стойкий, боли она не боялась — это для танцовщицы вещь привычная, и учеников даже учат выверять по ней движения: когда, встав в аттитюду или в арабеск, ощутишь ее — значит, поза схвачена верно. Если отнестись к амурной близости как к танцу — то можно ее постичь тем же методом: перед тем, как блистать на сцене, танец многократно проходят в зале, и публика этой черной и потной работы не видит; равным образом перед тем, как оказать себя умелой и страстной любовницей в румянцевской постели, надобно отрепетировать все ухватки в постели иной…

Самое забавное — избранника она сразу наметила, без всяких колебаний. Это был чудаковатый и придурковатый Бориска. Про него было известно, что жил с квартирной хозяйкой, старше него лет на двадцать. Сам он этими делами не хвастался — и был белой вороной в береговой страже, где мужчины считали долгом регулярно докладывать о похождениях.

Бориска Федьке нравился тем, что не путался в интриги, мало пил, почти не ругался, старался быть любезным. А то, что губы вечно полуоткрыты и взор блуждающий — полбеды. Отношения между мужской и женской частью береговой стражи были приятельские — то и дело возникали амурные приключения, но завершались они обычно без скандалов. Поэтому Федька приступила к маневрам без затруднений — договорилась с подружкой Малашей, которую обыкновенно ставили в пару с Бориской, и сама стала с ним танцевать…

После третьей или четвертой совместной репетиции они случайно заговорили о песенках на слова покойного Сумарокова, которые все еще были в моде и исполнялись в домашних концертах, а поскольку от выпускника Театральной школы требуется много умений, в том числе и певческое, то и Бориске, и Федьке доводилось исполнять стансы о нежных пастушках. Разговор оказался увлекательный, был продолжен на улице и даже у Бянкиной дома — она жила у родни, совсем близко от театра. Слово за слово — оказалось, что Бориска пишет книгу! И не простую, а «Танцовальный словарь».

— Публика простых вещей не понимает, — говорил он увлеченно, и даже физиономия в тот миг была выразительной, почти умной. — Названия танцев многие не знают, откуда они взялись, каков должен быть настоящий балет. Когда публика поумнеет, станет требовать от балетмейстеров, чтобы все служило действию, а не то что теперь — все наши первые дансеры и дансерки говорят: я должен исполнить паспье, потому что я всегда его исполняю, а я — тамбурин, оттого что одна я отплясываю его в этом театре и другой особе не уступлю! Нужды нет, что плясала его еще покойница Камарго! И вот наш балет все более похож на петровскую кунсткамеру с уродами и реликвиями времен доисторических.

— Какие ты страсти говоришь! — Федька даже поежилась. Она как-то на спор побывала в том зале кунсткамеры, где выставлены заспиртованные уроды, и насилу оттуда убралась; более же всего ее поразили не двуглавые и шестиногие младенцы, а дама средних лет, которая жадно разглядывала банки с монстрами.

— А промежуток между актами? Ты когда-нибудь думала, что он значит для публики? — спросил Бориска.

— Отдых от наших антраша, — тут же нашлась Федька.

— Он необходим — для перестановок на сцене и для переодевания дансеров с фигурантами. А теперь вообрази зрителя, который только что был растроган до глубины души прощанием Гектора и Андромахи, Орфея и Эвридики, у него слеза на глазах, и тут оркестр начинает бойко играть паспье, или ригодон, или даже тамбурин, под который ноги сами начинают притопывать. Значит, Лепик с Бонафини зря старались — ничего от их танца у публики в голове не остается. Проклятый ригодон исполнен, занавес подымается — и оркестр с легкостью необыкновенной тут же переходит к печальной и похоронной ритурнели!

Бянкина даже заслушалась — так складно Бориска толковал о театральных делах. Видимо, придурковатость была мнимой — просто человек все время старательно размышлял, забывая придавать умный вид своей роже и закрывать хоть ненадолго рот.

Это облегчало задачу — умному человеку можно и правду сказать.

Она, смущаясь, пожаловалась, что Румянцев на нее и смотреть не хочет, высказала опасения насчет своей неопытности и, наконец, прямо попросила помощи.

Бориска, добрая душа, не отказал. И за месяц они раз пять сходились по-товарищески. Но проку не вышло — как раз тогда истомившегося по Глафире Саньку прибрала к рукам Анюта Платова, и Федькины труды пошли прахом. Зато она знала Борискину тайну — и никому не выдала.

Вот о нем-то Федька и подумала, и так и сяк поворачивая в голове мудрый совет Петровой.

Но на полпути она встала и чуть не хлопнула себя по лбу.

Следовало бы сперва сбежать вниз, выскочить из театра и отыскать за углом Саньку. Он, поди, все еще там стоит — и не приведи Господь, если его там увидит кто-то из театральных служителей. Прогнать его туда, где его искать не догадаются, — вот что вмиг стало главной задачей.

Фигурантка развернулась и побежала к черному ходу, но вдруг опять стала, как столб.

Весь театр знает, что она носится, пытаясь как-то помочь Румянцеву. Как бы не выскочили за ней следом и не увидели его на улице. Эти сволочи могут не полениться и добежать до полицейских сыщиков, которые все еще заседают в дирекции. Значит, надобно запутать следы.

И Федька неторопливо пошла совсем в другую сторону.

Она решила выскочить из театра через вход для зрителей — благо этих входов в Большом Каменном было шестнадцать. Но сперва — показать вид, будто она пошла в зрительный зал по некому делу, с кем-то там потолковать, с кем-то, может, даже пожеманничать. Судя по звукам, доносившимся со сцены, певцы репетировали, невзирая на печальное событие, прелестную забавную русскую оперу «Ямщики на подставе», написанную Евстигнеем Фоминым на либретто Николая Львова. Сами сочинители назвали ее «игрище невзначай», чтобы оправдать неимоверное количество плясок и песен.

На сцене хористы стояли вразброд, изображая позами неуклюжих ямщиков, и трогательно выводили:

— Высоко сокол летает,

Повыше того белая лебедушка,

Слетался сокол с белою лебедушкою…

Федька заглянула в оркестр, задала там кое-какие вопросы, потом пошла к служителям, опускавшим вниз большие люстры, чтобы снабдить их новыми свечками. Остановилась и возле кавалеров, которые пришли посмотреть репетицию ради молоденьких хористок. Кавалеры были знакомые, отчего ж с ними не постоять в партере — да заодно и не убедиться, что никакая гадина не ползет по следу.

Большой зал представлял собой живописную картину — в разных его концах составились группы из красивых актрис в сценических платьях, актеров и обожателей всех возрастов и званий. Шубы и епанчи скинуты были на кресла в партере, там же стояли прислоненными до поры особые трости, в набалдашники которых были вделаны свистки. Любители оперы и балета нарочно запасались ими, чтобы опозорить неудачливых дансеров или певцов, хотя театральное начальство несколько раз строго запрещало ходить с подобными аксессуарами. До того были в моде скрепленные шнурком дощечки, которыми партер поднимал неимоверный треск, заменявший аплодисменты, да, слава богу, устарели.

Звучала музыка, на сцене командовал не кто-то из хормейстеров, а приятель Львова, купец и певец Митрофанов — толстенький, с глазами навыкате и носом репкой, выпевающий нужные слова громким басом, которому он умел придать потешную хриплость, но при том шустрый и задиристый. Его позвали потому, что он содержал доподлинный и всем известный ямщицкий хор, который любители часто приглашали летом в усадьбы. Только он, по мнению Львова и Фомина, мог показать оперным певцам верную ямщичью манеру.

Вдруг Федька увидела человека, который был ей действительно нужен. Увидела — и обрадовалась.

При театре вечно околачивалось превеликое множество разнообразного народа, и все норовили оказаться в зале. Художники приносили эскизы декораций, костюмов и разного сценического убранства, композиторы — толстые и лохматые партитуры, ветераны приводили поющих внуков и внучек, племянников и племянниц, надеясь добиться для них дебюта. Ежели прибавить обожателей — получалась картина на манер ярмарки, только что цыган недоставало. Среди всей этой пестрой и шумной публики самым кротким выглядел юноша лет семнадцати, высокий и круглолицый, одетый скромно, имевший при себе книжки, тетрадку и карандаш. Что он высматривал на сцене, что записывал — никто не знал. Говорили — юный сочинитель, подающий немалые надежды. И рассказывали про него дивно нелепую историю.

Вроде бы написал он оперу — точнее, либретто оперы, в прозе, но с куплетами. Поскольку ему было тогда лет около пятнадцати, никто из театрального начальства даже не пожелал ее просмотреть. Тогда юный сочинитель решил зайти с другого конца — сперва издать ее в виде книжицы, добиться славы у читающей публики, а там уж продолжать штурм театра. Вся столица знала типографщика Брейткопфа, великого любителя музыки, возможно, и знатока. Он славился еще и добротой. Сочинитель принес ему свой труд и просил посодействовать в переложении куплетов на музыку. Брейткопф прочитал либретто — и предложил за него целых шестьдесят рублей ассигнациями. Уж что он собирался делать с оперой дальше — никто не знал, книжица так и не была издана. Однако не только типографщик блеснул чудачеством, но и сочинитель: попросил заплатить ему не деньгами, но книгами, и набрал творений Расина, Мольера и Буало.

Сказывали, он, желая прибиться к театральным делам, готов был браться и за перевод французских пьес. Ему наконец поручили перевести слова оперы «Инфанта Заморы», и он удачно с этим справился. После того его комическая опера «Бешеная семья» все же пришлась по нраву театральному начальству, и к ней вроде бы кому-то заказали музыку.

К этому-то странному человеку и устремилась Федька.

— Здравствуйте, сударь, — сказала она, приседая. — Сказывали, вы большой охотник до книжек. А у меня есть старые на продажу. Пойдемте в сени, я вам про них расскажу.

Все-таки Федька была не только отменной танцовщицей, но и актеркой — она так подалась всем станом к круглолицему юноше, что всякий, за ней следящий, сказал бы себе: кажись, Бянкина поумнела и избрала для своих чувств более подходящий предмет, чем фигурант Румянцев.

— Пройдемте, сударыня, — со всей любезностью отвечал юноша и, оставив в зале шубу, поспешил вслед за Федькой. При этом он задел и опрокинул стоявший у дверей стул.

— Я, сдается, угорела, — взявшись за виски, сообщила Федька, придав себе страдальческий вид. — Так вот, сударь, мне от деда достались старые французские книжки Ла Кальпренеда, Мариво «Удачливый крестьянин», Лесажа «Хромой бес» и «Жиль Блаз из Сантильяны», еще превеликое множество русских книжек — Тредиаковского вирши, сатиры Кантемировы…

Юноша глядел на нее, выпучив глаза: слыханное ли дело, чтобы фигурантка разбиралась в литературе? А Федька не очень-то и разбиралась — имея хорошую память, она запомнила фамилии и названия, да и как не запомнить, если в маленькой комнатушке все это дедово наследство постоянно было перед самым носом, и золотые буковки на черных книжных корешках сами в голове застревают?

Собственно, не только книги составляли наследство, но и половина крошечного домишки. И если от нее избавляться — то дедовы книжки с журналами впору выбрасывать на улицу или сложить из них на заднем дворе костер. А книг было жалко — вот Федька, похоронив деда, и уговорилась с дедовым шурином, что старик будет там жить и охранять книжки. Плату она брать не хотела, а просто пожалела отставного инвалида и даже иногда навещала его летом, он же пристроился к свечной мастерской и всякий раз снабжал Федьку связками дешевых сальных свечек.

— Книги мне точно нужны, — сказал юноша, — да ведь я много платить не могу. У вас, поди, в дорогих переплетах, а я в типографии любую книжку без переплета могу взять за сорок или пятьдесят копеек.

— Так ведь теперь того не печатают, что у меня есть, — возразила Федька. — Покойный дедушка даже журналы собирал — набрал полный комплект «Адской почты», все номера…

— «Адскую почту» беру! — воскликнул юноша. — Дам хорошую цену! А что еще есть?

— Вы приходите к нам, — пригласила Федька. — Сами все книжки увидите и нужные отберете. Ах, голова просто раскалывается… Выйдем на свежий воздух!

Она полагала забежать за угол и быстро уговориться с Санькой о том, где его найти, когда удастся покончить с этой гнусной историей. Что ему не следует показываться в театре, пока там сидят полицейские, было ясно даже дитяти. Сыщикам нужен убийца — и нужен сию минуту. А вытаскивать из застенков невинного человека и исправлять потом его репутацию — куда сложнее, нежели спрятать этого человека на несколько дней в Санкт-Петербурге.

— Подождите меня, сударь, сейчас мне на морозце полегчает, — сказала Федька, рассчитывая вернуться в зал вместе с юношей, чтобы все подумали что-либо амурное. Но он вышел вслед за ней, хотя и не сразу — она уже бежала вдоль театральной стены.

Он побежал следом и увидел, как Федька, придерживая у горла накинутую шубку, что-то втолковывает высокому молодому человеку.

— Так вот ты где, Румянцев, — произнес юноша. — Это славно. Одной заботой меньше…

Глава третья

Нельзя рыдать долго, тем более на морозе. Та вода, что где-то хранится в голове для слезных потоков, иссякает, новой взять неоткуда…

Когда она выливается, образуется, надо полагать, пустое место. И разум, терпеливо пережидавший это стихийное бедствие, выбирается из закутка, расправляет плечики или что там у него имеется, берется за работу.

Санька хотел было устремиться в театр, откуда, как он понял, еще не увезли Глафирино тело, припасть хоть к рукам, сказать последнее «прости». Порыв был благой — да только что там сказала рябая надоеда про подозрения полицейских?

Слушать все, что она толкует, — надо запасную голову иметь для ее бредней.

А ведь дружили, их и в пару ставили еще в школе, пока Федьку не подменили — она подурнела и сделалась обожательницей, и уж непонятно было, куда прятаться от ее долгих взоров.

Однако сейчас пришлось вспоминать каждое слово.

Придется объяснять, куда умчался впопыхах и с безумным видом, где болтался, чем занимался… А как объяснить-то?! Рассказать, что подслушал разговор между Глафирой и кем-то из береговой стражи? Можно бы. Пусть ищут посредника между ней и ее тайным любовником, статочно — и убийцей… Да! Ее задушил любовник!

Эта мысль осенила Саньку и даже ввергла в некую злодейскую радость. Вот, думал он, ты его всем предпочла, и мне также, а он, тобой наскучив, и прибежал в театр со шнурком!

Довод в пользу этой догадки только один — любовник должен подъехать к ее дому, а не подъехал, стало быть, знал, что уж незачем.

Теперь нужно придумать, как это преподнести сыщикам.

Тут-то и прибежала Федька.

— Саня, я тебя ни о чем не спрашиваю и ничего знать не желаю! — выпалила она. — Где ты был полночи — не мое дело! Молчи, не говори! Знать не хочу! Ты только слушай… Тебе сейчас нужно уйти и где-то спрятаться, а я все сделаю сама. Я добыла денег и уговорюсь с Бориской, будто вы вместе были — и из театра вместе ушли, и ужинали, и книжки читали. Ему поверят! Он ведь не питух, как Семен, он скромный, тихий… Ты только спрячься дня на два, на три, я все сделаю и тебе расскажу, чтобы вы полицейским одно и то же говорили!

Санька уставился на нее изумленными глазами — ишь ведь что придумала! Кто знал, что она — такая отчаянная интриганка? Сама мысль ему понравилась — и не придется объяснять господам из управы благочиния то, чего они понять вряд ли смогут по причине каменной тупости собственного мозгового устройства.

— Ты спрячься, да так, чтобы матушка твоя не знала! — продолжала фигурантка, вжимая в Санькину руку рубль. — Она-то и рада бы тебе помочь, да только соврала — а твой милый братец сказал правду. Так что ты домой пока не ходи…

— Ах, так твою мать… — пробормотал озадаченный Санька. Чем, спрашивается, он не угодил брату? И куда податься — так, чтобы семейство не знало? У матери есть сестрица, живет у Александро-Невской лавры, — к ней, выходит, нельзя…

— А через день прибеги ночью к Малаше, стукни в окошко, — наставляла Санька. — Она тебе все перескажет. Ты не беспокойся, я все улажу!

И, хотя Санька очень хотел, чтобы кто-то все уладил без его вмешательства, первая мысль была: этого еще недоставало…

Быть перед Федькой в долгу за такое — это уже опасно. Мало ли, что она вышивает ему платки и дарит пуговицы для фрака? Это — мелочь, ерунда. Он тоже может подарить — и жаль, что не отдаривался хотя бы баночкой с дешевой пудрой или белилами. Так оно было бы правильно… А за спасение от сыщиков, пожалуй, придется платить любовью… так она, кажется, и рассчитала…

— Хорошо, Федя, — сказал Санька. — Все сделаю, как ты велишь.

— Где квартирует Малаша — знаешь?

— Знаю.

— Ну вот… ты не унывай… я для тебя, ты же знаешь…

— Да.

Кабы не рябая рожа, подумал Санька, ох, кабы не рябая рожа…

И даже не эти картечные рябины — многие даже придворные дамы после оспы таковы и успешно замазывают личики, так что не придерешься. Беда в том, во-первых, что слишком часто Санька видел Федьку без белил и пудры, теперь как она ни прихорашивайся, хоть вершковый слой притираний наложи — он и сквозь этот слой ее уродство внутренним взором увидит. А во-вторых — смех будет на весь театр, если он, всегда показывавший береговой страже свое пренебрежение к Федьке, вдруг снизойдет. Этого допустить нельзя…

Да и какие амуры, если в сердце — доподлинная рана? Разве что Анюта могла бы по-бабьи утешить. Но сейчас к ней лучше не соваться — как бы не поссорить ее с откупщиком. Докапываясь до причин Глафириной смерти, сыщики и так много всяких амурных приключений обнаружат, а в городе за этим делом все будут с любопытством следить, не каждый день первую дансерку находят среди декораций с роковым шнурком на шее.

Ох, Глафира, Глафира, нежный голосок, крошечные ручки, бестелесное прикосновение пальчиков к подставленной ладони… словно золотой лучик из светлого рая падал на сцену, и нет его больше…

Слезы опять навернулись на глаза.

— Ступай, Федя, пока тебя не хватились, — сказал Санька.

И тут как будто маленькая молния меж них проскочила. Не только Федька быстро обняла его, но и он — ее, необъяснимо, без единой мысли, да еще и прижал на единый краткий миг. Потом они друг от дружки отшатнулись, и фигурантка еще мгновение глядела ему в глаза, прежде чем повернуться и убежать. Во взгляде были слова: твоя же я, дурак, вся твоя… Но в таком имуществе фигурант Румянцев не нуждался.

Следовало отойти подальше от театра и придумать, куда бы деваться. Гриша Поморский — на репетиции. Его старенькая матушка Саньку знает и пустит погреться, но нельзя же там просидеть у печки двое суток. Нужен человек, посторонний театру…

— Сударь, стойте! — и с этим призывом Саньку хлопнул по плечу некий человек. — Не бойтесь, я вам друг!

Голос был молодой, звонкий. Фигурант обернулся и увидел круглолицего юношу, без шапки, в одном фраке.

— Я знаю положение ваше, — сказал он, — но мне также известно, что вы невиновны. Я хочу вам помочь. Есть дом, где вам будет хорошо, куда не доберутся господа из управы благочиния, покамест это дело не разъяснится.

— Но кто вы? — спросил Санька, отчаянно соображая: лицо вроде знакомое, в театре попадалось.

— Я сочинитель! — гордо отвечал юноша. — Подождите меня вон там, за манежем, я только оденусь. И поедем отсюда! Здесь вам быть незачем.

В манеже еще несколько лет назад устраивались конные карусели — от них и получила название площадь перед Большим Каменным, хотя шустрые извозчики уже стали звать ее Театральной. Сейчас он за ненадобностью стал разрушаться, и столичные жители ночами таскали оттуда доски и бревна.

Не назвав имени, юноша убежал, и следы выдавали человека, от танцевального искусства весьма далекого, — он заметно косолапил…

Выбирать не приходилось — Санька перебежал к манежу, приютился там в заветренном месте и принялся ждать неожиданного благодетеля.

Он стал вспоминать — да, точно, юноша часто бывал в театре, и не только в партере или на галереях, но и за кулисами. В памяти прозвучало слово «Клеопатра». Да, точно, юноша был замечен в обществе Ивана Афанасьевича Дмитревского — человека, которого в Большом Каменном знали и уважали все. А «Клеопатра», статочно, трагедия, которую юноша предлагал Дмитревскому для постановки… Однако он не только проситель, он чересчур часто бывает в театре, у него какие-то дела, хотя с балетом они не связаны — скорее с оперой…

Минут через десять юноша, уже в шубе, прискакал по рыхлому снегу.

— Я извозчика нанял… да подымите же воротник, сударь!.. Бежим!

Извозчичьи санки ждали в двух шагах — оставалось сесть и накинуть на ноги тяжелую полсть, да еще подтянуть ее повыше — встречный ветер заносил седоков снегом.

Ехали недолго — мимо Сенной, за Апраксин двор и вдоль Фонтанки.

— Как звать вас, сударь? — спросил Санька первым делом.

— Свое прозвание я берегу для того времени, как покроюсь славой, — весело отвечал юноша. — И тот час недалек. А пока… так сразу и не придумаешь… Друзья зовут меня на французский лад — Жан, я откликаюсь.

— Мусью Жан? — уточнил Санька.

— Да какой из меня мусью… Жан, Жанно… можно и так… Вы, Румянцев, не беспокойтесь о моем прозвании. Очень скоро оно станет вам известно. В день, когда в Большом Каменном будет премьера оперы моей…

— Что за опера? — недоверчиво спросил Санька. В восемнадцать лет (столько он дал на глазок благодетелю) можно писать хоть трагедии, хоть комедии, но надежда увидеть их на сцене сомнительна.

— Узнаете в свой час. Музыка уже заказана! — похвалился сочинитель.

Санька пожал плечами — тайны какие-то дурацкие…

Дом, куда доставил его Жан, был убран так, как если бы в нем жил чиновник средней руки, поминаемый в ежегодно публикуемых списках восьми старших классов, не какой-нибудь копиист, да еще и увлеченный искусством. На стенах гостиной висело несколько картин — неплохие, по Санькиному мнению, пейзажи, на этажерке и на подоконнике лежали французские книги. Красивый секретер был раскрыт и готов для работы — из стакана торчали очиненные перья и карандаши, в глубине лежали стопы бумаги, и Санька мог поклясться, что чернильница полна — а не то, что у него самого, кладбище дохлых мух.

— Будьте как дома, — весело сказал Жан. — Книги, журналы, гравюры — все к вашим услугам. Сейчас пойду велю сварить вам кофею. Тут вы в полной безопасности.

— Это ваше жилище? — спросил Санька.

— Нет, тут живет человек более почтенный. Он знает о вас и хочет вам покровительствовать.

Санька несколько смутился — отродясь не бывало, чтобы чиновное лицо оказывало покровительство балетному фигуранту. Фигуранткам — да, девицы о том лишь и мечтали.

— А, может, угодно поиграть на скрипке? — немного смущенно полюбопытствовал Жан. — Я скрипку страстно люблю, а вы? Может, мы бы исполнили какой-либо несложный дуэт? Совсем несложный?

Вот тут Санька и понял, что за ним наблюдают уже не первый день и знают, что он берет уроки у Гриши Поморского.

— У меня своей скрипки нет, — сказал он, — и я ее беру в руки лишь в доме учителя моего… и я дуэты играть не обучен, одни танцевальные арии…

Это было чистой правдой — Гриша не столько учил его, сколько натаскивал бойко исполнять всем известные напевы контрдансов и гавотов.

— Жаль… — и Жан вышел распорядиться насчет кофея.

Санька тут же взял книжку, которую Жан привез с собой.

Она была толстенькой, почтенного возраста и на французском языке. Называлась «Кабалистические письма, или Философская, историческая и критическая переписка между кабалистами, элементарными духами и сеньором Астаротом». Имя сочинителя отсутствовало. Санька, очень удивленный тем, что Жан читает такие странные книжки, открыл наугад — и обнаружил послание сильфа Оромасиса, весьма философское. Читать это, да еще на французском, не было ни малейшей охоты. Санька закрыл книжку и взял с подоконника другую — сочинения Мармонтеля. Она была заложена посередке бумажкой. Санька открыл — и увидел начало сказки «Муж-сильф». Он стал искать хоть что-то на русском и открыл толстую тетрадь, в которой оказалась переписанная пьеса «Сильф, или Мечта молодой женщины».

— Куда ж я попал? — сам себя спросил Румянцев. Он знал, что сильфы — неземные создания, вроде ангелов, но не ангелы. Так мало ли всяких созданий, которых никто не видел? Вон истопники в театре говорили, что там домовой поселился и шкодит, поленницу развалил, заслонку у печи самовольно закрыл, от чего музыканты чуть не угорели. Но про домовых в книжках не пишут, а про сильфов, выходит, пишут, и кому-то эти сведения необходимы…

— Сейчас поспеет угощение, — сказал вернувшийся Жан. — Так нет охоты поиграть на скрипке? А то тут имеется хорошая, да ноты есть, да другую я бы у соседей попросил… — Он уже просто умолял, и Санька не выдержал.

— Какая там скрипка, не до нее…

— Простите, бога ради! Вы садитесь, вот кресла… говорите, что вам угодно, вам ни в чем не будет отказа!..

— Мне угодно… — Санька хотел было попросить, чтобы его оставили в покое, хотя бы на два-три часа, — и не смог. С одиночеством у него были сложные отношения. Он и хотел иногда остаться один хоть в каком закоулке, но не получалось: дома спал с братом, в театре тоже вокруг постоянно люди. Так что он даже не знал, каково это — сидеть наедине с собой, не беспокоясь, кто и что сию секунду сказал или подумал.

Сейчас он получил вдруг такую возможность — Жан оставил бы его одного в теплой гостиной, да еще кресла бы ближе к печке подвинул — чтобы уютнее тосковалось. Но как теперь думать о Глафире? Как ее оплакивать — такими ли слезами, как час назад на морозе? Те слезы пролились — и их больше нет, и в чем же еще должна проявиться скорбь?

Саньку носило от стенки к стенке, длинные ноги в три шага одолевали расстояние, ловкое тело разворачивалось, вновь устремлялось — как будто от того стало бы легче…

— Я послал за человеком, который принимает в вас участие, — сказал Жан. — Он живет поблизости, сейчас будет. Как раз к чаю.

— Благодарю, — Санька хотел на лету поклониться, но шея судорожно дернулась. Это уж было совсем скверно.

— Я вижу, вы листали книжки. Там много любопытного…

— Да.

Заводить разговор о количестве сильфов в этих книжках Санька не желал — литературные беседы ему не давались, он знал слишком мало, а теперь развелось неимоверное множество сочинителей, которых нужно знать и помнить, не только французских, но и русских. Державин, Львов, Капнист, Хемницер — и все беспрестанно что-то пишут и издают! Да и на что танцовщику стихи?

Жан явно не знал, о чем теперь говорить с гостем.

— У нас есть свежий номер «Лекарства от скуки и забот», угодно?

— Благодарю.

Этот журнал Саньке как-то попался в руки, но читать его было затруднительно — язык возвышенно-невнятный, простому человеку не понять ничего, кроме стихотворной загадки.

Всякий раз, кратко отвечая Жану, Санька отмечал эту неожиданную шейную судорогу, тело предупреждало: от горестей и бедствий могу взбунтоваться. В последний раз мотнув головой, он сел, сжал на коленях кулаки — и ощутил невероятный озноб, вплоть до зубовного треска.

Тогда Жан прошелся взад-вперед, вздохнул, посмотрел на большие напольные часы.

— Пойду потороплю Трифона, — сказал он и вышел.

Санька обхватил себя руками, съежился — озноб не унимался. Нужно было прижаться к печке, раз уж нет возможности завернуться в одеяло. Забиться в угол между стеной и печкой — там наверняка все пройдет. Но угол оказался занят клеткой с попугаем, который дремал на жердочке и не пожелал приветствовать незнакомца. Птица была дорогая, по-своему красивая, о такой мечтала Санькина матушка — попугаи в столице жили во многих домах, ценились за разговорчивость, ими похвалялись перед соседями, их нарочно учили, тратя на это немалое время.

— Дурак попинька, попинька дурак, — тихонько твердил ему Санька, нагнувшись над клеткой, в надежде, что общеизвестное попугайское приветствие как-то подействует и прозвучит ответ.

Озноб не унимался, хотя печка была совсем рядом и тепло от нее шло животворное. За спиной тихонько и очень деликатно кашлянули. Санька стремительно выпрямился и повернулся. Он увидел высокого и полного кавалера, немолодого, далеко не красавца, с умным взглядом, одетого по моде, но причесанного кое-как — волосы не взбиты и напудрены, а напротив, стянуты в косицу, так что чрезмерно высокий лоб весь на виду.

— Я знаю обстоятельства ваши, господин Румянцев, — сказал кавалер, выделывая губами какие-то странные экзерсисы. — Сядем и потолкуем. Рекомендовать меня некому, потому я сам — Андрей Михайлович Келлер, по ремеслу типографщик. Выполняю также поручения некой высокопоставленной особы — для того я тут… Жан! Ступай к нам!

Вошли двое: юноша нес огромный фарфоровый чайник, служитель — поднос с чашками и угощением.

— Мы тут по-свойски, — объяснил Келлер. — Без чинов. Их нам заменяет степень таланта. Жан — надежда наша, через два или три года вы гордиться будете, что преломили с ним мясной пирог! Его комические оперы уже сейчас замечательны. Лучшие умы наши от него в восхищении — сам господин Княжнин!

Санька посмотрел на юношу с удивлением — надо же, не солгал, и впрямь сочинитель. Про Княжнина он знал — кто ж, будучи служителем Мельпомены, не слыхал сего имени? Его прозвали «российский Расин» и за талант прощали многое — сама государыня, когда он растратил шесть тысяч рублей казенных денег, сумму для Румянцева немыслимую, и определением военного суда был приговорен к разжалованию, помиловала его и вернула ему капитанский чин. Легкий и красивый стих Княжнина ей нравился чрезвычайно — сама она писала комедии прозой и честно сознавалась, что не создана для поэзии.

Санька сел на стул и отвернулся — ему было неловко за свою дрожь, хоть ее со стороны и не видно.

— Соберитесь с духом, господин Румянцев, — сказал Келлер, самолично разливая по чашкам напиток. — Чтобы некая особа могла вам помочь, ей следует собрать сведения.

— Отчего эта особа вздумала мне помогать? — спросил Санька, вдруг забеспокоившись. Таинственный благодетель мог оказаться богатой знатной старухой, которой ничего не стоит вырвать из лап управы благочиния двадцатилетнего молодого человека, а потом приставить к своему ложу — читать французские шаловливые сказочки на сон грядущий. В этом деле, увы, сама государыня давала пример — и многие дамы в годах решили, что им все дозволено.

— Оттого, что тут совпадение интересов, — объяснил Келлер. — Сия особа не менее, чем вы, желает найти убийцу Глафиры Степановой. Как подняли тело — нам известно. Про вашу маску с инициалами, найденную у тела, тоже известно. Как она туда попала?

— После представления я очень спешил прочь из театра, я сам не помню, как сорвал ее и бросил, — честно сказал Санька.

Жан меж тем подвинул к себе большую тарелку с пирогами и принялся их не есть, но пожирать со скоростью человека, мало смыслящего в кулинарных тонкостях и видящего смысл еды в том, чтобы поскорее добиться блаженной наполненности брюха.

— Бросил казенное имущество? Не сдал костюмерам? Как же так?

— Не знаю.

На самом деле он уже начал понимать, как это произошло. Он спешил и опомнился только у дома Глафиры, в шубе поверх театрального костюма. А маска обременительна, и его безмерно раздражало все, что крало у него хоть мгновение…

— Сорвали и бросили, не уронили?

— Наверно… я очень спешил…

— Куда же вы спешили? Господин Румянцев, мы оба, и Жан, и я, вам лишь добра желаем — и хотим получить полную картину всего, что было в тот вечер, — сказал Келлер. — Может быть, вы не понимаете, в каком положении оказались?

— Понимаю, — тут Санька вспомнил Федьку, которая обещала как-то помочь. И немного пожалел, что позволил юноше привезти себя в этот дом. Ведь придется говорить о Глафире и ее любовнике, а это нестерпимо. Федька хоть не задавала вопросов.

Видимо, он молчал слишком долго.

— Тогда говорите! Дайте возможность людям, которые к вам благосклонны, спасти вас! — крикнул Келлер. — Господи, ведь говорил мне Жан, что от береговой стражи толку не добьешься!

— Андрей Михайлович! Среди них есть и выпивохи, и просто дураки, но господин Румянцев не выпивоха и не дурак! Я это ясно вижу! И к тому же в береговой страже служит по крайней мере один приличный человек, которого все мы знаем…

— Вот вам философская тема для нашего журнала, Жан: о том, как добродетель своим простодушием более вреда причиняет, чем самое злокозненное зло, — сказал, успокаиваясь, Келлер. — Распишите ее поехиднее.

— Сия тема скорее для «Лекарства», — возразил Жан. — Туманский любит милые парадоксы. Я третьего дня видел гранки, там целый трактат о нескромности в любви. И так все вывернуто наизнанку, что дамам, оказывается, нескромность любовника милее оных достоинств!

Тут Санька, несмотря на скорбь и озноб, навострил ухо. Сам он как раз был любовником, вынужденным охранять репутацию дамы, и тема трактата показалась ему полезной. Но Келлер, видимо, уже мало интересовался такими причудами.

— Ты гранки, надеюсь, прихватил? — спросил он. — Сейчас не до того, а потом как-нибудь, на досуге…

— Я буду сегодня в типографии у Туманского, — сказал Жан. — А сейчас мне пора на службу. И то — еле выпросился, с утра-то…

— Ступай с богом, Жанно.

— Господин Румянцев, я вечером, коли не в театре, так тут буду, — пообещал юноша.

— Ты сразу во флигель заходи, господину Румянцеву там комнату отведут, ту, угловую.

— Да там к крыльцу не подойти — снегу по пояс.

— Я велю расчистить дорожку.

Когда Жан ушел, Келлер помолчал немного и опять взялся пытать Саньку. Тот уже и сам понимал, что лучше бы рассказать правду. Пока излагал события — озноб куда-то подевался.

— Диковинно. Стало быть, посредник между бедной Глафирой и ее любовником — кто-то из береговой стражи? — удивился Келлер. — Это новость! Теперь кое-что становится понятным.

— Что?

— Каким образом она с ним сговаривалась. Ведь к ней домой писем не носили, это я знаю точно. И кто же это может быть? Придется вам, сударь, взяться за перо и составить список товарищей ваших.

— Не всех, — возразил Санька. — Тот человек был в костюме и в маске адского призрака. А нас, призраков, которые уводят Альцесту, всего шестеро, со мной вместе. Это был не я — выходит, пятеро.

— Это уже лучше. Так кто эти люди?

Санька задумался.

— Сенька, то есть Семен Званцев. Еще Семен — Митрохин. Надеждин Борис. Трофим Шляпкин. Петр… как бишь его… Ваганов!

— Пятеро… Ну, подкупить фигуранта несложно, он за полтинник записочку передаст. И место для встреч самое лучшее — там, как я понимаю, мрак преисподний?

— Не всюду. Свет со сцены проходит через щели. А на сцене и плошки горят на рампе, и с боков спермацетовые свечки, а они яркие.

— Любопытная история получается, — сказал, подумав, Келлер. — Товарища вашего подкупили, чтобы он зачем-то Степановой солгал.

— Солгал?

— Да. Ведь что было сказано?

— Что к ней домой после представления приедут, так чтобы она была готова.

— А приехали?

— Нет! — воскликнул Санька. — Никого не было! Я там битый час проторчал — ни ее, ни кого другого!

— Видел ли вас кто возле дома Степановой?

— Да кто меня мог там видеть ночью и в такой мороз?

— Товарищи ваши убеждены, что вы убили Степанову. Отчего они так вас не любят?

— Да у нас никто никого… — тут Санька вспомнил про Федьку. Может статься, и эта не любит, а хочет заполучить в мужья. Для брака-то любовь не обязательна…

— Тяжко жить, когда никто никого не любит.

— Тяжко, — согласился Санька. — И когда все завидуют — тоже. Как Шляпкин Ваганову — тому танцевать фурию дали. Шляпкин, когда шестнадцать пар танцуют, в задней линии стоит, а Ваганов с Васькой Ивановым впереди в фуриях скачут.

— Это разве не женская партия?

— Нет, там высокие прыжки нужны, большой шанжман, ассамбле… — Санька по привычке тут же ладонями изобразил дикую пляску фурии. Это был едва ли не тайный язык танцмейстеров, объясняющих задание дансерам и фигурантам, — никто иной не понимал, что значат эти стремительные взмахи и скрещения ладоней.

— А вам завидуют из-за госпожи Платовой?

— Черт их знает.

Санька подошел к окну. За стеклом, было так красиво, что ни одному театральному живописцу не передать — белое кружево покрытых инеем веток отгородило окно, снизу разукрашенное крупным ледяным узором, от всего мира, являющего образ безупречной в своем величии стужи, и вновь явился озноб — словно снаружи сквозь стекло просочился.

— Пауки в банке, — уверенно сказал Келлер.

— Еще хуже.

— Уходите вы оттуда, сударь. Что вам там — медом намазано?

— А куда идти? Что я еще умею? Меня учили — думали, стану дансером. Дансера из меня не получилось. Дансерка мне под стать еще не выросла! Они же не должны быть большими, они все мне чуть не по пояс.

— Плохо ваше дело, сударь.

— Сам знаю…

— Но не отчаивайтесь. Особа, которая вам покровительствует, предоставит иную должность, коли будете умны. Сейчас главное — разобраться, что произошло той ночью в театре. Отчего бедную Степанову сперва убеждали, будто ее любовник приедет к ней ночью, а потом удавили среди декораций. Сдается мне, что вы знаете ее любовника.

— Нет. Откуда мне его знать?

— Вы все время наблюдали за Степановой и бродили вокруг ее дома в разное время. Вы должны были его видеть, — строго сказал Келлер.

— Да если б видел!.. Я же до вчерашнего вечера не знал, что у нее есть любовник! — этот допрос уже стал Саньку раздражать. Он видел, что любезный Келлер как-то незаметно поменял тон и в голосе его, что бы он ни говорил, звучит: а я тебе, голубчик, не больно верю.

— Я полагаю, знали. Вам нет нужды это скрывать — я на вашей стороне, сударь. Даже когда б вы застали Степанову с ним в постели задравши ножки кверху…

Санька кинулся к Келлеру, чтобы ударить его кулаком в лицо. Как всякий человек, не обученный драться, он имел в себе некое паршивое существо, не дающее кулаку набрать нужную скорость и мешающее вложить в удар всю душу. Двигался-то Санька быстро и оказался возле Келлера мгновенно, однако тот, человек полный и на вид не больно шустрый, легко увернулся, да еще и засмеялся.

— Полегче, сударь, — сказал он грубовато. — Не то, коли я ударю, умаешься по полу ползать да зубы собирать. Садись, дурень.

Санька кинулся прочь из гостиной.

Этот сукин сын говорил гадости про убитую Глафиру — никто из береговой стражи бы до такого не додумался. Принимать от него благодеяния было бы постыдно!

Однако в сенях Саньку перехватил невысокий молодой человек легчайшего сложения, с узким личиком и лихим прищуром веселых глаз.

— Стой, сударь, куда ты понесся? — крикнул он.

Санька очень нехорошо посмотрел на него, но остановился. Рассудок его проснулся — неизвестно, где шуба и шапка, а без них бегать по Санкт-Петербургу в мороз как-то неуютно, да и куда бежать?

В дверях появился Келлер.

— Да будет тебе, — сказал он. — Экий обидчивый! Мир, мир!

Санька подумал — и вернулся в гостиную. Вслед за ним вошел и худощавый кавалер.

— Моська тебе кланяется, — загадочно сообщил он Келлеру.

— Что Моська? В добром ли здравии?

— Уже из дому выезжает. Предупреждали же — тут не Франция и даже не Датское королевство, тут отсыреешь и горячку схватишь единым мигом.

— Моське бы это гнилое время дома пересидеть, — заботливо сказал Келлер. — А он с визитами разъезжал. Господин Румянцев, рекомендую — товарищ мой, Никитин. Тоже типографщик. Весьма бойкое перо. Садитесь, господа. Итак — ты, брат Никитин, еще главного не знаешь. Посредником между госпожой Степановой и ее тайным обожателем был кто-то из береговой стражи, и он же был подкуплен убийцей госпожи Степановой, чтобы соврать ей, будто обожатель приедет к ней сразу после представления. А для чего — неведомо.

— Ты, Келлер, лучше бы с самого начала рассказал.

Узнав про подслушанный Санькой разговор, Никитин задумался.

— Мы слишком мало знаем, — сказал он наконец, — чтобы строить домыслы.

— Господин Румянцев знает поболее, но говорить не хочет. Хотя то, что он знает и расскажет нам, может обелить его полностью…

— Я представления не имею, кто тот обожатель, — буркнул Санька, малость благодарный Келлеру за то, что тот не произносит более слова «любовник». — Да, я наблюдал за ней, но я видел ее только с женщинами и слышал разговоры с ними. Она держалась очень гордо…

И вновь его прошиб отчаянный озноб. Гордость ли это была? Глафира никогда не показывала своего превосходства даже в обществе простых фигуранток. Только мужчин сторонилась. Как будто тайный постриг приняла — и получила странное послушание: танцевать, танцевать до упаду…

— Садитесь, — сказал Никитин. — Ты, брат Келлер, не с того конца, гляжу, начал. Когда человек в горести, его не чаем надобно отпаивать.

— Поговори мне, доктор самозваный! — отрубил Келлер. — Хрена тебе плешивого…

— Так не мне же! Вот те крест — глотка не сделаю!

Несколько минут спустя на столе все же явились бутылки.

— Я сразу увидел — тебя, сударь, лихоманка бьет, — тихо сказал Никитин. — Две чарки, более тебе ни к чему. Простое хлебное вино — лучшее лекарство.

— Не для всех, — вставил Келлер. — Ну, за упокой, не чокаясь.

— Мне пить нельзя, меня еле от этого дела отвадили, — сообщил Никитин, когда Санька ощутил жар на всем пути прохождения водочной чарки. — Бабки травами поили, молебны служили. Нашелся добрый старичок, заговорил от пьянства.

Санька удивился — Никитин имел молодое свежее лицо и на питуха совершенно не походил. Солнце, заглянув в гостиную, положило ясный луч на его гладкую щеку и высветило веселую голубизну глаз.

— А пил я оттого, что меня девки не любили, — продолжал Никитин. — Хотелось, чтобы не за деньги, а им, дурам, дородных приказчиков подавай из модных лавок. А благородной субтильности не ценили!

Санька невольно улыбнулся.

— Но вернемся к бедной госпоже Степановой. Вы, сударь, стало быть, слушали ее разговоры с товарками. Не может быть, чтобы она им о своих обожателях не рассказывала, — сказал Келлер.

— Нет, сударь… — Санька задумался. — Она была не из таких… Она прямо говорила — в обожателях не нуждается. А коли кому она полюбится и он ей полюбится — пожалуйте под венец. Вот я и полагал…

— И когда ж она так говорила? — спросил Никитин. — И кому?

— Товарке своей, дансерке Петровой, и при том другие дансерки были. И я там же в сторонке стоял. А про обожателей она и слышать не желала!

— Именно такими словами и сказала? Что-де под венец?

— Да. Ей Петрова говорила — сам Светлейший князь изволил отметить ее ловкость и дарование, надежные люди донесли. А она — нет, только законного мужа могу любить, иным — от ворот поворот.

— Так и сказала? Такими словами?

— Да.

— Так вот же она, разгадка! — воскликнул Никитин. — Вот она, причина!

Санька приоткрыл рот, соображая. Что несостоявшийся питух имел в виду?

— Коли так — все сходится, но так ли? — спросил недоверчивый Келлер. — Господин Румянцев, о чем еще говорила госпожа Степанова с товарками?

— Да о ролях, о па, о группах, в которых стоят фигуранты, о фигурах… о нарядах, — Санька припоминал старательно. — О том, кто на ком женится… о крестинах…

Он слышал-то немного, но это была болтовня, мало интересная мужчине, и возрождать ее в памяти — большая морока.

Келлер задавал еще вопросы, а Никитин отошел к секретеру и уселся писать. Это было не письмо, а записка. Он дождался, пока высохнут чернила, сложил ее и запечатал красным сургучом. Печатка была прямо девичья — с амурчиком.

Санька, вспоминая Глафиру, ощутил знакомый озноб, но теперь уж перед ним было лекарство. Он вдруг налил полную чарку и выпил, не закусывая.

— Это верно, — одобрил Келлер. — Что ж я, остолоп, раньше не додумался?

Возражать Санька не стал — поднялся, потянулся — размять косточки, прошелся. Ему редко доводилось час подряд сидеть за столом, и он уже ощущал потребность в движении.

Когда стоял у окна, Никитин незаметно указал на него Келлеру. Санька себя со стороны не видел, а ведь было на что посмотреть: узок в талии, широк в плечах, строен, и профиль — четкий, красивый, даже покалеченный нос его не портил, а придавал мужественность тонким чертам.

И Никитин задал вопрос — почти беззвучный, и так же беззвучно ответил ему Келлер:

— Сильф?

— Сильф.

Глава четвертая

Федька обыскала чуть не весь театр, покамест поняла — любитель книжек попросту сбежал. Он не захотел объяснять балетной дурочке, что книжки ему вовсе не нужны, и сбежал. Весьма разумно — тем более, он мог неверно понять Федькину бойкость.

До чего же пугливы эти мужчины, подумала Федька, и как с ними трудно…

Надзиратель Вебер увидел ее, когда она уже выходила из зала, и нещадно изругал. Федька побежала наверх — заниматься, а там ее товарки давно уж проделали все батманы, простые и сложные, все плие, половинные и глубокие, все рон-де-жамбы, партерные и воздушные, и вовсю скакали под присмотром господина Канциани, который недавно заменил в должности главного балетмейстера другого итальянца — Анжиолини.

Гаспаро Анжиолини уже успел немало пожить в России — он приехал в 1766 году, сменив учителя своего, Франца Гильфердинга, который не только вернулся в Вену, но и увлек за собой юного любимчика, Тимошу Бубликова. Это было впервые — не итальянец или француз покорял кабриолями российскую столицу, а русский парнишка (сказывали, что из малороссиян) привел танцами в восторг избалованную Вену.

При Анжиолини случилось немало хорошего — и костюмы он велел облегчать, чтобы способнее было делать прыжки, и юбки девицам укоротил, и высокие парики истребил — теперь дозволялась плясать и в своих волосах, причесанных на модный лад. Но вот Театральную школу он вниманием не баловал — и из последних выпусков разве что Вальберха можно было бы поставить вровень с иностранцами-гастролерами. Видимо, из-за этого более трех лет назад выписали Осипа Осиповича Канциани, чтобы навел в школе порядок. Тот оказался умен — и возглавил балетную труппу.

Федьке и тут влетело за опоздание. Она даже не обиделась — не тем был занят ум, он метался и перебирал возможности.

— Что с тобой, матушка? — тихонько спросила Малаша. — Вапёры в голове?

Федька подумала, что надо бы поделиться бедой с подружкой, но потом строго сказала себе: нет! Нравы береговой стражи ей отлично известны, дружба дружбой, а новость разнести — всего важнее.

На середине зала фигуранток выстраивали вокруг Дуни Петровой, заставляли держать на поднятых руках воображаемые гирлянды. Вот с Дуней бы посоветоваться не мешало. Но сперва нужно узнать, сколько запросит за помощь Бориска.

Пока господа из управы благочиния, как шепнула фигурантка Наталья, только тех основательно допросили, кто нашел тело и маску. До того, как Румянцев провел вечер, они еще толком не докапывались, — значит, было то, что французы называют «шанс».

Федька не чаяла дожить до конца репетиции. Она побежала на мужскую половину, надеясь подкараулить возвращавшихся фигурантов. Первым бежал Сенька-красавчик — его, поди, уже санки ждут на площади, у купчихи стол накрыт. За ним поспешал лентяй Петрушка. У самой двери его отпихнул Семен-питух — не иначе, с утра был трезв, а теперь душа выпивки просит. Это не понравилось Ваське-Бесу — так наступил Семену на ногу, что тот заорал. Но связываться с Васькой опасно — драчлив. Обменялись матерными комплиментами. Бориска шел последним — не желал никого пихать и толкать. Федька окликнула, и он подошел.

— Ты чего тут забыла?

Хождение женщин на мужскую половину начальством не одобрялось.

— Дельце есть, без тебя не справлюсь. Ты не бойся, я заплачу! — пообещала Федька, еще не имея понятия, где взять деньги, и кратко объяснила, что за дельце.

— Не выйдет, голубушка, — Бориска для выразительности даже руками развел. — Я вчерашний вечер был в гостях у Вебера.

— Как?!

— Хозяйка моя с его супружницей приятельствует, они и позвали на пирог. Так что врать не буду — это все белыми нитками шито.

— Как же быть? — спросила Федька в отчаянии. — Кому из ваших заплатить, чтобы грех на душу взял?

— А мне заплати! — раздался глумливый голос.

Это Бес беззвучно выбрался из уборной и подслушал разговор. Федька, обернувшись, увидела его ехидную образину и ахнула.

— К начальству пойдешь? Доносить? — в лоб спросила она.

— А пойду. Ишь, придумала, как своего дуралея выгородить! На чужом горбу в рай въехать решила! А ну — кыш отседова! Кыш! — Васька замахнулся.

Хотя драк между фигурантами и фигурантками обычно не бывало, но Васька мог отвесить изрядную оплеуху — как отвесил сгоряча Анисье, когда она в чаконе, идя с ним в паре, спутала шаги и сбила весь ряд. Хорошо еще, что за кулисами.

— А ну, сунься! — потребовала Федька. — Вот только сунься!

— Шел бы ты отсюда, Боренька, — очень ласково сказал на это Васька. — Ты без меня пропадешь, наплачешься… Ступай, говорю!

Он вдруг схватил Бориску за руку, загнул ее до адской боли в локте, подтащил обалдевшего фигуранта к двери и закинул его в уборную с легкостью необычайной.

— А теперь твой черед, дура! Додумалась!

Может, он пугал, может, и впрямь разозлился — Федька разбираться не стала. Вместо того чтобы увернуться и убежать под Васькин победный хохот, она схватила стоявшую у стены колченогую табуретку.

— Башку разобью.

Васька шагнул к ней, еще не веря в угрозу, и Федька со всей дури треснула его по плечу. Табуретка разлетелась, в руке осталась лишь ножка.

— Сука! — выкрикнул Васька. Но суетиться было поздно — он огреб второй удар по голове, с тем Федька и скрылась на лестнице, оружия своего не выпуская.

Васька покачнулся, выругался — и тут увидел, что из дверной щели глядят Трофим Шляпкин и Бориска.

— Ну что вытаращились! — закричал он. — Пошли отсюда!

— Ты на нее в дирекции пожалуйся, убить же могла, стерва, — посоветовал Шляпкин.

— Чтобы я, Бес, на кого в дирекцию просить ходил?! Сам разберусь! Тьфу, чертова девка, шишка вскочит…

Бориска промолчал — и точно, до внутренней политики береговой стражи начальству дела нет. Это повздоривших первых дансерок оно мирить еще станет, а береговую стражу — да пошла она лесом! Штраф из жалованья вычтут — вот и вся забота. Защитить Федьку он даже не попытался.

А она уже стояла внизу, не выпуская из руки оружия. Ярость накатила — вот пусть только спустится проклятый Бес!

И он действительно спустился на несколько ступенек, да еще и нагнулся, чтобы увидеть Федьку сверху. Фигурантка погрозила ножкой от табурета. Он спустился еще немного.

— Ишь ты, какая горячая. Кабы не рожа — цены бы тебе не было, Федора. Только зря стараешься — все равно он на тебе не женится. Поняла, дурища?

— Не твое собачье дело.

— Не женится, не женится! Как ты ни стелись! На черта ты ему сдалась!

— Вы чего тут разорались? — спросил, идя мимо, пожилой хорист Бахметов. — Напроситесь — Вебер прибежит…

Тогда Федька пошла прочь. Нужно было спешно найти деньги. Если не книги продать — то что же? И если не Бориску упросить — то кого же?

В уборной Федьку ждала новость — фигуранток спешно вызывали на репетицию «Ямщиков на подставе». Там в финале задуман был пышный и многолюдный русский танец. Ставить его доверили русскому же балетмейстеру, как оно обычно бывало в комических операх, написанных в народном духе. На сей раз танцы сочинял Иван Стакельберг — и злые языки толковали, что он, плясавший еще в премьерном спектакле Анжиолиниевых «Забав о Святках» двадцать лет назад, немало оттуда позаимствовал.

— Вот с ним станешь, — Стакельберг указал на Ваську-Беса. — Пойдете первой парой.

Федька подошла к фигуранту; руку ему протянула не глядя, и он — точно так же. Ей было не до танцев — нужно выручать из беды Саньку!

В том, что он был у Анюты, Федька почти не сомневалась… И в его неспособности убить человека тоже. Вот Дуня — та, пожалуй, могла бы. Озлобилась она. А в Саньке сильные страсти не бурлили — разве что безмолвную любовь к Глафире можно бы назвать страстью, так ведь и выплеснулась она лишь после Глафириной смерти.

Во время танца Бес, улучив миг, сильно толкнул Федьку — надеялся, что упадет. Она сбилась с шага, но выровнялась и даже сложила губы в умильную улыбку. При следующем соприкосновении рук она захватила Васькин палец и вдруг резко его вывернула. Фигурант вскрикнул и зашипел. Но репетировали не под скрипку, а сразу под оркестр — музыка заглушила, обошлось…

Федька хорошо знала, что в таких стычках нельзя отступать. Иначе сядут на шею. А у нее не стоит за спиной дородная купчиха с молодцами, как у Сеньки-красавчика. Вон ведь и Дуня — через что не прошла, лишь бы выбиться в дансерки, и никому спуску не давала. Сказывали, была на женской половине лет пять назад драка из-за роли с выдиранием волос и царапаньем рож, так она соперницу одолела, пинками прогнала чуть ли не через весь театр. Правда, где-то в начальственных постелях потеряла она обычную человеческую улыбку, теперь, когда на сцене нужно улыбаться, скалится.

Как только репетиция окончилась, Федька сразу побежала на женскую половину — мало ли что ударит в дурную башку разгневанному Бесу. Она уже сняла танцевальные юбки и надела обычные, когда вошла хористка Груня Петухова и поманила ее пальцем.

— Там Бес велел тебе сказать — хоть ты и дурища, да он зла не держит, — сообщила Груня. — Только, сказывал, чтоб ты никого из береговой стражи в свои шашни не путала. О чем это он?

— Да размолвка у нас вышла, — туманно ответила Федька.

— Слышь-ка, он тебя внизу ждет, — зашептала Груня. — Ты не дури, он ведь и жениться может…

— Кто, Васька?!

— А что? За ним не пропадешь.

— Так он что, тебя свахой прислал?

— А коли так? Да не пужайся, не пужайся, он еще только потолковать хочет. Ты, Федорушка, приглядись, он молодец исправный, ему тридцать всего — не смотри, что харя мятая… И Малашка ему не нужна, ты не думай, ничего у нее не выйдет. И Наташка не нужна — она же скупердяйка, лишней копейки на юбку не потратит, за Анюткой Платовой донашивает…

Замуж за Ваську-Беса Федьке не хотелось совершенно. И сейчас, после стычки, она что-то вовсе не верила в его благие намерения.

— Пойдем вместе, Грунь? — попросила она. — При тебе как-то лучше…

— А пойдем! — сразу согласилась хористка, предчувствуя событие, о котором можно всем рассказать.

Васька-Бес, еще в танцевальных штанах и рубахе, действительно ждал внизу.

— Ты вот что, сударыня, — строго сказал он. — Коли к нашим перестанешь приставать, я тебе скажу, кому надобно заплатить деньги, чтобы вышел прок.

Он вынужден был говорить загадочно, чтобы Груня ничего не поняла.

— И кому? — спросила Федька.

— Девкам. Я тебе покажу, где у Сенной сводня живет. Сперва — сводне, потом — девке, поняла?

— Поняла…

Груня смотрела то на Ваську, то на Федьку в полном недоумении. И впрямь — на что фигурантке Бянкиной сводня и девки?

— Но они дешево не возьмут. Дельце такое…

— Да уж ясно…

Федьке замысел понравился. Только денег-то все равно еще не было — а требовались срочно.

— И от Бориски-дурака отстань, не то ведь втравишь в свои затеи — добром не кончится…

Тут Груня совсем в изумление пришла. А Федька поняла, что именно Бориска ей сейчас и нужен. У него есть всякие знакомства — так, может, кому нужна в дом учительница танцев для девочек и мальчиков? Это — деньги, которые появятся не сразу, ну так было бы место, а до той поры, как жалованье получать, можно и в долг взять у той же Анюты… можно даже растолковать ей, на что деньги нужны…

Васька, ухмыляясь, глядел на озадаченную Груню и погруженную в размышления Федьку.

— Эх! — воскликнул он и вдруг запел скабрезный куплетец:

— Не тешуся я так весной в садах цветами,

Как тешусь я девиц под юбками…

— Пошел, пошел отсюда! — смеясь, закричала Груня.

Он, извернувшись, схватил хористку за грудь, быстро сжал — и тут же исчез, улетучился.

— Ну что ты с охальником станешь делать? — спросила Груня. — Федорушка, а ты подумай… Не я ж ему нужна — это он для тебя старается!

И Федька подумала — о том, что если их с Бесом поместить на ночь в одну комнату, то поутру там найдут два трупа.

Ей удалось подкараулить Бориску и задать свой вопрос о приработке.

— Да нет, ничего на примете не имеется… — задумчиво ответил Бориска. — Хотя… да ты ведь не согласишься…

— На что не соглашусь?

— Есть человек один, я с ним свел знакомство в типографии, когда узнавал, кто бы взял мой «Словарь». Он живописец и малюет греческих богинь. Сейчас у него есть хорошие заказы. Он спрашивал — не согласится ли кто из фигуранток позировать, да я сразу сказал — этих не уговоришь.

— Отчего не уговоришь?

— А оттого, что позировать надо нагишом.

— А дорого ли платит? — ни на миг не задумавшись, спросила Федька.

— Платит хорошо — два часа голая у него там посидишь, и рубль — твой. Он почему фигурантку взять хотел — ему тело красивое нужно, а не то что у девок с Сенной…

— Рубль за два часа? — это и впрямь была царская плата.

— Ну, за три, откуда я знаю…

— И что — только сидеть нагишом, ничего больше?

— Он кавалер видный, с ним всякая и без денег пойдет, — уверенно сказал Бориска. — Кабы какой пенек трухлявый вот так заманивал позировать, чтобы в постельку уложить, иное дело. А этому — я чай, незачем.

— Сведи меня к нему, — потребовала Федька, уже прикидывая — не даст ли живописец рублей пять аванса, и тогда уже можно будет вести переговоры со сводней.

Вечером назначена была опера «Мельник — колдун, обманщик и сват», которая также не обошлась без русской пляски. Бориска с Федькой условились сразу после представления ехать к художнику.

Фигурантка сильно волновалась, подмазывая лицо белилами. Надо понравиться, непременно надо понравиться… Жаль, что хорошее платье — дома, а это, зеленое, — обыденное.

— Наташенька, нет ли у тебя ленточки? — спросила Федька, помышляя хоть как-то освежить скромный наряд.

— Бери, душа моя. Постой, я тебе сама завяжу.

И простенькое платье украсилось бойкими розовыми бантиками. Чтобы их не помять, Федька не стала застегивать шубку и побежала вниз.

Бориска стоял у черного хода в плисовой старой шубе и улаживал какой-то груз за пазухой.

— В такое время он уже, поди, дома, — сказал Бориска. — У тебя пятак на извозчика будет?

— Будет.

Извозчики на Карусельной площади не переводились.

И даже полчаса спустя после спектакля там околачивались — ждали господ артистов. Бориске даже не пришлось выбегать на видное место, махать руками.

— К Строгановскому дому, — велел Бориска. — Садись, сударыня.

Они катили по белоснежным улицам, по дороге разговаривая о «Ямщиках на подставе». Федька сама себя занимала разговорами, чтобы не бояться. Слыханное ли дело — сидеть голышом перед мужчиной два часа кряду.

— Стой, стой! — крикнул Бориска извозчику и помог Федьке выбраться из санок. Она оглядела окрестности. Место было незнакомое — да и неудивительно, Федька плохо знала столицу. Дорога от театра до жилья, квартиры товарок, дедово жилище на Васильевском, Невский, не бывать на котором было бы уж вовсе неприлично, Гостиный да Апраксин двор — вот каков был ее Санкт-Петербург. За Невским она знала разве что Зимний дворец да Деревянный театр, куда с товарками ходила смотреть комедии. Но она отметила красоту пейзажа — белые от инея деревья, белый лед внизу — то ли на Мойке, то ли на Фонтанке, Федька не поняла, куда их с Бориской доставил извозчик. Это был точно не Строгановский дворец, а двухэтажный домик во дворе. К нему вела расчищенная дорожка. Бориска пошел первым, Федька — за ним. На крыльце они отряхнули рыхлый снег, Бориска постучал.

Ему открыл служитель, сильно смахивавший на дом, — широкий, немолодой, одетый просто, но в кафтан из хорошего и плотного немаркого сукна, цвета вер-де-гри, и чулках свежих, плотно натянутых, хотя не шелковых, а шерстяных — здешний хозяин заботился о здоровье слуг.

— Барин дома, Григорий Фомич? — спросил Бориска. — Я ему гостью привез, так и скажи.

— Барин уже укладываться собрались, — строго отвечал служитель, — ну да для вашей милости выйдет. Давайте тулуп, я повешу.

Бориска помог Федьке снять шубку — ах, шубка-то старая, как бы живописец не понял, что этой особе можно и гроши заплатить, она к большим деньгам не приучена…

— Пожалуйте в гостиную.

Тут уж Бориска пропустил Федьку вперед, и она вошла, немного робея.

Гостиная была невелика, убрана опрятно, без роскоши — если не считать картины на стенах. Григорий Фомич зажег свечи, водрузил на стол подсвечник и пошел за барином, а Бориска ухватился за раскрытую книжку, горбом вверх лежавшую на диване.

— Гляди-ка, — сказал он Федьке. — Мармонтель, да в русском переводе! Роман «Инки» — ну, это не всякому любопытно. Знаешь, кто такие инки?

Федька не знала — литература у балетных была не в чести, недаром читатель Бориска слыл придурковатым, и чтением для самых образованных служил кургановский «Письмовник» с его краткими, чтобы не утомить читающих, рассказами и повестушками. И ей было безразлично, что где-то в Америке жили какие-то люди чуть ли не до Рождества Христова. Она даже не могла бы показать на глобусе эту самую Америку, хотя не так давно там какая-то страна воевала за свободу, и рассказывали, будто туда поехал драться даже какой-то молодой французский маркиз — дома ему не сиделось… Прозвание маркиза в Федькиной голове застряло, но где-то затерялось, и она пыталась припомнить — видела же и портрет остроносого красавчика с пронзительным взглядом, и имя под ним! — когда в гостиную вошел хозяин дома.

Взгляд у него, строгий и испытующий, был — ни дать ни взять, как у того маркиза.

— Здравствуйте, сударь, простите нам поздний визит, но спектакль совсем недавно окончился, — сказал Бориска. — Вот я привез девицу Бянкину. Сударыня, честь имею представить господина Шапошникова.

Это был мужчина старше тридцати, с простым округлым лицом, кабы отрастил бороду — ни дать ни взять оброчный мужик, пешком пришагавший в столицу на заработки откуда-нибудь из-под Порхова; ростом — выше среднего, сложения — крепкого, танцевать в балет его бы уж точно не взяли. Когда он заговорил, обнаружилась примета — некоторое расстояние между верхними резцами. Федька вспомнила — в уборной толковали о признаках мужской страстности, и эту зубную прореху тоже упоминали. Она посмотрела на живописца с тревогой — вот только его страстности недоставало… Но он ответил ей преспокойным, даже высокомерным взглядом, говорившим: такие, как ты, мне не надобны. Вот и слава богу, подумала Федька.

И тут раздался голос из угла.

— Спр-р-раведливость востор-р-ржествует! — возгласил он.

— Проснулся оратор. Накинь на клетку платок, — сказал господин Шапошников Григорию Фомичу. — Рад знакомству, сударыня.

— Ну, тихо, Цицеронушка, тихо, — забормотал Григорий Фомич, окутывая попугаеву клетку.

— Я также рада, — отвечала Федька и присела.

— Вам господин Надеждин все объяснил?

Федька не сразу вспомнила, что Надеждин — это Бориска.

— Да, сударь.

— Сегодняшний вечер… то, что от него осталось, сударыня, посвятим знакомству. Писать вас при таком освещении решительно невозможно, писать я буду утром. Для обнаженной натуры нужен утренний свет. У меня есть подходящая комната.

— Утром я не могу, репетиция, — печально сказала Федька.

— А ты скажись больной, — посоветовал Бориска. — У вас, у женщин, есть известная хворь — не побежит же Вебер к тебе домой проверять!

— Сегодня я могу вас посмотреть и сказать, подходите ли вы мне. Григорий, отведи ее милость в палевую комнатку, пусть приготовится.

— Как приготовится? — спросила ошарашенная Федька.

— Вам придется раздеться, сударыня. Я хочу быть благонадежен, что вы мне подходите.

— Я не смогу одна.

И это было чистой правдой — чтобы скоро управиться со шнурованьем, требовалась помощь.

— У меня в хозяйстве женщин нет. Господин Надеждин, вас не затруднит? — сохраняя высокомерное выражение лица, полюбопытствовал Шапошников. Федька поняла — Бориска, рассказывая, изобразил ее своей любовницей. Сперва стало неловко, а потом — наступило известное ей ледяное состояние: пропади все пропадом, мне от этого человека нужны деньги, и я их заработаю. Что он при этом обо мне будет думать — не моя печаль!

Именно в таком состоянии она разучивала антраша-сиз и пируэты — плевать, что не дадут выбиться в первые дансерки, плевать, что ее турдефорсы оценят лишь товарки в зале, заноски в антраша будут четкими и спина в пируэтах — как струна, прочее — неважно.

Палевая комнатка оправдывала название — обои в ней были соломенные, нежного цвета, со скромной вышивкой, и Федька подумала — без женщины не обошлось. Кроме обоев имелись кровать, стул, старый комод и туалетный столик. Видимо, здесь обитали гости.

— Повернись-ка, — сказал Бориска и поставил подсвечник на туалетный столик.

Господин Шапошников в гостиной меж тем приказывал Григорию Фомичу зажечь еще свечи.

Федька, расшнуровавшись, разделась быстро — театральное ремесло приучает к скорому обхождению с одежками, и когда за пять минут нужно преобразиться из вакханок в пейзанки — осваиваешь сие искусство, иначе все жалованье уйдет на штрафы.

Она осталась в одной сорочке и в чулках. Тут вдруг сделалось неловко.

— Хочешь, я отвернусь? — спросил Бориска. — Или ты ступай, а я тут останусь?

— Нет.

Она сдернула и сорочку, и чулки, босиком вышла в гостиную. Господин Шапошников ждал ее с подсвечником в руке. Несколько мгновений оба молчали.

— Благодарю, — холодно сказал господин Шапошников. — Повернитесь.

— Тут следы от подвязок… они пройдут!..

— Благодарю. Ваше тело мне подходит. У вас хорошая линия бедер и лядвей, талия весьма достойная, грудь охотницы Дианы, это прекрасно. Ступайте, одевайтесь, можете не шнуроваться.

— Отчего?

— Я предлагаю вам переночевать здесь, чтобы с утра вы были свежей и не беспокоились о подвязках. Все потребное у меня есть — Григорий принесет дамский шлафрок и большую шаль, утром я пошлю его в Гостиный двор, коли что понадобится.

Федьке было неловко глядеть в лицо господину Шапошникову, она смотрела на его туфли — новые, с модными стальными пряжками, и стоял господин Шапошников именно так, как учат балетных танцовщиков, — почти в третьей позиции, носками врозь.

Уж в чем, в чем, а в ногах Федька разбиралась. Если бы мужская часть труппы высунула из-за нарочно изготовленного занавеса голые ноги, она бы точно сказала: вот эти, с удлиненной узкой стопой и высоким подъемом, — румянцевские; эти, по-женски гладкие, с худеньким коленом, — Борискины; эти, слишком тонкие, но в колене красиво выгнутые, — Трофима Шляпкина. Господин Шапошников имел ноги крепкие, с отчетливо вылепленными икрами, и на вид очень сильные.

Ладно, подумала Федька, ты на мои ноги таращишься, я на твои ноги таращусь, вот мы и квиты.

— Да ступайте же! — господин Шапошников несколько повысил голос. — Я живу без роскоши, но чай и пряники могу предложить. Насколько знаю, танцовщики ужинают поздно.

Федька, почему-то пятясь, вошла в палевую комнатку.

— Ну что? — спросил Бориска.

— Там мне шлафрок и большую шаль обещали, принеси, — ответила Федька, решив, что шнуроваться уже незачем. Накинув сорочку, она села к зеркалу. Свет двух сальных свечек был именно таков, как требовалось, — скрывал недостатки лица. А то, что грудь, как у Дианы-охотницы, она знала — видела картины, когда вызывалась для танцев в Эрмитажный театр. Только ей всегда казалось, что это не очень хорошо — грудь у красавицы должна быть пухленькая, пышная.

— Он доволен?

— Да. Только как бы вперед денег взять? Потолкуй с ним, Христа ради. Ты же знаешь, на что деньги нужны.

— Ты, матушка, дурью маешься.

— Не твоя печаль.

Бориска вышел и принес шлафрок — не шитый золотом, а просто теплый, темно-синий, очень широкий. Минуту спустя появился Григорий Фомич. К удивлению Федьки, он и маленький чепчик достал из комода. Видимо, какая-то молодая толстушка в этом доме бывала, отчего бы нет — господин Шапошников кавалер изрядный.

Когда сели за стол, выяснилось, что Бориска принес за пазухой. Это были исписанные листы, среди которых помещалась толстенькая книжица.

— Опять совета жаждешь? — спросил Шапошников, глядя на бумаги, выложенные между блюдом с нарезанным холодным мясом и другим блюдом с немецкими сосисками (пряники оказались выдумкой хорошего хозяина, у коего в любое время сыщется, чем гостей попотчевать).

— Жажду, Дмитрий Иванович.

— Замысел твой мне приятен, только проку от него будет мало. Ты ведь пишешь про тот нелепый балет, который у нас сейчас имеется, а надо бы написать про иной — который должен быть. В котором никто не выйдет на сцену плясать в маске. То бишь — исправлять нравы обращением к идеалу. Угощайтесь, сударыня, сейчас поспеет чай.

— Но есть персонажи, которые требуют масок — это фурии, тритоны, ветры, фавны. Какой же тритон с человеческим лицом? — спросил Бориска.

— А отчего бы нет? — вопросом же отвечал Шапошников. — Мир изображался в виде вставшей дыбом географической карты, и его одежды украшались большими надписями — на груди «Галлия», на животе — «Германия», на ноге — «Италия», и наше счастье, что в Парижской опере смутно представляли себе, что есть Россия, — страшно подумать, куда бы они ее поместили. Или вот Музыка — она являлась в кафтане, исчерченном нотными линейками, и со скрипичным ключом на голове. Это были аллегории, достойные того века, но для нас они грубы. Если выйдет красивая девушка с лирой в руках — мы поймем, что это Музыка, и без скрипичного ключа. Мы поумнели, сударь!

— Откуда вам все сие известно? — удивился Бориска.

— Я читал «Письма» господина Новерра.

— Вон оно что… И я из них куски беру… Но погодите! — воскликнул Бориска. — Маски в большом театре необходимы! Для тех, кто смотрит балет с галерей! И не знает его содержания! Когда танцовщики в масках зеленых или серебристых — то они тритоны. Когда в огненных — демоны! В коричневых — фавны! Маски нужны для ролей маловыразительных! Что выражает Ветер, кроме силы стихии? Он же ничего не говорит пантомимически, он лишь крутится и проделывает турдефорсы! И он не может держать все время щеки надутыми — как же без этих щек публика догадается, что он — Ветер?

— Есть еще одна причина сохранить маски, сударь, — добавила Федька. — Вы не видали наших танцовщиков в зале на репетициях, а я видала и знаю, какие они корчат рожи, выполняя трудное движение. Уж лучше маски, чем эти страшные рожи, ей-богу!

— Я рож не корчу! — возразил Бориска.

Федька хотела ответить язвительно: ну так ты и турдефорсов не проделываешь. Но пожалела приятеля. Да и какие турдефорсы у береговой стражи? Ей блистать не приходится — это первый дансер должен проделать пируэт в семь оборотов или двойной кабриоль, да чтобы ноги после каждого удара икрой об икру раскрывались четко, внятно, а береговая стража, коли сделает разом и в лад антраша-катр, то и отлично.

— Это аргумент, — согласился Шапошников. — Возражать не смею. Но я заметил любопытную вещь — при турдефорсах корчат рожи мужчины, женщины же умудряются удерживать на устах улыбку. Выходит, сие возможно, и рожи — всего лишь от неумения и распущенности.

— Женские проще и легче мужских, сударь, — возразила Федька. — На сцене женщины делают антраша с четырьмя заносками (она показала руками, как обычно показывают танцмейстеры, скрещение в воздухе натянутых стоп), а у мужчин — шесть, у виртуозов — восемь. Женщины лишь недавно стали делать пируэты, у нас в труппе двойной делают только госпожи Казасси и Бонафини, но не очень хорошо. И еще я, недавно выучилась. А у мужчин — пируэт в шесть и в семь оборотов, того гляди, за кулисы улетишь или в декорацию уткнешься.

— А еще? — господин Шапошников, видимо, забавлялся Федькиным азартом.

— Еще кабриоль. Сделать простой кабриоль вперед нетрудно, это и вы, сударь, сможете. Главное — после удара четко раскрыть ноги. Кабриоль у нас все девицы делают, и вперед, и назад. А двойной — только мужчины, и не все.

Тут же память представила Саньку, который учился делать двойной кабриоль, но получалась какая-то мазня.

— Да что ты, сударыня, про такие скучные предметы заговорила! — не выдержал Бориска.

— Вы любите танцевать? — спросил Федьку господин Шапошников.

— Это мое ремесло.

— Ремеслом и из-под палки занимаются. Танцевать вы любите, сударыня?

— Да, — подумав, ответила Федька. В конце концов, что у нее в жизни было?

Стоило выходить на сцену хотя бы ради того, чтобы перед тобой там преклоняли колено, почтительно брали за руку, заглядывали в лицо умильно или страстно. Только на сцене Федька и ощущала себя женщиной…

— Но вы ведь в береговой страже состоите?

— У меня нет покровителя.

— Это плохо?

Федька вспомнила толстого откупщика, которого подцепила Анюта Платова.

— Нет, это не плохо, — ответила она строптиво. — Я на хорошем счету, а что будет дальше — ну… как Бог даст…

— Вы избрали своим покровителем Бога?

— Ну… Да.

На самом деле Федька не была великой молитвенницей — да и театр располагает не столько к истовой вере, сколько к тысяче суеверий. За попытку насвистеть танцевальный мотив могли и прибить — свист к большой беде, к провалу премьеры, к плохим сборам. Все крестились перед выходом на сцену — и почти все заводили интриги, мало беспокоясь о венчании.

— Это хорошо, — сказал господин Шапошников. — Этот не подведет.

Глава пятая

Молодая женщина, сидя у туалетного столика, готовилась отойти ко сну. На ней поверх вышитой ночной сорочки был алый бархатный шлафрок, и она смотрела в зеркало — наблюдала, как горничная девка надевает ей пышный, отделанный дорогим кружевом, батистовый чепчик, и улаживает под него густые русые волосы, накрученные на папильотки.

— Не так, назад сдвинь, — приказала она. — Вот дура… еще… Ну что за дура. Пошла вон. Ты, мамзель, бери книжку, читай. Так, глядишь, продержимся, пока мой не приедет.

В зеркале отражалось правильное лицо, почти идеальное — но идеал был рукотворным. Чуть-чуть румян в нужных местах, чуть-чуть сурьмы, а главное — мраморная неподвижность. Лицу не позволялись даже улыбки, а не то что гримасы. Оно было вышколенным, это удлиненное лицо, и женщина привыкла сдерживать те чувства, что чреваты морщинами.

Поэтому кавалеры, глядя на ее красоту, дали бы ей от силы двадцать пять, а дамы не пожалели и тридцати, даже тридцати двух.

Часы в гостиной пробили полночь.

Чтица, несмотря на поздний час, одетая, как для визитов, и зашнурованная, взяла две книжки — на выбор.

— Изволите русскую или французскую? — спросила она.

— Какая у нас русская?

— «Душеньку» в прошлый раз приказывали читать, сочинение Богдановича.

— Нет, сон нагонит. Нет ли чего новенького? Сказывали, ты днем сидела, в тетрадку что-то списывала.

— Новую стихотворную сказку господина Княжнина, сударыня, про попугая. Принесли на два часа.

— И что, долгая?

— Долгая, сударыня, и пресмешная. Войдет в большую моду.

— Неси тетрадку. Хоть повеселиться…

Девка, которая еще не убралась, помогла хозяйке лечь, подмостила ей под локоток и под шейку подушки, укрыла одеялом, и тогда только, поклонившись в пояс, ушла.

Чтица села на стул у постели и поднесла тетрадь близко к лицу.

— Не дура ль ты, мамзель? Ведь ослепнешь когда-нибудь. Возьми другую свечку.

Сказка была не совсем для дамского чтения — о том, как попугай, воспитанный богомольной старушкой, нахватался неудобь сказуемых словечек, и что из этого получилось. Но дама, лежавшая в постели, одобрительно кивала. Смеяться она не желала, а чтица уж привыкла к такой причуде.

Читала она внятно, выразительно, меняя голос всякий раз, когда говорила за старушку, ее дочку, ее сынка-повесу и самого главного героя — речистого Жако. Тут в дверь спальни поскреблись, и девка в щелку доложила, что прибыл барин.

— Ступай, мамзель, пройди через гардеробную, — приказала дама. — Завтра поедешь со мной по лавкам.

Это была награда — закупая себе лент, кружев, пряжек, пуговиц и чулок, дама обычно делала подарки той, которая была звана с собой. А прислуга в доме жила достойная: кроме чтицы учительница музыки и пения, француженка-куаферша, компаньонка Марья Дормидонтовна, знавшая чуть не сотню пасьянсов, компаньонка фрау Киссель, умевшая раскладывать карты на все случаи жизни, от пропажи до бракосочетаний. И все эти женщины имели горничных — хотя бы одну на двоих, и все должны были одеваться по моде, чтобы не позорить хозяйку. Что касается фрау Киссель, то от нее особого блеска не требовалось — фрау под шестьдесят, но чтице приходилось модничать не на шутку, а она была пухленькая и всякий раз, утягиваясь, маялась.

Сделав глубокий реверанс, чтица ушла, а ее хозяйка легла пособлазнительнее — выложила на подушку большую полуобнаженную грудь. Она прислушивалась, услышала шаги, немного подалась вперед — как если бы проснулась и затеяла вставать.

Дверь отворилась, вошел мужчина, стягивая на ходу фрак.

— Ну, наконец-то, душа моя, — сказала она. — Я заждалась, еще немного — и уснула бы. Ступай сюда…

— Погоди, Лизанька. У нас…

— Не могу. Ступай ко мне! Я весь вечер думала о тебе, беспокоилась, что обидела, и уж не знала, как вымолить прощение!

— Ты дурочка, — ответил мужчина. — Как я могу на тебя обижаться? Так вот…

— А что ты удивляешься? Когда кто кого любит, то всегда беспокоится, как бы не обидеть. Я за тебя по любви шла! И знаешь ли — я слыхала, что у всех, когда десять лет вместе проживут, любви не остается вовсе, муж на своей половине спит, жена — на своей, и в гости не ходят. У всех! А мне — так кажется, что в тот день, когда ты захочешь в другой постели ночевать, у меня сердце остановится! Право, право! Послушай, как бьется!

Рука легла на грудь и была еще для пущей надежности прижата.

— Да погоди ты, Лиза, не могу же я лезть в постель в туфлях! Выслушай же меня!

— Давай я тебе расстегну!

— Лежи, лежи… ты под одеялом угрелась…

— Я тебе местечко грела. Потуши свечку!

Минуту спустя мужчина был уже в постели, и началась та самая игра, которой хотела женщина. Однако была она недолгой.

— Как хорошо, — прошептала женщина. — Знаешь, душа моя, чего я боюсь? Что ты когда-нибудь соблазнишься молодой девкой. А я ей уж буду не соперница…

— Ты вздор городишь, Лиза. На что мне девки? Когда есть жена?

— Так годы не красят, а мужчины очень хорошо видят, когда женщина стареет. Поцелуй меня!

— Вот тебе — а теперь послушай меня наконец, я дело скажу.

— Говори, светик.

— Мы от дансерки избавились.

— Как? — воскликнула женщина. — Не может быть!

— Еще как может. Сегодня весь город о том только кричит, что ее нашли удавленной в театре.

— И кто удавил?

— Не твое дело. Каким-то непостижимым образом и формальный убийца у нас есть — фигурант, который за ней махал и от того умом повредился.

— Как славно! А что Ухтомский?

— Еще не давал о себе знать. Не удивлюсь, коли он еще не слыхал…

— Ох, Николенька, что будет…

— Пожалей его, пожалей…

— И пожалею. Каково это, когда любишь?..

— Так кто ж мешал любить-то? Люби, сделай милость! Хоть вовсе у нее поселись! У всех дансерок покровители имеются — эта чем лучше? Так нет — душа у нее чувствительная! Вот ей эти сантименты господина Ухтомского и вышли боком.

— И я чувствительна, мой друг…

— От твоей чувствительности никому вреда нет, а она чуть большую беду не устроила.

— Душа моя, как это было?

— Тебе про то знать незачем. Спи, Лиза. Ты уж молилась на ночь?

— Да, конечно…

— Так и спи.

Сам он заснул скоро, а Лиза, отодвинувшись к самой стенке, смотрела на лицо с приоткрытым ртом — лицо много повидавшего пятидесятилетнего мужчины, уже не очень здорового, склонного и к выпивке, и к обжорству. Если он и был смолоду хорош собой, то теперь преждевременно сделался по-стариковски зауряден. Лиза хмурилась — уж который раз она не получила того, что было ей необходимо.

— Ничего, голубчик, ничего… — прошептала она. — Дай срок…

Выбравшись из постели, Лиза на ощупь подошла к двери гардеробной. Там обыкновенно спала девка, чтобы при первом зове поспешить в спальню. Ее войлочный тюфячок лежал у самой стены. Лиза от домоправительницы Настасьи Ивановны знала, кто из сенных девок дрыхнет без задних ног, тех на дежурство в гардеробной и велела ставить. Незачем им при каждом шорохе просыпаться и подслушивать, а коли понадобится — у кровати на столике, возле подсвечника стоит колокольчик — да и не просто колокольчик, а целая судовая рында — мертвого из гроба подымет.

Не первый раз в потемках через гардеробную было хожено — Лиза проскочила быстро и бесшумно.

Самое неприятное, что ей предстояло, — перебежать через двор. Зимней ночью, в одном шлафроке и комнатных туфлях на босу ногу, в батистовом чепчике — это было опасно, не свалиться бы наутро в жару. Лиза постояла на поварне у остывающей печи, словно набирая впрок тепла, отодвинула засов на двери, выскочила и понеслась по расчищенной дорожке.

Конюхи жили во флигеле. Николенька лошадей любил и холил, выписал для них англичанина берейтора, тот приехал с помощником, а для черной работы имелись свои люди — вчетвером справлялись.

Кучер Фролка был балованный — его наряжали, посылали ему угощенье с барского стола, поселили в отдельной комнатушке. Один был запрет — жениться, оговоренный между ним и хозяйкой втихомолку. К нему-то Лиза и спешила.

Зная причуды барыни, он дверь не запирал. Как обыкновенно бывало, она ворвалась и сразу полезла под одеяло. Ни единого слова не сказала — да и какие слова, когда все ясно. И ласк не требовала — и без них была горяча.

Фролка, детина здоровенный, экипирован был знатно и силу имел великую — Лизе, пожалуй, так много и не требовалось. Ее раздражение после амурной возни с супругом кучер устранил без затруднений — и теперь она была совершенно довольна. Потом молча отдыхала — говорить тут было не о чем, да Фролка и побаивался: сморозишь чушь, рассердишь барыню, перестанет жаловать своей милостью.

Заговорил он, когда Лиза собралась уходить.

— Матушка-барыня, что тебе по снегу ножки морозить. Прикажи — в охапке до двери донесу.

— Донеси, — позволила она.

И когда ехала, обхватив Фролку за шею, тихонько засмеялась, что делала она редко. А потом запела.

Это была странная песня, кучеру неизвестная, однако не задавать же барыне вопросы.

— Лиха беда начало, лиха беда начало, — пела Лиза на мотив модной песенки. — Лиха беда начало.

Фролка поставил ее на крыльцо, она похлопала его по плечу, как верховую лошадь по шее после хорошей прогулки. И кучер, премного довольный, побежал обратно, а Лиза вошла в поварню и задвинула дверной засов.

Там опять постояла у печки, собралась с духом и пошла в спальню.

По дороге Лиза, видать, вела какие-то умственные подсчеты, потому что, оказавшись у постели и поглядев на супруга (он с головой забрался под одеяло и свернулся, так что виден был какой-то смутный неровный сугроб), сказала:

— А тебе, батюшка мой, быть четвертым.

Если бы Лиза в тот миг не стала карабкаться на постель, а подошла к окошку и отворила его, да еще имела нечеловечески острое зрение, то увидела бы летящую стрелу, что наискосок пересекла по воздуху курдоннер перед парадным входом и по рассчитанной пологой дуге ушла за высокий забор, к Фонтанке.

Рано утром по ту сторону забора появился человек в светлом тулупе, такой же шапке и с потайным фонарем, закутанным в полотенце. Этот человек медленно шел по пустынному пространству между участком, который занимал особняк Лисицыных, и рекой.

Он старательно изучал великолепные сугробы напротив забора. Каждое сомнительное пятно освещалось на краткий миг. Так была найдена веревочка. Потянув за нее, человек вытащил из снега стрелу. За углом его ждали санки, и он укатил.

Утром Лиза и ее супруг занялись каждый своим делом. Обсуждать при слугах историю с дансеркой они не стали — да и незачем. Супруг, Николай Петрович Лисицын, позавтракав, пошел в кабинет отвечать на письма и ждать поверенного — он впутался в заковыристый судебный процесс, отнимавший прорву времени и денег, из-за сомнительных прав на две деревеньки под Саратовом. Лиза приказала закладывать сани, чтобы, как было договорено, ехать по лавкам и к мужниной родне.

Идя к сеням, Лиза увидела склонившегося в поклоне Матвеича и улыбнулась. То, что Матвеич в доме, — хороший знак. Значит, дело, к которому наконец удалось приступить, продвигается, и он мужу принес новые сведения. Матвеич, правда, бескорыстием не мается, в его годы оно и смешно, однако лучше заплатить ему сто, двести, триста рублей — и потом получить многие тысячи. Если бы только можно было отдавать ему приказы напрямую, минуя тугодумную голову супруга… он догадлив, одна беда — слишком высоко ценит некую давнюю услугу…

Матвеич выпрямился, взоры встретились.

— Я к тебе благосклонна, — без слов сказала Лиза. — Ценю твое усердие. Потрудись — и я тебя не забуду…

— Уж не ты ли, добрая барыня, все это затеяла? — столь же безмолвно отвечал Матвеич. — Давно пора…

И пошел прочь — невысокий, коренастый, плешивый. Эта откровенная плешь, которую он даже не старался прикрыть, Лизу отчего-то беспокоила. Человек, пренебрегающий париком, в ее богатом доме был явно не ко двору. Да и держался уж больно по-хозяйски. С этим во благовременье придется что-то делать…

Чтица, небогатая и немолодая особа, лет двадцати восьми, из семьи вконец обрусевших французских дворян, взятая за знание языков, ждала Лизу в сенях, уже одетая, чтобы не получить выговора за нерасторопность. Третьей взяли с собой горничную девку Палашку — для услуг. Если бы ехали летом — то и болонку Колетту бы прихватили, и левретку Зизи. Но морозить собачек на петербуржском ветру хозяйка не пожелала.

Особняк Лисицыных стоял в хорошем месте, за Троицким храмом. Зимой оттуда было очень удобно добираться до Невского. А там и в мороз — гулянье, прекрасные экипажи, встречи и веселье в модных лавках, хоть весь день блистай и радуйся.

— А обедать поедем к сестрице Катерине Петровне, — сказала Лиза, выходя в сени. — Что, мамзель, не замерзнешь?

— Нельзя, сударыня, — отвечала чтица.

На крыльце Лиза встала, запрокинула голову, вдохнула полной грудью. Ей было хорошо. Все, чего она желала, давалось в руки — и новости были удачными, и ночь сложилась хорошо.

— Едем, мамзель!

Лиза любила эти зимние поездки — по прямой, не хуже Невского, Загородной улице можно было отлично разогнать санки. Именно с этой целью Лиза настояла, чтобы Николай Петрович самолично выбрал на конном заводе графа Орлова двух крупных рысаков отменной крови, по отцовской линии — от самого славного жеребца Сметанки, по материнской — от датских кобыл. Один из жеребцов светло-серый, другой — темно-серый в яблоках. Сейчас в санки заложили светлого, Желанного. Фролка сидел на облучке вполоборота, Лиза поймала его восхищенный взгляд, который сказал ей, что она сегодня дивно хороша и отменно одета.

До Невского было около трех верст, и Желанный пробежал это расстояние минут за десять. А там уж не побегаешь — то у Гостиного стой, то у всех модных лавок поочередно. Тем более что чуть ли не каждый день в Гостином новые прибавляются — он совсем недавно достроен.

Наконец, умаявшись и нагрузив Палашку свертками, Лиза велела ехать к Васильевым.

Екатерина Петровна, младшая сестра мужа, жила на Итальянской, нанимала там хорошую квартиру. Она загодя была предупреждена записочкой и ждала родственницу в малой гостиной. При ней была единственная дочка Марфинька, над которой мать прямо-таки трепетала. Марфиньке недавно исполнилось шестнадцать, и первые женихи уже появились в доме. Екатерина Петровна их привечала — она хотела успеть отдать дочку замуж.

Это была печальная история. И брат ее, муж Лизы, и старшая сестрица Марья Петровна, княгиня Ухтомская, были крепкого здоровья, а Екатерина Петровна уродилась хворенькой. Она рано и по любви вышла замуж за красавца офицера, но трое мальчиков, один за другим, умерли во младенчестве. Наконец доктор-немец, яростно махая у нее перед носом длинным перстом, запретил ей рожать. Она несколько месяцев сторонилась мужа, спала даже отдельно, и не выдержала — жалость ее одолела.

Так появилась на свет маленькая Марфинька. И ей-то удалось выжить.

Потом было много разных событий. Умер батюшка Петр Васильевич, по завещанию Екатерина Петровна получила куда менее старших братца и сестрицы, но довольно для безбедного жилья. Пять лет спустя приказала долго жить бабка ее мужа — и наследство оказалось неожиданно хорошим, так что Марфинька вмиг стала богатой невестой. Тут бы жить да жить, но муж поехал с приятелями зимой на охоту и там провалился под лед лесной реки. К Екатерине Петровне многие сватались, но она всем отвечала, что милый Ипполитушка ждет ее на том свете, обмануть его никак нельзя. И сама с удивительной регулярностью собиралась помирать — вот только дочка удерживала ее.

— Ну, недолго мне вас собой обременять, — сказала она Лизе, усадив невестку в гостиной. — Марфиньку замуж отдам — и в дорожку.

— Побойся Бога, — отвечала Лиза. — А внуков понянчить?

— Это уж без меня. Ночью сердце так билось, так билось, думала за попом посылать…

— За доктором Фалькенбергом тебе надо посылать и за лавровишневыми каплями! — сердито ответила Лиза. — Ты, Марфинька, будь умна и сразу шли за доктором, без промедления.

— Да, тетенька Лизавета Васильевна, — ответила тихая и застенчивая, подлинная девица на выданье, Марфинька.

Лиза глядела на нее с тайным неудовольствием — этой бы девчонке, по всем признакам, в колыбели помереть, а она, вишь, выросла и стала хороша, как святая у итальянских живописцев, — тонкая, белокожая, с длинной нежной шейкой, с круглым личиком, с нежным румянцем и губками бантиком. Ни белил, ни румян — все свое, не покупное.

Решив сегодня же вечером поговорить о Марфиньке с супругом, а он уж что-нибудь придумает, Лиза велела чтице развернуть свертки, показать покупки.

— А для тебя, голубушка, я конфектов накупила, и пастилы, и бисквитов, — сказала она Марфиньке. — Помню, в девках только ими и утешалась. Подружек назовешь, повеселишься.

— Не умеет она, — заметила Катерина Петровна. — И на Святках не гадала. Я уж ей говорю — одевайся потеплее, ступай ночью с девками снег полоть, женихов окликать, Кузьма с Данилой присмотрят, чтобы вас не обидели. Нет, какое там — сидела в комнате за книжкой. То ли в наше время!

Лиза не подала виду, что обижена. Катерина Петровна считала ее ровесницей на том основании, что Лиза — жена ее брата. А Катерине-то Петровне — все сорок пять! Хороша ровесница!

— А вот новинка, — сказала она. — Такое впервые вижу. Мамзель, где баночка?

На столик явилась коробка продолговатой формы, обтянутая голубым шелковым лоскутком, с ленточным бантиком.

— Бонбоньерка, а в ней — карамель! — объяснила Лиза. — Новомодное лакомство. Вы бы почаще выезжали, светики мои, на Невском каждый день что-то неслыханное.

— Да Марфиньке одно лишь малиновое варенье подавай! — Катерина Петровна засмеялась. — Для нее одной держим! И пирог печем, и в стакане с водой непременно ложка-другая размешана, и на калач или булку мажет. Так и сидит — в одной руке книжка, в другой булка с вареньем.

— А что женихи? Кто сватался?

— Не приведи Господь кто. Красовецкий!

— Матерь Божья! — Лиза ужаснулась неподдельно. — И у него достало наглости?! К благородной девице? Погоди — разве ж он не женат?

— Божится, что овдовел.

— Когда, как?.. Дожили — прощелыга, приказчик бывший, лезет из грязи в князи!

— Кто его знает, как. Приехал, цветы привез, еле в креслах поместился. Ступай прочь, Марфинька, — велела Катерина Петровна дочке. — Поди, поди! Потом спустишься в столовую!

Дочь встала, присела перед Лизой и с самым скромным видом, даже не подумав возражать, удалилась.

— Ангела мне Бог послал, — сказала Катерина Петровна. — Ну вот, ушла. Я его, старого черта, спрашиваю — уж не от своей ли дансерки он ко мне жаловать изволит? Весь Петербург знает — он Платову содержит. А он мне — дансерку брошу и от прежних шалостей отстану, коли отдадите девицу.

— Сие даже забавно! Ничего, сестрица, дурак сватается — умному путь кажет! А нет ли у Марфиньки кого на примете?

— Да она не посмеет!

— Ты, матушка сестрица, разведай-ка получше про ту дансерку, — подсказала Лиза. — Театральные девки умеют деньги вытягивать. Трудно будет уговорить ее расстаться с Красовецким. Не стала бы пакостить.

— Так ведь и не придется уговаривать — я ему отказала.

— Помяни мое слово — он вдругорядь свататься приедет.

— Спаси и сохрани! — Катерина Петровна перекрестилась. — Да как же про нее разведать, я и не знаю… Мы с Марфинькой только раза три в месяц в театре бываем, слушаем оперы. Кого спрашивать — понятия не имею.

— Ну так я имею! У меня есть компаньонка, Марья Дормидонтовна, а у нее кумов сын, она сказывала, служит в театре. Я ей велю, чтобы ко мне позвала, а потом я его с докладом к тебе отправлю. Такое дело нельзя пускать на самотек. Мамзель, запомни — не забыть позвать того сына, как бишь его…

Чтица кивнула.

— Ты и Марию Дормидонтовну ко мне пришли — мне старые пасьянсы надоели, пусть поучит новые раскладывать.

— Пришлю, сестрица. А что Ухтомские? — спросила Лиза про семейство другой сестры супруга, Марьи Петровны. И Катерина Петровна принялась рассказывать про женские хворобы, про неприятности от сыновей, Ореста и Платона, которые советов не слушают, играют по крупной, и уже столько денег промотали, что пару деревенек купить бы можно. И их гвардейская служба недешево обходится — вон осенью покупали дорогих лошадей, до сих пор Марья Петровна ругается, как вспомнит.

— Женить их надобно, — сказала Лиза. — Уже не мальчики.

— Да не хотят!

Катерина Петровна пустилась перебирать знатных и богатых невест. Лиза слушала вполуха — ей нужно было обдумать новость о сватовстве откупщика Красовецкого, да так обдумать, чтобы явиться к супругу с готовой диспозицией.

Но ее следовало преподнести так, чтобы Николаю Петровичу показалось: он сам все сопоставил, осмыслил и изобрел. Ибо от жены он должен получать любовь, нежность и милую болтовню, а никак не умные мысли. Впрочем, супруг не дурак — если вовремя ему подсказать главное, подробности он придумает сам. На это он мастер. А чего недодумает — Матвеич наверняка осторожно подскажет. Вот и история с дансеркой — тому пример… И не дай Господь, чтобы он усомнился в превосходстве своего ума.

После обеда Лиза велела посылать за санками. Прекрасный жеребец был отправлен обратно на конюшню — его берегли, не допускали, чтобы он часами стоял на морозе, и казачок Катерины Петровны отправился на извозчике в особняк Лисицыных. Сама Катерина Петровна конюшни, где приютить чужих лошадей, не имела, а нанимала поблизости для своей запряжки. Через полчаса санки явились, Лиза расцеловалась с сестрицей супруга и с Марфинькой, условилась о следующих визитах и покатила домой.

— А я думал, что ты подольше у сестры останешься, — сказал муж, выйдя из кабинета. — Что тебе за радость дома сидеть?

— Не понимаю я женщин, которые с утра — хвост трубой и в поход по чужим гостиным, — отвечала, обнимая мужа, Лиза. — Уж коли в собственном доме радости нет и скука, так на что тогда и замуж выходить? Я понакупила всяких вещиц, сейчас с женщинами сядем их разбирать, потом завтрашний обед заказывать, потом рукоделье, а мамзель на клавесине играть станет, а чтица — сказки читать, скучать некогда. Я еще хотела сама пойти на поварню и для тебя бульон изготовить, как доктор велел. А за ужином новости скажу.

— Какие новости, душенька? Говори уж сразу!

— Ох, ты и вообразить не можешь, кто сватается за Марфиньку! Откупщик Красовецкий! Он ее вчетверо старше! А это уж чересчур. Я всегда была того мнения, что мужу надлежит быть в возрасте отца, чтобы жена и уважала, и слушала, и ласками его была довольна, — весело сказала Лиза. — Вот как я. Но этот уж в деды Марфиньке годится. Хотя богат, сам знаешь, как Крез. Да там и другая беда…

— Что из низкого звания?

— Нет, это беда третья. Другая — что у него на содержании дансерка.

— Ну и что? — спросил удивленный Николай Петрович. Он был убежден, что его жена таким вещам не придает значения: это та мужская жизнь, к которой светской женщине следует относиться спокойно и без возмущения.

— Да хоть бы десять дансерок — когда б он их так не разбаловал и мог дешево от них откупиться. А этой, сказывали, алмазные уборы дарил. Пойдем, душа моя, я купила тебе табак, как ты просил, и перчатки, вели своему Юшке их забрать. Да скажи — еще раз увижу, что он твой фрак в комнатах чистит, высечь велю. Пыль только вздымает — а надо на заднем крыльце, на морозце.

Николай Петрович пошел следом за женой в малую гостиную, где она в отсутствии гостей занималась обычно рукодельем и развлекалась.

— Так он разбаловал свою дансерку? — спросил супруг, садясь на канапе.

— Прямо беда. Сестрица твоя боится — что, как дансерка про сватовство пронюхает? Они ведь все шалые, без царя в голове, на всякие пакости способны ради денег. Не было бы от нее вреда.

— Так Катя ведь отказала ему?

— Отказала, а он не унимается. Так прямо и сказал — все равно девица за мной будет. А денег у него куры не клюют, а в доме хозяина нет, одни женщины. Я уж думала — позвать Катерину Петровну с Марфинькой к нам пожить…

— Настолько они перепугались?

— Что они — я, мой друг, перепугалась. Дансерка может и в дом забраться, переодевшись, и гадостей наделать. Они же у себя в театре вечно гадости творят друг дружке — помнишь, ты рассказывал, что одна девка другой в глаза уксус выплеснула?

— Ты, пожалуй, права. Надо им предложить к нам перебраться, — рассеянно сказал Николай Петрович.

Лиза эту рассеянность знала — началось мыслительное действо, первое шевеление идеи будущего плана. Теперь главное было — не помешать. Она села за рукодельный столик, тихонько велела подать корзинки с нитками и прикладом, подвинуть пяльцы. Супруг принялся ходить по гостиной — это хороший знак.

— А отчего бы и не отдать за него Марфиньку? — вдруг спросил он. — Он не молодой вертопрах, будет ее холить и лелеять, а потом она все его добро унаследует.

— Да уж больно собой нехорош.

— Ну и я нехорош, а ты меня любишь. Ты скажи сестре — пусть подумает хорошенько, пусть его понемногу привечает, — велел Николай Петрович. — Ежели он у нее бывать станет, подарки делать, то Марфинька к нему привыкнет.

Лиза отменно владела лицом — и уголки губ не дрогнули, когда она услышала мужнины слова, а следовало бы улыбнуться: рыбка клюнула.

— Скажу, душа моя.

Больше о том, чтобы пригласить к себе на жительство Катерину Петровну с Марфинькой, речи уже не было.

Лиза собрала вокруг себя компаньонок, велела чтице взять «Повесть об аглицком милорде Георге», и приятный домашний вечер начался. Сама хозяйка работала аграмант для отделки каминного экрана, девки шили постельное белье, и она присматривала, ровны ли швы и нет ли морщин на заложенном рубце. Француженка куаферша мадам Боннет мастерила себе ночную сорочку.

Чтица передавала голосом все ужасы повести и всю галантность ее героев, мало беспокоясь о несообразностях сюжета. Лиза слушала и не слышала — она мысленно была на Итальянской улице. Квартиру Катерины Петровны она знала, слуг ее тоже — и думала, как возможно туда проникнуть незаметно и кто из слуг может быть подкуплен.

Она догадывалась, что те же мысли бродят в голове у супруга, и что он через час-другой будет нуждаться в помощи.

Помощь была оказана за ужином.

— Ты, душа моя, варенья бери побольше, — сказала Лиза. — Для тебя ж варила, старалась. Надо бы, кстати, послать хоть полдюжины горшочков сестрице твоей — Марфинька жить не может без малинового варенья. Никому другому его и не дают, разве что гостям, а все — ей. Так у них уж кончается.

Николай Петрович, набиравший ложкой именно этого варенья, резко поднял голову, взгляды встретились.

— Ты полагаешь, теперь очередь Марфиньки? — спрашивал один.

— О чем это ты, светик? — отвечал другой.

Глава шестая

Санька сидел во флигеле и ломал голову — кто из береговой стражи был посредником между Глафирой и обожателем? (Слова «любовник» он даже мысленно произносить не желал.)

Эти мысли оказались спасительны — как любое дело для того, чья душа скорбит. Она, когда ощущает боль, тут же пытается натянуть на себя броню, и мало беспокоится о морали. Опьянение — отменная защита, это всем мужчинам известно, но есть еще одна: если бы в те минуты, когда Санька безутешно рыдал на морозе у театральной стены, некий ехидный дух перенес его в спальню Анюты Платовой, он ринулся бы в амурное сражение с такой отвагой, какой ранее за собой не знал…

Но сейчас, сидя в доме таинственного покровителя, он мог только рассуждать, и рассуждать злобно — Санька искал врага! Все, что он мог теперь сделать для Глафиры, — это покарать его. Иного способа проявить любовь более не имелось.

Петрушка, Трофим, Бориска, Сенька, Семен-питух… Да и не просто посредником, мастером тайно записочки передавать, а еще и продажным — если верны домыслы Келлера и Никитина.

Петрушка ленив — но он охотно возьмется исполнять сию комиссию за малые деньги. Трофим видит, что скоро придется уходить из береговой стражи, и подкапливает денежки — чтобы на первых порах с голоду не помереть. Он? Бориска — придурковатый. Стало быть, его можно вычеркнуть из списка? Сенька в малых деньгах не нуждается. Но ежели его о чем-то таком попросит купчиха — выполнит без размышлений. Он, красавчик, размышляет крайне редко. А купчиха не дура, просто завела себе прелестную утеху, беря в том пример с некой особы высокопоставленной — такой, что во всей России выше нет. Ее Величество полагает, что имеет право, трудясь целыми днями, ночью получить гостинец по вкусу. И купчиха так же полагает. Она могла дать Сеньке поручение, выполняя чью-то просьбу — мало ли у нее знакомцев. Когда женщина, овдовев, сама возглавляет дело, то знакомцев вмиг образуется множество.

Семен-питух находится под каблуком у фигурантки Анисьи. То есть ему приходится думать, где бы взять денег на водку. Вот, пожалуй, самый подозрительный из береговой стражи — Глафира ценила его способность ставить танцы и порой с ним беседовала о своих выходах и сольных ариях, ни от кого не таясь. Так что он мог передавать записочки, ни в ком не вызывая подозрений.

Пятеро товарищей, каждый из которых — сам за себя, а прочим — недоброжелатель. И все вместе они ополчились на Румянцева, потому что обвинить в убийстве — это всем пакостям пакость, а не то что туфли к полу приколотить. Знали бы они, что из-за туфлей получилась вся катавасия, то-то бы порадовались…

Санька подумал, что надо бы встретиться с Бянкиной и рассказать ей про подозрения. Федька для девицы неглупа; может, что-то заметила? Да и не мешало бы предупредить ее, что нашелся благодетель, который взял на себя заботу о фигуранте Румянцеве. А то она бог весть что натворит, опять вся береговая стража будет язвить и ехидничать.

Забота Саньке понравилась — его поместили в теплую комнату, выдали чистое исподнее, снабдили журналами, чтобы не скучал, покормили обедом с хорошим вином. Поздно вечером прибежал Жан.

— Успел побывать в типографии! — похвастался он. — Да из гранок сыскал лишь первую! Вот…

Узкий мятый бумажный лист содержал такие строки:

«Песня гласит: неверного извиняют, но никогда нескромного; и женщины не преминули примолвить, что песня говорит справедливо: но справедливо ли говорят оне сами? Вот что рассмотреть надобно.

Неверный не устоивает в своем обещании; ибо он клялся любить вечно. Первая обида. Неверный обманывает часто двух женщин вдруг. Вторая обида, но более простительная. Напоследок неверный оставляет часто женщину в недеятельности или лишает ее некоторой части любовных выгод. Третья обида из всех несноснейшая…»

Как Саньке ни было скверно, однако он рассмеялся. Фривольность безымянного автора понравилась — ведь женщины желают любовных выгод, обретаемых в постели, не менее мужчин, только притворяются, будто к ним безразличны. Наконец хоть кто-то правду сказал!

— Какой живой слог! — сказал Жан. — Вот что надобно перенять. Слог, который при чтении не требует усилий. И выучиться вовремя вставлять простонародные выражения — вот как тут.

Он отнял у Саньки листок и указал на строчку: «ибо любовник нелепой простофили редко хвастать покушается».

— Что за журнал такой? — спросил Санька.

— «Лекарство от скуки и забот», выпускает господин Туманский. Мы все для него пишем. Но у меня вскорости будет свой журнал!

Санька понял, что напоролся на хвастуна, и решил это пресечь.

— Но вы же пишете оперы, которые вот-вот поставят у нас в театре, пишете трагедии, играете на скрипке. Еще и журнал впридачу? Не много ли?

— А иначе нельзя, — сказал Жан. — Коли хочешь добиться славы, нужно делать все! А я добьюсь! Оперы мои произведут фурор! И журнал также! А знаете, почему?

— Понятия не имею.

— Потому что я не бичую безымянные пороки!

Это было сказано с такой великолепной гордостью, что Санька даже растерялся. Самому ему и в голову бы не взошло бичевать пороки.

— То есть как?

— А так, что в журналах наших бичуют порок безликий — взять хотя бы скупость. Пишут: скупость-де смешна, скупец нелеп, да прибавляют басенку про придуманного чудака. Будет ли от того польза? Журналы у нас в государстве печатаются уже лет сорок — довольно времени, чтобы исправить нравы, а все напрасно! Знаете, сударь, почему?

Отродясь Санька не беспокоился об исправлении нравов в Российской империи. Его мир был величиной с театр — а дурные нравы есть необходимая принадлежность, или ты с этим смиряешься, или ищи себе другое место. Потому он в ответ на вопрос пожал плечами.

А Жан разволновался, стал ходить по комнатке, размахивая руками:

— Потому, что наши господа сочинители боялись писать о людях, в которых угнездились пороки! Вот ежели бы кто-то написал о скупости: сделалось нам известно, будто некий скупец до того дошел, что слуг кормить перестал, так что они на улице побираются и видеть их можно всякий день у ворот Гостиного двора, — так тут бы все признали известное в столице лицо, и оно бы устыдилось! Наши журналы ни в ком не вызывают стыда — вот в чем беда, сударь! А должны!

Тут оратор сшиб со стола подсвечник, но нагибаться за ним не стал.

— Мой журнал, который мы готовим, как раз и будет о столичных грешниках, которые сами себя узнают. Имен называть не станем — да оно и не надобно, публика догадается! Воображаете, сколько у моей «почты» будет подписчиков?

— Почты?

— Ну да, мы уже придумали название — «Кабалистическая почта». Ее будут бояться, как огня! Помните, был журнал «Адская почта»?

Санька кивнул, хотя не помнил.

— Журнал сей хоть и нападал на «Всякую всячину», однако был весьма умеренный — известных лиц не касался, разве что господ литераторов, ну да это — так, развлечение нашего круга, а не борьба с пороками. А знаете, чем он был хорош?

— Понятия не имею.

Журналы Саньке были мало интересны. Они время от времени проникали и в театр, и обнаруживались на столах в уборных береговой стражи, вперемешку с дырявыми чулками, банками румян, порванными подвязками, пуговицами, коробками пудры и прочей дребеденью. Попадались смешные или фривольные, читать которые в двадцать лет приятно, однако названий их Санька отродясь не знал — береговая стража довольно быстро раздирала их, пуская страницы на папильотки и заворачивание всяких мелочей.

— Так я объясню! — с азартом продолжал юноша, словно не замечая, что Санька в ней не нуждается. — В «Адской почте» была переписка двух бесов, Хромоногого с Кривым. Но бес — он смешлив и злоязычен, а этого для журнала мало. Нужен другой — тот, кто, как бес, сможет незримо проникать всюду, хоть в кабинет продажного судьи, хоть в спальню театральной девки, но при этом имеющий в себе и высокие материи! Я отыскал такое создание — отыскал в «Кабалистических письмах» маркиза д'Аржана. Это — сильф! В моем журнале писателями будут сильфы — ну, и ондины, вероятно, и гномы, и бес Астарот, как у маркиза. Только вот с именами загвоздка — думаю, давать ли им звучные французские, на манер Оромасиса, или те, что я им выдумал на русский лад.

Санька смотрел на восторженного Жана и думал: вот ведь городит человек ахинею, тоже выдумал заботу — как называть сильфов…

— Мне все более кажется, что лучше русские имена, — продолжал Жан, мало беспокоясь, слушает ли его Санька. — Вот, скажем, у д'Аржана ондина зовут Какука. Читатель прочтет это слово — и примется хохотать. А я полагаю, что хохотать нужно над пороками, а не над именем, и потому хочу назвать ондина Бореидом.

— Да, это исконно русское имя, — заметил Санька.

— Что? Да нет, конечно! Просто оно всякому читателю будет понятно — кто ж не знает Борея!

И точно — Борея знала даже малограмотная береговая стража, ибо он частенько являлся в балетах: злобный и свирепый греческий бог северного ветра, любимец балетмейстеров.

Санька слушал, как юноша расписывает будущий журнал с письмами философического и обличительного характера, а сам думал, как бы своротить гостя с этих высоких материй на более обыденные — такие, в которых простому фигуранту возможно было хоть что-то понять.

Ему на помощь пришел Никитин — влетел в комнату веселый и довольный, тут же принялся рассказывать новости.

— В театре суета неимоверная, — сказал он. — Однако полиция, сдается, не так глупа, как все считают. Кто-то подсказал ей, что ты, сударь, был в доме дансерки Платовой, и допрашивали ее очень сурово. Она, дура, решила с сыщиками кокетничать и жеманничать — так, я чай, из ее головы кокетство и жеманство повыбили надолго. Сам обер-полицмейстер кричать изволил.

Санька вздохнул — вот и Анюте досталось, а она тут вовсе ни при чем.

— Ей бы, дурище, сознаться, что имела с тобой рандеву, и тут же бы ее оставили в покое, так она уперлась! А ее содержатель, узнав про допрос, весьма разумно поступил — сразу прислал в театр человека выведать правду. Ну и нашлась добрая душа. Девки-то молчали, отнекивались, а кто-то из фигурантов возьми и доложи про Платову и тебя. Так что и от полиции у нее неприятности, и от господина Красовецкого. Как пить дать — бросит! Ф-фу, все выложил! — и Никитин со смехом шлепнулся в кресло.

— Так, может, я уж могу в театр явиться? — спросил Санька. Он сильно беспокоился: одно дело пропустить утренние занятия и репетицию, другое — спектакль.

— А нет, побудь пока тут и ничего не бойся. Твой покровитель довольно силен, чтобы ты, выйдя вчера из театра фигурантом, через неделю вернулся туда первым дансером.

Санька окаменел с разинутым ртом. Стать первым дансером! Он понимал, что не так это просто — с его-то ростом. Но ведь есть сольные партии, для которых рост неважен — было бы мастерство. А он умеет хорошо крутить пируэты, красиво прыгает — длинные ноги раскрываются и смыкаются отчетливо, разве что с кабриолями иногда получается невнятная мазня да колено подводит — не в сторону глядит на прыжке, а вниз. Он знает выразительные позы и умеет их показать лучше кого другого из береговой стражи.

— Ничего более не вспомнил, сударь? — взгляд Никитина из веселого сделался острым, хохочущий рот — оскаленным.

— Нет…

— Жан, ты первым делом, я знаю, сюда прибежал, а тебя Келлер ждет с гранками, — сказал Никитин. — Ступай-ка к нему, сделай милость.

— Я перевел второе Оромасисово письмо, — похвалился Жан. — Скоро у нас будет запас философических писем.

— Ступай, ступай!

Когда Жан ушел, Санька, немного смущаясь, задал вопрос:

— Верно ли, что он будет издавать собственный журнал?

— А что ж тут удивительного? Он талантлив — это всем понятно. И есть покровитель, который даст ему денег на «Кабалистическую почту». Замысел-то изрядный, — отвечал Никитин. — Он весь Петербург переполошит. Подписчиков будет — поболее тысячи!

— Но он… он даже моложе меня…

— Да, ему еще нет восемнадцати, — согласился Никитин. — Ну и что же? Он богато одарен. Свою первую оперу он написал в пятнадцать лет. И он — а это важнее всего! — страстно желает трудиться! Я отродясь так ничего не хотел — вот разве что девок… ну и хлебного винишка… Но поговорим о твоей судьбе, сударь. Мы тут потолковали и решили — тебе надобно припомнить все, что связано с бедной госпожой Степановой. Все! Понимаешь? А я буду тебе помогать.

— Как?

— Разговаривать с тобой и записывать вся полезное. Келлер говорит — он не выдержит и запустит в тебя чернильницей. А я — разгильдяй и повеса, только посмеюсь, коли что не так… ты что, сударь?..

Санька не признался, что у него возникло острое желание заехать Никитину кулаком в веселую физиономию.

Фигурант более, чем танцевальное, должен освоить другое искусство — сдерживать себя. Если среди береговой стражи возникнет безобразная склока, начальство разбираться не станет — всем штрафы назначит. Потому береговая стража, коли что, сора из избы не выносит и показывает вид, будто все более или менее благополучно.

А что фигурант Румянцев в одних чулках на сцену вылетел — так то его вина. Какие башмаки с дырками в подошвах? Нет никаких башмаков! Хоть весь театр обыскать — нет!

Санька отошел к окну. Там ничего не разглядеть — да это и неважно. Лучше видеть пустой мрак, чем эту глумливую морду…

— Не хочешь разговаривать? А найти убийц своей прелестницы хочешь? — спросил Никитин. — Ведь это — все, что ты для нее теперь можешь сделать! Вот тоже обожатель сыскался на мою голову…

— Черта ли тебе в моих бреднях? — буркнул Санька. — Вы бы лучше докопались, кто из наших был посредником и выманил ее в антракте за кулисы.

— А что, ее нужно было выманивать?

— В антракте ей положено сидеть в уборной и отдыхать. А коли она оказалась там — выходит, позвали?

— Так… И как же ее могли позвать?

— Почем я знаю! Словечко шепнули во время танца, это совсем просто, рукой знак подали… ну, коли у них было заведено в том месте встречаться…

— А раньше ты, сударь, за ней такое замечал?

— Раза два или три она, когда мы из уборной спускались, уже внизу была, — подумав, отвечал Санька. — Не мог же я в антрактах возле ее уборной околачиваться. Меня бы с женской стороны в шею погнали.

— М-м-м…

Не сказав ничего более, Никитин подхватился и выскочил из комнаты.

Санька нехорошо усмехнулся — удалось-таки выжить. Что за дом — один его постоянный посетитель взбесился от собственных талантов, другой так и режет по живому, по больному… Хоть беги от них прочь!

Он вспомнил про Бянкину, которая обещала по-всякому извернуться, но выручить из беды. На следующую ночь была назначена встреча с ее подружкой. А ведь она, Федька, придумает, как выкрутиться! И дурацких вопросов задавать не станет…

Санька редко испытывал к Федьке чувство благодарности, но сейчас, в одиночестве, он даже улыбнулся, вспомнив ее рябое личико. Ну, не красавица, но он видел ее ноги открытыми куда выше колена — и знал, что ног такой стройности не то что в театре, а во всем Петербурге немного найдется.

Может, Федька что-то важное заметила? Тогда-то, до убийства, никто не придал бы значения случайной краткой беседе Глафиры с кем-то из береговой стражи — ну, столкнулись за кулисами, обменялись словечком… хотя не в обычаях Глафиры такие разговоры…

И тут Санька понял, с кем она могла беседовать свободно, потому что с детства к этому человеку привыкла. Сенька-красавчик! Они же в одном классе обучались, их в пару ставили, они вместе были из школы выпущены! Не купчиха просила его об услуге, а сама Глафира! Вновь возникло желание поскорее увидеть Федьку и задать несколько вопросов — девицы по этой части глазасты, может, она как-то подсмотрела Глафирины с Сенькой встречи?

Санька даже вообразил, как неплохо бы привести Федьку в этот дом, где никто ехидными взглядами и злоязычием не помешает им беседовать.

Если бы можно было так дружить с Федькой, чтобы про то никто не знал! И чтобы сама она никаких брачных планов не строила… Ей-то, поди, уже пора, но ему-то еще рано!

Заглянул служитель, посоветовал ложиться спать и не жечь зря свечи. Санька так и сделал, сперва допив вино.

Во сне явилась Глафира… В простом светлом платье, серебристом и расплывчатом — не понять, где кончается ткань и начинается грудь. Молча смотрела и кивала. Во взгляде была любовь. Санька стоял совсем рядом, а прикоснуться не мог — она все отстранялась, уклонялась, а глаз не отводила. Санька сказал ей:

— А я бы тебя под венец повел.

Она вздохнула и улыбнулась. Он заговорил страстно, что-то обещал, о чем-то умолял, плакал, угрожал, жаловался, требовал, соглашался, но вспомнить наутро не смог ни слова — только серебристое платье и лицо.

Проснулся он поздно — видимо, хозяин дома не велел будить. И еще был в постели, восстанавливая в голове вчерашний ход мыслей, когда вошел Келлер.

— Лежи, сударь, лежи, — сказал он. — Что это у тебя вид такой ошарашенный?

— Я понял, кто ей записочки таскал! — выпалил Санька и изложил свое подозрение со всеми доводами.

— Резонно, — согласился Келлер. — Вот видишь, поразмыслил — и умозрительно нашел того посредника. Но мог ли он, заманив госпожу Степанову в темное место, убить ее?

— Сенька-то? Да нет…

— И за большие деньги?

Санька задумался. Красавчик был не самым зловредным в береговой страже, деньги ему доставались легко, делать ничего такого, что помешало бы повенчаться с купчихой, он не стал бы…

— Нет, нет… разве что по дури… его попросили ее выманить…

— А убивал кто-то другой?

— Может, и так…

— Семен, а дальше?

— Званцев.

— С купчихой, говоришь, живет? Кто такова?

Этого Санька не знал, хотя Сенькину любовницу видал — дородная, круглолицая, лет, наверно, тридцати пяти. Или больше — черт их разберет, когда они набелены и нарумянены. Дело было летом, купчиха нацепила шляпу необъятной величины — один лишь нос и торчал из-под нарочно нагнутых вниз полей.

— Какая у нее хоть торговля?

— Тонкое полотно, — неуверенно сказал Санька. — Сенька рубахами хвалился, дома шили из своего товара.

— А лавки где держит?

— Да в Гостином, поди… или в Апраксином…

Постучал служитель, принес Келлеру записку. Тот прочитал и хмыкнул.

— Послушай-ка, сударь… отчего бы и тебе не устроить свою судьбу? — вдруг спросил он. — Я дело говорю. Ты молод, собой хорош. Купчиха — это, конечно, моветон, да ведь есть и дамы… Давай-ка я введу тебя в приличное общество. Ты что умеешь, кроме как ногами дрыгать?

Санька от удивления онемел. И впрямь — что он умел? Танцевать — да, отменно… В театральной школе учили и петь, и стихи декламировать, это таланты светские. А более, пожалуй, ничего, кроме амурных шалостей.

— Мои фраки будут тебе широки, никитинские — коротки… А вот что! Мы порядочный фрак у Жана возьмем. Сейчас я за ним пошлю. Ты при случае скажи — таланты талантами, а не мешало бы взять танцевального учителя. Вроде еще не толст, а медведь медведем. Со своей грацией он в свете наделает переполоху…

Келлер вышел, вернулся, опять вышел, опять вернулся. Очевидно, он был хорошим распорядителем — часу не прошло, как Санька, плотно позавтракавши, сидел, окутанный пудромантелем, отдавшись опытным рукам волосочеса, а на спинке стула висел Жанов фрак, поверх него — шелковые чулки. Тут же была и щегольская французская шпага.

— Ты, сударь, встретишься сегодня днем со своим покровителем, — сказал Келлер. — Он знает только по-французски, но очень умен. Он уже и теперь желает тебя поддержать, но встреча много значит.

Сам Келлер был одет, как те кавалеры, что смотрят спектакли из кресел партера. Чесать себе волосы он не велел, а натянул парик, изготовленный на модный лад.

Когда Санька встал и надел фрак, Келлер сам оглядел его со всех сторон, одернул, поправил полы.

— Поедем, благословясь. Коли Господь мои молитвы услышит — завтра тебе новый фрак закажем, со штанами, с жилетом, рубашек купим, исподнего. Шапку возьми, но не надевай, чтобы тупей с буклями не примять.

— Замерзну, — пригрозил Санька.

— Не замерзнешь.

И точно — не извозчик ждал у крыльца, а экипаж, прекрасная запряжка в шестерку вороных. Только герба на дверцах не было. Внутри, как оно и полагается в мороз, были и меховые полсти для ног, и переносная печурка.

Очень скоро этот замечательный экипаж вылетел на Невский. Санька глядел в окошечко и чувствовал себя довольно нелепо: вот и он не хуже тех вертопрахов, что безобразничают в партере, перекликаясь и хохоча во всю глотку во время представления, вот и он катит в завидном экипаже, но чем ближе загадочный покровитель, тем страшнее: неизвестно, как придется расплачиваться.

По ту сторону Невского Санька бывал редко — разве что когда возили на спектакли в Эрмитажный театр, да сам бегал смотреть комедии в Деревянном театре. Собственно, Царицыным лугом, где стоял Деревянный театр, столица с той стороны для Саньки ограничивалась, в Летнем саду на гуляньях он иногда появлялся, но что творилось за Фонтанкой — понятия не имел. Потому и не знал, у чьего дома остановился экипаж.

Когда лакей помогал раздеться, Саньке было неловко за старую шубу. Но неловкость кончилась, когда две хорошенькие девушки, в модных рединготах на английский лад, с длинным рукавом, весьма пригодным для русской зимы, и с большими косынками, уложенными на груди множеством пышных складок, пробежали мимо в анфиладу — и вдруг разом остановились, оглянулись, перешепнулись и пошли медленно, чинно, словно бы ожидая, что стройный кавалер последует за ними. Их юбки, укороченные настолько, что видна вся щиколотка, колыхались очень мило, однако балетного фигуранта не удивить зрелищем ножек в ажурных чулочках.

— Первая победа, сударь, — сказал Келлер. — Идем. Не будем заставлять почтенного господина дожидаться нас.

В анфиладе из трех частей собралось небольшое и веселое общество, звучала клавикордная музыка, дамы соперничали пестротой нарядов и звонкостью голосов. Келлер быстро провел Саньку в кабинет. Там сидел в штофных креслах господин в черном фраке, виду мрачнейшего, и играл с черной левреткой, кидая ей черную палочку.

Келлер поздоровался по-французски, поклонившись очень угодливо. Санька понял, что это и есть покровитель, поклонился еще ниже.

— Весьма достойный молодой человек, — оглядев его, сказал господин в черном. — Я рад, что в вашей компании появился артист. Именно его недоставало. Это отменная выдумка господина Ша.

В словах крылось какое-то загадочное ехидство. Затем он достал черный платок и весьма деликатно промокнул ноздри.

— Господин Румянцев счастлив будет служить вам, господин Мосс, — отвечал Келлер. — От него предвидится немалая польза.

— Да, мне известно, сколько пользы в молодых людях, особливо для дам. Не мне судить — вам, господин Келлер, полагаю, виднее.

Санька приглядывался. Этот пожилой господин относился к южанам, из тех, кому впору бриться трижды на дню, чтобы щеки не выглядели синими. Пудрой он пренебрегал, словно дорожил смуглым цветом лица. Курчавые волосы покровителя выглядели чернее воронова крыла и походили на арапские. Их не нужно всчесывать, чтобы стояли дыбом, — тупей у покровителя был природный. И его форма также соответствовала требованиям моды — пушилась и завивалась на макушке и на затылке.

— Удалось ли, ваша милость? — спросил Келлер.

— Да. Я же обещал. Подойдите, господин Румянцев, я хочу сделать вам подарок, — сказал господин в черном. — Примите сей перстень. Он принесет вам удачу. Ежели кто спросит — скажите, что выигран в карты в тесном дружеском кругу. Я позабочусь о вас. Вы довольны, господин Келлер?

— Если я правильно понял вашу милость…

— Да, вы все поняли правильно. Я также вами доволен. Это будет отменный сюжет. Ступайте, господа, счастлив знакомством. И предамся скорби. Такова моя унылая должность.

И он опять бросил левретке палочку, снова коснулся черным платком ноздрей — видать, петербургская погода не шла ему на пользу.

Келлер подтолкнул Саньку, чтобы добиться от него поклона, и едва ли не пинком выкинул из кабинета.

Румянцев молча смотрел на перстень. Уж больно велик был прозрачный камень, окруженный небольшими, с гречишное зернышко, рубинами.

— Это солитер? — спросил он. — Не может быть…

— Ваш покровитель стекляшек не дарит, — был ответ.

Глава седьмая

Вечером Федьке пришлось врать напропалую, объясняя, отчего ее не было утром на занятиях.

Вебер пригрозил, что в следующий раз оштрафует, и она побежала в уборную — переодеваться. Ей с товарками предстояло изображать бесплотные тени в опере «Орфей и Эвридика».

— Где ты пропадала? — тихонько спросила подружка Малаша, такая же фигурантка.

— Деньги зарабатывала.

— Любовника завела?

— Да нет… потом расскажу…

Но на самом деле Федька даже не представляла, как станет рассказывать Малаше о своем финансовом приключении. Оно было не то чтобы странным — из всех женских способов добывать деньги этот не худший, и множество девок крутится вокруг Академии на Васильевском острове, которая нуждается в их услугах, — но каким-то подозрительным.

Господин Шапошников утром привел Федьку в большую, жарко натопленную, светлую комнату, которая впридачу была уставлена белыми ширмами. Посреди имелось возвышение, крытое полосатой турецкой тканью, на нем — нечто вроде топчана.

Шапошников был в штанах и рубахе с закатанными рукавами, в длинном пестром переднике, о который, сдается, и кисти вытирал. Завязки передника туго охватывали крепкий стан. И парика живописец не надел — оказалось, что его голова коротко острижена, а цвет волос — русый, даже, кажется, рыжеватый. Это Федьку не удивило — пусть молодые вертопрахи по два часа сидят в кресле под руками волосочеса, взбивающего их космы до необъятной величины, а Шапошников уже не в тех годах, да и смысл его жизни явно не в том, чтобы блистать на гуляньях буклями и тупеем.

— Раздевайтесь, ложитесь вот в этой позе, — живописец показал Федьке рисунок. — Опирайтесь на локоть, немного прогнувшись, а левую руку протяните… Ну, располагайтесь, сударыня.

Фигурантка скинула шлафрок и приняла заданную позу. Чувства неловкости не испытывала. Накануне, когда хозяин дома пожелал разглядеть ее тело, она была малость не в своем уме: желание раздобыть денег и помочь Саньке затмило рассудок. Сейчас же повода смущаться больше не было — Шапошников уже видел ее голой.

К тому же он не приближался и даже позу ее поправлял словесно. Федька привыкла к тому, что танцмейстеры хватают за руку или за ногу, чтобы привести их в должное положение, невзирая на боль у танцовщика, считала это естественным и даже удивлялась — надо же, какая деликатность.

Листок с наброском лежал на топчане, и по нему она выверяла позу, но сперва не получилось, как она ни вытягивала подъем и ни сгибала колено.

— В чем дело, отчего вы, сударыня, возитесь и елозите? — спросил живописец.

— Ежели ступня будет сюр-ле-ку-де-пье, то колено окажется слишком впереди. А если правильно уложить колено, то ступня не на месте, — ответила она.

Шапошников балетное словечко знал — переспрашивать не стал.

— Покажите и так, и этак, — велел он. — Замрите… Ну, ясно!

И рассмеялся.

— Лежите, лежите, — приговаривал он, согнувшись над столом, где лежали все живописные причиндалы. — Не двигайтесь.

Он делал другой набросок, поглядывая на Федьку и усмехаясь. Работал он быстро, через несколько минут дал ей новый листок со словами:

— Вот ваша поза. Ту я рисовал по воображению, вот одна нога и вышла короче другой.

Тут и Федька засмеялась.

— Когда я на вас не смотрю, сударыня, вы можете расслабиться. Но, как только погляжу, принимайте позу, — велел Шапошников.

Бянкина кивнула, и некоторое время они молчали.

— Сейчас вам полагается отдых, — сказал живописец. — Пройдитесь, расправьте затекшие члены.

Чувствуя себя непринужденно, словно Ева в раю, Федька сошла со своего постамента и направилась к печке — разглядывать сине-белые изразцы.

— Вы можете накинуть шлафрок, — подсказал Шапошников.

— Мне не холодно, — ответила Федька, не оборачиваясь.

— У вас отменная линия шеи. Стойте, я зарисую.

Федька усмехнулась — про шею она знала, и, когда собиралась выйти к художнику, нарочно окрутила голову косой так, чтобы подчеркнуть красоту. Если бы только можно было всю жизнь поворачиваться к зрителям то боком, то спиной, и никогда — лицом…

— Сдается, вы уже не впервые позируете.

— Впервые.

— И не смущаетесь?

— Мне нужны деньги. Тут не до смущения.

— Да, заплачу я вам неплохо. Должно быть, срочно требуется новое платье?

— Нет, сударь. Я не охотница до нарядов.

— А жаль. Задолжали за квартиру?

— Нет, боже упаси.

— Видели у ювелира прехорошенькие сережки?

— Сережки меня не украсят.

— Так на что же фигурантке деньги?

— Не ваше дело, сударь. Я позирую, как велено, а вы будете платить, как уговорились.

Брякнув это, Федька испугалась — с человеком, который вздумал платить за сущее безделье, надо бы полюбезнее. Но он ничего не ответил — видно, понял, что не обо всем можно спрашивать.

Следующие два часа разговоров не было — только слова о перерыве, краткие и холодные.

А затем свет покинул комнату, и работать художнику стало невозможно.

— Вы свободны, сударыня, — сказал он. — Предлагаю и эту ночь провести в моем доме.

— Но я могу утром прийти в любое время.

— Мне бы хотелось, чтобы вы ночевали здесь. Тогда я буду благонадежен, что на ногах ваших не будет следов от подвязок, а на стане — от шнурованья. Коли угодно, вы можете сейчас отправиться по своим делам, но постарайтесь до полуночи вернуться.

— Я схожу домой, а оттуда в театр, — сообщила Федька.

— Также прошу вас, когда вы будете в моем доме, знать лишь палевую комнату и гостиную. В другие помещения нижайше прошу не ходить.

Федька подумала: не иначе, воровства опасается. Это было неприятно — да приходилось смириться.

— Если у вас есть в услужении женщина, пришлите ко мне ее, я одна не управлюсь со шнурованьем, — сказала она.

— Я сам вам помогу. Поверьте, немало женщин доводилось мне сперва раздевать, потом одевать.

Так он еще и хвастун, подумала Федька, хвастун почище фигуранта Сеньки-красавчика, который, прежде чем осесть у купчихи, сбился со счету — столько раз его заманивали в страстные объятия.

— Извольте, сударь, — преспокойно ответила она.

Потом в палевой комнате, надев сорочку, чулки и юбку, накинув платье, она позвала Шапошникова, и он взялся за дело. К Федькиному удивлению, он очень ловко разбирался со шнурами, одни ослабляя, другие подтягивая, пока талия не была схвачена тесно, но без свирепости.

— Благодарю вас, — сказала Федька. — Теперь мне нужен гребень.

— Сейчас принесу.

Пока он отсутствовал, фигурантка распустила косу. Пышная прическа ей не требовалась — чтобы добежать до театра, довольно заправить косу под шубку, а на голову накинуть большой платок, в театре же есть волосочесы.

Вручив гребень, Шапошников некоторое время наблюдал, как Федька чешет косу.

— У вас хорошие волосы, — сказал он. — Я бы охотно написал вас в виде нимфы с распущенными волосами.

— За соответствующее вознаграждение, — ответила она.

Пожалуй, именно слова о волосах и нимфе заставили ее насторожиться. Что-то в них было неправильное, вносящее разлад в уговор между живописцем и натурщицей. А что — она объяснить не могла.

Эти слова смущали ее, пока она не оказалась в театре и не попала под обстрел — всем непременно нужно было, чтобы она по секрету рассказала, где прячется Румянцев.

— Вот как бог свят, не знаю! — отвечала Федька. — А что, светики, не сказывали, когда Глафиру отпевают? И не слышно, кому ее роли достанутся?

— Пока еще нет, — сказала Наталья. — Думаешь, тебе хоть один выход перепадет?

— Нет, не перепадет. Рожей не вышла, — преспокойно заявила Федька. Было не до ссор — уже звали на сцену.

Бесплотные тени должны были мелькать у самого задника, изображавшего замогильный пейзаж с непременной водой — на сей раз с адской речкой, то ли Стиксом, то ли Коцитом, то ли Ахероном. Остановившись в скорбной позе — с наклоненным станом и опущенной головой, с отставленной назад ногой и рукой, словно указующей на свежую могилу, — Федька оглядывала ту часть сцены, где томились тени, в ожидании всяких забав и проказ. Береговая стража именно в таких унылых эпизодах развлекалась, как умела, и однажды из-за Васьки-Беса на всех чуть штраф не наложили: он принялся скрести задник там, где рукой кого-то из помощников декоратора изображены были развалины замка.

— Ты чего? — шепотом спросили его.

— Клад ищу.

Это услышали Сенька-красавчик и Петрушка. Хотя фигуранты и привычны сдерживать чувства, но хохот все же прозвучал и оказался заразнее всякой чумы.

На сей раз Васька не шкодил, и более того — поглядывал туда, где стояли фигурантки, одинаково склонившись и потупив взоры. Первой это заметила Малаша, тихохонько шепнула — тогда и Федька стала с любопытством поглядывать на Беса, ожидая очередной затеи. Но так и не дождалась.

В антракте ее вызвали к начальству — из-за Саньки. И там она побожилась, что понятия не имеет, куда сбежал фигурант. Оказалось, правильно она сделала, что не озаботилась его убежищем, — теперь хоть совесть была чиста.

Оставалось только предупредить Малашу — и сделать это в самую последнюю минуту, прямо на сцене, пока стояли в фигуре. Когда танцуют дансеры или поют, стоя у рампы, певцы, — береговая стража всегда перешептывается, почти не раздвигая губ, иначе совсем тоскливо.

— Коли тебя Санька станет искать — передай, что я все улажу, — сказала Федька. — И никому ни слова, слышишь?

— А как уладишь-то? — удивилась Малаша, распахнув огромные светлые глазищи.

— Потом расскажу, — пообещала Федька, вовсе не собираясь ничего рассказывать. — Скажи, еще дня через два пусть приходит, и тогда будут изрядные новости.

Она не была уверена, что сумеет за это время выпросить у Шапошникова довольно денег, но очень хотела, чтобы так получилось.

В уборной, после спектакля, Федька уже ничего важного не говорила. Там было о чем потолковать — перемывали косточки молодым хористкам, которые со сцены делали знаки господам в партере.

Зная, что блистать тонкой талией сегодня уже не придется, Федька зашнуровалась кое-как и выскочила из уборной первая. Ей вовсе не хотелось, чтобы береговая стража пронюхала, что она не ночует дома. Поэтому из театра она решила сбежать не через черный ход, а более сложным способом — через ворота, которые служили для вноса и выноса декораций. Они, к счастью, были открыты, — близилась премьера «Ямщиков на подставе». И служители ночью, чтобы не мешать репетициям, готовили все необходимое — вносили и устанавливали деревянные сооружения, задники, мебель.

Для пущей надежности Федька решила не искать извозчика на Карусельной площади, а, не оказывая себя в свете фонарей, спуститься к Екатерининской канаве, перебежать ее по прочному льду, а там закоулками выйти на Садовую. И ничего, что придется брести по колено в снегу, — для такой беды есть подшитые кожей валенки. Это Дуня Петрова, добившись звания и жалованья дансерки, может ходить зимой в туфлях и разъезжать в экипажах, а фигурантка Бянкина и в валенках побегает — оно и для ног полезнее!

Может, другая не отважилась бы на такой подвиг, но Федька любила петербургские каналы, канавы и речки. Она знала, что они для нее безопасны.

В детстве ей пришлось года два жить в Москве, и она хорошо помнила свои ощущения, когда вернулась в столицу: несравнимо больше воздуха над Мойкой, Фонтанкой, даже Крюковым каналом, не говоря уж о Неве. Город был разрезан на части этими изогнутыми огромными коридорами, полными воздуха. Правда, не всегда он свеж, летом «благоухание» становилось иногда невозможным, особливо на Екатерининской канаве возле Сенной площади, — там какой только дряни в воду не кидали… Но зимой можно было дышать полной грудью и радоваться.

Если пройти подальше к Садовой, то был деревянный мост, поставленный лет тридцать назад и прозванный Харламовым — повезло жившему рядом с ним статскому советнику, никаких усилий не приложил, а прославился. Но питерские жители зимой наловчились спрямлять пути, и по льду проложили заметные даже при лунном свете тропинки.

Ночь была морозная, снег поскрипывал под валенками, но вдруг Федьке показалось, что скрип какой-то странный, более торопливый, чем ее шаги. Она пошла чуть медленнее — и поняла, что ее догоняют. Тогда Федька остановилась — незримый преследователь сделал два шага и тоже встал.

Это плохо — ее хотели выследить. И нетрудно догадаться, кто — который-нибудь подлец из береговой стражи, вздумавший выслужиться перед начальством. Никто же не поверил, будто Федька не знает, где спрятался Румянцев!

Тут фигурантке пришлось выбирать — или идти домой и просидеть там часа полтора, пока подлецу не надоест ее караулить, или запутать след и пробраться к Шапошникову. И то, и другое было негоже. Шапошников предупреждал, что к нему следует прийти до полуночи. Может выйти так, что она, отсидевшись дома, прибежит, начнет колотить в дверь, а ее не пустят. Идти же к нему ранним утром — риск, нехорошо ссориться с человеком, у которого хочешь просить денег. А путать след — тоже, поди, уметь надо. Как это делается, в Театральной школе не обучали.

По опыту Федька знала — когда балетмейстер начинает вымучивать фигуру, если выстраивать ее без душевного порыва, то получается одна трата времени, скучно и пошло. А надо, чтобы осенило — и тогда даже береговой страже приятно выполнять задание.

И Федька придумала. Подошла к удобному для спуска месту, вздернула вверх юбки и, не оборачиваясь, съехала по утоптанной и скользкой дорожке на лед, даже не взмахнув руками. Потом она преспокойно пошла через Екатерининскую канаву чуть наискосок. Ее план был прост — выманить преследователя из-под стен и заборов, где он хоронился в черной тени, на белое пространство, а тогда уж развернуться и пойти к нему навстречу. Если это подлец из береговой стражи, а больше быть некому, то он получит по первое число и уберется с позором. Но, возможно, и ругаться не понадобится — увидит, что его раскусили, и сам удерет. Даже есть вероятность, что удастся по силуэту его опознать.

Спускаясь на лед, Бянкина забыла прислушиваться к скрипу. Уже на середине канавы остановилась и навострила ухо. Было тихо. Тут ее осенило — подлец затаился и ждет, пока она окажется на другом берегу. Он понимает, что на белом льду он слишком заметен. Стало быть, и впрямь кто-то свой — боится, что признают. А потом, когда Федька поднимется на берег, он единым махом перебежит канаву и вновь пойдет следом.

Она пошла медленно-медленно, соображая, как же быть. Подняться и пуститься бегом? Так преследователь бегает не хуже — у береговой стражи ноги быстрые. И скрип снега прекрасно ему покажет, куда мчаться, как ни ныряй в переулки. Да и переулков-то немного — именно в этой части города понастроено богатых усадеб с большими дворами и садами, каждый забор чуть ли не на полверсты тянется. Как быть, как быть?

Преследователь выжидал. Федька уже была не рада собственной хитрости — следовало взять на Карусельной извозчика и умчаться, а она пятака пожалела и сама себя обдурила. Но ангел-хранитель подсказал занятную мысль. Преследователь не хочет, чтобы его узнали, — вот и славно. Он выберется на лед, только убедившись, что Федька его там не увидит, — вот и прелестно. Значит, нужно идти по льду не поперек канавы, а вдоль нее, прямиком к Харламову мосту. Таким образом удастся увеличить расстояние между собой и подлецом настолько, чтобы он отказался от мысли догнать беглянку. А за поворотом канавы быстренько вернуться на тот берег, с которого началось путешествие. Пусть подлец носится по противоположному, а Федька выбежит в Никольский переулок, там — на Садовую и возьмет наконец извозчика. Правда, в такое время их мало, ну да Господь милосерден — пошлет кого-нибудь случайного.

Она сошла с тропинки и двинулась вперед по нетоптаному снегу. Было это не очень удобно, приходилось, подхвативши юбки, высоко задирать ноги и топать всей ступней по льду — для танцовщицы это было невыносимо. Она прошла с полсотни шагов, и тут сзади закричали:

— Стой, Бянкина, стой!

— Кто там глотку дерет? — громко спросила, обернувшись, Федька.

— Это я, Бес!

Васька мало того что знал о своем прозвище, так еще им и гордился.

— Иди к чертям, Бес!

— Да постой же, дура! Я тебе дело скажу!

Васька съехал по откосу в том же месте, где и Федька, и с такой же ловкостью.

— Чего ты за мной гонишься? Полюбилась я тебе, что ли? — сердито спросила Федька. — Другого дела у тебя нет? За Малашкой вон гонись! Она быстро бегать не станет!

— Ну как есть дура, — отвечал Бес, подбежав. — Начхать мне на тебя и на твою Малашку! И к кому ты по ночам бегаешь — начхать!

— Так что ты тут делаешь?

— А то — предупредить хочу. Ты, конечно, дурища бесподобная, простофиля бестолковая, да не хочется, чтобы еще и тебя удавили. Совсем танцевать некому станет.

— Кто это меня удавит? — спросила ошарашенная Федька.

— Почем я знаю! Я видел, как ты через ворота выходила…

— А сам-то ты как у ворот оказался?

— Не твое дело. Слушай. Я увидел, что тебя куда-то не туда нелегкая несет, ну, думаю, умом повредилась, топиться побежала из-за своего Санюшки ненаглядного! Точно — побежала прорубь долбить! Ну, я — за тобой. Никогда не видывал, как люди топятся.

— Дурак!

— Сама дура. Ну, мало ли что — ведь ты дурная… Да ладно тебе! Я только хотел глянуть, в которую сторону побежишь, раз уж ты из театра таким воровским способом вылезаешь. И вот, Бянкина, гляжу — а за тобой какой-то человек крадется. Он, видать, догадался, что раз ты не через черный ход, так через ворота уходить будешь, подкараулил. Кто таков — не понять, ворот поднят. И тащится за тобой прямиком к канаве. Вдруг встал, торчит, как хрен на насесте…

— А ты за ним, что ли, пошел?

— Ну да! — воскликнул Васька. — Мне-то начхать, к кому ты бегаешь. Да хоть в казармы Измайловского полка! Не моя печаль. Но вот кто у нас такой ревнивый — это мне покою не давало.

— Ревнивый?

— Ну да. Кто у нас твой тайный обожатель и хочет знать, куда ты по ночам бегаешь.

— Нет у меня никаких обожателей.

— Я ж говорю — тайный! Как так, думаю, у нее — обожатель, и никто ничего не знает! Ну, он — за тобой, я — за ним… а потом я подумал — ну, кто в эту рябую рожу втюхается? Разве что слепой какой-нибудь, но таких в нашем ремесле нет. Тогда — отчего он за тобой крадется? И тут скумекал — он думал, ты к Румянцеву бежишь, хочет выследить и донести! Ах ты, думаю, сукин сын! Зашибу к чертовой бабушке, а потом буду разбираться, кого упокоил!

— Ты же с Санькой не дружишь!

— Доносчиков не люблю! Я — к нему, он — от меня! И почесал, и почесал! Ну, думаю, не перехватил бы он тебя на том берегу. Вот я за тобой и погнался.

— Ну, Бес…

— Что — Бес? Идем, доведу тебя куда надобно. При мне он и на сто сажен не подойдет.

Федька слушала — и ушам не верила. Васька-Бес, от которого только и жди каверзы, ведет себя с благородством трагического героя, какого-нибудь Сида или Британикюса!

Но, выросши в Театральной школе, более четырех лет отслуживши в береговой страже, Федька сильно сомневалась в благородстве фигурантов.

— А не сам ли ты решил выследить, где Санька? — спросила она. — Решил, да промахнулся! Увидел, что я по канаве ухожу…

— Ну, дура!

— …и выдумал ко мне примазаться! Экая добрая душа! Провожу, мол! И узнаю, где Румянцев!

— Вот дура!

— Да уж не глупее твоего!

— Тебе не в театре — тебе у купчихи дуркой служить за объедки!

— Пошел, пошел отсюда! Не то заору — десятские прибегут!

— Какие тебе десятские в такой мороз?

— А их и в мороз гонят, чтобы по улицам ходили!

— Ну, коли ты добра не понимаешь…

— Какое от тебя добро?!

— Ну и тащись, куда хочешь! А когда твоего Санечку разлюбезного в управу благочиния потащат — тогда меня вспомнишь! Доносчик-то — он тут, поблизости! Того и ждет, чтобы я тебя послал к немецкого Иова матушке!

— Ну и посылай! — бойко ответила Федька, немного удивившись, что Бес не выразился совсем матерно, как оно водилось за кулисами, а блеснул деликатным, почти светским обхождением.

— Ну и пошла!

— Сам пошел!

Так и расстались.

Федька, спеша вдоль по канаве, почти сразу наткнулась на другую тропинку и выбралась на противоположный берег. Оттуда она проводила взглядом Беса и подумала, что кабы ему поменять содержимое головы — то был бы кавалер хоть куда, хоть и с больным коленом. И шевелюра у него — густая, вороная, фунт пудры изведешь, пока ее осветлишь до нужной степени, и брови с глазами — по-цыгански черны, и белозуб, и в плечах широк, и ведь не дурак на самом деле… вот только прибавить бы ему вершка полтора росту…

Федька невольно всех мерила по Румянцеву, и это было простительно — ее любовь началась с того памятного дня, когда их после небольшого перерыва поставили в пару, и они протянули друг другу руки, улыбнулись заученными улыбками. Саньке шел шестнадцатый год, и он вдруг принялся расти, да так, что за несколько месяцев прибавил чуть ли не два вершка. Федька впервые посмотрела на него снизу вверх, увидела красивый, почти правильный профиль, поймала взгляд чуть прищуренных карих глаз и поняла, что пропала.

Молитва не осталась безответной — Господь послал извозчика, который, довезя до Коломны седока, спешил на Невский. И Федька довольно скоро оказалась в доме Шапошникова.

Григорий Фомич не сразу отозвался на стук. Когда же впустил в сени — сказал, что поведет Федьку в палевую комнату не через гостиную, а со двора — в гостиной сидят господа, изволят пить и веселиться. Он накинул тулуп такой величины, что мог бы служить попоной для высокого жеребца и привел ее в комнату кружным путем — она только подивилась величине и разбросанности дома. Если посмотреть сверху, он со своими флигелями и пристройками являл странную фигуру, наподобие толстоногого паука.

Федька принесла с собой в больших карманах под юбкой нужное имущество — в том числе гребень. Шлафрок ждал ее на постели, Григорий Фомич принес свечу, кружку теплого молока, и наказал немедленно ложиться спать. Но после разговора с Бесом не очень хотелось. Она попросила, чтобы утром ей принесла таз и кувшин с горячей водой, Григорий Фомич обещал и, неожиданно перекрестив Федьку, ушел.

Она разделась, накинула шлафрок, подошла к печке — погреть ноги, задумалась. Поведение Васьки-Беса не давало покоя. Если бы речь шла о Петрушке или Шляпкине — Федька бы отнеслась к этому с олимпийским спокойствием, так уж эти люди устроены. Васька был малость иной — он сам разбирался с недругами, начальство в свои заботы не путая. Так что его слова могли оказаться и правдой… а могли и не оказаться…

Дело-то нешуточное. Поди знай, каким образом Васька связан с убийством Глафиры. Может, сыщики управы благочиния его об услуге попросили. Может, искренне верит, что это Румянцев потрудился…

Тут до Федькиного слуха донесся громкий и дружный хохот. С полминуты спустя он повторился. Очевидно, в гостиной и впрямь веселились.

И тут фигурантку настигла самая обыкновенная зависть. Живут же люди, думала она, в приятельстве, друг дружку радуют, вместе от души веселятся. Не то что театр, где хоть и празднуют именины, но за накрытым столом таких гадостей шепотом в ушко наслушаешься, что лучше бы их и вовсе не было. И как только умудряются товарищи по ремеслу жить без дружбы и любви, если не считать амурных шашней любовью? Умудряются, и театра не бросают, и глядят свысока на тех, кто к театру не причастен…

А тут — собрались за столом друзья… видать, такие же живописцы, как Шапошников… сказывали, у них нравы попроще, хотя и пьют они не в пример больше балетных…

Федька в одних чулках, запахнув поплотнее шлафрок, вышла из палевой комнаты и подошла у двери, ведущей в гостиную. Дверь была прикрыта неплотно, и Федька с тоской подумала — хоть рядом с чужой бескорыстной радостью постоять, хоть четверть часика… Но задержалась она там поболее, потому что разговор был веселый и загадочный.

— Следует ли называть должность, в которой он служил в Муроме? — спросил молодой голос. — Или с должностью все будет чересчур явно?

— Нет, брат Дальновид, там и без нее добра хватает, — отвечал Шапошников. — И Муром поминать не станем. Выспрепар, пиши так: некто основательный человек, прозорлив и искателен, определен воеводою в город… Воеводою! Так всех их будем звать. В город, стоящий подле реки, из знатных в России, из коего обыватели отправляли торговлю…

— Разве Муром на Волге стоит? — удивился молодой собеседник.

— На Оке, Митрофанушка! Еоргафия — наука не дворянская! Извозчик на что?!

И тут уж не только в гостиной захохотали, но и Федька прикрыла рот ладошкой. Эта шутка о ненадобности географии, когда есть извозчик, была знакома и ей, и всей береговой страже — по два и по три раза бегали в Деревянный театр на Царицыном лугу смотреть «Недоросля» сочинителя Фонвизина.

Судя по голосам, в гостиной собрались четверо, и звали они друг друга диковинными именами: Дальновид, Световид, Выспрепар и Мироброд. Мало того — они друг к дружке обращались «брат сильф».

Все вместе, перебивая друг друга и вскрикивая «Выспрепар, пиши!», они поведали незримой Федьке историю про муромского воеводу, который наловчился брать взятки не просто так, кошельками и ассигнациями, а куда как более мудрено. Прибыв, чтобы исполнять должность, он повел тонкую игру. Когда именитые горожане и купечество явились с обязательными дарами, он те дары гордо отверг — он-де взяток не берет. Купечество закручинилось — ему необходим воевода, берущий взятки и оказывающий всякие послабления. К воеводе подослали умных людей, и те выведали тайну: более всего на свете обожает щучину — душу черту продаст. Направили знатоков к содержателю рыбных садков, и там они выбрали такую щуку, что тащить пришлось вчетвером в преогромном корыте. Было ей не менее сотни лет, и она, скорее всего, давно уж не съедобна, но коли дарить — так именно такое историческое чудище. Стоила она целых четыре рубля.

Воевода обрадовался, щуку унесли на поварню. И, когда кому-то из купцов понадобилось от воеводы снисхождение, он поехал к живорыбным садкам. Там ему показали щуку никак не менее первой, но спросили уже тридцать рублей. Купец обалдел от наглости, но, коли других подарков воевода не принимает, приходится платить. Несколько погодя другой купец тоже вздумал поклониться воеводе щукой, но самая большая в садках стоила уже сорок пять рублей.

На пятой или шестой щуке купечество заподозрило неладное. Выяснилось, что из садка на воеводскую поварню и обратно в садок разъезжает одна и та же гомерических размеров рыбина. Докопались также, что садки эти приобрел бывший воеводин крепостной, приехавший в город месяца за два до воеводы. Посмеялись — а вскоре сама собой возникла такса: когда магистрат просил о делах общественных, щука стоила под триста рублей, когда купчишка — сотню, а то и менее; откупщику, у которого возникли неприятности, рыба обошлась в пятьсот рублей. Жизнь наладилась, формально воевода служил образцом бескорыстия, и все были довольны.

Как Федька поняла, ныне этот воевода уже переехал в столицу и ходатайствовал о новом чине. А «братцы-сильфы» хотели ему в этом помешать. Как они раскопали историю со щукой — одному Богу ведомо. Сейчас же ее с хохотом записали, и возник спор — какие приметы воеводы вставить, чтобы весь Санкт-Петербург его признал.

— Про Муром в столице могут и не знать, — убеждал Шапошников, — а вот коли помянем бородавку на носу…

— Нет у него бородавки!

— Вспомнил! Сказывали — он и впрямь любитель рыб! Ему пьяного осетра с Волги доставляли! Живого!

— Мироброд, а не зарифмуешь ли с чем осетра?

— Братцы, сильфы, я придумал! Нужно написать двояко и свезти Моське — пусть решает, как лучше! Не то мы до утра воевать будем!

— Так что же, мне переписывать? — возмутился Выспрепар.

— Уи, мусью! И два раза!

— Черт с ним, с воеводой! У нас еще на очереди тот судья… — начал было Шапошников.

— Так с судьей-то дело темное. Не пойман — не вор!

— Вот! Раз некий воевода, любитель осетров и рыб иного рода, прослыть желая бескорыстным… бескорыстным…

— Ну? Ну?

— Браво, Мироброд!

— Да не галдите! Дайте с мыслями собраться! Дальновид, дай сюда бумагу…

Федька постояла еще немного, послушала про судью, который все важные дела передоверил секретарю, а тот и рад, приторговывая весами Фемиды. Потом ей наскучили подробности судейской жизни, и она пошла спать, а в гостиной продолжали совещаться, хохоча и время от времени взывая к авторитету Моськи, но о мужчине речь или о женщине, Федька так и не поняла.

Глава восьмая

Келлер взялся за Саньку основательно — экипаж господина Мосса доставил их обратно. Румянцева, уже в своей одежде, повезли сперва к портному, потом в баню. Приставили такого мастера, что молодой и здоровый фигурант чуть в парной Богу душу не отдал. Он выполз в предбанник и рухнул на скамью, ощущая себя уже не на этом свете, а где-то на полпути к небесам. Ковшик кваса привел его в чувство.

В таком состоянии сразу лезть в сани нехорошо, и банщик накормил Саньку ужином. Потом его как можно скорее доставили в дом, где то ли жили, то ли гостили Келлер и Никитин. Санька добрел до своей комнаты во флигеле и рухнул на постель — спать, спать, спать…

Проснулся он рано — сквозь ставни еще не пробивался свет. Сперва было блаженство привольно раскинувшегося тела, складного, крепкого и послушного. Потом появились и мысли. Первая была — о ночном горшке, вторая — о Федьке. Именно этой ночью ему следовало добежать до Малаши, стукнуть в окошко, узнать новости и сообщить свои.

Стало малость неловко — Федька, не получив от него вестей, забеспокоится. Потом Санька сказал себе: она просто не знает, что сыскался сильный покровитель, узнает — сама обрадуется. Нужно просто исхитриться передать ей сегодня записочку. Не подписывать, мало ли что, а так изъясниться, чтобы она поняла, кто сочинитель.

Ломать голову спросонья над такой задачкой — занятие неблагодарное. Санька додумался до того, что в записке должен быть намек на нечто, известное только им двоим, но что бы это такое могло быть? Он старался не оставаться с Федькой наедине, общих тайных воспоминаний у них не было, а лишь такие, какие всем известны… Он уж решил просить помощи у Жана, мастера плести словеса, но вдруг сообразил. Они как-то, оставшись вдвоем в репетиционном зале, целых полчаса выплясывали первый дуэт из старого балета «Прометей и Пандора» — тот самый, в котором Прометей оживляет небесным огнем статую Пандоры и промеж них вспыхивает любовь. Обоим очень хотелось исполнить эти партии — и оба понимали, что не суждено, фигуранты о таких ролях могут только мечтать, и то молча — чтобы не засмеяли. Очень не любит береговая стража, когда кто-то из ее рядов вдруг выбивается, исхитряется рвануться ввысь.

Там ведь был не только танец — там происходило действо, там каждый жест исполнен смысла. Саньке нравилось передавать чувства движениями рук и всего тела, хотя ему редко выпадало такое счастье, разве что в причудливых плясках: адский призрак показывал зловредность, пьяный сатир — веселье. А Федька любила именно танцевальную часть партии Пандоры — она вообще плясала радостно, с огромным удовольствием. Ежели написать «От Прометея — Пандоре», то Федька догадается, кто прислал. Но Прометей и Пандора — страстные любовники, как бы ей чего лишнего на ум не взбрело…

В комнату заглянул служитель, позвал завтракать. Стол в маленькой столовой был накрыт на четыре персоны — явились, зевая и почесываясь, Никитин и Келлер.

— Занятный денек нам сегодня предстоит, — сказал Никитин, как всегда, бойкий и благодушный.

— Да уж, — проворчал Келлер. — После такой ночки занятный денек — именно то, что требуется, чтобы попасть в бешеный дом. Тебе хорошо, тебя от водки отчитали, а мне каково?

— Думаю, Жану сегодня не лучше, — утешил Никитин. — А ты, Румянцев? Жив? Сказывали, две бутылки крепкого венгерского невинности лишил.

— Жив, — буркнул Санька.

— Жану хорошо, он наловчился закусывать прежде чарки, — с явной завистью молвил Келлер. — Да и то — дозакусывался до того, что скрипицу свою позабыл… надо будет ему завезти…

— Сам заберет, — возразил Никитин — Скрипица нам пригодится. Покажи-ка, сударь, свое умение.

Это относилось к Саньке.

— На что тебе? Хочешь мне головной боли добавить? — спросил Келлер.

— Хочу понять, сможет ли он играть в гостиных. Кавалер со скрипкой всякой даме понравится. Значит, не груб, любезен.

— И то верно. Трифон! Эй, Трифон! Неси сюда скрипку из гостиной!

— Я без нот мало что умею, — попытался отговориться Санька. У него и с нотами случались всякие недоразумения.

Трифон, молодой толстощекий служитель, принес не скрипку, а большую супницу, полную жирной гречневой каши с мясом.

— А?.. — спросил Никитин, показывая на четвертый прибор.

— Делом заниматься изволят, — ответил Трифон.

— Ну, Господи, благослови ести-пити…

Санька не привык хорошо питаться — мать всячески выгадывала, чтобы из его жалованья и своего вдовьего пенсиона и за квартиру платить, и сыновей одевать-обувать, так что мясо на столе не каждый скоромный день бывало. А тут — роскошь! Он даже подумал — неплохо бы малость потолстеть, чтобы лицо округлилось, а то сухое, один нос торчит да губы.

Он надеялся, что за время завтрака Келлер с Никитиным забудут про скрипку, но нет — напомнили Трифону, он притащил футляр.

— Играй, сударь, — велел Келлер, — а мы насладимся.

Никитин тут же развалился на стуле, приняв вид человека, готового к наслаждению.

Санька взял скрипку и смычок. Задумался — что бы сыграть? И вспомнил одну из арий, что проходили вместе с Поморским. Гриша научил Саньку играть ее по слуху, без нот, потому что обоим она очень нравилась. Это был тот самый дуэт Прометея и Пандоры из старого балета, вполне пригодный, чтобы под него разучивать с учениками несложные па контрданса.

Он заиграл — и мелодия сходу далась, словно он ее перед тем два дня твердил и выправлял ошибки.

— Так, так… — повторял Келлер. — Изрядно. Сгодится!

Санька опустил смычок.

— Ты отменно смотришься со скрипкой, сударь, — сказал Никитин. — Я же говорил, будешь нравиться дамам. У кавалера должны быть таланты для употребления в гостиных. Эх, отчего меня в детстве музыке не учили? Может, я бы теперь семь любовниц имел, по одной на каждый день?

— И загнали бы они тебя, тощего, в гроб, — ответил на риторический вопрос Келлер. — У тебя жизненных соков от силы на двух, а ты — семеро! Собирайся, поедешь с Румянцевым к портному. Я ему, мошеннику, приказал ночь не спать, всех за шитье усадить, чтобы к обеду и фрак, и штаны были готовы. Потом — в Гостиный двор, к Кардашову. Он поможет шубу и шапку найти. Там же купите хорошие туфли с модными пряжками, как полагается, и во французской, а лучше в аглицкой лавке — трость. К вечеру наш кавалер должен быть снаряжен, как… как…

— Купидон? Антиной? Адонис? — Никитин принялся перебирать античных красавцев и нагнал их чуть ли не роту, пока Келлер не закричал:

— Да ну тебя, они ж все голые!

Санька впервые получил одежду, на него шитую, если не считать театральных нарядов. Он стоял посреди мастерской — столб столбом, боясь ответить на простейшие вопросы: не жмет, не морщит, не тянет? Наконец Никитин ответил за него, и портной обещал, что к вечеру наряд будет готов. До той поры Никитин повез Саньку в Гостиный двор, где можно было разгуливать часами.

— Трость все же надобно брать во французской лавке, — уверенно сказал Никитин. — Моды меняются с такой скоростью, что вот меня, скажем, оторопь берет.

Санька отродясь в модной лавке не бывал, да еще на Невском. Войдя, он даже растерялся — какое благоухание, какая пестрота и роскошь! Хозяйка весело беседовала с двумя дамами, другим двум помощница показывала картоны с нашитым кружевом, вторая помощница выставляла дорогой утренний сервиз-«дежене». Никитин окликнул ее, она показала, где выставлены трости, и Санька стал брать их в руки поочередно. Особой разницы между ними он не видел, но Никитин как-то разбирался, которая хороша, которая плоха, и звонко о том на всю лавку проповедовал, так что дамы стали на него поглядывать. В этом и состояла его цель — привлечь внимание, блеснуть знаниями и достойной богатого вертопраха разборчивостью.

Санька стоял с двумя тросточками, у одной был набалдашник слоновой кости в виде яйца, у другой — в виде гриба, и озирался — все ему было любопытно. Так и получилось, что он встретил взор высокой нарядной дамы, стоявшей совсем рядом и перебиравшей ленты. Дама была хороша собой, с уверенной повадкой, исполнена очарования. Она опустила взгляд, словно бы ее заинтересовали тросточки в Санькиных руках, но тут же вновь вскинула глаза, в которых был вопрос.

Длился он недолго — дама быстро повернулась, задев Саньку пышными юбками, и отошла к спутнице, пожилой и одетой куда более скромно, не в соболях и бархате. Еще миг — и она почти выбежала из лавки.

— Ты производишь в дамских рядах разорение и обращаешь их в бегство, — тихо сказал Никитин. — Вот и первая победа.

— Что проку в такой победе?

— А вот увидишь… Тебе сама бабушка Фортуна ворожит.

— Да уж… — буркнул Санька, сразу вспомнив про бедную Глафиру. Настроение мигом переменилось — показалось даже, что в лавке стемнело. А Никитин засмеялся каким-то своим загадочным мыслям.

Санька понял — он должен попасть на отпевание и на похороны Глафиры. Во что бы то ни стало. Даже с риском разозлить господина покровителя. Что он в самом деле черная левретка, что ли? Путь был один — ночью добежать до Малаши и узнать все новости. Или даже до Федьки. Он знал, где живет обожательница. Однажды ей удалось зазвать его в гости. Это было недалеко от его квартиры, в Коломне. Бежать туда пешком — далековато, но для двадцатилетнего верзилы — не смертельно. И Федька поумнее Малаши, расскажет, что в театре делается. Может статься, уже нашли убийцу, а Келлер с Никитиным этого не знают. Или же по каким-то своим причинам до поры скрывают.

Решив, что ночью непременно выберется из флигеля и навестит Федьку, Санька немного успокоился. Совесть притихла — он сделает то, что в его силах, а Бог даст возможность — сделает и более. Никитин меж тем по-французски торговался из-за тросточки — слыханное ли дело, чтобы бесполезная палка стоила двадцать рублей?

— А вон за углом русская лавка, сударь, там трости по три рубля, — отрубила хозяйка. — Туда ступайте. Коли охота в свете осрамиться.

— Точно такие же! — не унимался Никитин.

— Да все будут знать, что вы в русской лавке купили.

Это был весомый аргумент.

— Теперь мы заложили основы твоей репутации, сударь, — сказал Никитин, когда вышли с тросточкой из лавки. — Все будут знать, что ты ездишь разоряться во французские лавки. Погоди, ты еще первым вертопрахом в столице станешь.

Потом поехали к портному, потом — домой, собираться. Саньку, невзирая на его похоронное настроение, собирались везти в гости — в некое благородное семейство.

— Так твой благодетель велел, — строго сказал Келлер и поморщился — он проработал целый день, писал, читал гранки, возил их в типографию, и все это в похмельном состоянии.

— Меня управа благочиния ищет…

— Гостиная госпожи Фетисовой — последнее место, где тебя станут искать.

— Предпоследнее — последним был бы Зимний дворец, — вставил неугомонный Никитин. — Ну, куда волосочес запропал? Убью подлеца! Я, Румянцев, в гневе страшен, у меня натура страстная!

— То-то кухарка Секлетея у нас месяца не продержалась, — напомнил Келлер. — От твоих страстей, сказывала, хоть в погребе запирайся, хоть на чердак лезь, а она женщина замужняя, да и в годах уже.

— Но отчего?! — внезапно впав в отчаяние, вовсе не комическое, воскликнул Никитин. — Отчего, я тебя спрашиваю?! Я дурак? Нет! Я лицом страшнее черта? Нет! Я скуп, зол, ругатель? Нет же! Выходит, для них телосложение всего важнее?! А почем ей знать — каковы мои скрытые достоинства?!

— Кстати о достоинствах — Туманский твой последний опус изругал и велел заново переписать. Приедешь — сядешь в столовой и будешь трудиться, чтоб к утру сдать.

— Кой черт связался я с этим журналом! Переводил бы трактаты!.. — Никитин хотел еще что-то выкрикнуть, но замер с открытым ртом, услышав стук дверей и скрип половиц. — Волосочес притащился! Где пудромантели?!

Началась такая суета, как бывает обыкновенно перед премьерой — когда выясняется, что все перепутали, главный дансер повредил ногу, главная дансерка в обмороке из-за внезапно объявившейся беременности, декорации и вся мебель на сцене выкрашены лишь вчера и пачкаются, оркестру не сообщили, что музыкальные арии переставлены местами, а первая скрипка с утра отчего-то ушла в запой.

Наконец Санька воздвигся посреди комнаты — в новехоньком голубом узорчатом фраке на французский лад, облегающем его стройный стан, как перчатка, в прекрасно скроенных штанах и в дивных шелковых чулках на изумительных ногах, отлично причесанный и до такой степени очаровательный, что Келлер, не склонный к сантиментам, произнес:

— Ну ни черта себе!

— Я рядом с ним, поди, как мартышка, — заметил Никитин, тоже прекрасно одетый, но не достающий Саньке и до плеча. Он уже держал под мышкой стопочку книг и журналов.

— Ну-ка, поворотись, — велел Келлер. — Изрядно. То, что требовалось. Сильф!

Санька исправно поворачивался и оказался лицом к окну. Темное стекло было как зеркало — и он увидел у себя за спиной стоявшего в дверях кавалера, как будто незнакомого. Кавалер не примерещился — видно было также, что Никитин указал на Саньку рукой, а кавалер покивал, словно бы одобрил, и отступил в темный коридор.

— Едем, едем! — закричал Никитин. — Сударь, тебя ждут великие победы!

К крыльцу подали экипаж — тот, в котором ездили к покровителю. Санька с Никитиным выбежали на крыльцо — и попали в метель. Эта петербуржская зима была удачной — снежной и ветреной, но не гнилой, как обычно, не сырой и слякотной. Служитель Трифон распахнул дверцу экипажа, нарядные кавалеры впорхнули в него воистину как сильфы, кучер хлестнул коней, полет к победам, неведомо зачем нужным, начался.

— Ты, сударь, главное — ничего не бойся, — поучал Никитин. — Я все возьму на себя, ты только знай говори комплименты. Глядишь, кому и понравишься. Ты же знаешь — в наше время мужские стати и молодость в большой чести и великие чудеса творят.

Это был намек на государыню, которая после смерти воистину сердечного друга Ланского приблизила к себе молодых гвардейцев — сперва Ермолова, затем Дмитриева-Мамонова. Санька промолчал — сказалась театральная выучка. Говорить о таких вещах в театре опасались — всегда найдется добрая душа и донесет начальству. А ему только дай повод…

— Чуть не забыл! Тебе нужно иное прозвание. Как девичья фамилия матушки твоей? — вдруг спросил Никитин.

— Морозова.

— Ну вот, будешь Александр Морозов. Сам понимаешь, этак оно лучше…

Дом госпожи Фетисовой, куда привезли Саньку, был невелик, но отменно убран, уже в сенях встречало тепло и аромат курильниц, лакеи одеты и причесаны прекрасно, на свечах не экономили. Никитин провел подопечного в гостиную, где собралось пестрое общество — от почтенных старцев, служивших, поди, еще при государыне Анне, до подростков лет четырнадцати-пятнадцати, образовавших в уголке свою компанию.

Санька впервые очутился в жилище, где всякая вещица была дорогой, красивой и словно бы вслух заявляла о себе: вы, господа гости, еще только приглядываетесь к новинкам в лавках, ждете, не подешевеет ли, а я уже тут, вам на зависть, и за меня деньги плачены с легкостью и радостью!

Все в парадных комнатах было на модный лад, и даже паркет там недавно поменяли — вдоль стен пустили греческий узор-бегунок «меандр», выложили акантовые листы и пальметты. Вот только перламутровых инкрустаций мастер себе не позволил — в доме, где вовсю топят зимой печки, а к утру комнаты выстывают, перламутровые пластинки, чего доброго, будут выскакивать со своих мест.

Мебель также была на зависть всем модникам — на нее пошло искусно прокрашенное дерево, так что кресла, стулья с овальными спинками и угловые шкафчики в одной гостиной были блекло-лиловыми, в другой — зелеными, резные консоли же — голубоватыми. У стен стояли высокие позолоченные торшеры на дюжину свеч каждый, также украшенные акантовыми листьями. Но позолота была не пошлой, не кричащей — умные мастера добавили в состав серебро и получили изысканный зеленоватый оттенок.

Были тут и забавные банкетки — «помпейские», сделанные по французским рисункам, на ножках в виде гусиных шей с головами, и в пол они упирались четырьмя острыми клювами.

Каминная решетка стальная, работы, пожалуй, самого знаменитого мастера Гнидина, которому менее четырех сотен за такие вещи не платили, тоже была украшена листьями аканта — это растение основательно поселилось в фетисовском доме. К камину полагалась модная диковина — парные вазы из цветного стекла, работы мастера Кенига с заводов Светлейшего князя Потемкина. Это были прелестные синие вазы, отделанные бронзой.

— А, Роман Антонович! Сюда, сюда, мусью Никитин! Принес обещанное? Мы тебя, сударь, заждались! — так со всех сторон приветствовали Никитина, а он раскланивался, улыбался и блаженствовал — особливо когда молодые дамы, настойчиво его звавшие, протягивали голые по локоть руки для поцелуев. Видно было, что всем в этом обществе он умел услужить — привозил прямо из типографии свежие, еще пачкающие пальцы, журналы, привозил и ноты модных песенок от знакомого переписчика. Санька стоял у дверей и боялся сделать лишний шаг. Наконец Никитин потащил его к хозяйке дома.

— Рекомендую вам, сударыня, приятеля моего, господина Морозова, прибыл из Твери, — тут Никитин подтолкнул Саньку, потому что фигурант замедлил с поклоном.

— Типографщик, как и вы? — спросила благодушная хозяйка.

— Сочинитель, сударыня. Полагает, что лишь в столице возможно добиться успеха. А я, зная, что сочинителей вы привечаете…

— Почитаете нам свои стихи, господин Морозов?

Этот вопрос привел Саньку в смятение.

— Разумеется, он принес с собой кое-что занятное.

— А вы что принесли?

— Новое «Лекарство от скуки и забот» и тот самый номер «Собеседника», где напечатаны фонвизинские вопросы к сочинителю «Былей и небылиц»…

— Ч-ш-ш…

— Да, сударыня, я их вашей Варваре Петровне потихоньку передам. А также статеечку переписанную, автор не обозначен, ну да вы догадаетесь.

Санька не понял, о чем речь, — береговая стража «Собеседника» не читала. А это была наглость превеликая — в печатном виде спрашивать Екатерину, отчего в прежние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а ныне имеют, и весьма большие? Другие вопросы были не лучше: отчего в век законодательный никто в сей части не помышляет отличиться? Она ответила, как умела, в своем журнале «Были и небылицы», но получилось неважно, и это все поняли. Господин Фонвизин формально одержал победу, но, как всякая победа сочинителя-сатирика, она оказалась Пирровой — и он сам это понял; не дожидаясь неприятностей, уехал за границу, побывал во Франции и Италии, недавно вернулся, принялся хлопотать об издании своих сочинений, но разрешения все не мог получить. Он писал статьи, которых нигде не брали, и только знакомцы, ценители его таланта, отдавали их переписывать. Статьи расходились в списках — считалось хорошим тоном фрондировать — но умеренно, возмущаться недостатками общественного устройства — но в кругу людей хорошего происхождения, грамотных и просвещенных, умеющих и ум показать, и до нелепых призывов не унизиться.

Хозяйку дома отвлекли, и Никитин с Санькой отошли в сторону.

— Ты с ума сбрел! Какие стихи? Я отродясь двух строк не срифмовал! — шепотом напустился Санька на своего опекуна.

— То есть как? Врешь! Стихи все сочиняют! — отвечал тот. — От них спасу нет, от рифмоплетов чертовых! Верно Жан съязвил — рифмокрады!

— Что делать будем?

До Никитина с великим трудом доходило понимание — подопечный и чужие-то вирши прочесть неспособен, ибо тех, которые зубрил в школе, не помнит, давно выкинул из головы за ненадобностью.

— Погоди, погоди… — он, задрав фалды фрака, стал шарить в потайных карманах. — Ах, черт… всегда полны карманы этой дряни… Не веришь — тайком подсовывают… Ну да! В том фраке остались!

Санька подумал, что неплохо бы отсюда сбежать. Но Никитина вдруг осенило.

— Стой тут, у камина, я сейчас… будут тебе стихи…

— Сам, что ли, сочинишь?

— Будут!

Он исчез и появился четверть часа спустя.

— Вот, — сказал он, потихоньку передавая Саньке листки. — Не то чтобы совсем твои вирши, а переводы одной особы. Это басни барона Гольберга. Их еще Фонвизин бог весть когда прозой переводил и Московский университет книжку издал, а теперь появились стихотворные. Скажешь, что твое, и прочитаешь.

— А ну как настоящий переводчик потом объявится?

— Не твоя печаль. Тот переводчик все равно под своим именем их печатать не станет. Ибо он дама, у дам не принято… Вот — басенка о том, как правда с ложью воевали.

Санька перелистал басенку — в ней оказалось шесть страниц, и почерк отнюдь не крупный.

— И это все декламировать?

— И артистически!

Санька попытался прочитать первые строки — и отчаянно покраснел.

В береговой страже грамотеев не водилось. Читать умели все, но медленно, иные — как дети, по складам. Санька был немногим образованнее прочих, но все равно — вслух читал, спотыкаясь и морща лоб.

— Ч-ч-черт… — прошипел Никитин. — Митрофанушка!.. Ступай в коридор, в сени, хоть в нужник! Учись читать басню!

— А покороче нет?

— Стой тут…

Никитин опять сбежал. Санька чувствовал себя страх как неловко — привезли неведомо куда, читать заставили, бросили в углу…

И тут перед ним встала женщина — пышная, красивая, в бирюзовом платье а-ля тюрк, отделанном золотистыми лентами и узенькими гирляндами, с неимоверным количеством напудренных локонов, разложенных по плечам и груди в прелестном беспорядке.

— Простите, сударь, что размышления ваши нарушила, — сказала она. — У нас составляется партия в мушку-памфил, недостает игроков. Мы хотим разыграть правильную партию, шестеро охотников есть, желаете быть седьмым?

— Я не знаю мушки-памфила, — глядя в пол, ответил Санька.

— Это та же простая мушка, но главная карта — трефовый валет, отсюда и название.

— Да, сударыня…

О том, что карты носят имена, Санька, разумеется, знал — береговая стража как-то прозвала Дуню Петрову Акулиной, оттого что даму пик звали то Акулиной, то ведьмой, а Дуня была зла и черна, немногим светлее арапки. Но не сразу сообразил про Памфила.

В карты он, конечно, играл — чем еще прикажете развлекаться в уборной, когда твой выход в опере — в первом акте и в третьем? Но оказаться за столом с настоящими дамами — это было так же невозможно, как отрастить крылья и взлететь на театральный фронтон, к Минерве из каррарского мрамора.

— Вы согласны? — спросила дама, и тут он ее наконец узнал. Это была та самая, что встретилась в модной лавке.

— Как вам будет угодно, сударыня, — сказал Санька.

— Странно, что вы мушку-памфила не знаете. В какие же игры изволите играть?

Санька растерялся. Назовешь этак обычного в театральных уборных подкидного дурака — и осрамишься навеки. Дамы-то играют в другие игры, в реверси, кажется…

— Вы оробели? — спросила дама. — Не бойтесь, тут вам все добра желают. Мы играем по маленькой, на кон ставим фишки, трудно проиграть более пяти рублей.

— Да, сударыня.

К счастью, на помощь примчался Никитин. Увидев даму, он сразу спрятал за спину руку, в которой были еще какие-то листки. Санька воззрился на Никитина с надеждой — сам сюда затащил, сам пусть и вызволяет!

— Вы обещались играть с другими? — неправильно поняв этот взгляд, догадалась дама. — Отчего же прямо не сказать было? Но я надеюсь, вы и к нам снизойдете…

Тут шелковая кисточка, украшавшая ее веер, упала на пол.

Санька ловко поднял ее и поднес даме на ладони, но она не торопилась брать кисточку — пальцами-то к ней прикоснулась, и не более того, даже не столько к ней, сколько к руке кавалера.

— Мы с мужем моим будем рады вас видеть у себя. Приезжайте, я научу вас мушке-памфилу, — говорила она. — У нас попросту, с полудня ко мне гости бывают. Спросите на Фонтанке, за Троицким храмом, дом Лисицына — всякий покажет.

Санька подумал, что дама, очевидно, госпожа Лисицына, и неплохо бы это уточнить, но произнести смог только:

— Да, сударыня…

Он еще раз взглянул на Никитина — тот подходить не торопился, хотя и стоял в двух шагах. При этом он улыбался, но так, что был похож на маленького хищного зверька.

— Вы мало бывали в свете, это поправимо. Приезжайте! Вам надобно набраться развязности…

— Да, сударыня.

Дама улыбнулась и отошла. Сразу рядом с Санькой оказался Никитин.

— Поздравляю с победой! Это весьма неприступная барыня. И красавица первостатейная!

— Не на мой вкус, — отрубил сердитый Санька.

— Чем тебе Лисицына не угодила?

— Толста… — буркнул Санька.

У него, как у всех его товарищей по ремеслу, было свое понятие о красоте: в первую очередь тонкая, тончайшая талия и стройные ножки, затем — приятное личико, а грудь такова, чтобы не мешать танцевать. Госпожа, которая зазывала в гости, была плотного сложения, а грудь — как у кормилицы из богатого дома. Это Саньке не очень понравилось. Лицо было хорошо, правильное, округлое, большеглазое лицо, да ведь без талии ему цена невелика.

Никитин проводил даму восхищенным взглядом.

— Ты погляди — не идет, плывет! То-то бедра… то-то пышность…

Как он разглядел бедра под широкими юбками — было решительно непонятно.

Саньке было не до пышности — Глафира еще не похоронена…

Он вспомнил о намерении ночью постучаться в окошко к Федьке — ничего, что она снимает комнатушку во втором жилье, снежок долетит! Он понял — надо спешить! И ощутил страх — как будто малое дитя, что проснулось и не нашло рядом няньки.

— Где я? Зачем я тут? — спросила растерянная душа. — Зачем эта музыка, эти ароматы? Отчего я не в одиночестве? Отчего я не оплакиваю свою любовь, а, впав в отупение, слышу музыку, отвечаю на вопросы, чему-то удивляюсь, на что-то негодую? Где мои слезы, где мой полет к небесам, чтобы хоть тень, хоть тающий след другой души, ушедшей, увидеть?

Санька развернулся и побежал прочь.

Никитин нагнал его уже в сенях.

— Да будет тебе, будет, — заговорил он. — Что ты в самом деле… А если бы тебя сейчас сатиром вырядили и на сцену вывели? Плясал бы, как миленький! Уймись, уймись… мы тут не для баловства… поди, выпей, тебе-то можно…

— Дурак, — ответил на это Санька.

— Ты ничего не разумеешь, — сказал Никитин, и его узкое личико было серьезным. — Для тебя ж, для обалдуя, стараемся.

Ты хочешь проучить убийцу своей дансерки? Ну так ступай и поднимай танцевать госпожу Лисицыну! Контрданс-то ты проплясать можешь? Это не вирши с завываниями читать! А потом мы, не дожидаясь домашнего концерта, улизнем и поедем к Летнему дворцу…

— Это еще для чего?

— А вот увидишь…

Глава девятая

Федька проснулась в доме Шапошникова и несколько минут лежала, улыбаясь. Ей тут нравилось — постельное белье хорошее, перина в меру мягкая, одеяло теплое, и печка к утру не выстывает, можно даже босиком по комнате пройти. Вот разве что в доме нет женщин, но фигурантки к услугам горничной не приучены. Правда, квартирную хозяйку Федька научила затягивать шнурованье, вместе с ней ходила частенько в баню, но никаких услуг от нее не просила — за услуги платить надобно.

— Санька… — проговорила она, особо выделив звонкий звук «н». Имя прозвенело, как камертончик, дающий верный тон всему дню, — и тогда только Федька стала выбираться из постели.

Завтрак принесли на подносе, и особливо порадовал крепкий черный кофей. Потом она в шлафроке и чепчике пошла в комнату, где предстояло позировать.

Дом был большой и причудливый, с флигелями и пристройками, одна из стены в коридоре, по которому шла Федька, была, судя по всему, дощатой перегородкой, и оклеена бумагой, явно утащенной из типографии — большие листы с колонками текста и картинками. Причем текст кое-где был даже вверх ногами.

Настроение у фигурантки было мечтательное — она думала о том, как вытащит из неприятностей Саньку и дождется наконец истинной благодарности. Она помнила, как обожгло то объятие…

Где-то в голове, в потайном уголке, уже танцевали две фигурки, два черненьких силуэта — он и она, сходились и расходились с глубокими глиссадами, разом поворачивались с рон-де-жамбами — такими, что тело, когда отлетала назад нога, откидывалось и изгибалось. А потом, взявшись за руки, делали разом антраша-руаяль, маленькие шанжманы, поворачивались друг к дружке лицом, шагали навстречу, а соединенными и поднятыми вверх руками — арку, как будто закругленное сверху окошко… вот именно в миг, когда над кавалером и дамой — арка из рук, в танце происходит любовное объяснение…

Тридцать минут длился танец — лучшие, прекраснейшие полчаса, когда никто не мешал, не входил в зал, а они были не фигурантами, но Прометеем и Пандорой, впервые видевшими друг друга, и между ними натянулись золотые ниточки священного огня.

Тут Федька вдруг сообразила, что музыка того дуэтного танца не в голове у нее звучит, а где-то снаружи.

Она остановилась. Танец в голове угас, растворился, а музыка звучала — именно так, как в репетиционном зале, когда танцмейстер подыгрывает артистам на скрипочке. Но и мелодия исчезла, а Федька осталась гадать, что это был за дурман и не сбредает ли она от любви потихоньку с ума.

Лучшее средство от безумия — размышления о делах простых, но важных. Лучше всего — о деньгах. Федька стала считать в голове, сколько ей нужно на ближайшее время — и вспомнила кое-что неприятное: придется заплатить Веберу из тех денег, что даст Шапошников, и купить его молчание. Иначе донесет театральному начальству — и весь заработок уйдет на штрафы.

Она явилась в жарко натопленную комнату, взошла на возвышение и уселась на топчан — ждать живописца. Музыка трепетала в ней, вдруг звучали в голове целые фразы — и улетучивались. И вдруг в окно ударил солнечный свет! Он так редко являлся петербургской зимой — и именно теперь, словно бы нарочно — обрадовать душу, вселить надежду… Федька улыбнулась солнцу, доверяясь ему, и ожидание жарким облачком окутало ее, опалило щеки, прибавило блеску глазам.

Шапошников пришел задумчивый, велел ложиться в позу и без лишних слов взялся за дело. Он малевал быстро, уверенно, однако морщился — что-то ему не нравилось, получалось не задуманное, а совсем иное.

— Нет, — сказал он. — Сегодня моя муза в отпуску. Хватит. Одевайтесь. Да не пугайтесь вы, сударыня, уплачу, как за два часа.

— Благодарю, сударь, — быстро сказала Федька, подхватывая с пола шлафрок. Если сейчас же убежать — то можно успеть к уроку, а это просто замечательно!

— Погодите! — окликнул живописец, когда она уже была у двери. — Есть к вам одно дело. Когда сумеете услужить — будет хорошо заплачено.

— Сумею, — твердо сказала Федька.

— Служит у вас в береговой страже Семен Званцев.

— Да.

— Что за человек?

— Ну… хорош собой… способности имеет… пьет мало… — принялась перечислять Федька.

— Вы, должно быть, добрая душа? — вдруг спросил Шапошников.

— Отчего?

— Оттого, что говорите о товарище лишь хорошее.

— А как иначе? — удивилась Федька. — Коли у него есть пороки — так это наше дело, мы сор из избы не выносим.

— Так. Сей Званцев живет с купчихой.

— Живет — так ведь нет указа, чтобы фигурантам с купчихами не жить!

Шапошников засмеялся.

— Кто купчиха — знаете? Да не бойтесь, сударыня, ничего плохого я ни ей, ни ему не сделаю.

— Знаю, — подумав, ответила Федька. — Фекла Огурцова. Только она не такая, как все купчихи, она в театрах бывает и наряжается модно. Сенька сказывал — заставляла его книжку читать, а он, поди, со школы и буквы-то позабыл.

— Она вдова?

— Вдова, конечно, и богатая.

— И в дворянские семейства вхожа?

— Вот уж не знаю… — Федька задумалась. — А что? Для того-то и наряжается, как модная картинка!

— Как бы мне узнать, с кем из знатных госпож она приятельство водит?

— Я могу у Сеньки спросить.

— Спросите, сделайте милость. Пусть все, что знает про ее знакомцев, выложит, обоего пола. Да только деликатно, тонко…

— Это как?

— Так, чтобы даже не задумался, что это вы неспроста. Придумайте…

Очевидно, Федькина рожица изобразила уж слишком великое недоумение. Шапошников пришел на помощь:

— Скажите, что видели-де ее с кавалером и дамой, хотите знать, кто таковы. Пусть он переберет всех, кого у нее встречал, а вы ему: не тот да не тот. И запоминайте прозвания!

Увидев, что Федька все еще в растерянности, Шапошников опять подсказал:

— Кавалер-де с вашей соседкой замечен, а она девица благонравная и хочет знать, доподлинно ли тот, за кого себя выдает.

Эта интрига Федьку устроила. Но ей не понравилось, что живописец, натура возвышенная, так легко придумывает всякое вранье.

В береговой страже врали немало. Артистически врали — когда нужно было изобразить покалеченную ногу и избавиться от репетиции. Гениально врали — объясняя свое отсутствие на спектакле и спасаясь от штрафа. Но это была обычная война подчиненных с начальством, в какой-то степени ритуальная. А поручение Шапошникова Федьку смутило — некая третья сторона вторгалась в театральные дела, и было неловко врать тому, кто не начальство, а вроде бы свой, в береговой страже служит.

— Все сделаю, как велено, — пообещала Федька, — только дайте мне грифель и бумажку.

— На что они?

— Сразу, как услышу, прозвания записать. Не то забуду.

— Разумно. Вам, стало быть, очень нужны деньги…

— Да, сударь.

Федька уже не знала, как поскорее отвязаться от живописца.

— Я наблюдаю за вами. Деньги вам нужны не для себя, — вдруг сказал он. — Вы, сударыня, кому-то помочь собрались, выручить из беды. Любовник ваш проигрался? Или подруга оказалась с прибылью?

— Ни то ни другое, сударь. Вы простите, я в театр спешу. Коли вы изволили меня отпустить, так я еще на урок успею.

— Скажите, на что деньги, — и я вам их дам.

Федька даже немного испугалась — так он это произнес.

— Я скажу… скажу вечером… — еле выговорила она.

— Сейчас никак нельзя?

Федька задумалась — мало ли какие сюрпризы поднесут ей в театре? Вдруг полицейские сыщики изловили убийцу? Вдруг сам Санька до чего-то додумался и прислал с Малашей записочку?

— Вечером, сударь. И я потом эти деньги отработаю!

— Отлично. Еще вопрос — есть у вас любовник? Не спешите с ответом. Я знаю, театральные девки живут с надзирателями, с богатыми господами, при этом не забывая музыкантов из оркестра, если те хороши собой. Богатого покровителя у вас нет — а кто есть?

— Есть такой же нищий плясун, как и я! — отрубила Федька и выскочила было за дверь, но следующий вопрос настиг ее на лету:

— Он вас любит?

— Да!

С тем Федька и убежала — красная, как свекла.

День начался дивно. Музыка — та самая, солнце — неслыханный дар небесный, внезапные расспросы Шапошникова о любви — и его взгляд, пронизывающий и тяжелый. Этот взгляд вызвал в обычно миролюбивой Федьке отчаянное желание сопротивляться. Причудливый живописец посягнул на ее любовь! Если бы не деньги — она б так ответила, что он бы, Шапошников, стоял сейчас краснее свеклы! Она знала, как надобно отвечать, — при ней не только дансерки, но и фигурантки давали отпор наглым обожателям. Взгляд был гадкий — словно бы Шапошников спрашивал: а за сколько червонцев откажешься от своей любви? Я, может, и платить-то не стану, но любопытно!

То, что пришлось защищать право любить нищего фигуранта, и музыка впридачу… Словно бы ей свыше знак подавали: ты, фигурантка Бянкина, теперь на верном пути! Натянулась между двумя сердцами струнка — ступай по ней, не бойся, ибо начались чудеса!

О своем резком поведении с Шапошниковым Федька пожалела, когда пришлось самой шнуроваться. У него это ловко получалось, а звать — как-то нехорошо.

Она понеслась в театр, ощущая свою жизнь в это утро — как полет навстречу счастью. Солнце победно сияло, с непривычки его радостный свет слепил глаза. Выскочив на Садовую, Федька сразу увидела извозчика, что, высадив седока у края Зеркальной линии Гостиного двора, собрался поворачивать, чтобы выехать на Невский. Она замахала руками, закричала: «Стой, стой!», побежала наперерез, чуть не попала под копыта великолепного рысака, удачно отскочила и вдруг засмеялась.

Такой она раньше не бывала, кажется, ни разу.

В уборной фигуранток стоял обычный галдеж — все помогали друг дружке поспешно снять платья и надевали простые юбки для занятий, обувались в мягкие кожаные туфли с завязками. Волосами, заплетя в косы, окручивали голову, сверху кое-кто надевал маленький чепчик. И все были в драгоценностях — с перстеньками, сережками, медальонами. Оставишь в уборной — поминай как звали.

Пока Федька собиралась, все убежали. Помчалась и она, кутаясь в шаль — без шали нельзя, во время репетиции нужно сохранять тепло.

На мужской стороне была та же суета — фигуранты спешили в зал, и последним, конечно, плелся лентяй Петрушка.

Федька вошла и сразу направилась к свободному месту у палки. Поставив к стене танцевальные туфли, повесив на палку шаль, она стала разминаться — приседать в деми-плие, проделывать простые батманы, стараясь при этом как можно сильнее напрягать работающую ногу — чтобы всю ее схватить мышечным усилием, всю ощутить. Рядом встала Малаша.

— Приходил? — шепнула Федька.

— Нет.

— Господи Иисусе… И ничего не передавал? Записочки?

— Нет.

Тут вошел танцмейстер, гаркнул на болтающих фигуранток, все выпрямились у палки, все положили на нее правую руку, ноги установили в правильную третью позицию и уставились на танцмейстера. Он молча задал ладонями комбинацию и взялся за скрипку. Урок начался.

Федька проделывала все движения сосредоточенно, в полную ногу. Она вводила и тело, и голову в то состояние, когда не сам танцуешь на середине зала, а словно кто-то другой руководит твоим вышколенным телом, подвешивает тебя в воздухе, запустив незримый крючок где-то меж лопаток, а ты знай разводи руками и перебирай ногами.

Это она умела — и могла мысленно искать Саньку в петербургских просторах. Найти ночлег за деньги нетрудно — у него наверняка есть при себе сколько-то, да еще тот рубль. Что помешало прийти к Малаше?

Федька не была ревнива — смирилась с тем, что ее избранник посещает Анюту, а что до Глафиры — так за эту тайную страсть она Саньку даже уважала. Недавно вошло в моду словечко «романтический» — так что способность Санькина к безмолвному чувству получила достойное определение.

Могло ли быть, что Санька, найдя укрытие, оказался в чьей-то постели?

Некстати вспомнился пронизывающий взгляд Шапошникова. Отчего-то живописец не одобрял любви, которая владела Федькой, и от этого на душе делалось тревожно. Однако его просьбу следовало выполнить.

Мужчины занимались в другом зале, и Федька увидела их, когда урок окончился и всю береговую стражу свели вместе — разучивать фигуры для нового балета «Деревенский праздник». В этот день намечено было сводить вчерне новые фигуры береговой стражи и сольные танцевальные арии.

Господин Канциани дал служителю листок, и тот под его присмотром стал чертить на полу мелом длинные линии и дуги. Танцовщики и танцовщицы переобувались — снимали мягкие туфли для урока, надевали другие, на крутых каблучках и с пряжками. Федька окинула взглядом компанию фигурантов — Сеньки-красавчика среди них не было. Она подошла к Бориске.

— Где красавчик наш, не знаешь?

— С утра не появлялся. Пригрелся под бочком у своей купчихи, — шепнул Бориска, — и вылезать ему оттуда неохота.

Пришли дансеры и дансерки, стали особо, всячески показывая, что они тут — знать, аристократы. Мария Казасси и Катерина Бонафини нарочито громко разговаривали по-итальянски. Лепик что-то втолковывал Канциани по-французски, вдруг рассердился, отскочил, встал в позу и вполноги прошел кусок из своего выхода; Канциани замахал рукой так, что всем стало понятно: нет-нет-нет, этого, пока я жив, в балете не будет.

Федька подошла поближе — по-французски она хорошо понимала, изъяснялась похуже. Но балетмейстер и Лепик уже не спорили, а дружно ругали фигурантов.

— Есть только один способ добиться, чтобы береговая стража исполняла па и фигуры отчетливо, — говорил сердитый Канциани. — Это — ставить самые простые и легкие для выполнения. Если темпы и па слишком сложны — будет одна путаница.

Это Федьке не понравилось — она как раз хотела сложностей, чтобы хоть малость, а блеснуть.

— Ну вот я ставлю четыре поперечные линии, в каждой по четыре пары. В первой линии все будет правильно и четко, во второй — похуже, в третьей вяло и неточно, а бестолковая четвертая будет плестись с превеликим трудом. Ей-богу, уйду отсюда к кому-нибудь из вельмож, кто содержит танцевальную труппу! Там хоть розгами можно убедить береговую стражу не путать па и не подсовывать мне шанжманы вместо антраша!

Лепик весело засмеялся. Федька, почувствовав себя оскорбленной, повернулась к Канциани спиной — уж она-то не ленилась проделывать все антраша, положенные по ходу танца, — руаяль, катр, синь, а в зале пробовала и антраша-сиз, с шестью заносками.

Дуня Петрова, отойдя в сторонку, повторяла па своей арии. Анюта стояла в отдалении от всех с самым унылым видом. Малаша торопливо переплетала косу. Наталья, низко нагнувшись, застегивала танцевальный башмак. Федька смотрела на товарок — и вдруг пожалела, что тут нет Шапошникова: вот бы нарисовалась удачная и живая картинка!

— Начинаем! — крикнул Канциани. — Береговая стража, девицы! Вот по эта дуга… Бянкина, Сидорова — на середина… Кавалеры — по та дуга! Колесников, Митрохин, в середина… нет, не так, Митрохин — за Сидорова, Колесников — за Бянкина… Раз, два, три… какого черта!..

Балетмейстер имел право и покруче выразиться — недоставало двух фигурантов, не складывались, значит, две пары. Изругав пропавших Румянцева и Званцева на чем свет стоит, балетмейстер стал разводить вторых дансеров и дансерок. Началась обычная репетиция, смыслом которой было — запомнить фигуры и переходы по меловым линиям, чтобы никто никого не снес, не зашиб и не сбил с толку.

Федька послушно выполняла все распоряжения, перебегала с места на место, поворачивалась и поднимала, как велено, руки — танца сейчас от нее не требовалось. Рядом с ней бегал Васька-Бес, делая вид, будто вовсе ее не замечает. Два часа спустя балетмейстер всех распустил. Но впереди были еще репетиции — близилась премьера «Ямщиков на подставе».

Безумно голодная, Федька побежала в уборную, но у самых дверей услышала:

— Бянкина, стой!

К ней подошла Анюта Платова.

— Слушай, Бянкина, помоги, Христа ради. Я тебе хорошо заплачу.

— А что такое? — спросила Федька.

— А то — ты же знаешь, где Румянцев прячется…

— Не знаю.

— Ври больше! Знаешь! Может, у твоей родни и сидит. Ты вот что — ты ему передай, что я и ему заплачу…

— Да что такое?

— И никто не узнает, никакая полиция! Надобно, чтобы он с моим Красовецким сегодня же встретился.

— На что?

— Пусть моему дураку растолкует, что его в ту ночь у меня не было! А то, вишь, мой-то ревновать вздумал! Да так рассердился, что знать меня больше не хочет!

— Это скверно…

— Куда уж сквернее! Бросит он меня — и все, пропала я… Федорушка, голубушка, коли я в чем перед тобой грешна — прости, бога ради! Хочешь — на коленки встану? — взмолилась Анюта. — Устрой так, чтобы Санька с моим дурнем встретились!

— Да как я устрою, коли сама не знаю, где он?

— Знаешь!

— Не знаю!

— Кто его и спрячет, коли не ты?! А коли он перед моим поклянется, что его у меня не было… Мой-то остолоп уверен, что был, потому и прячется — чтобы меня не выдавать! Федорушка, я заплачу! Ей-богу, заплачу! Вот перстенек — возьми в задаток!

— Да погоди ты со своим перстеньком! — воскликнула Федька. — Ну, скажем, твой узнает, что в ту ночь Саньки у тебя не было! А все другие ночи? Ведь если он стал докапываться, то про все разузнал, понимаешь?

— Про другие — это уж потом! Дай мне ему втолковать, что в ту ночь, когда Глашку удавили, я была одна! А когда он убедится — я и остальную телегу дерьма понемногу разгребу. Тут ведь и дураку ясно — дансерки без сплетен не живут!

Федька задумалась.

Деньги, которые обещала Анюта, могли быть больше денег, которые можно получить от Шапошникова. Однако история какая-то сомнительная, и веры Анюте нет.

— Я, вот те крест, не знаю, где Санька, — сказала она. — Он должен сам меня отыскать, мы так сговорились. А когда это будет — бог его знает.

— Его уж третий день нет, пора бы и появиться, — ответила Анюта. — А перстенек-то ты возьми, выручай! Ты мне пригодишься, я тебе пригожусь, на том и стоим…

Федька подумала — и взяла задаток.

Но сделала она это, чтобы Анюта хоть ненадолго оставила ее в покое. Сама же, перекусив, пошла искать Петрову.

Дуня-то как раз вызывала у нее доверие, несмотря на свои странствия по начальственным постелям. Она была хорошей, опытной дансеркой, и в береговой страже судачили, будто в ней есть цыганская кровь — уж больно черна. Хотя фигуранты честно признали — коли эта цыганка позвала бы в постельку, несогласных не нашлось бы.

— Ну, теперь Красовецкому хоть Саньку приведи, хоть турецкого султана, — сказала Дуня. — Прок один. Он твердо решил от Платовой избавиться.

— А ты почем знаешь?

— Есть у меня один обожатель, рассказал — он невесту высмотрел совсем молоденькую, шестнадцати лет и с хорошим приданым. Коли будет умен — отдадут. Только Платовой не сказывай.

— Отчего?

— Оттого, что может понаделать дурачеств. Он, видать, собирался дать ей отступного, а тут эта история с покойной Глафирой — ну, он и обрадовался, что деньги сбережет. Так что не сжалится, нет! А будет Анютка колобродить — приедет с молодцами и все бриллианты заберет, на подарки молодой жене. Так пусть бы она сидела тихо…

— Она меня не послушает.

— Ну и будет дура.

Федька поняла, что рано она обрадовалась, и лучше бы вернуть перстенек. Мало ли какие возникнут интриги — лучше Саньку в них не впутывать.

— А не знаешь ли, когда Степанову отпевают? — спросила она.

— Не знаю, да и никто из наших, поди, не узнает, — отвечала Дуня. — Ее же на съезжую отвезли, там в холодной избе лежала. Вебер мне сегодня сказал — ее оттуда забрали. А кто забрал — неведомо.

— Откуда Вебер прознал?

— Ему начальство велело — он Ванюшку туда спосылал. Тоже ведь забота — родни у Глафиры нет, матушка два года как померла, брат еще раньше уехал куда-то и пропал. Так что кому хоронить? Думали — нам придется.

— Может, брат объявился?

— Тогда бы Ванюшке сказали. Ясно же, что все дансеры и фигуранты на отпевание прийти захотят, и хористы, и оркестранты. А так — кто-то увез покойницу, и видно, что человек не из простых, коли позволили. Ты, матушка, лишних вопросов не задавай! — прикрикнула на Федьку Дуня. — Я вижу, ты своему Саньке услужить хочешь. А не надобно! Поняла?

— Поняла, — буркнула Федька.

Найти Анюту, чтобы вернуть перстенек, не удалось, — дансерка сбежала.

Федька в большой задумчивости пошла в уборную, где, по ее расчетам, никого не должно было быть, и обнаружила там рыдающую Малашу.

Они были хорошими подружками, хотя Малаша моложе чуть ли не на три года.

— Что еще стряслось? — спросила Федька.

— Васька изругал!

— С чего это?

— Не знаю! Я на него даже не глядела! Меня в пару с Гришкой поставили, мы фигуры учили, а Васька вообще в другом углу был! Федорушка, что делать? Я не могу больше!..

— Да забудь ты его, он твоего ноготка не стоит, дурак он и ругатель, ничего больше! — запричитала Федька. — Ты красавица, ты в дансерки выйдешь, а он кто? Из дансеров в фигуранты слетел! На что он тебе нужен?

— Я жить без него не могу…

— Так, Малашенька, он же по бабам избегался! Из него муж не получится — он уж привык каждый раз с другой! У него с Натальей не вышло — она не дура! Так он на всех и злится! — в двадцатый, наверно, раз объяснила Федька. — А ты бы лучше о Гришке подумала. Его хотят во вторые дансеры перевести. И ты ему нравишься, ей-богу, нравишься!

— Он говорит — ты с офицером жила, да он тебя бросил, на что ты мне?

— Гришка?!

— Васька!

— Ваську твоего скоро из театра поганой метлой выметут! — закричала возмущенная Федька. — Чья бы корова мычала! Он-то с кем только не жил!

История с офицером была плачевная — Малашу, совсем еще девочку, которой предстояло через два месяца выпуститься из театральной школы, похитили шалые гвардейцы. Видимо, с ее согласия — этого Федька не знала, потому что тогда еще с Малашей не дружила. Она с полгода прожила в роскоши, в театр ее привозил модный экипаж, но родители любовника вмешались, сосватали ему знатную невесту, и Малаша вернулась домой. На прощание любовник подарил ей драгоценности, и оттого многие фигурантки Малаше завидовали, а другие не могли простить ее красоту — она отрастила светло-русую косу по пояс, могла бы и до подколенок, да такое сокровище танцевать бы помешало, была круглолица, голубоглаза, от природы румяна, улыбчива, и с округлостями весьма соблазнительными. После того офицера она никого к себе не подпускала, и вот угораздило дурочку влюбиться в Ваську.

Кроме того, Малаша была добра — коли кому нужно взять в долг без отдачи, к ней шли, она всех жалела, и потому ее репутация была немногим лучше, чем у придурковатого Бориски.

— И ему уже тридцать, а рожа вся в морщинах! Через десять лет совсем как старый дед станет, а ты-то красавица! — продолжала Федька. — И вообще — нигде не написано, чтобы нам замуж только за своих выходить. Просто мы в театре целыми днями сидим, белого света не видим. Я вот…

Малаша знала, что Федька дома не ночует, живет у какого-то живописца, чтобы утром сидеть перед ним при нужном свете. Федька хотела было пообещать, что сведет ее с тем живописцем — чтобы познакомиться с другими нетанцевальными кавалерами, его приятелями. И осеклась — что-то ей помешало дать это обещание; возможно, страх за кроткую и доверчивую Малашу.

Вечером шла опера «Севильский цирюльник» господина Паизиелло, в которой Анюта не имела танцевальной партии, а Федька — скромное место в шестерке испанских плясунов и плясуний. Она решила, что отдаст перстенек назавтра, на утреннем уроке, и, отплясав положенное, стала собираться.

У черного входа она увидела Ваську-Беса, расхристанного и, видать, успевшего приложиться к штофу хлебного вина. Ей даже стало жаль, что Малаша, задержавшаяся наверху, не видит его таким распрекрасным.

— Что ты на меня уставилась? На черта ты мне сдалась! — крикнул Васька. — Мы с Петром Петровичем сейчас поедем…

— Дурак, — преспокойно ответила Федька. И подождала, пока Васька с Петрушкой уедут на извозчичьих санях куда-то в сторону Пряжки — там при прядильных амбарах жило немало женщин, готовых за скромные деньги на разнообразные услуги.

Федька пошла было на площадь, где ждали ездоков извозчики, да остановилась — вспомнила, как минувшей ночью за ней неведомо для чего гонялся Васька. В театре полагают, будто она знает, где прячется Румянцев, и с той же Анюты станется приставить к ней соглядатая. А это ни к чему.

Федька решилась повторить свой вчерашний подвиг и отвязаться от лазутчика на льду Екатерининской канавы. Она в уже известном месте съехала вниз, пошла вдоль канавы — никто за ней вроде бы не увязался. И тогда она обрадовалась, но ненадолго.

Соглядатай мог оказаться умнее, чем ей казалось, понять ее маневр и побежать вдоль канавы поверху, наблюдая за ней и выжидая, пока она поднимется наверх на противоположном берегу. С другой стороны, соглядатая могло и вовсе не быть. То, что она слышала скрип шагов по свежевыпавшему снегу, на сей раз ничего не обозначало — по улице одновременно с ней шли другие люди, ведь она освободилась довольно рано, в такое время, когда добродетельные мещане еще не лежат в кроватях и на лавках.

Обдумав все это, Федька повторила вчерашний фокус — выбралась на тот же берег, откуда отправилась в путь, и пошла обратно к театру. Это был крюк немалый, и луна — не самых подходящий фонарь для ночных странствий, но Федька лишь однажды поскользнулась так, что чуть не шлепнулась.

Она увидела то, чего видеть не хотела бы, и лунного света как раз хватило, чтобы заметить три цепочки следов. Кто-то подошел к месту спуска, потоптался там, но вниз не поехал и вернулся обратно — туда, где улица была растоптана. Первая цепочка была — от Федькиных валенок, вторая и третья принадлежали незнакомцу, и не нужно было пресловутых семи пядей во лбу, чтобы опознать в нем танцовщика: широкие ямки от валенок глядели носами в стороны. Вряд ли кто-то из здешних мещан нарочно воспитал в себе балетную выворотную поступь.

— Та-ак… — сказала Федька.

Она видела, как Васька с Петрушкой укатили, горланя невообразимую похабень. Стало быть, вчера Васька не солгал? Стало быть, искренне хотел помочь, оттого что ненавидит доносчиков?

Могло ли быть такое диво в береговой страже?

Тот, кто вторую ночь подряд выслеживал Федьку, решил не показываться ей на глаза, и ушел восвояси. Но кто — и для чего? Только ли затем, чтобы открыть убежище Румянцева и доложить начальству?

— Та-ак, — повторила она, усердно размышляя. Это мог быть некий доносчик, имевший только эту цель — и никакой более. Это мог быть человек, посланный Анютой, хотя вряд ли — вчера ей еще не нужно было срочно мириться с откупщиком. Это могли быть вообще два разных человека: вчера — доносчик, сегодня — Анютин соглядатай. И, самое скверное, это могло быть как-то связано с убийством! Неведомо, где был Санька в ту ночь. Может, что-то видел, что-то понял. И теперь сообщник убийцы или даже сам убийца, хочет до него добраться.

Федька подняла голову и увидела среди голых ветвей большую оловянную луну, которая словно бы свила себе гнездо и устраивается там на ночлег. Только луне Федька и могла задать вопросы — она-то видела, кто крался, позабыв о своей танцевальной походке. Больше обратиться не к кому — она росла сиротой. Мать умерла вскоре после ее рождения, Федьку сперва растили дед с бабкой, но бабка не на шутку разболелась, и девочку отвезли в Москву к какой-то бездетной тетке, женщине доброй, хотя и удивительно бестолковой. Потом, когда ей было уже лет восемь, ее вернули в Санкт-Петербург и взяли в дом брата ее отца. Они оба служили в фигурантах, Антон и Иван Бянкины. Потому-то Федька и попала в танцевальную школу, а вскоре после этого спьяну упал на улице зимней ночью и замерз насмерть отец. Дядя после того прожил недолго, а его вдова, выходив лежавшую в оспе Федьку, сочла свой долг исполненным, вышла замуж за пожилого чиновника и уехала с ним в Калугу. Вот разве что покойный дед с ней возился — тот, что оставил полдома и кучу старинных книг. Летом Федька у него живмя жила, да и в прочее время часто прибегала и оставалась ночевать. Дед когда-то служил музыкантом и любил потолковать о высоком искусстве. Книги хранились на Васильевском острове у давнего его приятеля Устина Карповича. Тот был старик разумный, да хворый — тоже не защитник…

— Нет! — сказала Федька. Если Саньке угрожает опасность — она даст круг в сотню верст, до самого Кронштадта по льду врагов доведет, а любимого не выдаст! Вот только бегать по льду — невелика наука, а с кем бы посоветоваться? Дуня к ней благоволит, но если речь зайдет об убийце, который выслеживает Саньку, — убийцы она, скорее всего, испугается. Как же быть?

Федька петляла битых полтора часа, дважды выходила на Невский, наконец, оказалась у Шапошникова, уверенная, что следы запутала основательно. Ее впустил, как обычно, Григорий Фомич, поворчал, ушел, через полчаса принес кувшин с горячей водой и медный таз. Это было кстати — Федька еще спросила мыло, мочалку и быстренько вымылась на сон грядущий — чтобы не успел остыть чай в кружке, к которому полагался пирог с грибами.

Потом она легла, вытянулась, закрыла глаза, но сон не шел, зато началась беседа с незримым Санькой.

«Я тебя не выдам, — мысленно говорила Федька, — я все сделаю, я пойму, кто за мной ходит, и деньги заработаю, и с девками договорюсь, чтобы тебе оправдаться, все для тебя сделаю, все, и ты поймешь… и я скажу вслух… наберусь мужества и скажу — люблю, люблю, люблю… и все вмиг переменится!»

От таких мыслей вместо сна приходит хмельное настроение, хочется ощутить связь между двумя сердцами чуть ли не как струну, которую можно подергать, и послать сигнал — блик света, долгую ноту, и получить обратно. Федька маялась, маялась и вдруг открыла способ дать знать о себе любимому.

Она прокралась в гостиную, где стояли клавикорды, и одной рукой наиграла мелодию того самого танца — дуэта Прометея и Пандоры. Мелодия родилась сразу и без ошибок. Федька поняла, что она полетела к Румянцеву, что прилетела, что прикоснулась, — и тогда лишь смогла заснуть счастливым, невзирая ни на что, сном.

Глава десятая

Летний дворец, который звали еще Деревянным, был дворцом-призраком — заброшенным, ненужным, несмотря на свою необъятность и обветшавшую роскошь. Строил его для государыни Елизаветы еще сам Бартоломео Франческо Растрелли.

Он не жался и каждый вершок не считал — дворец вышел просторный, с огромным двусветным залом, великолепными галереями, в том числе и перекинутой через Мойку — чтобы Елизавета Петровна могла ходить гулять для разнообразия в Летний сад, хотя и у самого дворца, перед главным фасадом устроили великолепные фигурные цветники, высадили подстриженные деревья, соорудили фонтаны, и получился хотя невеликий, но ухоженный парк.

Государыня Екатерина Алексеевна жить в этом дворце летом не пожелала — с ним были связаны печальные воспоминания. В Летнем дворце она родила сына, которого у нее тут же забрали, с триумфом унесли в покои Елизаветы Петровны, а она, мать, лежала одна, беспомощная и забытая, на растерзанной постели, — не у кого кружку воды попросить.

Растреллиево творение считалось двухэтажным, первый этаж — каменный, второй — деревянный, с высокими большими окнами. Был и третий — вроде чердака. Когда-то решено было красить здание в розовый цвет, но уже давно его не обновляли, стены стояли облупившиеся, из многих окон пропали стекла, воры понемногу растаскивали и печные изразцы, и наборный паркет, не говоря уж о зеркалах.

Дворец с парком и прилегающими землями занимал огромную площадь — меж Фонтанкой, Мойкой, Итальянской улицей и Екатерининской канавой. Вдоль Фонтанки еще уцелел старый фруктовый сад, но строения Слонового двора погибли — давно уж не было деревянного спуска к речке, по которому водили слонов купаться их смотрители-персы. Для персов выстроили тут же особый дом, назвали его Караван-сараем, и он тоже уже пришел в совершенную ветхость.

Мимо этого дома, сущей развалины, и катили санки, а в них сидели Санька и Никитин. После гостиной госпожи Фетисовой они успели заехать домой, взять фонарь, корзину, обвязанную холстинкой, и переобуться, поскольку предстояла, как предупредил Никитин, беготня по снегу.

— Во дворце еще живет кое-кто из служителей, — рассказывал Никитин, — но это ненадолго. Сказывали, его хотят разобрать. Подумай сам — столько места пропадает, а столица-то растет, земля дорожает.

— Что нам тут надо? — спросил Санька.

— Навестить надо одного человечка. Ты как, не труслив?

— Нет, — ответил Санька.

— Приехали. Тогда — держи.

И Никитин выдал фигуранту большой охотничий нож.

— Это еще зачем?

— А затем, что сильфы вышли на охоту. Пахомыч, жди нас тут, — сказал Никитин крепкому тридцатилетнему детине, из тех гордых столичных извозчиков, что нанимаются помесячно за сорок рублей и еще не всякого согласятся возить. — Не скучай! Идем, Румянцев. Нам нужно забраться в эту храмину с заднего крыльца. Слушай меня — коли увидишь что странное, отойди, гляди издали. Заметят тебя — скрывайся. Нападут — убегай. Придется отбиваться — не коли, а отмахивайся, режь руки, одежду, образину. Покойники нам не нужны, а меченая образина, как у господина Орлова, — пожалуй, пригодится.

От таких поучений Санька онемел. Он не имел привычки носить при себе оружие и сдуру сунул нож в карман острием вниз.

Здание окружали сугробы, Никитину до пупа, но дорожка от Караван-сарая к черному ходу была протоптана. В верхнем этаже и на чердаке тускло светилось вразнобой несколько окошек.

— Они дров не покупают, а стенки выламывают. Погоди, эта хибара непременно кому-нибудь на голову рухнет, — предрек Никитин. — Бери корзину, ступай вперед, выходи на тропку, я за тобой.

Санька невольно усмехнулся — Никитин нашел применение его высокому росту; сам-то, чай, сразу увяз бы в сугробе.

— Сегодня тут будут чудеса, — продолжал Никитин, бредя за Санькой по снегу, который так и разлетался, взрываемый длинными и сильными ногами танцовщика.

— Отчего сегодня?

— Оттого, что в столицу вернулся некий гвардейский офицер, по прозванию Орест Ухтомский. Я про это слышал в фетисовской гостиной, оттого мы и сбежали. Ты его не раз в своем театре видывал.

— В партере много гвардейцев бывает.

— А ты припомни…

— Не припоминаю.

— Ну, может, завтра или на той неделе я его тебе покажу — признаешь.

Крыльцо, к которому они подошли, имело жалкий вид. Не то что парадный вход — широченная двухмаршевая лестница, которую завалило снегом так, что она походила на выросшую возле дворца гору.

— Осторожнее, — предупредил Никитин. — Это старичье тут прямо у стенки гадит. То-то весной будут ароматы.

— Ты тут уже бывал? — спросил Санька.

— Бывал, конечно, я всюду нос сую. Сейчас войдем и фонарь зажжем.

Дворец был огромен — Саньке показалось, что прошли по нему не менее двух верст, подсвечивая дорогу фонарем. Словно путешествие на тот свет — в мир, обитатели коего уже лежали в могилах. Залы и анфилады, лестницы узкие и широкие располагались в причудливом порядке, иногда Никитин из баловства освещал потолки, на коих нарисованы греческие пейзажи с храмами, рощами, полуголыми нимфами и купидонами. Кое-где попадалась мебель, еще не угодившая в печки, набрели на старую шпалеру с преогромным букетом цветов, увидели в углу позабытые клавикорды.

— Разве нельзя было войти с другого конца? — спросил Санька.

— Можно, да я люблю тут прохаживаться. Прямо готический роман — ты читал «Защитника добродетели»?

— Нет…

— Ты что-либо вообще читал?

— Мне недосуг. С утра — урок, занятия, репетиции, потом перед представлением полезно поспать, а после представления тоже не до книг, — объяснил Санька. Это было не совсем правдой — свободное время найти можно, и не каждый вечер представления. Но чтение для него обременительно.

— Стой…

Никитин втащил Саньку в узкую дверцу, которая когда-то, прикрытая шпалерами или гобеленами, была потайной. Оба прислушались. Сверху спускался человек, медленно, неровной поступью. Он незримо прошел по анфиладе, стуча палкой, и пропал.

— Здешний, — сказал Никитин. — Лакей какой-нибудь отставной или истопник. Их отсюда пока не гонят. А теперь — соберись с духом…

Следующим помещением, куда они попали, была домовая церковь, когда-то великолепная, с позолоченным иконостасом, с дорогими образами, теперь заброшенная. Один иконостас остался — разорять его ни у кого рука не поднялась. А паникадило сняли и унесли, напольные подсвечники также.

— Почти пришли, — прошептал Никитин. Вид разоренного храма даже его лишил ненадолго веселости.

Они пересекли церковь наискосок, Никитин отворил неприметную дверь, за ней был узкий и короткий коридор, куда выходили еще две двери. В одну он постучал условным стуком. Она отворилась.

— Здорово, Потап Ильич, — приветствовал Никитин обитателя темной комнатушки. — Вот мы тебе провиант принесли, на два дня хватит.

— Заходите скорее, ваши милости, нечего жилье выстужать, — отозвался бас.

— Ты что в потемках сидишь? — спросил Никитин, вталкивая в конурку сперва Саньку, потом войдя и сам. — Может, у тебя тут баба?

— Баба!.. — от этакого предположения бас расхохотался. — А что? Когда бы сама пришла — я б ее не выгнал. Так ведь не приходят, стервы.

— Держи провиант и докладывай.

— Ничего не было.

— Как — ничего?

— А так — батюшка наш только в храм выходил, служил, туда стариков человека три сбрелось, ну — для них. Потом ему просвирня Марковна узелок с просфорками да ковригу хлеба по старой памяти принесла, ругалась очень — сидит по уши в грязи. А кому у него блеск наводить? Попадья-то еще когда померла? Чуть не при покойной государыне.

— Вот упрямый черт! — даже с неким восхищением произнес Никитин.

— Ты сдурел — попа чертом честить?

— Вот, Румянцев, всем нам образец, — Никитин повернулся к Саньке. — Жил себе батюшка, в штате домовой государыниной церкви состоял. Дворец пришел в запустение, всех в другие места отправили, старых и бездетных — по богадельням, а этот остался. Я, говорит, своего храма не брошу. Я при нем сколько лет состоял, при нем, говорит, и помру. А смерть, говорит, если застанет в облачении и в алтаре, так то мне будет награда от Бога.

— Норовистый старчище отец Мисаил! — подтвердил бас. — И точно тут помрет. К нему уж приходили из епархии — ты, говорят, не крестишь, не венчаешь, не отпеваешь, отдай церковную книгу, помрешь — пропадет ведь, непременно на растопку пустят. Уперся — нет, да и все тут!

— А ты почем знаешь? Выспросил кого?

— Я вчера со здешним жителем Мирохой сошелся. Я ему стопочку налил, он мне полночи городил дребедень. Он сам из кухонных мужиков, а когда определили в богадельню — сбежал. Я, говорит, человек пьющий, но меня сама государыня помнит и в обиду не даст! Меня, мол, отсюда не погонят. А в богадельне тоска и от присмотра никуда не денешься.

Санька слушал, но не вникал. Он опять осознал нелепость своего положения — обстоятельства мешали душе скорбеть. Как вышло, что его загнали сперва в гости к госпоже Фетисовой, где он чудом избавился от чтения стихов? Как вышло, что он поехал в Деревянный дворец? Никитин тащил его и подгонял, а кто послал самого Никитина? Ведь было же над ним начальство — тот черный господин с сопливым носом, что ли?

Вместо того чтобы искать, найти и припереть к стенке красавчика Сеньку, он шатается по огромному заброшенному дворцу и слушает про неведомого батюшку…

— Точно ли никто за эти сутки не приходил к нему? — спросил Никитин.

— Точно так. Я для того и сижу тут в потемках, чтобы увидеть и услышать, коли кто идет.

— А чем развлекаешься? Богу молишься?

— Да песни пою, — несколько смутившись, признался бас.

— От твоей глотки как бы стекла не повылетали.

— Я тихохонько…

— Итак, что мы имеем? Днем отец Мисаил бывает в храме, посетители к нему приходят, вот, просвирня была. А как стемнеет? Один сидит?

— Один, да я за стеной, и слышу, когда кто через храм идет. Коли что — я тут же прибегу да криком всех соберу! — похвалился бас.

— А спишь когда?

— Сегодня заснул, как он спозаранку служить пошел. Я, ваша милость, честно хлеб свой зарабатываю! — обиделся бас. — Велено батюшку стеречь — я и стерегу!

— И стереги. Вот, Румянцев, обошлось без драки… — с заметным унынием сказал Никитин. — А я-то думал… Вот что, Потап Ильич. Ухтомский в Питер вернулся. Коли не сегодня — завтра, боюсь, прибежит. Бди, Потапушка, бди! Но не переусердствуй — ему довольно знать, что у его безобразий могут быть свидетели, он не дурак. А то я тебя знаю — у тебя кулаки чешутся. Сие — во-первых, а будет и во-вторых. Поищи церковную книгу, братец.

— Я к нему заглядывал, когда он с утра в церковь пошел. Под кроватью — и то нет. Мало ли куда он ее во дворце спрятать умудрился! Она ведь ему каждый день не надобна. А тут драгунский полк вместе с лошадьми спрятать можно.

— Ну, ты все ж подумай, пораскинь мозгами. Пошли отсюда, Румянцев.

— Пошли, — согласился Санька. — Будь здоров, Потап Ильич.

— И ты, ваша милость, не хворай, — отозвался бас. — А служим честно, как государыне служили.

Санька понял — это отставной солдат, каких немало в столице.

Они вышли из Потаповой конурки и двинулись обратно — по коридору и через церковь. Никитин остановился у иконостаса.

— Румянцев, ты в Бога веруешь? — вдруг спросил он.

— А как же.

— Ну так помолись, что ли… Думаешь, я не вижу, что тебе тошно?

Сам он отошел к дверному проему (сама дверь давно была снята с петель), поставил фонарь на пол, прислонился к косяку — вроде бы и в храме, а вроде и снаружи.

Как молиться за упокой души — Санька не знал. Раньше не доводилось. Свечки за покойного отца и усопшую родню ставила мать, она же заказывала требы.

Санька подошел к иконостасу — в былые времена сиявшему позолотой. Лунный свет через высокие окна падал на невнятные лики — а ведь когда-то фигурант Румянцев мог на память перечислить образа местного чина, деисусного чина, праздничного чина, пророческого чина, как им следует располагаться. Всякие сведения, полученные в Театральной школе, вылетают из головы за ненадобностью — думал ли он, что придется ночью в разоренном храме вглядываться в лики, ища Богородицу и Господа в терновом венце, чтобы просить их за бедную Глафиру?

Но молитва за упокой не сложилась — зато родилась другая.

— Господи, найди убийцу, Господи, укажи его, — беззвучно твердил Санька. Теперь он даже был рад, что Никитин затащил его в Деревянный дворец. Темнота и смутные очертания ликов скорее помогали, чем мешали сосредоточиться, и молитва была проста — как у каждого обиженного: покарай, Господи!

— Румянцев! — тихо окликнул Никитин. — Слышишь?

— Что?

— Вот дурень…

Теперь и Санька услышал шаги. Кто-то двигался по дворцу — кажется, бежал…

— Двое? — сам себя спросил Никитин. — Чего их тут носит?

Шаги то удалялись, то приближались. Наконец они смолкли. Санька с Никитиным боялись дышать и простояли в полной неподвижности минут десять.

— Нам уходить нельзя… — прошептал Никитин. — Сейчас тут будет нечто любопытное…

— Эй, эй! — вдруг заорал Потап.

— Аларм! — вскрикнул Никитин и, подхватив фонарь, кинулся обратно через храм — на выручку. Санька же остался стоять без всякого соображения.

Он от природы не был драчлив, а тут еще побоище началось внезапно и неведомо где.

— Сюда! Ко мне! — раздался звонкий голос Никитина, и Санька побежал к нему. Вдруг он вспомнил — в кармане нож! Схватив за рукоять, Санька с трудом вытащил его — лезвие, как и следовало ожидать, пропороло подкладку.

Никитин с фонарем исчез во мраке, Санька кое-как добрался до комнатушки Потапа Ильича — она была пуста. Куда бежать дальше — он не понимал, а шум был совсем близко.

— Вот я вас! — гремел Потап Ильич. — Ишь, налетчики! А не угодно ли?!

Что-то грохнулось оземь, раздался крик, опять затопотали бегущие ноги.

— Ты где, олух?! — услышал Санька совсем близко и выскочил из комнатушки.

Откуда-то, из незримых распахнутых дверей, падала полоса света, в которой стоял Никитин, прижимавший к груди некий предмет.

— Бери и уноси ноги! — велел он, всучив Саньке тяжеленную книжищу.

— Куда?

— Куда хошь! Только из дворца уберись! Ну?! Пошел, остолоп!

Развернув Саньку спиной к себе, он дал фигуранту хорошего пинка.

Санька побежал.

Он выскочил в домовую церковь и понесся дальше, держа книгу, как мамка младенца. Дороги он, конечно, не помнил, свет был лишь тот, что из окон. Наконец он оказался в анфиладе, которая вроде была знакома, — и перевел дух.

У стены стояло канапе, такое же разоренное, как прочая обстановка. Санька уселся, положил книгу на колени, нож — поверх книги и стал ждать. Просидел он не менее получаса. Наконец услышал шаги. Чьи — понять было невозможно. Санька встал. Ободранное канапе было в самой глубине помещения, он знал, что быстро идущий человек не заметит слившуюся со стеной фигуру.

Тот человек нес фонарь, анфилада осветилась.

— Эй, Румянцев! — позвал Никитин. — Ты где?

— Тут я, — отозвался Санька.

— Ну, натворили мы дел…

— А что такое?

— Отец Мисаил… Царствие ему Небесное…

— Убили? — изумился Санька.

— Можно и так сказать… Когда человек от удара на пол валится и затылком об угол бьется, а после того не дышит — то, может, и убили… Идем. Книга при тебе?

— Вот, цела.

— Стало быть, с крещением тебя. С боевым, — хмуро сказал Никитин. — Никто не видел, как ты книгу уволок. Истинный сильф!

Он вывел Саньку из пустого и холодного дворца во двор. Извозчик Пахомыч прохаживался, чтобы не замерзнуть, и вытоптал площадку сажени в три длиной.

— Вези нас домой, старинушка, — сказал Никитин, садясь в санки. И всю дорогу молчал.

Заговорил он только в Санькиной комнате.

— Ты этой ночью, может статься, с убийцей Глафиры поквитался. Более сказать не могу — дело темное. Это все прояснится дня через два, через три. Но это для нас прояснится — а управе благочиния и сыщикам бестолковым еще неведомо сколько придется доказывать нашу правоту.

— Кто напал на отца Мисаила? — спросил Санька.

— Двое напали. Они, видать, боялись, что отец Мисаил их выдаст. Подлецом и предателем его назвали. Хорошо, Потапушка сразу в комнату к батюшке заскочил. Они — на него, а он-то силен, одного кулаком в зубы… другой со шпагой пошел. Потап батюшкину палку схватил, он ведь штыковому бою обучен, орудовал, как ружьем с примкнутым штыком. Тут я ввалился… Господь меня вел, Румянцев. Я человек не больно богомольный — а тут ангел-хранитель крылышком указал… когда я батюшку на полу увидел, я вдруг понял, где книга…

— И где? Под тюфяком?

— Нет. Там бы ее прежде всего искать стали. И в сундуке — тоже. Батюшка, чтобы теплее было, какой-то гобелен приволок и им окно завесил. Так вот — за гобеленом, на подоконнике! Стоймя стояла! Пока Потап воевал, я ее и вынес. Ну и одного их тех вертопрахов книжищей по дурной башке благословил. А потом вернулся.

— Где они?

— Сидят там, глядят на покойника, друг дружку перевязывают и горюют.

— А Потап?

— Сбежал. Они его, правда, видели, ну да таких в Санкт-Петербурге — сотни, вовек не признают. Он хитрый, мы его не впервой нанимаем. Отсидится дня два, потом к нам в гости пожалует.

— Да что за книга? — спросил Санька.

— Нужная книга. Ложись спать, брат сильф. И знай — тот, кто убил госпожу Степанову, за это заплатит.

— Скажи ты, бога ради, для чего вам-то ее убийца? Теперь же можешь сказать? — прямо спросил Санька.

— Теперь — еще не могу, вот те крест. Ложись спать. И я лягу. Может, усну… после таких подвигов кровь кипит, угомону на нее нет, так нужна либо водка, либо баба…

Никитин вздохнул.

— Стало быть, эти двое были убийцами? А как же наш Сенька?!

— С вашим Сенькой тоже дело темное. А эти двое ее не сами убили — их и в столице-то в этот день не было. Нарочно уехали, чтобы их не заподозрили, а убить велели своему человеку.

— Сеньке?

— Статочно, и Сеньке. А может, кому другому. Сам же пять человек в масках насчитал. Спи, брат сильф. Мы сей клубочек размотаем.

Он ушел.

Санька, раздевшись и расчесав взбитые волосы, ополоснул лицо и руки, лег, но никак не мог угреться под одеялом — напал давно знакомый озноб. Хорошо было бы поговорить не с загадочным Никитиным или угрюмым товарищем его Келлером, даже не с сумасбродным Жаном, а с тем, кто поймет, выслушает, будет каждое слово принимать, как величайшую ценность, и, подбираясь к странной истории то с одного, то с другого конца, главным будет считать Санькино спокойствие и благополучие. Была такая особа — фигурантка Бянкина.

Если остаться с ней наедине, то можно было бы рассказать все — и она поняла бы, во всем согласилась бы, подсказала бы что-то разумное. Другого человека в театре, не способного на злую насмешку, Санька не знал. Была Глафира… но даже стоя рядом на сцене, подавая руку, чтобы выйти из колесницы, она одинаково была неспособна и насмехаться, и сказать ласковое слово… Все ее милые слова достались другому.

Положив себе как можно скорее отыскать Федьку, Санька совсем было уснул, но наплывавший и обволакивавший сон преподнес сюрприз — зазвучала музыка. Чья-то одна рука выстукивала на клавикордах мелодию, ту самую подходящую к мыслям о Федьке, под которую однажды танцевали вдвоем в пустом зале.

Он приподнялся на локте. Нет, это, пожалуй, не сон… это нечто потустороннее, ответ на его мысли, тайный знак, что они услышаны!

Глава одиннадцатая

Первым утренним словом было: «Санька!» Постучал Григорий Фомич, принес поднос, а на подносе — роскошь! Горячий кофе в кофейнике, плюшки, пастила и конфекты!

— Хозяин велел сказать — сегодня много работать будем, — предупредил Григорий Фомич. Федька улыбнулась — она была в этот миг совершенно счастлива. Натянутая ниточка-струнка ощущалась, как живая, трепещущая, передающая состояние души куда точнее, чем это можно выразить словами.

Выйдя утром в комнату с возвышением и мольбертом, Федька немного удивилась, обнаружив там Бориску. Тот был одет просто и причесан кое-как, зато с радостной физиономией, и разглядывал прислоненные к стене картоны с набросками фигур.

— Доброго утра! — пожелал фигурант и сразу похвастался. — А я с лестницы скатился!

— Это с которой?

— Да с нашей, все видели, и Вебер видел. Я, не будь дурак, тут же — хромать и за поясницу хвататься, а он мне — езжай домой, убогий, все равно от тебя толку мало! Ну, я до площади дохромал — и сюда!

— Завтракать, что ли?

— Я хочу господину Шапошникову свои труды показать. Он типографщик опытный — опять же, обещался к моему «Танцовальному словарю» виньетки новые нарисовать, а не то что старые по закромам искать. Ты сегодня на уроке будешь?

— Я уж не успею.

Вошел Шапошников.

— Здравствуй, любезный друг. И вам доброе утро, сударыня, — сказал он весело. — Какое славное утро!

— Я насчет словаря, — немного смутившись, объяснил ранний визит Бориска. — Я в сомнении, на верном ли пути.

— Опять чего-то неудобоваримого насочинял?

— Я ничего не сочиняю! — обиделся Бориска. — А все с французского сам перевожу! Даже то, что сам лучше любого француза знаю!

— Григорий Фомич! — крикнул Шапошников. — Расстарайся насчет кофейку! А то этих научных трудов натощак не одолеть!

— Вы не завтракали? — удивилась Федька.

— Я только встал. У меня была бессонная ночь.

Сказал Шапошников об этом так, словно этой ночью случился бог весть какой праздник. Федька поняла по-своему: не иначе, в дом, где женщин не водится, одна все же забежала. Оставалось только порадоваться за живописца: ишь, какая рожа довольная!

— Тут жарче, чем в бане, — пожаловался Бориска.

— Ну так разденься. Мы дров не жалеем.

Бориска отодвинул книги, которыми был загроможден большой стол, и выложил листки с заметками.

— Вот, Дмитрий Иванович. Что есть батман — всем известно?

— Меня танцам не худо учили, — ответил живописец. — Дед, Царствие ему Небесное, хорошего француза нанял. Все помню — батман тандю, батман тандю жете, батман пурбат-три, батман фраппе…

Он перечислял, а Федька невольно показывала на ладонях эти несложные движения, с которых начинается урок.

— Ну вот, читаю, что получилось. «Батманы. Биения. Биения суть движения, производимые на воздухе одною ногою в то время, как тело расположено бывает на другой, они делают танец весьма блистательным, а особливо когда делаются без принуждения».

— Биения? Может, удары? — предложил Шапошников.

— Удары? — Бориска задумался. — Нет, ударить ногой — это пинка дать. А тут — изящно и на воздухе… тут — биения! А дальше — подробнее: «Должно, во-первых, знать, что лядвея и колено составляют и располагают сие движение: лядвея управляет бедрами в случае удаления или приближения, а колено своим сгибанием делает биение крестообразно, хотя бы то было впереди, хотя бы позади другой ноги».

— Хм… уверен ли ты, что это необходимо? — осведомился сильно озадаченный таким пассажем Шапошников.

— Так в книжке написано, или примерно так. Там вообще много разумного! — кинувшись на защиту автора-француза, выпалил Бориска. — Там очень верно про позиции рук!

— Пор-де-бра, — вспомнил Шапошников.

— Пор-де-бра ведь следует знать всякому! Сейчас разве что схимонахи не танцуют, а все прочие в танцах упражняются. Потому надобно особо написать — коли кто имеет короткий стан, руки поднимать выше и располагать с приятностью, кто имеет долгий стан — опускать их вниз, к лядвеям.

— А когда у кого соразмерный стан?

— Тому держать их у средины брюха! — и Бориска показал, как именно держать.

— Так и напишешь?

— Так и напишу!

— То-то порадуются прекрасные дамы.

Федька засмеялась. Сейчас Шапошников ей нравился — после приятно проведенной ночи он резвился и шутил, а не мазал по холсту с каменной физиономией.

— Вот и наша дама развеселилась. А что, сударыня, верно ли это — насчет пор-де-бра? — спросил Шапошников.

— Когда танцует дансер, верно, — согласилась Федька. — А когда фигуранты стоят в ряд, то лучше, чтобы у всех руки были подняты или опущены на одну высоту.

— Ну, я не для фигурантов словарь пишу! — обиженно возразил Бориска.

Шапошников взял его листки, просмотрел и с недоумением прочитал:

«Что касается до движения плеча, то оно видимо только бывает в шагах, называемых «томбе», где кажется, по причине наклонности, делаемой всем телом, силы у вас совсем ослабевают».

— Это как же? — спросил он.

— Вот так, — Бориска встал в ровненькую пятую позицию, выставив вперед правую ногу, присел в деми-плие, невысоко подпрыгнул, при этом правая ступня скользнула до колена. Пришел он на левую ногу, опять же в деми-плие, но правая нога, выброшенная вперед, опустилась в целом шаге от левой и согнулась. Тут же Бориска перенес на нее вес тела и наклонился очень выразительно — как если бы собрался грохнуться носом в пол. При этом левая рука отлетела назад, а правая округлилась, едва не касаясь локтем колена.

— Вот это и есть движение плеча? — уточнил живописец, хватаясь за карандаш. — Стой, стой, как стоишь! Голову опусти!

— Нельзя! — возразил Бориска. — Голову надобно держать!..

— Опусти, кому сказано!

И Шапошников не менее пяти минут держал танцовщика в позе согбенной и даже скорбной.

— Славно! — объявил он. — Я как раз задумывал виньетку с надгробным камнем и безутешной девой!

За это время Федька без спросу тоже сунула нос в листки. Описания танцевальных па ее мало волновали, но кое-что показалось любопытным.

— Дмитрий Иванович, вы знаете, кто такие акробаты?

— Ярмарочные штукари, что на руках ходят и в воздухе с прыжка переворачиваются, сударыня, — поправляя мелочи в рисунке, отвечал Шапошников. — А что?

Федька протянула ему страницу. Он прочел про себя и произнес одно только слово:

— Ого!

— Не «ого», а так у француза было написано! — вступился за свой труд Бориска.

— А сам-то ты понял, чего нагородил? «Акробаты. Род греческих танцовщиков, которые бегали весьма скоро сверху на низ по веревке, привязанной к их брюху, и притом имея протянутые руки и ноги». Как ты это себе представляешь?

— Никак не представляю, я не ярмарочный штукарь.

— Ну так убери из книги. Коли у тебя — «Танцовальный словарь», то нужны ли такие загадки?

Пока Бориска думал над ответом, прибыл горячий кофей. Напоив приятеля, Шапошников весьма деликатно его выставил.

— Приступим, сударыня? — спросил он.

— Да, сударь.

— Комиссию мою исполнили?

— Званцев весь день в театре не показывался. Ни на уроке, ни на репетициях, ни на представлении.

— Занятная новость… Скажите, сударыня, есть ли у вас сорочки из тонкого полотна?

— Есть две, — ответила удивленная Федька.

— Предлагаю сделку. Я вам дам денег на полдюжины сорочек с тем, чтобы вы купили полотно в лавке Огурцовой, — сказал Шапошников. — Вам — сорочки, мне — сведения об Огурцовой.

— Так она же сама полотно аршином не мерит!

— Я научу вас, как добыть сведения… — Шапошников задумался. — Принимайте позу, а достоверное вранье для вас я изобрету.

Федька скинула шлафрок, надетый на голое тело, и улеглась.

— Дмитрий Иваныч, у меня сорочек довольно, — сказала она. — Вы мне лучше иным отплатите.

— А чем?

— За мной, когда я из театра бегу к вам, кто-то следить повадился. Я иду — он за мной, и до самой канавы провожает…

— Отчего до канавы?

— А там я наловчилась от него избавляться. Это кто-то из наших, из балетных. А я не хочу, чтобы он знал, где я ночую.

— Вы боитесь его? — вдруг спросил Шапошников.

— Нет, я никого не боюсь, а просто… просто незачем…

— Вы боитесь. И вы, сдается мне, знаете, отчего тот человек вас преследует, — прямо сказал Шапошников. Федька даже изумилась — вроде старалась сказать, как о странном недоразумении, а не вышло.

Живописец переменился на глазах — пропало беззаботное веселье, глаза опять сделались строгими, и если, подшучивая над Бориской, он словно бы помолодел, то теперь стало видно — не юноша, лет тридцать пять ему, пожалуй… вот и седина в коротких волосах блестит на солнце…

— Не знаю.

— Знаете. Кабы это был ревнивец — вы бы с ним и без меня управились.

Федька вздохнула.

— Да говорите же! — прикрикнул Шапошников. — В театре совершилось загадочное преступление, убийца — кто-то из ваших. Может статься, вам случайно сделалось известно то, что разоблачит убийцу! И вас до поры Господь берег, но чудеса-то по заказу не случаются!

— Убийство тут ни при чем! То есть… то есть, я ни при чем, — объяснила Федька, чтобы поменее врать.

— Коли начали, то уж говорите все, сударыня. Я человек простой и не чиновный, но если вы действительно в опасности — догадаюсь, как вас защитить.

Отродясь Федька ни от кого не слышала таких слов.

Живописец — господин не очень приятный ей. Потому, возможно, что совсем не походил ни на танцовщика, ни на певца, среди которых она выросла, к которым привыкла. И потому два противоположных чувства вдруг воспылали в Федькиной душе: благодарность и упрямство.

— Я не защитить прошу, а помочь мне узнать, кто тот человек, вот и все, ничего иного, — сказала она как можно более гордо.

— Полагаете, ревнивец?

— Ничего я не полагаю! Мне просто нужно знать, кто меня преследует! — воскликнула танцовщица, уже теряя терпение.

Живописец рассмеялся.

— Ну и горячая же у вас кровь, сударыня. А для чего преследует — узнать не угодно ли? Так… Именно это вы знаете, теперь я вижу ясно. Ну, говорите. Иначе помощи не будет, а получите сорок аршин тонкого полотна. И сражайтесь с ним хоть до морковкина заговенья.

Федька решилась.

— Тот человек думает, будто я знаю, где прячется фигурант Румянцев.

— Тот, кого обвиняют в убийстве?

— Он не виноват.

— Точно знаете?

— Точно!

— Уж не с вами ли он провел ту ночь?

— Нет!

— Вы влюблены в него?

— Да!

Выпалив это, Федька очень смутилась — теперь Шапошникову уже незачем спрашивать, для чего она зарабатывает деньги. По тому, как он покачал головой, она поняла: не одобряет…

— Ох… — сказал, подумав, Шапошников. — Зря время тратите. Я-то с вами о деле хотел поговорить.

— О каком деле?

— Вы, сударыня, уже не юное создание, вам за двадцать, пора бы замуж… не перебивайте! Есть подходящий человек, моих примерно лет, не красавец, умница, будет вам хорошим и надежным супругом. Надежным, слышите? Так вот, совершенно не красавец, наш брат типографщик, и хочет жениться на достойной девице. Могу посватать…

— Полон Петербург достойных девиц! — отрубила Федька. И даже брови сдвинула, приглядываясь к Шапошникову: уж не себя ли он в женихи-то предлагает?

— Еще что важно — он не против вашего танцевального ремесла, — преспокойно и даже несколько высокомерно продолжал живописец. — И более скажу — коли станете его женой, то вскоре вас переведут во вторые дансерки. Сколько можно в береговой страже прозябать?

— Господин Шапошников, я сюда не за женихами пришла. Угодно вам меня малевать — извольте, — ответила на это Федька.

— И то верно, — живописец взял преогромную палитру и стал на нее выкладывать из горшочков свежие краски. — Но приятель мой выгодно отличается от вашего избранника тем, что готов жениться на вас. А господин Румянцев — нет, не готов. Стоит ли любить, зная, что Гименей не увенчает любовь…

— Стоит!

Не рассказывать же было этому язвительному господину, чье сердце отродясь не трепетало, про натянутую струнку и тайную музыку!

— Вы романтическая натура. Хотите, скажу, чем это все кончится?

— Нет.

— Вы будете любить его еще несколько времени, может, года два или три. А потом в один день переменитесь. Вы не сможете простить ему, что он не ответил на вашу любовь, сударыня. И тогда…

Он замолчал. Федька уже хотела соскочить с топчана и уйти.

— Не двигайтесь, — велел он. — Итак, мы все обсудили. Сегодня вечером преспокойно идите из театра прямиком ко мне. Мои люди избавят вас от надоедного провожальщика и почтительно доложат, кто это был на самом деле. А вы в уплату прямо от меня отправитесь в Гостиный двор домогаться встречи с Феклой Огурцовой. Вот вам повод: приятельница ваша, сельская помещица, завела полотняную мануфактуру и хочет выгодно сбывать товар. Ей доложили, что лавка Огурцовой — одна из лучших в столице, и она прислала вас, чтобы устроить знакомство.

— Как это ловко у вас получается, сударь…

— Да, пожалуй. А теперь не мешайте мне.

После чего они промолчали два часа кряду.

Это очень странный человек, думала Федька, лучше бы с ним не ссориться — он, кажется, может быть опасен. Но и дружить с ним невозможно.

— Вы запомнили, что должны сказать приказчикам в огурцовской лавке? — вдруг спросил Шапошников.

— Да, сударь.

— Я дам вам денег — заплатите, чтобы свели с ее горничной. Приказчикам это будет понятно — речь идет о большом и выгодном заказе, тут все средства хороши. А выпытать у горничной, с кем приятельствует хозяйка, — это уж проще простого.

— Да, сударь.

Больше разговоров не было — только потом, когда Федька уже почти оделась, живописец помог затянуть шнурованье и выдал денег на задуманную авантюру.

Но к той минуте Федькины размышления принесли совершенно не предусмотренный Шапошниковым плод. Она решила — лучше бы поболее узнать об этом человеке, а то он уж больно много себе позволяет, она же перед ним совершенно безоружна.

Насколько она смогла понять, днем Шапошников бывает в типографии и наносит визиты. Дома, следовательно, или нет никого, что сомнительно, или сидит Григорий Фомич с тем незримым служителем, который управляется на кухне. Значит, ежели вернуться, — то можно заглянуть в хозяйские бумаги.

Утешая совесть тем, что собирается совершить дурной поступок из соображений собственной безопасности, Федька поспешила в Гостиный двор.

Там ей пришлось пережить несколько малоприятных минут — приказчики оказались в шутливом настроении и принялись ее домогаться. Во всем виновата была старая шубка — никак не походила Федька на госпожу, способную призвать разыгравшихся молодцов к порядку. Она разозлилась на господина Шапошникова, отправившего ее в эту экспедицию, и одновременно позавидовала ему — он-то умел сохранять ледяное спокойствие во всякие сомнительные мгновения, под кожей, надо полагать, был отлитым из чугуна.

Наконец приказчики угомонились — возможно, потому, что Федька купила у них полотна на сорочки.

— Ты, сударыня, погоди с нашей хозяйкой сговариваться, — сказал тот, что постарше. — Она собирается дело и лавки продавать. Не сегодня завтра узнаем, кто у нас новый хозяин. Вот к нему и ступай.

— Мне велели госпожу Огурцову сыскать, до других мне дела нет, — отрубила Федька. — Скажите хоть, где квартирует!

— Да на кой тебе ее квартера, когда она от дела отходит? И, может, даже вовсе в Москву съезжает?

С немалым трудом Федька выяснила — купчиха живет тут же, неподалеку, за Перинными рядами, дважды поворотя налево, в собственном доме. За малую плату ей назвали имя любимой горничной — Настасья и присоветовали поклониться перстеньком или сережками — горничная-де большая любительница побрякушек.

Потратив неожиданно много времени, Федька поспешила к живописцу с докладом.

Она постучала. Григорий Фомич отворил.

— Я купила, что велел господин Шапошников, — сказала она. — Сейчас уставлю свертки в своей комнате и переоденусь.

— Как угодно. А то — щи у нас горячие. Барин с господином Крыловым только-только отобедали и уехали. Давайте подам, — предложил Григорий Фомич.

— А что, барин скоро обещался вернуться? — спросила Федька. — Может, мне его дождаться?

— И-и, сударыня! Раньше полуночи не явится! Ступайте в столовую.

Это было великолепно. Федька могла, стянув бумаги из рабочей комнаты, где Шапошников рисовал и писал, вечером вернуть их обратно.

Пообедав, она сперва пошла в палевую комнату, оттуда осторожно прокралась в рабочую и первым делом подошла к мольберту.

Она никогда не видела себя голой — зеркало такой величины было ей не по карману. Оказалось, что даже очень хороша собой, если забыть про рябое лицо. И ноги скрещены красиво, и икры в меру округлы, и коленки узки, но бедра на картине вроде бы пышнее, чем на самом деле, и грудь Дианы-охотницы торчит не так бойко, как ей представлялось. Лица художник не изобразил, и Федька поняла — лицо он возьмет у другой девушки, красивое и гладкое; можно бы из милосердия привести к нему Малашу, пусть и подружка немного заработает.

Потом она подошла к столу и ужаснулась — бумаги там были навалены как попало. Если с такого стола половину утащить, хозяин даже не заметит, — так подумала Федька, но проявила похвальную осторожность. Ей были нужны письма, из коих можно многое узнать. Она сунула их в карман и чуть ли не бегом отправилась в палевую комнатку.

Федька долго думала — оставлять ли письма под тюфяком, брать ли с собой. Товарки-фигурантки могли их найти и прочитать, но и Григорий Фомич мог в ее отсутствие прийти в комнату. Наконец она решила — все равно неприятной беседы с Вебером не миновать, так что лучше прочитать письма прямо сейчас, благо их немного.

Первое начиналось так:

«Любезный Мироброд!

Два дни тому назад поутру очень рано пролетал я чрез Париж, где, взлетев на самый верх одной колокольни, сел там на несколько времени для отдохновения, ибо тогда чрезвычайно устал, облетев, менее нежели в двенадцать часов, около пятисот миль, и притом еще должен был столько же пролететь до того места, куда предприял свое путешествие. Сидя на верху сей колокольни, обозревал я обширные пространства всего города…»

Прочитав эти строки, Федька поняла, что человек такое письмо написать не мог. Однако бумага и чернила — все было материальное. Немало удивленная, она принялась читать дальше — и обнаружила историю о воеводе и щуке, изложенную весьма забавно — как ежели бы дух, сидевший на колокольне, сам видел сверху живорыбные садки и спустился, чтобы узнать о дивных путешествиях огромной щуки. Внизу же было приписано карандашом «от сильфа Дальновида».

Из любопытства Федька взялась читать и второе письмо.

«Любезный Мироброд!

Пробыв несколько времени в Мадриде, полетел я в другой город, и хочу уведомить тебя, почтенный Мироброд, о некоторых там случившихся приключениях.

Я принял вид молодого и пригожего человека, потому что цветущая молодость, приятности и красота в нынешнее время также в весьма немалом уважении и при некоторых случаях, как сказывают, производят великие чудеса, а при столь выгодной наружности не позабыл я представить себя в богатом кафтане.

Захотевши вмешаться сам в здешнее общество, чтоб иметь о нем лучшее понятие, выбрал я себе в проводники одного молодого и знатного человека, с которым надежен я иметь вход во многие домы. Ты, любезный Мироброд, может быть, подумаешь, что проводник мой преважная особа? Нет, друг мой! это молодой повеса, препровождающий всю жизнь в шалостях, которыми утешает родителей, пленяет женщин, разоряет легковерных заимодателей, изнуряет себя, отчего часто бывает болен и тем хвалится, как заслуженный воин своими ранами.

Сей вертопрах, именем Припрыжкин, знает все городские новости и охотно ими со мной делится. Недавно случилось некое происшествие, взволновавшее город.

Некая театральная девка, отменная танцовщица, славилась также и добродетелью своей. Никому не оказывая благоволения, она меж тем главные роли играла. Красотой и дарованиями привлекла она одного молодого дворянина из лучших в городе семей, и так велика оказалась его страсть, что он на той девице тайно обвенчался…»

— Глафира?.. — глазам своим не веря, прошептала Федька. Теперь чтение сделалось куда увлекательнее!

«Однако немного погодя родители сего молодого дворянина приискали ему невесту знатную и богатую, с родней высокопоставленной. Видя преимущества такого брака, сей нежный супруг впал в превеликое отчаяние. Признаться в том, что наперекор родительской воле женился, и тогда уж добиваться развода он не мог. В сем городе развестись мудрено и связано с превеликими неприятностями. Хочешь ли знать, друг Мироброд, к чему его отчаяние сие привело? Он распорядился отправить безвинную супругу к праотцам и тем освободился, чтобы вступить в новый и выгодный брак.

— Позволь, любезный Припрыжкин, — сказал я приятелю моему, — но если весь город про то известен, отчего управа благочиния не возьмет сего господина под арест?

— Сколь плохо знаешь ты свет! — отвечал мне Припрыжкин. — Станет ли кто беспокоиться из-за театральной девки, найденной с удавкой на шее?»

И далее шла преогромная тирада о продажности полицейских чинов. Внизу было подписано «от сильфа Световида».

— Глафира! — окончательно поняла Федька. — Господи Иисусе, куда же я попала?..

Она взяла третье письмо. Там докладывал Мироброду о плутнях и шашнях некого судьи сильф Выспрепар.

Эти имена были ей знакомы — людей, именующих себя сильфами, она подслушала ночью. Но то, что им известна тайна убийства, Федька и представить не могла.

А ведь если господа сильфы знают имя убийцы, то они могут доказать невиновность Румянцева!

Радость Федькина была так велика, что фигурантка чуть не пустилась в пляс, и только тяжелое длинное платье удержало ее от прыжков.

Благословив Бориску, который привел ее в этот дом и тем дал ключ к истории с Глафирой, Федька положила письма на место и поспешила в театр. По дороге она ломала голову, как бы хитро и разумно поговорить с Шапошниковым о Саньке. В том, что живописец в этой компании главный, она отчего-то не сомневалась.

В театре она благополучно избежала встречи с Вебером и проскочила в уборную, где фигурантки готовились к репетиции. Малаша поманила ее, всем видом показывая: случилось нечто приятное. Федька подтащила стул, и обе стали убирать волосы перед одним зеркалом.

— Тебе от Саньки записочка, — чуть слышно прошептала Малаша. — Под платком, возьми тихонько.

— А что ж записочка? — удивилась Федька, восторг которой тут же отразился на лице. Это было первое послание от любимого, и она ощутила, что полет навстречу счастью продолжается, да как!

— А то, что не сам ночью приходил, как уговорились, а утром, когда я в театр входила, сторож Котомкин на меня кавалеру указал. Кавалер и передал.

— А ты?

— А я, когда спрашивать стал, сказала, что Саньку ищут, в толк не возьмут, куда подевался, и что не его одного подозревают.

— А кого ж еще?

— Тс-с-с… Шляпкина.

— Как — Шляпкина?

— А помнишь, Глафира на него в дирекцию нажаловалась, что чуть из-за него глуар не опрокинулся? Вообрази, что было бы, кабы она сверху на сцену вывалилась?

Этот случай Федька помнила, оттого что сама видела спуск глуара, на котором стояла, не держась, Глафира в изящной позе, с распростертыми руками и поставив одну ногу на особую приступочку, которую поддерживали два деревянных купидона. Она была Венерой и слетала с небес, а Шляпкин — или зазевался, или его толкнул Петрушка, как он потом кричал, — встал так, что днище глуара ударилось об его плечо и все это сооружение опасно накренилось. Глафира чудом успела ухватиться за веревку.

— И из-за этого убивать? — не поверила Федька.

— А почем нам знать, что еще между ними вышло? Он-то кричал, что ее когда-нибудь проучит, все слышали.

— Так это когда было? Еще осенью! И что Шляпкин? Как оправдывался?

— А никак. Пропал, с утра не пришел на урок. Коли не явится на представление — будут искать. И еще Мухоморовна врала, будто покойница Глафира была в тягостях…

— Как? Почем ты знаешь?

Мухоморовной прозвали маленькую старушку из костюмерных мастерских. Сыщик управы благочиния, опрашивая всех театральных служителей, и до нее добрался.

— Так говорю ж — я пришла, стояла внизу с Машей-маленькой, а она допоздна была вчера у швей, и они ей рассказали. И тут, откуда ни возьмись, тот кавалер. Здоровенный такой, плечистый! Видать, в армии служил, может, из унтер-офицеров.

— А ведь Мухоморовна может знать правду, — догадалась Федька. — Она же там самая опытная, всем дансеркам платья подгоняет. Коли брюхатость — она точно первая узнает.

— Она и за две недели до брюхатости узнает! — развеселилась Малаша. — Вредная старуха, ой, вредная!

Федька взяла из-под платка записку и спрятала на груди — как если бы шнурованье оправляла.

— Вот, гляди, — Малаша, достала, показала Федьке маленькие сережки с рубинами и тут же завернула их в лоскуток. — Мне к лицу?

— По-моему, не очень, а где ты их взяла? — спросила Федька.

— Тс-с-с… — Малаша опять перешла на шепот. — Мне Платова дала…

— За какие труды?

Федька забеспокоилась — не дай бог, Анюта пытается через глупенькую Малашу подобраться к Саньке, чтобы устроить его встречу со своим откупщиком. А этого делать нельзя, пока всем не станет ясна его невиновность, ведь подозрительный откупщик может сдать фигуранта с рук на руки полицейским сыщикам.

— Ох, матушка, что было!.. Она меня с собой на Итальянскую улицу возила…

— Ну и что?

— Мы там прогуливались, прогуливались, у меня руки-ноги замерзли.

— С ума вы обе сбрели?

— Нет, а ей надо было одну девицу увидать. Феденька, ты знаешь, что ее толстопузый хрыч другую высмотрел и сватается? Ну так она хотела докопаться — кто такова, хороша ли… Феденька, она — знаешь, как Психею рисуют? Ей, я чай, и шестнадцати нет… Плохи Анюткины дела.

— Да уж, — согласилась Федька. — И что она? Ревела?

— Нет, одно твердила: свадьбе не бывать!

— Да что она может?

Малаша пожала изящными плечиками.

— Мы и завтра туда поедем, — сказала она. — Только Платова в мою старую шубку переоденется. Она хочет с горничной из того дома знакомство свести, а я чтобы ей помогала.

— Есть ли где театр без интриг? — безнадежно спросила Федька.

— Она эту свадьбу расстроит, — уверенно заявила Малаша. — Я отродясь ее в такой злости не видывала.

— Меньше бы ты в ее дела совалась.

— Так ведь платит. А мне приданое собирать надо, — призналась Малаша. — Может, если будет приданое, то и Бес на меня иначе глядеть станет? Он-то отчего к Макаровой подкатывался? Оттого, что у нее деньги есть. А ей уже тридцать. Ей-богу, тридцать, мне швея Тихонова сказывала, она шила Наташке платье нимфы, еще когда в Москве замирение с турками праздновали! Помнишь, всех туда повезли танцевать, а мы, маленькие, в школе остались? Ведь и тебя возили!

— Да… — припоминая, сказала Федька. — Мне то ли одиннадцать лет было, то ли уже двенадцать, я амурчика танцевала. А только ты с Анюткой поосторожнее. Мало ли какой вздор она в голову посадит — и тебя впутает.

— А что она может сделать? Разве что к родительнице той невесты прийти и брюхатость показать? — догадалась Малаша.

— Ох, и взбеленится же ее старый хрыч! — Федька невольно рассмеялась.

До репетиции было еще время, она побежала в зал и там, в полном одиночестве, развернула крошечную записку.

«Любезный друг! — так начиналось послание. Федька подпрыгнула и закружилась. Она была счастлива безмерно. — Я нахожусь в надежном месте, под покровительством человека, который может мне помочь, — прочитала она далее. — Мне обещано содействие. Как только будет возможно, я вернусь. Друг твой А.»

— Друг твой… — вслух произнесла Федька. — Друг твой…

Она еще раз прочитала записку, подивившись, какой, оказывается, у Саньки четкий и выработанный почерк. И задумалась — выходит, теперь уже незачем сидеть голой перед живописцем?

Федька привыкла жить самостоятельно и, как все танцовщицы, знала, что милость покровителей ненадежна. Из Санькиного послания она поняла, что дело тут таинственное — и впрямь, кому нужен молодой фигурант, чтобы ни с того ни с сего начать его вызволять из неприятностей? Хотя «человеком» Санька мог из соображений секретности назвать и даму. Поняв это, Федька словно с небес наземь шлепнулась. Но, с другой стороны, Санька еще слишком переживал смерть Глафиры, чтобы вдруг оказаться в чьей-то постели.

Решив, что покровитель покровителем, а заработанные ею деньги могут пригодиться, Федька спрятала записочку на груди и вернулась в уборную.

Спектакля в тот вечер не давали, а репетировали.

Вечером Федька неторопливо вышла из театра. Шапошников обещал, что ее не станут преследовать, и было любопытно, сдержит ли он слово. Она пошла через площадь, направилась к Харламову мосту, причем спрямила путь — сперва переулками, потом вдоль Екатерининской канавы. Места были в этот час безлюдные, время от времени она останавливалась и прислушивалась. Снег не скрипел, никто не шел следом. Похоже, Шапошников сдержал слово.

Идти было радостно — и легкая метелица веселила душу, и на груди лежала записка, первая в жизни Санькина записка. «Любезный друг!..»

Федька взяла извозчика, съездила на свою квартиру за чистым бельем и поехала к живописцу. Она хотела поблагодарить его и подробно доложить о визите в огурцовскую лавку, но он отсутствовал. Пришлось лечь спать. Но на сон грядущий она послала-таки Саньке тайный мистический знак — наиграла на клавикордах ту заветную мелодию. И на душе сделалось светло — как от предвкушения праздника…

Глава двенадцатая

Утром Санька завтракал в обществе Келлера.

— У тебя озабоченный вид, сударь. Здоров ли ты?

— Здоров, — отвечал Санька, — но обо мне в театре сильно беспокоится одна особа. И я хочу дать ей знать о себе.

— Пиши записку, — велел Келлер, — наш человек отнесет и передаст в собственные руки.

Тут-то Санька и растерялся. Он был известный грамотей — делал в каждом слове по две-три ошибки, а запятые не признавал вовсе. Впрочем, в береговой страже он почитался за человека образованного — как-никак, весь «Письмовник» прочитал и «Сказки» Аблесимова. Перо в руки он брал очень редко — а если бы не младший братец, ради которого дома держали чернильницы с перьями, то и не вспомнил бы, когда в последний раз вывел пару строчек.

К счастью, Санька вспомнил, что никогда не писал Федьке записочек, а, значит, она не знает его почерка. То есть самому маяться не обязательно.

Он продиктовал Келлеру послание такого смысла: я-де безопасен, нахожусь в надежном месте и сыскался покровитель, который поможет привести дело к благополучному исходу.

— Кому передать? — спросил Келлер, изложив слова так, как полагается человеку вежливому.

Санька задумался. Если напрямую Федьке — посланец, вернувшись, донесет, что у румянцевской приятельницы на роже черти горох молотили. А было же с ней условлено, что посредницей станет Малаша, та хоть прехорошенькая…

— Фигурантке Маланье Тихоновой. И спросить ее потихоньку, как там, в театре, что обо мне говорят…

— Будет исполнено.

Келлер вышел, пропадал минут десять, вернулся и сказал, что записка отправлена.

— А теперь собирайся, сударь, в гости.

— Куда?

— К госпоже Лисицыной.

По Санькиной физиономии Келлер понял, что дама подопечному не слишком понравилась.

— За все платить надобно, — сказал он. — Тебя из неприятностей вытащат, а ты послужи — дело-то несложное, махать за ветреницей.

— Какая она ветреница? — удивился Санька. — В ее-то годы?

— Она у нас шалунья, — загадочно ответил Келлер. — Ты по роже не суди, она по амурной части такое выделывает, тебе и не снилось. Слушай — она станет тебя зазывать на свой вечерний прием, искокетничается, ты не соглашайся, выдумай что-нибудь. Скажи — в иное место зван, к знатным особам. Она учнет делать тебе авансы. Тоже держись стойко.

— Это будет нетрудно, — буркнул Санька, страх как не любивший крупных грудастых дам.

— Но намекни — может быть, когда-нибудь…

— Когда рак на горе свистнет.

— Шутить я не хуже твоего умею, — сообщил Келлер, — а то и получше. Мне за шутки деньги платят. Эта госпожа Лисицына, коли с умом за дело взяться, поможет нам побольше узнать про убийство Глафиры Степановой… Я не вру, чтобы тебя к ней в постель таким манером загнать. Как раз в постели тебе делать нечего. И знаешь почему?

Санька совсем растерялся. Такая новость — а Келлер бубнит со скучным видом! Можно ли ему верить?

— Не знаешь… Растолкую. Наша госпожа Лисицына притворяется, будто страстно любит супруга. Надо сказать, удачно притворяется, вашим театральным лицедейкам бы у нее поучиться. А сама бегает ночью к кучеру — парень он видный. Ублаготворяет, надо думать, знатно. Коли ты сразу к ней под одеяло прыгнешь, может статься, окажешься тому кучеру недостойным ривалем. И она сразу на тебе большой дубовый крест поставит.

— Это почему ж недостойным?!

Санька знал, что Анюта весьма им довольна, и сильно обиделся.

— А потому — я к тебе в штаны не заглядывал и богатства твоего не знаю. Кучер же богато природой одарен, а она, видать, именно это качество в мужчине ценит. Потому ее и нужно подольше водить за нос. И не просто так, а с намеком: коли она-де свободна была бы, так ты бы первый к ней свататься прибежал.

— Этого еще недоставало!

Он прошелся взад-вперед, всем видом показывая недовольство.

— Ты должен ей понравиться, — уверенно сказал Келлер. — Она очень рано вышла замуж. Ее взяли за красоту из бедного житья. А она умна, понимает — за мужа надобно держаться. Потому никаких светских любовников за ней не числится. Кучер — тот для плоти. У нее никогда не было романа с молодым человеком, красивым и стройным, как сильф, понимаешь? Пусть ее душа заговорит — разумеется, если у нее еще осталась душа, а статочно — при последнем издыхании… Не беспокойся — тебе и делать ничего не придется. Покровитель твой снабдил отменным талисманом! Только болтай о себе поменьше.

Келлер указал на перстень.

— Это любовный талисман?

— Считай, что так.

Санька вздохнул.

— Конечно, ты, сударь, можешь в любую минуту покинуть нас и вернуться в театр, — ехидно сказал Келлер. — Но тогда ты лишишься покровительства знатной особы — это раз. Два — тут же попадешь в объятия управы благочиния — и толкуй ей, где ты провел ту ночь. А три — вылетишь из фигурантов. Театральное начальство не больно тобой дорожит, а ты ведь уже четвертый день в театре не показываешься. Так что оставайся-ка ты сильфом и выполняй приказы покровителя, это тебе лишь на пользу пойдет.

— Отчего вы — сильфы? — спросил Санька.

— Оттого, что мы всюду проникаем незримо, почти бесплотно, и видим то, чего простые смертные видеть не должны. Это выдумка Жана — но выдумка отличная, — сказал Келлер. — Он придумал нам славные имена. А потом из нашей добычи будет составлен новый журнал, который разойдется по столице огромнейшим тиражом — в тысячу двести или даже тысячу пятьсот книжек! Слыхал ли ты когда про такой журнальный тираж? Для столицы и пять сотен — много. Жаль, что ты не пишешь — мы бы тебе тоже имечко придумали. А так ты пока безымянный сильф. Но с твоей помощью будет написано немало писем для «Кабалистической почты». Погоди, сударь, — а ты что, вообще никогда писать не пробовал?

— Нет! Не пробовал! — заорал Санька.

— Ну и черт с тобой, не пиши. Так вот, мы добываем правду для нашего журнала, а правда — товар редкий. Имен мы не назовем, да черта ли в именах? И так все узнают, о ком мы пишем. И даже весьма известных в обществе лиц узнают! Жан готовит письмо о человеке, которого ты непременно знаешь, напишет — дам почитать. А теперь перестань злобствовать, вот-вот явится волосочес.

Санька с маху шлепнулся на кушетку. Он не знал, как передать свое возмущение. Его горе, его судьба — выходит, лишь повод, чтобы компания типографщиков печатала околесицу?

Тут из сеней донеслась песня.

Покидает солнце воды

И восходит в высоту.

Ясный день всея природы

Открывает красоту! —

бодро горланил Никитин. Он ворвался, хлопнул по плечу Келлера, вскочил на табурет и продолжал петь, потрясая руками, радостный и беззаботный.

— Слава те, Господи! Сдаю тебе нашего голубчика с рук на руки, — сказал Келлер. — Умаялся ему умные мысли внушать. А у меня еще полно работы. Туманский сказал, что загадку мою про перышко берет, но велел писать не столь пространно.

— А дал ли что за образец? — поинтересовался Никитин.

— Нет, да образец у меня в голове имеется, — и Келлер продекламировал:

Стоит древесно

К стене примкнуто,

Звучит прелестно,

Быв пальцем ткнуто.

— Царь Небесный! — воскликнул Никитин. — Какую древность ты помнишь! Это же пиита Тредиаковского!

— Ну и что? Загадка-то хороша. И лучшей загадки про клавесин я не знаю. А каков лаконизм? «Стоит древесно, к стене примкнуто» — ни одного словечка лишнего! Ладно, я в кабинет пошел, рабочая-то комната занята.

— Опять приступ малеванья?

— Он самый.

Келлер и Никитин дружно и громко вздохнули.

— А виньетку-то он изготовил? Хоть одну?

— Да, вот виньетка, и отменная.

Келлер показал Никитину листок. Санька тоже потянулся к бумажке. Там был изображен тушью двухвершковый старичище с длинной бородой, по видимости седой, в шапке особой конической фигуры и длинном платье, усеянном звездами, в поясе с изображением двенадцати крошечных знаков Зодиака. В руках он имел трость, которая была свита, по подобию модных соломенных тросточек, из трех ветвей; на шее, как щеголеватая красавица, имел большой медальон.

— Это кто ж, Астарот? — спросил Никитин.

— Он самый.

— А мы где ж?

— Сильфов он еще не рисовал. Жан с утра привез черновики писем, и надобно их сегодня свезти к Моське.

— Как будто Моська в состоянии оценить тонкости русской речи!

— Надо, брат Дальновид.

— Свезу, брат Выспрепар… Что ж это волосочес не идет?

Санька до той поры жил лишь театральными заботами, радостями и интригами. Мир типографщиков был ему чужд совершенно. И ему очень хотелось обратно в театр, в уборную береговой стражи, и на лестницу, ведущую к сцене, где так приятно услышать Анютин шепоток: «Буду ждать тебя в карете…», и даже в какой-нибудь закоулок, где можно обо всем потолковать с Федькой, — желательно темный закоулок, чтобы не видеть рябого лица.

И он вдруг решил — хватит. Неведомо, что может, а чего не может подозрительный покровитель с черной левреткой.

Неведомо, какой прок от писанины в журналах. Обещаний — прорва, а что на самом деле — один бог знает; а сдается, что сплошная загадочная болтовня. А от непонятного нужно держаться подальше.

Мысль была простая — сбежать. При первом удобном случае — может, в Гостином дворе, может, прямо на Невском. Сперва можно укрыться у Гриши Поморского, узнать от него, что делается в театре. Потом через Гришу вызвать на свидание Федьку. Может, и убийца давно найден, а эти штукари морочат голову?

Волосочес опять изготовил из него модного красавчика. Потом перед зеркалом уселся Никитин — ему тоже хотелось блистать. Потом оказалось, что время обеденное. Наконец выбрались из дома и поехали на Фонтанку, к госпоже Лисицыной.

— Ты, брат, главное — молчи и мечи огненные взоры, — поучал Никитин. — И позы принимай, позы! Рукой вот этак делай!

Санька молчал и дулся. Он не желал слушать Никитина. Причина была не только в госпоже Лисицыной. После ночного приключения во дворце Санька его побаивался. Этакий крошечный, шумный, чем-то похожий на крикливого попугая, — и отважно кинулся в ночное побоище, что там натворил, неизвестно; может, сам же отправил бедного старого священника на тот свет; а может, и соврал, кто его разберет…

Оказалось, что госпожа Лисицына съехала со двора, понеслась по лавкам, взяв с собой чтицу, госпожу Суходольскую. А такие вылазки менее двух часов не длятся, и то — если даму не занесет в гости к мужниной родне.

— То бишь, она может оказаться или у Васильевых, или у Ухтомских? — уточнил у привратника Никитин.

— Да, ваша милость.

— Ну и дурак же я! — воскликнул Никитин. — Поехали прочь! Она точно у Ухтомских.

И, когда сани отъехали подальше, сказал Саньке:

— Вот видишь ли, так вышло, что те господа, которых мы во дворце поколотили, и есть братья Ухтомские. Я чай, валяются сейчас у маменьки своей с синяками и шишками. Может, кто и с поломанной рукой.

— Ухтомские?

— Помнишь, я спрашивал, не примечал ли ты их в театре?

— Помню.

— Ну так, сдается, они к смерти госпожи Степановой основательно причастны. А их маменька — супругу нашей госпожи Лисицыной родная сестрица. Ты запоминай родство-то, пригодится. Был основоположник рода — Петр Васильевич Лисицын, единственный сын Василия Лисицына, обер-офицера драгунского полка. У него было четверо… нет, для простоты — трое детей. Про четвертого потом расскажу. Старшая — дочь Марья, средний — сын Николай, младшая — дочь Екатерина. Марью отдали замуж за князя Степана Ухтомского, у нее сыновья Орест и Платон, оба конногвардейцы. Екатерину отдали за отставного кирасирского полковника Васильева. У нее дочь Марфа. Николай Лисицын был женат не помню на ком, детей не случилось, жена померла, он взял молодую — это и есть госпожа Лисицына. Со всем этим семейством тебе, брат сильф, придется познакомиться.

— Для чего?

— Для того, что так угодно твоему покровителю. Ты, видно, еще не понял, что он особа влиятельная.

— Да кто он таков?!

— Сего пока сказать не могу.

И Санька еще более уверился, что ему морочат голову и водят за нос.

Нужно бежать и узнать хотя бы часть правды. Он уже боялся верить любому слову Никитина или Келлера. Слов-то было много, но вот искать Сеньку-красавчика, посредника между Глафирой и ее загадочным обожателем, эти господа, похоже, вовсе не собирались. А только плетут околесицу про незримых и всевластных покровителей.

Когда, прогулявшись по лавкам и купив для Саньки всяких модных безделушек, вроде пряжек и пуговиц, Никитин привез его домой, там их ждал Потап и доложил: в театре побывал, записку передал, в ответ услышал, что о господине Румянцеве беспокоятся, но нашелся-де и другой подозреваемый, а кто таков — того ему Маланья Тихонова не объяснила.

— Ф-фух! — ответил Санька. На душе полегчало. Теперь, выходит, можно и возвращаться — с риском схлопотать немалый штраф, ну да это пустяки, деньги на то и круглые, прикатятся, укатятся, опять прикатятся. Тем более — на носу премьера русской комической оперы про ямщиков, наверняка будут наградные.

— Ты пришивать пуговицы умеешь? — спросил Никитин. — Вот и займись. Вечером поедем с визитами.

Но что-то помешало, визиты не состоялись, Санька остался в гостеприимном доме. Он помышлял о немедленном бегстве, но сильфы, как видно, предусмотрели такую возможность: Никитин убежал, зато вернулся, исполнив какие-то поручения, отставной унтер-офицер Потап и засел в гостиной, да не просто так, а с книжкой о приключениях Бовы-королевича.

Драться с Потапом, чтобы вырваться на свободу, Санька побоялся. Он пошел бродить по дому, чтобы составить мнение о его планировке. Будь фигурант пограмотнее, он сравнил бы строение с критским Лабиринтом, в коем где-то сидит быкоголовый Минотавр. Но он знал из мифологии главным образом Юпитера, Меркурия, Венеру, нимф, сатиров, то есть тех, кто попадался в балетах.

Коридоры в доме соединялись под какими-то диковинными углами и выделывали выкрутасы. Санька, озабоченный поиском таких дверей, что сразу вели бы на улицу, по которой можно удрать, не увязая выше колен в сугробах, повернул налево, потом повернул направо, в незнакомый закоулок, и, пройдя с дюжину шагов, уткнулся в дверь. Она оказалась открыта, и Санька вошел в большую комнату, которая освещалась лишь огоньком лампады, висевшей в углу перед образом Николая-угодника.

В комнате пахло так, как за кулисами перед премьерой, когда привозят новенькие декорации и задники, на которых только-только высохла краска. Санька вздохнул — и затосковал. Если бы не рост — он стал бы уже вторым дансером, блистал, и все кричали: «Браво! Фора!», а к ногам летели б из партера кошельки с деньгами…

Санька любил театр, секунды торжества на сцене, и нельзя сказать, что жил ради них, — торжество-то достается дансеру, исполнившему арию, а береговая стража, стоя у него за спиной, только улыбается в лад. Скорее уж жил ради общей радости, когда последние звуки музыки смолкли, премьерный спектакль окончен, но публика бьет в ладоши, не унимается, показывая, сколько она всем довольна, в том числе — и слаженными движениями береговой стражи.

Запах разбудил тоску, Санька повесил голову. Но долго стоять столбом он не мог — огляделся по сторонам. Комната была обставлена странно — посередке возвышение в пол-аршина, а на нем — что-то вроде театрального топчана. Вдоль стен — какая-то еле видная мебель, на столе — вроде бы двусвечник.

Санька зажег свечки от лампады и тогда уж увидел главное в этой комнате — мольберт, который был укутан тряпицей. Он понял — в доме живет кроме балетного фигуранта еще и живописец. Из любопытства Санька снял тряпицу — и обнаружил целую картину, посреди которой была обнаженная женщина. Лица художник еще не намалевал, но тело, на Санькин взгляд, было восхитительно — лучше даже Анютиного.

Он несколько минут глядел на женщину, лежавшую в вольной позе, как если бы спала, проснулась и приподнялась на локте навстречу солнечным лучам из окошка. Он улыбнулся ее изящному колену и ножке с высоким выгнутым подъемом. Безмолвно похвалил небольшую, но округлую, как яблочко, грудь. Талия у безликой незнакомки тоже оказалась хороша.

Вспомнив, для чего сюда забрался, Санька выглянул в окно и увидел сад. Тут он понял, что дом больше, чем ему казалось: когда его привозили во флигель и увозили оттуда, он видел переулок и двор с тропинкой, а выходящих в сад окон не заметил.

Задув свечи и поставив двусвечник на прежнее место, он вышел из комнаты озадаченный. Оказывается, здесь бывает красивая женщина, а Никитин божился, что у них мужское царство, даже стряпухи нет. Решив, что постарается ее увидеть, Санька пошел к Потапу, а вскоре приехал откуда-то Келлер и объявил, что сегодня ночует в этом доме. Сели за поздний ужин, во время которого подали бутылки с венгерским вином, и Саньку к постели доставляли уже чуть ли не в охапке.

Ночью фигурант проснулся от некого естественного желания. Он встал, желание удовлетворил и задумался — а не сбежать ли? Время такое позднее, что все давно спят, можно потихоньку выбраться и уйти. Гриша Поморский наверняка впустит и расскажет новости. Есть, правда, деликатное обстоятельство — брать или не брать новую одежду, которую ему изготовили за немалые деньги. Расставаться с ней жалко… да еще перстень… Ведь ежели продать его, то год можно жить припеваючи! Сбежать в Москву, а лучше — в городок попроще, в Тверь или в Калугу, пойти по стопам Сеньки-красавчика, найти богатую вдовую купчиху да и жениться… и ко всем чертям послать береговую стражу…

Сражаясь с совестью и почти одолев ее доводами рассудка, уже мысленно поселившись в хорошем доме и помимо увесистой супруги обзаведясь любовницей, на той грани сна, где еще и действительность можно ощутить, и видения являются, Санька услышал голоса, довольно громкие.

— Заноси, заноси, — командовал незримый мужчина. — Боком… боком… так…

Мигом оказавшись у двери, Санька приоткрыл ее, сделав щель, которая позволила слышать лучше.

— Вот корпия и бинты, — зазвенел никитинский голосок. — Может, я доктора привезу?

— Сами сделаем перевязку. Выспрепар, не путайся в ногах… Потап, клади его… Григорий Фомич, где водка?

— Световид, ты ранен! — воскликнул Никитин.

— Ну, ранен, это не повод вопить на весь дом. Сперва его перевяжем, у меня только плечо задето. Закрой дверь, комнату выстудишь.

— Дивом, дивом спаслись! — сказал Келлер.

— Ты вот что, Выспрепар… ты сходи в сарай и принеси веревок, там должны быть какие-нибудь старые вожжи… а ты, Дальновид, помогай мне врачевать… разрезай на нем рубаху и держи его крепко…

— Вот водка, Дмитрий Иванович, миска, плошка…

— Подвинь сюда стол.

Незнакомый мужчина распоряжался по-хозяйски. Санька вспомнил того кавалера, который издали его разглядывал, — он, что ли?

Мимо двери быстро прошел Келлер со свечкой, оберегая ладонью огонек. Санька замер, но Келлеру было не до него.

Странные дела творились в этом доме.

— Не послать ли записочку Моське? — спросил Никитин.

— Рано, друг мой… да держи же его!.. Господину Моське мы доложим, когда все раскроем. И я хотел тебя просить — коли у нас такие новости, придержи, бога ради, Миробродовы творения, никому их не показывай.

— Обидится. От обиды он вредный делается…

— Знаю. Да только придется с ним как-то договориться.

— Ты уж сам, Световид, тебя он, может, и послушает.

— Не послушал же, когда я пытался предотвратить эту нелепую ссору с Княжниным. Жан, говорил я ему, этот господин был к тебе добр, а недостатки и нестроения есть в каждом семействе, и все женщины некстати языкасты. Нехорошо писать комедии про семейство своего благодетеля. Просто — нехорошо, как бы ты на него вдруг ни озлился. Так нет же — вместо того, чтобы спрятать свою «Бешеную семью» в сундук, снес ее в театральную дирекцию.

— Помяни мое слово — сцены этой опере не видать.

— И слава богу, Дальновид.

Санька вспомнил круглолицего юношу, которого все считали талантливым. Оказалось, этот неуклюжий гений был еще и несговорчивым.

— Но если он поймет, что издание «Кабалистической почты» откладывается…

— Ничего не случится, он свои переводы и письма не заберет — ведь больше они в столице никому не нужны. А если и заберет — то потом когда-нибудь, найдя других издателей.

— А не обратится ли он сгоряча, через Моськину голову?

— Будем молить Бога, чтобы он до этого не додумался. Тот господин может, выслушавши да Миробродовых творений начитавшись, посмеяться от души и слишком рано дать им ход.

— А знаешь, Световид, я бы предупредил Моську, — сказал Келлер.

— Тут ты прав. Я сейчас же напишу ему. А Потап рано утром отнесет записку. Мы доведем все это дело до сведения двора, но не сейчас и не так.

Санька слушал, затаив дыхание, и при последних словах Световида перекрестился. Кто же эти люди, чем занимаются, в каких боях получают раны, и отчего все это должно быть занимательно для самой государыни? Уж не заговорщики ли они?

О последних у фигуранта было самое туманное понятие — как и все танцовщики, он мало интересовался о событиях за пределами театра. Разве что новости светской и придворной жизни ему любопытны — не знать придворных сплетен в столице было признаком феноменальной глупости. Даже торговки ветошью могли сообщить, кто из придворных дам выходит замуж, кто из кавалеров к кому сватается, и во сколько обошлась государыне новая коллекция камей и медалей, купленная по ее приказу в Париже.

Однако даже береговая стража знала о несогласиях между государыней Екатериной Алексеевной и ее сыном Павлом Петровичем; знала, что «молодой двор» в Гатчине противостоит «старому двору» в столице, и из этого вырастает множество опасных интриг. Хотя государыня и не посылает знатных заговорщиков на эшафот, тех несчастных, что им служат, ждут многие неприятности, и их жизненный путь завершится, скорее всего, на сибирской каторге.

Немудрено, что Санька перепугался. Зная, что население подозрительного дома не спит, он решил отложить побег на сутки. И стал слушать дальше. Но больше двор и загадочный господин Моська не поминались, а Световид рассуждал о медицине, выказывая в ней некоторые познания.

В береговой страже не было принято обращаться к докторам — лечились сами, умели вправить вывихнутый сустав, растереть больное место, истребить горячку. Санька и сам кое-чему научился — и его перевязывали, когда «машина славы», она же глуар, чересчур быстро спускаемая машинистами, ободрала ему плечо, и он перевязывал растяпу Бориску, налетевшего в темноте на угол, да такой острый, что кожа на виске оказалась рассечена, будто ножом. Поэтому Санька мог оценить знания Световида и его спокойствие — мало приятно, когда тебе промывают рану водкой.

Потом все стихло. Но из сего не следовало, что заговорщики спят. Санька опять забрался под одеяло, вытянулся во весь рост и подумал, что неплохо бы запасти впрок этого удовольствия — обычно все постели были ему коротковаты.

Наутро явился Никитин — осунувшийся, насколько это было возможно при его маленькой худенькой рожице.

— Вставай, сударь. Уж сегодня-то мы должны эту чертовку изловить.

Санька уныло полез из-под одеяла. Махать за дородной щеголихой Лизой ему совершенно не хотелось.

— Ну вот выше ты меня чуть ли не на аршин, — сказал Никитин, глядя на долговязую фигуру в исподнем. — И это единственное твое преимущество. И что же? Дуры бабы от тебя млеют, а от меня — нет!

— Хочешь, сведу с доброй девкой? — спросил Санька. — Ей бы замуж выйти за хорошего человека и дурь из головы бы выкинуть.

— А кто такова?

— У нас в театре служит. Ростом, поди, тебе под стать, сложена отменно, одна беда — оспа ее попортила, — прямо доложил Санька. — Вот ее никто из наших замуж и не берет, а кого кроме наших она знает? А девка — золото, добрая и… и предана будет до гроба!

Санька считал, что выразился наилучшим образом и немало был удивлен, когда Никитин расхохотался. Это было даже обидно.

— С лица не воду пить, — буркнул он. — Ежели б ты с ней поладил, горя бы не знал, она и заботливая, и честная, я ее со школы знаю… а рожу-то притираниями замазать нетрудно… Когда она на сцене намазанная пляшет, ввек не догадаешься, что болела. И оспа только лицо рябым сделала, ресницы и волосы пощадила, а то бывает, что вылезают, бывает, что и слепнут…

— Намазанная, выходит, хороша собой?

— Да, — неуверенно ответил Санька, пытаясь вспомнить Федьку в наряде нимфы или поселянки. И вдруг увидел — прямо перед глазами, и вдруг понял — если бы не оспины и не потемневшее лицо, была б хороша…

— Ну так отслужишь нашему покровителю — тогда и сведешь, — сказал Никитин. — Перстенек не потерял ли? Гляди — дорогой, дороже всего этого домишки.

— Домишко тоже не дешевый, — заметил Ркмянцев. — Тут драгунский полк на постой разместить можно.

— Это верно. Я тут сперва блуждал и в разные концы забредал.

— Дом покровителю нашему принадлежит?

— Нет, другому человеку. А коли та фигурантка так хороша, как ты сказать изволил, чего ж сам на ней не повенчаешься?

Санька ничего не ответил. Не мог же он сказать щупленькому крошке Никитину, что для него и рябая сойдет. Поглядев на новоявленного приятеля свысока, Санька подумал даже, что Федька для этого карлика чересчур хороша. А рожа — что рожа? Впотьмах оспин не видно.

Глава тринадцатая

Утром Лиза проснулась, вспомнила вчерашний вечер в доме госпожи Фетисовой и пришла в отчаяние. Проще всего было пригласить молодого вертопраха в гости. Но как его принимать среди рухляди? В нежности к мужу и заботе о сокращении расходов она, кажется, перемудрила. Он мог гордиться тем, что жена не вкладывает бешеных денег в модную мебель и сама вышивает диванные подушки, он мог похваляться ее экономностью! Но сейчас-то требовалась дорогая и модная обстановка! В иной принимать господина Морозова негоже — слишком многое зависело от его визита.

Лиза приказала подавать завтрак, а сама ушла в комнату и оттуда принялась кричать, вызывая горничных и компаньонок, грозясь запороть насмерть лакея Авдюшку, в чью обязанность входила и мелкая починка мебели. Когда явился разбуженный Лисицын, то увидел на полу кучку дощечек и тряпочек. Ящик с бельем, который Лиза вздумала сама вытянуть из комода, развалился прямо в руках и даже оцарапал запястье.

Полтора часа спустя, одевшись и убравшись с невероятной для дамы поспешностью, она отправилась в поход — искать мебель для гостиной, а также туалетный гарнитур. Муж настоял, чтобы заново обставить ее комнату и полагал, будто сам до этого додумался. Лиза несколько раз повторила, что счастлива и в окружении старой мебели, что Авдюшка все починит и склеит, а потом позволила мужу уговорить себя и бросилась ему на шею с искренней благодарностью.

Она видела в гостях модный гарнитур работы Семена Самарина: стол с полукруглым вырезом, с овальным настольным зеркалом на шарнирах, два подсвечника, парные вазы под пудру для волос, стул и скамеечка под ноги. Дорогой — стальной, с серебряными инкрустациями. Можно попробовать поискать нечто похожее из темного дерева с бронзой. А подсвечники и вазы купить все же стальные, подножную скамейку — тоже. Если не полениться и объездить весь Санкт-Петербург, можно собрать отменный гарнитур. А можно вывесить билеты в Гостином дворе или на Морском рынке «у столба» — требуется-де столярного дела мастер.

Сейчас, когда внезапно удалось свести знакомство с господином Морозовым, Лиза могла строить великолепные планы. Морозов — молодой вертопрах, увлечь его будет несложно. Главное — не выглядеть провинциальной помещицей, которая не знает толку в модах и не имеет денег на дорогую мебель. И через него, через безмозглого красавчика, попасть наконец в окружение самого Светлейшего князя!

Однажды Лизе это почти удалось. И тоже внезапно. Однако она не сумела воспользоваться случаем и полгода корила себя за неуклюжесть и глупость.

Она оказалась в обществе, где шла большая игра. В сущности, она попала туда случайно и не ожидала увидеть в гостиных столько знатных особ. К счастью, Лиза была хорошо одета и отменно причесана, а кружева, обрамлявшие низкий вырез малинового платья из французской материи, шитой шелком, были сработаны во фламандском городе Малин, — человек, разумеющий в моде, должен оценить это сочетание. На пальцах дорогие перстни, в том числе и лучший — подарок мужниной сестрицы Марьи Петровны — с крупным солитером, окруженным рубинами, удивительно точной огранки, а формы — такой, что Лиза не знавала подобного в столице: на палец возвышался над оправой.

Лиза сперва все жалась к стенкам да к уголкам, хотя дама, с которой она приехала, чувствовала себя отменно и веселилась от души. Вдруг все стихло — и музыка, и голоса: прибыл некто долгожданный. Лиза оказалась недалеко от дверей, к которым устремились охотники первыми приветствовать гостя, и увидела высокого плечистого кавалера, с грудью сплошь в звездах, при этом причесанного небрежно и не напудрившего русых, от природы кудрявых волос. Он улыбался, но взгляд был для человека непривычного страшноватый — левый глаз мертв, правый глядит рассеянно.

Кавалер оглядел Лизу насколько смог на ходу: она знала, что он оценил пышную, низко открытую грудь и правильное лицо. Ее охватил восторг: шанс, шанс! Сам Потемкин готов был позвать в опочивальню! Этого шанса нельзя упускать — судьба помахала перед носом пропуском в высшее общество, и Лиза пошла следом туда, где для него спешно освобождали ломберный стол.

Он сел и выложил на стол несколько крупных камней без оправы. Беседуя, он по-всякому поворачивал их пальцами, тер друг о дружку, заставлял описывать круги по ладони. Рядом с камнями спутник князя, обрусевший казанский татарин, положил небольшие листки бумаги и карандаш. Потемкин любил по ходу разговора делать какие-то загадочные заметки.

Пока сдавали карты, он еще раз посмотрел на статную даму, не сводившую с него глаз. Это было замечено — Лизу позвали играть в реверси за соседний стол.

Нельзя было выглядеть нищенкой, если в двух шагах от тебя — сам Светлейший князь. Лиза проиграла двадцать червонцев. Потом дивным образом составилась партия в вист — все те же добрые люди, проследившие потемкинский взгляд, взяли в четверку игроков Лизу. И тут счастье изменило ей — татарин (потом она узнала — это был секретарь князя Попов) что-то ему нашептал, отчего Потемкин сделался задумчив. Он играл кое-как, то и дело отвлекаясь на листки, но Лиза играла от волнения еще хуже.

Она проиграла князю лучший свой перстень, проиграла с умыслом — чтобы умаслить, завлечь, вынудить на щедрость и на более близкое знакомство. Но он пренебрег — взял перстень, сунул в карман да и уехал.

Больше в том доме Лиза не бывала. Но внимание князя запало в душу, да и перстенька было жалко. Мужу она ничего не рассказала — он в ее шкатулки с украшениями не заглядывал, стало быть, и каяться незачем.

Но судьба все же оказалась благосклонна к Лизе — послала Морозова с приметным перстнем на пальце. И указала путь — вот через кого можно свести настоящее, а не кое-какое знакомство со Светлейшим. Он щедр к своим — если дарит юного щеголя таким перстеньком. Правда, его окружает такая свита, что половину можно сразу сдавать в петровскую Кунсткамеру: певцы, плясуны, уроды, шуты гороховые, есть даже прыгун, который с места может перескочить через стоящего человека. Но он покровительствует людям молодым и достойным — как знать, не станет ли Морозов через полгода его секретарем?

Лиза знала — ей нужно только зацепиться, только один коготок запустить, дальше она справится и без долговязого щеголя, который, впрочем, недурен, и губы у него сочные, молодые…

Господин Морозов ей понравился — но не только тем, что мог привести в ее гостиную знатных особ, которые запросто приняты у Светлейшего князя. Он был хорош собой — однако и не сладкий красавчик, эту породу она не выносила. Он был тонок и плечист — именно таков, что вообразишь его среди смятых простыней, и сердце зайдется. Однако ж его близкое знакомство со Светлейшим было на первом месте.

Разумеется, за одно утро обстановку в доме не меняют, но хоть что-то сделать можно — если не скупиться. Лиза готова была тратить деньги, но осмотрительно. Лавки нужны ей были, чтобы составить представление о новом облике своих гостиных, и вскоре первое приобретение было сделано — она купила модный круглый столик со стеклянной столешницей и распорядилась отправить его домой. Вскоре нужные мысли явились — и она высадила взятую для услуг девку, наказав ей бежать домой и велеть дворецкому Ивану Данилычу спешно вызвать хороших мебельных обойщиков.

Непременным завершением долгой торговой вылазки было катанье по Невскому. На сей раз в санки заложили не Желанного, а Любезного, и как не похвалиться красавцем рысаком.

Проезжая вдоль каменной стены в полтора аршина высотой, над которой возвышалась деревянная решетка, Лиза подняла взгляд, чтобы увидеть часы на колокольне Казанского собора. Сам собор, стоявший за стеной посреди обширного двора, был невелик и в праздничные дни уже не вмещал всех прихожан, тем более, что туда нередко приезжала государыня с придворными. Она любила этот храм — здесь в достопамятном шестьдесят втором году принимала присягу Сената, Синода и двора, здесь праздновала все военные победы, здесь и сына Павла женила на принцессе Гессен-Дармштадтской.

Соборная колокольня в двадцать восемь сажен, и шпиц ее был обит блестящей жестью. Когда Лиза высматривала положение стрелок на часах, бухнул колокол, извещая, что уже два часа пополудни. Перекрестившись одновременно с кучером и компаньонкой, Лиза приказала везти себя домой. Любезный прибавил ходу — позади остались и собор, и остановившиеся у стены, чтобы произнести краткую молитву, прохожие — иная старушка из простонародья земной поклон совершала со всем усердием прямо на улице, мало беспокоясь, что об нее кто-нибудь споткнется.

Из странствий Лиза привезла прекрасную плотную ткань, чтобы заново перетянуть кресла. Ее гостиная была мрачновата, особенно зимой, и ткань она выбрала бледно-лимонную, с большими причудливыми цветами, вроде чертополоха, и раскидистыми листьями. А ту с китайскими пейзажами, что сейчас была на креслах, Лиза полагала пустить на маленькие подушки для своей уборной комнаты. Она хотела перед тем, как потратить деньги, показать мужу свою бережливость, и смеялась в душе — не более полутора лет минет, и нужды в домашних комедиях не станет…

Когда она входила в сени, ей доложили, что изволили приезжать господа Морозов и Никитин, очень огорчались, барыню дома не заставши.

— Огорчались, — прошептала Лиза, спеша в покои. — Это славно!

Не зря, выходит, она велела делать столь глубокий вырез на платье.

Иван Данилыч доложил — за обойщиками послано, а барин ждет за столом. Пообедав с мужем, Лиза собралась навестить его сестру.

У Ухтомских дома было неладно — это Лиза поняла сразу по беспокойству дворни. Она прошла в гостиную, навстречу из внутренних покоев вышла Марья Петровна — неприбранная, в смятом чепце, очень недовольная. Старшая сестра любезного супруга — дама хмурая, вечно недовольная, и так ловко навострилась ныть и ворчать, что братец постоянно ссужал ее деньгами, причем Лиза не помнила ни одного случая, чтобы деньги в дом вернулись. Бывали между ней и Николаем Петровичем основательные стычки — чаще всего из-за ее сыновей, Ореста с Платоном, которые, по мнению Лисицына, моты и бездельники. Но вроде и правду говорил сестре Лисицын, а она умела так поворотить, что сам же и оказывался виноват. А ежели ее риторические ухватки оказывались слабоваты, то она прямо намекала, что, дескать, кабы не ее смекалка, Николай Петрович стал бы чуть ли не канцеляристом и жил на медные деньги.

Лиза всячески показывала, что ее эти дрязги не касаются, что она — молодая, неопытная, не желающая заниматься экономической арифметикой и доверяющая этот тяжкий труд старшим. Несколько раз она даже мирила мужа с его сестрой после особо суровых размолвок.

— Ты, чай, уж слыхала, мой друг, что у нас за беда, — не здороваясь, начала Марья Петровна. — Мои-то чадушки побитые домой приплелись! У Платоши рука сломана, в лубки взяли! Где, с кем подрались — молчат!

— Чуяло мое сердце! — всплеснув руками, воскликнула Лиза, всем видом показывая волнение. — Пойдем к ним, мой друг!

— Маврушка! Поди к господам, узнай — желают ли принять тетку Лизавету! — велела Ухтомская одной из девок. Лиза сохранила лицо неподвижным — она была лишь немногим старше обоих мужниных племянников. То, что Марья Петровна, которой пятьдесят, ставит ее на одну доску с собой, делает из золовки ровесницу, неприятно — ну да недолго эту дурость терпеть осталось.

— Женить их надобно, сестрица, — сказала Лиза. — Бог весть где шатаются, до беды недалеко. А Масленица на носу, гулянья, угощенья, без драк еще ни одна Масленица не обходилась, ты их попробуй дома удержать.

— Платошку-то теперь удержу, — пообещала Марья Петровна. — А что, есть ли кто на примете?

— Невест много, да вы, я чай, высоко метите.

Ухтомская поглядела на золовку с некоторым подозрением, словно спрашивая: тебе-то что известно о том, куда мы метим? Но Лиза была безмятежна. Не для того она потихоньку да помаленьку подсказывала мужу всякие хитрости, чтобы теперь себя выдать.

— Первым Платошу надобно женить, он старше, — сказала Лиза. — В этот мясоед уж не успели, а до Пасхи можно сговорить хорошую невесту. Потом — Ореста. Я сваху хорошую знаю, начну ее привечать. А то ведь как — в свете невеста блистает, а копнуть — и бриллианты у нее фальшивые, и деревеньки, что за ней, заложены-перезаложены. Если свахе заплатить, докопается до правды.

При этом Лиза знала, что свадьбам не бывать, и диво, коли братья Ухтомские в скором времени не поедут, лишенные чинов и дворянства, в Сибирь.

Оба конногвардейца ей нравились — если бы Платона, старшего, можно было определить в кучера, заместо Фролки, Лиза охотно бы бегала к нему по ночам, а младший, Орест, был, на ее взгляд, чересчур субтилен. Однако симпатии — симпатиями, а дело — делом. Слишком долго Лиза пробыла женой немолодого и неудачливого мужа, не сумевшего сделать ей ни одного ребеночка. Время, золотое время уходило — если теперь не использовать все возможности и не рвануться ввысь, то наступит самое неприятное в жизни женщины — плавное скольжение с вершин молодости и красоты к старости. Не так уж много времени отпущено, когда и ум уже развился, и тело еще соблазнительно. Лиза прекрасно осознавала, что вступила в эту пору, и уже строго рассчитывала — сколько месяцев может позволить себе потратить на тот или иной план, чтобы до тридцати пяти все сбылось наилучшим образом.

— Заплати, друг мой, я тебе все верну, — обещала Ухтомская.

— Ты лучше, голубушка моя, скажи, кто тебе мебели для гостиной продал. А то у нас и кресла, и стулья времен царя Гороха, гостей принять стыдно. Николаша велел мне все это спроворить, а я и не знаю, где взять.

— И-и, душа моя, что ж ты мне не сказала? — удивилась Марья Петровна, — Собственные мои людишки такие мебеля мастерят — куда там парижским! И дорого не возьму — хошь, променяю тебе большой комод красного дерева с банкетками на твои изумрудные сережки?

— Комод, поди, дороже стоит. Красное дерево в цене.

— Мой столяр Гришка тебе из ясеневой доски за неделю красную сделает — ни один мастер не отличит. Он ее вымачивает в сандале с квасцами, варит, воском и луком натирает, еще как-то мудрит. Потом купцу сдает и мне с того хороший оброк платит, да и сам живет барином, пешком, я чай, ходить разучился, всюду на извозчике. Коли у вас с Николашей есть в дворне парнишка смышленый лет тринадцати, присылай — Гришка его выучит. Не будешь над поломанным стулом страдать и мастера по всему Питеру искать. И дорого с тебя за учебу не возьму.

— Мы с Николашей это обдумаем, — сказала Лиза.

Она удержала усмешку — еще немного, еще год, и Гришка достанется ей без всяких денежных трат.

Пришла Маврушка, доложила, что молодые господа лежат в постелях с примочками, доктор-немец с ними возится, Акимка и Юшка помогают.

— Я завтра приеду, — обещала Лиза, — а ты мне дай дня на два, на три канапе, стол и кресла из зеленой комнаты, пока свои не куплю.

— При государыне Елизавете Петровне, Царствие ей Небесное, — Ухтомская перекрестилась, — так бывало: подымается государыня в поход, ну, хоть из Зимнего в Летний дворец едет, и следом везут целый мебельный обоз. А нет ее — и дворцы пустые стоят. Ладно уж, как не услужить роденьке? Присылай телеги, выручу!

Расцеловавшись с Ухтомской, Лиза поехала домой — следовало показать себя хорошей хозяйкой и пойти на поварню, присмотреть, как стряпают ужин, да чтобы муж увидел свою красавицу, занятую хозяйскими заботами.

Супруг приехал в прескверном расположении духа. Лиза думала, что судебная склока, в которой он увяз, тому виной, оказалось — все еще хуже. Это обнаружилось, когда они оба легли, и она, понимая неуместность амурных шалостей, заговорила тихо и сочувственно, словно идеальная сестра, каких в природе не бывает.

Он сперва не хотел ничего рассказывать и даже обругал Лизу. Но потом, когда она прижалась и стала целовать ему руки, признался: стряслась совершенно необъяснимая беда.

— Тот подлец, что дансерку в пекло отправил…

— Что с ним?

— Я рассудил — нельзя его оставлять. Коли бы все пошло так, как я задумал…

Тут Лиза, пользуясь мраком в спальне, позволила себе улыбнуться: кто задумал-то?

— …то, когда бы дошло до настоящего розыска, и до него бы добрались. А он, подлец, мало того, что изобретательность некстати явил, черт бы его побрал! Велено ж было — выманить ее, вывезти за город, там бы тело до весны не сыскали! А он — в театре, оттого лишь, что случай выдался!

Муж говорил прямо, без экивоков, поэтому Лиза молчала — не желала сбивать его с откровенного настроения.

— Так когда бы припекло, когда бы стали с пристрастием допрашивать, он не на Ухтомских показал бы, а на совсем другого человека… того, что деньги ему платил…

Лиза поняла — речь о Матвеиче, верном слуге, чья верность не раз бывала доказана на деле. Она знала, что во всем этом деле с убийством дансерки Степановой главный труд взял на себя Матвеич; знала, хотя ни разу не спросила мужа о подробностях. И нынешнее мнение об исполнителе убийства, скорее всего, было мнением Матвеича. Вряд ли он даже показал хозяину того подлеца.

— Ты знай, друг мой сердечный, что для меня ты всегда прав, что бы ни сделал, — пылко сказала Лиза. — И я всегда тебя защищать буду. Так что подлец?

— Мы с Матвеичем послали человечка, чтобы избавил нас от подлеца, и концы в воду. Все досконально обдумали. Помнишь, сыщики заподозрили одного молодого плясуна, что был в нее влюблен?

— Как я могу забыть то, что ты мне рассказываешь? — обиделась Лиза.

При этом она думала, что подлец, очевидно, чем-то согрешил перед Матвеичем, и еще думала, что в свой час придется как-то исхитриться, чтобы чересчур преданный слуга не принимал за нее решений и не внушал ей необходимость убийства неугодной особы. Способ был только один…

— Он, плясун этот, сгинул, и сперва это нам было на руку — пусть за ним погоняются, пусть найдут, пусть он глупостей наговорит, а потом мы своих убийц выставим — и с доказательствами! — продолжал супруг. — Того и ждали, чтобы плясуна изловили, а его все нет да нет. Стало быть, хорошо спрятался. Мне-то на него, на плясуна, бы и начхать, но Матвеич подсказал: от него польза возможна. У плясуна подружка-фигурантка, она, чай, знает, где он сидит, и сама там с ним ночует. Матвеич проверял — в комнате, что у коломенской мещанки снимает, она почти не бывает. И мы научили нашего подлеца — пусть девку выследит. Плясун-де нам надобен… А за ним пустили одного человека, мне его Матвеич и не показал, прямо сказал: тебе, барин, на такое рыло глядеть срамно, по нему каторга плачет. Его, сказывают, там Полкашкой прозвали, и он так-то человек надежный, только рылом не вышел. Я чай, ноздри рваные. И вот я так рассудил — коли бы наш подлец, за девкой идучи, забрел в переулки, то там бы его и оставить в сугробе до весны.

— Ты отменно хорошо решил, Николашенька, — тут же согласилась Лиза, поняв, что про сугроб сказал Матвеич, но никак понимания не показав.

— Так что ты думаешь? Подлеца-то отбили!

— Как отбили?

— А ты представь — выходит из театра та фигурантка и идет к Екатерининской канаве, она приноровилась по льду переходить. За ней — мой подлец. За подлецом — то рыло, Полкашка, что Матвеич бог весть где отыскал, с ножиком наготове. И совсем уж в подходящий переулок вошли. А за ним еще люди крались! И когда оно, каторжное рыло, на подлеца набросилось — так тут, словно с неба свалились, какие-то черти. Один — с пудовыми кулачищами. Он-то Матвеичева протеже и уложил. Наш каторжник отбивался, сказывал — не только в подлеца нож засадил, но и в кого-то из тех бесов. Ну так его кулачищем упокоили, а подлеца утащили. На кой?! На кой, я тебя спрашиваю?

Услышав это, Лиза не на шутку испугалась.

— Погоди, погоди, мой друг, — зашептала она, хотя в собственной спальне могла хоть вопить во все горло. — Я не поняла. Тот, кто удавил дансерку, — мало того, что жив, так еще и похищен?

— Да. Кому он нужен, Лизанька? Этого я в толк не возьму. Кто следил за ним, кто? Для чего спас? Полкашка, пока с раненым возились, как-то отполз, скрылся, не додумался подслушать…

— Погоди, Николаша… сейчас затаиться придется… послушай меня, ради бога!..

— Слушаю.

— Тот, который дансерку удавил, с тобой хоть раз встречался?

— Нет, с Матвеичем.

— Матвеича услать из столицы надобно. Можно в Макаровку… — Лиза вздохнула и задумалась. — Еще нужно увезти Акимку. Ты ему вели, чтобы Акимку с собой взял и до поры там придержал. Коли кто-то в это дело полез, нам… тебе нужно беречь всех, кто в суде может подтвердить, что Орест повенчан с дансеркой. Иначе все это дело развалится, словно карточный домик. Погоди… ты еще что-то желал сказать?..

— Нет, Лизанька, что уж тут говорить…

— Ты не бойся, слышишь? — зашептала Лиза. — У нас… у тебя все складно выходит. Дансерка неприступность изображала, пока дурак Орест на ней тайно не повенчался, тогда лишь ему далась. Потом он опомнился — да поздно, она уж с прибылью. Где он был в ту ночь, когда ее удавили, — неведомо. И где был Платон — тоже неведомо, да только не в столице, куда-то братцы уезжали. А они ее отыскали в театре, выманили на рандеву — да и удавили, и тело там же бросили. Они же все ходы и выходы в театре знают — наша гвардия там живмя живет. Все очень просто — даже самый бестолковый судья поймет, особливо коли ему хорошо растолковать!

— Ежели нашего подлеца не достанут и не предъявят, как туза из рукава. Тут-то он и растолкует, кто ее выманивал…

Лиза видела — успокоить мужа не удается.

— Давай тогда с другого конца начнем. Кому надобно этого подлеца спасать и предъявлять?

— Право, не знаю. У меня врагов нет.

— А батюшки твоего щенок?

Лиза не сразу выговорила это слово. И даже сама не ожидала от себя такого смущения при воспоминании о том человеке. Хорошо, что лежала головой на мужней груди, так что он не видел лица.

— Так он в Париже, поди.

— Точно ли?

— Точно? Он после того, как батюшка помер, вернулся оттудова, покрутился тут, видит — толку нет, да и укатил.

— А ну как вернулся?

— Да как же я это могу знать?

— Николенька, друг мой, скорее посылай Матвеича в Макаровку! Пусть узнает и доложит, жива ли еще Анфиса Кочеткова! Коли он вернулся — первым делом постарается старуху вызволить!

— Лиза, ты права. Но все говорили, будто он в Париже…

— Так Париж — не Африка, и оттуда месяца за полтора можно премило до Питера докатить. Друг мой, ступай, вели своему Юшке, чтобы с раннего утра доставил сюда Матвеича! И надобно денег дать ему в дорогу…

Лиза выбралась из-под пухового одеяла, вбежала в свою уборную, вернулась с ларчиком.

— Вот, ты мне на булавки давал, я приберегла! Бери, все бери! Чтобы Матвеич завтра утром вызвал Акимку и увез его…

— Ох, Лиза, его так просто не увезешь.

— Пусть придумает, догадается!

Она была взволнована беспредельно — настолько, что, вопреки своему обычаю, командовала растерявшимся мужем. План, который до этого дня успешно воплощался, дал трещину. Да и какую! Он был рассчитан на два года. Но сейчас придется все уплотнить, ужать, отсечь лишнее, затолкать события в несколько месяцев. Как, как?

Николай Петрович вылез из постели, окутался шлафроком, пошел будить лакея Юшку, спавшего обыкновенно в кабинете. Если пустить в ход колокольчик, проснется девка, что ночует в уборной хозяйки, всему дому раззвонит, что ночью лакей неведомо для чего понадобился, а то и подслушает.

Лиза села, поджав ноги и завернувшись в одеяло. Ее трясло. Она слишком долго притворялась спокойной, беломраморной, хотя внутри все кипело.

Разве она не заслужила счастливой жизни? Девчонкой беспрекословно пошла замуж за жениха на восемнадцать лет себя старше — женихова мать ее отцу дала денег, чтобы выкарабкался из долгов. Терпела, терпела, терпела! Возненавидела — и терпела, приспособилась — и терпела. Лучшие годы прошли под боком у неповоротливого и нелепого мужа. Сестра покойной свекрови, что ее по-своему любила, умерла. Кабы не она — жила бы Лиза не в своем доме, в достатке, а, поди, квартиру нанимала бы с постылым мужем, и никуда от него не деться…

— А, может, оно и к лучшему, — вдруг сказала самой себе Лиза.

Судьба подстегнула ее, как ленивую лошадь, судьба чуть ли не вслух сказала: пора! Хватит выжидать, все продумано, все рассчитано. И то, что появился господин Морозов, означает: Лизу уже ждут там, где за проигрыш в карточной игре расплачиваются горстью бриллиантов.

Наутро она вновь стала кроткой и ласковой женой; пристала к супругу с нежностями, зная, что вот-вот все в доме проснутся, получила два ласковых шлепка пониже спины и поцелуй в щеку. Теперь можно было заняться более важными делами — посмотреть, как работают обойщики, послать к Ухтомским телеги за мебелью.

Лиза призвала всю дворню, каждому дала дело, пригрозила страшными карами, и к явлению гостей все словно бы само собой образовалось. Правда, и гости прибыли не слишком рано, а после обеда.

О том, что Матвеич прошел в кабинет супруга, Лизе донесли. И она полагала, что Николай Петрович все ему растолковал, снабдил деньгами и приказал всеми правдами и неправдами выманить и увезти в Макаровку камердинера Ореста Ухтомского, Акимку, который даже не слишком много взял за тайны барина. Можно было хотя бы на полчаса перевести дух, да и обдумать дальнейшие шаги.

Довольная хоть тем, что гостиная преобразилась, Лиза сидела у рукодельного столика с вышивкой, одетая в домашний наряд, красиво выстеганную юбку и кофту цвета вер-де-пеш, скромного и неброского, достаточно светлого, чтобы показать изысканный вкус дамы. Ее свита расположилась там же — учительница музыки и пения мадам Анно наигрывала на клавесине и тихо пела модную песенку, чтица сидела на канапе, уткнувшись носом в книжку, и делала в ней карандашом пометки, фрау Киссель тоже была усажена рукодельничать — пусть гости видят, что в доме не молодые вертихвостки живут, но почтенные дамы; опять же рядом с фрау, выглядевшей, как бабушка взрослых внуков, Лиза блистала молодостью.

Ей доложили о двух кавалерах, она велела просить — и провела с ними три четверти часа в странной беседе. Господин Морозов отвечал односложно и не оценил Лизиных познаний в изящной словесности, зато господин Никитин определенно был от нее без ума и поддерживал беседу, в которой так и мелькали модные имена: Фонвизин, Херасков, Хемницер, Державин. Кроме того, Никитин то и дело заглядывал в вырез платья, а Морозов старался его не замечать, и это Лизу злило — коли тебе хозяйка не по душе, чего ж притащился?

Но перстень, словно нарочно выставленный напоказ, да еще так, что на него падал солнечный луч, не давал Лизе дуться и высокомерничать. Молодой вертопрах ей был необходим — и хотя умнее было бы отложить рывок в высший свет до того времени, как осуществятся все планы, Лиза не хотела упустить Морозова. Нужно было как-то сохранять приятельство с ним до того времени, как удастся этим воспользоваться.

— А что, господа, решили ль вы, как будете забавляться на Масленицу? — спросила Лиза. — Можно всем вместе поехать на горки. Сказывали, они уж готовы, и ледяной желоб чуть не в версту.

— С величайшей радостью, сударыня! — воскликнул Никитин.

— Да, сударыня, — сказал Морозов и пошевелил пальцем, от чего солитер в перстне выстрелил большой искрой.

— А не хотите ли, господа, провести вечер у моей сестрицы? Общество скромное, но приятное. Есть и девица на выданье! — Лиза усмехнулась. — Племянница моя такая, право, скромница, по балам не ездит, а потанцевать-то и ей охота. Можно было бы еще гостей назвать и сплясать контрданс в четыре пары, моя мадам Анно спела бы, да и Марфинька сама хорошо поет, и вы, господин Никитин, новых басен почитали бы. Составился бы премилый концерт!

— С превеликой радостью! — прямо завопил Никитин. — Мы, сударыня, стоим в трактире Кокушкина, и коли бы вы соблаговолили с утра прислать записочку, то в должный час и в должном месте мы бы оказались, как покорные рабы! Или же господин Морозов пришлет своего человека завтра утром — так, пожалуй, даже удобнее будет.

Тот кивнул. Лиза недовольно посмотрела на него — молодой человек, даже из провинции, мог бы быть малость поразвязнее. Чем он привлек внимание Светлейшего князя? Ростом и безупречной формой ног? С Потемкина станется…

Но, прощаясь, этот чудак Морозов целовал ей руку — и задержал ее пальцы у губ. Это уже было кое-что…

Лиза решила, что спешить некуда, а надо действовать осмотрительно и понемногу выпытать про Светлейшего князя. Но — понемногу и наедине, без бойкого и шумного Никитина, который возмещал свой малый рост звонким и быстрым голосом, скоростью и ловкостью всех движений.

Остаться с княжеским любимчиком наедине — вот какова была теперь главная задача. А прочие пусть решает верный Матвеич. Раз уж он четырнадцать лет назад взвалил на себя столь тяжкую ношу, как служба Николаю Лисицыну, так пусть и дальше ее тащит.

Глава четырнадцатая

Утром Федьке объявили, что сегодня позировать не придется, и накормили хорошим завтраком. Она немного обиделась на Шапошникова — мог бы и раньше сказать, она бы переночевала дома, ведь столько дел накопилось, одних чулок штопать — пять пар! И устроить маленькую постирушку не мешало бы, и опробовать то притирание, что дала фигурантка Анисья, утверждая, что полностью оно оспины не сведет, но сделает не столь заметными.

Решив высказать Шапошникову обиду и заодно попросить денег, Федька пошла его искать. В гостиной не было никого, в рабочей комнате — тоже, а других помещений она в доме не знала. Федька пошла наугад по коридору и столкнулась с Григорием Фомичом.

— Там, сударыня, вам делать нечего, — не слишком любезно отвечал шапошниковский домоправитель. Федька смутилась, опустила глаза — и увидела на полу красно-бурый комочек. Больше всего это было похоже на испачканную кровью щепоть корпии.

Проследив ее взгляд, Григорий Фомич быстро нагнулся и подхватил с пола комочек.

— Ступайте, ступайте с богом, сударыня, — сказал он строго. — Барину не до вас.

— Он ранен? — выпалила Федька.

— Ступайте, ступайте. И вечером возвращайтесь.

Федька поняла, что ответа на вопрос не будет.

— Григорий Фомич, я в деньгах нуждаюсь, — сказала она. — Пусть господин Шапошников мне заплатит, сколько я заработала, и еще, если можно, в счет будущих услуг. Мне, ей-богу, очень деньги нужны…

— Передам, сударыня.

— И про купчиху Огурцову. Я все сделала, как он велел…

И Федька пересказала свой подвиг в гостином дворе.

— Дважды поворотя налево… — повторил Григорий Фомич с явным недоверием. — Тебе, сударыня, голову заморочили.

— Так нетрудно ж проверить!

Домоправитель задумался.

— Погоди-ка, я доложу. И пятак на извозчика дам. Тут стой.

Он ушел, а Федька задумалась — какое бы мог иметь отношение пропавший Сенька-красавчик со своей купчихой к загадочным делам господина Шапошникова?

— Ступай за мной сударыня, — сказал, появившись в глубине коридора, Григорий Фомич. — И побожись, что о виденном никому не расскажешь.

— Молчать буду, как Бог свят! — Федька перекрестилась.

Домоправитель привел ее в маленькую комнатку. Там только и поместилось, что узкая постель, стул да столик вроде туалетного. На постели лежал мужчина с длинными распущенными волосами.

— Тебе эта образина, может статься, знакома? — спросил Григорий Фомич.

Федька шагнула к постели и увидела, что глаза мужчины закрыты. На вид ему было чуть более тридцати, черты бледного лица — правильны и заурядны.

— Нет, не знакома.

— В театре не встречала?

— Нет, кажись… нет…

— Ну, сударыня, ступай. Вот тебе пятак, и помни — побожилась!

В великом недоумении Федька вышла из комнатушки. Человек с виду незнаком, и все же она могла бы поклясться — есть некая связь между ней и этим мужчиной, что-то давнее, основательно забытое и все же не сгинувшее бесследно, живое…

Она примчалась в театр и отработала урок с душой, с удовольствием. Когда же в зале сошлись фигуранты и фигурантки репетировать русскую для «Ямщиков на подставе», то Бориска шепнул ей, стоя за спиной:

— Редеют наши ряды…

— Как это — редеют?

— Трофим Шляпкин пропал. Коли у нас каждый день будет по фигуранту пропадать, премьеру загубим.

Федька крепко задумалась. Она вспомнила обещание господина Шапошникова избавить ее от того, кто повадился за ней следить. Выходит, Шляпкин? Мог ли он быть связан с убийцами Глафиры? Если правда то, что она вычитала в странных посланиях сильфов, то человек, повенчавшийся с дансеркой и узнавший про ее беременность, мог нанять для убийства кого-то из театрального народа — знающего устройство закулисного мира. Но как тот негодяй мог додуматься обратиться именно к Шляпкину? Может, они были ранее знакомы? Шляпкин-то немолод, ему сорок или даже сорок один. Нажил себе знакомцев немало…

Но если это он — что означает исчезновение Сеньки-красавчика?

Федька думала, думала — и, когда устроили перерыв, сделала знак Ваське-Бесу, чтобы вышел вместе с ней прохладиться на лестницу.

— Чего тебе? — спросил Бес.

— Вася, помнишь, за мной кто-то увязался, а ты его отогнал? Кто это был?

— Не твое дело.

— Отчего?

— Оттого! Прямо же сказал — доносчиков не люблю и сам доносить не стану.

— Это был Шляпкин, — уверенно сказала Федька. — Его наняли, чтобы убить Глафиру.

— Чушь несешь.

— А вот и не чушь. Я знаю, за что ее убили.

— Будет врать-то, — почти любезно буркнул Васька.

— Она была брюхата.

— Ну и что? У нас вечно какая-нибудь дура брюхата.

— Дашь ты мне слово сказать?! — возмутилась Федька. — Глафира потому была брюхата, что замуж вышла. Ее обожатель на ней повенчался, и лишь тогда она ему далась. А когда она показалась с прибылью, он испугался. Он знатного рода, и ему богатую невесту сватали. Кабы Глафира к его родне пришла и живот свой показала, скандал бы вышел.

— Откуда такие новости?

— Добрые люди сказали. Так кто за мной шел-то?

— Не твоя печаль. Вдругорядь не пойдет.

— Почем ты знаешь?

— Он меня видел и узнал. Я под окном стоял, в окне свечка горела. И он догадался, что я его тоже узнал. Коли с тобой, с чучелой рябой, что случится — он знает, я молчать не стану. Уж это он знает…

— Так кто таков?

— Не твоя печаль.

— А коли он убил бедную Глафиру?

— А как бы он ее мог удавить? Его в тот вечер в театре не было. Всех же расспрашивали, никто его не назвал. Это ты, матушка, сдуру дребедень городишь. Не бойся, он тебя не тронет…

Теперь Васькин голос был уже не грубым, а обычным, даже отчего-то печальным.

— Вася, отчего ты не женишься на Малаше? — вдруг спросила Федька. — Отчего ты ее гоняешь? Только из-за того гвардейца? Так когда это было! И он уж про нее давно забыл! А у нее с той поры…

— Да знаю, знаю! — перебил Васька. — Не то!

— А что? — тут Федька вспомнила покойницу Глафиру. — Женат ты, что ли?

— Какого черта! Бесприданница она, — объяснил Васька. — А сколько мы в береговой страже вырабатываем — сама знаешь, курам на смех. Я же дансером был, я знаю, как жить надобно! А сейчас — на водку хватает, и ладно. Ты бы ей богатого жениха приискала — вот это будет хорошо… а я — что? Я — голодранец!

— Васька, ты ее любишь… — прошептала потрясенная Федька.

— Иди ты к попу на плешь!

И Васька, резко повернувшись, ушел.

После общей русской фигурантов опять развели по залам: девицам следовало пройти заново пляску подружек невесты из оперы Матинского «Санкт-Петербургский гостиный двор», а с мужчинами Канциани ставил танцы для оперы «Деметрий». Потом опять всех свели вместе — Канциани, объявивший себя поклонником великого теоретика Новерра, вздумал перенести на сцену Каменного театра лучшие балеты своего кумира и выбрал «Ясона и Медею». Это был большой и сложный балет, со многими ролями, в том числе и для учеников Театральной школы, возня с ним предстояла длительная. А если вспомнить, что на носу Масленица со множеством спектаклей, в том числе и дворцовых, то береговая стража совсем затосковала. Вся надежда была на великий пост, точнее, на его первую неделю, когда все театры закрывались и артисты получали отпуск.

Вечером, изрядно позже того времени, когда завершался обыкновенно спектакль, фигурантов отпустили, и Федька поспешила в дом Шапошникова. Она устала и хотела поскорее прилечь. На следующий день уже начиналась Масленица.

Федька столковалась с Бориской и Малашей. Фигурант, даром что считался придурковатым, нашел три семейства, где хотели устроить домашние концерты, и непременно с хорошей русской пляской. Пляску решено было позаимствовать из «Мельника — колдуна, обманщика и свата». Федька сговорилась с костюмерной мастерской, чтобы взять на время наряды, а Малаша — с оркестрантами, насчет нот. Пляски были просты, любая девица, обучавшаяся музыке, могла исполнить аккомпанемент или же усадить играть своего клавикордного учителя. А после домашнего концерта артистов оставляют ужинать. Тут, статочно, будут и товарищи по ремеслу из Деревянного театра, и кто-то из хористов. Масленица для артиста — труд, но тем дороже эти краткие часы общего застолья, когда никто зла не помнит, гадостей не говорит, а все чистосердечно радуются.

Предвкушение Масленицы было едва ль не веселее самого праздника. Федька не мечтала о высоких стопках жирных блинов тридцати сортов с множеством закусок, ей просто хотелось видеть вокруг счастливые лица — и сердце подсказывало, что непременно увидит Румянцева.

Шапошниковский дом, построенный весьма причудливо, имел, по Федькиному разумению, два двора, выходивших на разные улицы, а статочно, и третий. В том, через который сама она попадала вовнутрь, собаки не было, но несколько раз она слышала звонкий лай. Видимо, псина днем сидела где-то в будке на цепи или даже впускалась в дом, а ночью бродила по другому двору.

Когда Федька подходила к калитке, за домом раздался лай. Она остановилась — как знать, при такой сложной географии может быть и проход, соединяющий оба двора, а подставляться под острые зубы ей совершенно не хотелось. Если пес не даст попасть в дом, то придется искать извозчика и ехать назад, в Коломну, а это дело сомнительное — все приличные извозчики давно уже поставили лошадей в стойла и сами спать завалились, а ездят какие-нибудь отчаянные, которые в дружбе с ворьем.

Решив подождать и посмотреть — авось выяснится, что все это значит, — Федька отошла в сторону и встала под чужим забором, прямо в сугроб, вздернув повыше юбки.

Она видела калитку и по обе ее стороны — забор, не то чтоб высокий, аршин двух с половиной, который казался совсем черным. В лунном свете явилось Федькиному взору дикое зрелище: некто в полутора саженях от калитки лез со двора через забор. Этот человек перекинул поочередно две длинные ноги и соскочил вниз, тут же увязнув в снегу. Но бежать он не кинулся, а вышел на раскатанную и утоптанную полосу снега, встал на видном месте и начал озираться, словно не понимал, куда двигаться дальше.

Первым делом Федька подумала: вор! Но в руках у него ничего не было, и вид он имел растерянный. Впрочем, в доме Шапошникова могло быть сокровище, которое нетрудно унести за пазухой: любопытные бумаги. Решив предупредить живописца, Федька прикинула расстояние — и бегом кинулась к калитке. Она была готова в любой миг закричать «караул!» и громко звать Григория Фомича, а в доме ведь и кроме него мужчины живут, кто-нибудь да выскочит. Но не всякое благое намерение осуществляется. Уже ухватившись за калитку, она услышала отчаянный голос:

— Сударыня, сударыня! Стойте, Христа ради!

Федька заскочила во двор и оттуда высунулась.

— Сударыня, Христа ради, в которой стороне тут Невский?

Когда почти в полночь слышишь на пустынной улице такой вопрос — впадаешь в некоторое недоумение и не сразу осознаешь, что голос-то знакомый. Вдруг сердце заколотилось — оно прежде головы поняло, чей это голос.

— Санька? — едва выговорила Федька, и вдруг радость сделала ее тело невесомым, приподняла над снегом, понесла навстречу любимому.

— Санюшка, Санька!

— Федька!

Они обнялись. И неизвестно сколько времени простояли, держась друг за дружку, закаменев в объятии.

Санька опомнился первым.

— Ты как сюда попала?

— А ты как сюда попал?

— Меня здесь прятали, а ты? Что ты тут ночью бродишь?

— Да я тут теперь ночую, я нанялась…

— Что — нанялась?

— Приработок тут у меня. Такой, что нужно быть спозаранку. Вот, предложили ночевать — и ночую…

При мысли о том, что Санька узнает подробности этого приработка, Федька до смерти перепугалась.

— Так мы соседями были? — спросил Санька, которому и на ум не взбрело полюбопытствовать, что за утренний приработок может быть у фигурантки.

— Соседями! — отвечала, малость ополоумев от волнения, Федька. — А я-то как за тебя беспокоилась! Малашка мне все передала, и записочка твоя — при мне! Если бы только знал, как я сейчас рада!

— А знала бы ты, как я рад!

— Я знала, что непременно тебя увижу! Мне ведь все время музыка мерещилась — помнишь, первый дуэт Прометея и Пандоры, где пантомимное адажио и дуэт?

— Федя, ты не поверишь — и у меня этот дуэт в ушах звенел! Словно бы кто наигрывал на клавесине! — признался Санька. — И — раз, два, три…

Он отпустив Федьку, сделал глиссад, другой, настолько ловко, насколько это было возможно на снегу и в валяных сапогах. Федька глядела на него влюбленными глазами, обмирая от счастья. И вдруг отбежала, чтобы пойти ему навстречу, тоже с глиссадами, тоже с плавными движениями рук и плеч, даже с правильными взорами, сопровождающими искусно сложенные кисти, хоть те кисти и были в меховых варежках.

— И — раз, два, три! — пел Санька, делая ронд-де-жамб правой ногой назад и откидывая стан для поворота. — И — раз, два, три!

— И — раз, два, три! — подпевала Федька, выводя ту же мелодию и танцуя навстречу.

Прометей увидел оживленную огнем любви Пандору, та увидела первого в жизни и заранее любимого мужчину! Золотые нити волшебного огня притянули их друг к другу — и родился танец, вовсе не тот, что однажды в зале, гораздо лучше того! Ибо и в самом сказочном сне бы не привиделось Федьке, что она танцует с любимым под луной. Только шубка, которая была ей тесновата в груди, мешала ужасно — рук толком не поднять и не развести.

У нее закружилась голова — ни одно вино не было до сих пор столь хмельным, как свежий и холодный воздух, и она танцевала, не чуя под собой ног, плавая в сплошном счастье, как золотая рыбка в прозрачной воде.

На сцене такой танец невозможен — только на утоптанном раскатанном снегу, по которому можно скользить и делать аттитюды, и легко поворачиваться, и смеяться вслух; если бы кто-нибудь раньше сказал Федьке, что бывает и такой рай, морозный, со снегопадом, она бы не поверила, но сейчас — другого не желала.

Их несло друг к дружке, этого требовала музыка, одна на двоих, этого требовал дуэт, но и сами они тоже хотели обняться вновь. И обнялись, и прижались, и Санька был в полнейшей растерянности — как оно все случилось?

— Феденька, голубушка, — сказал он. — Вот ведь диво… как же я вовремя бежать решился?..

— А с чего ты вдруг? — спросила Федька. — Ты ж передавал, что у тебя сильный покровитель.

— Да черт его, того покровителя, разберет! Я никак не пойму, на кой черт я ему сдался. Все вокруг божатся, что хотят мне помочь, а сами возят меня бог весть куда, то в драку втравят, то за какой-то жирной дурой волочиться велят! Я им говорю — надобно изловить Сеньку-красавчика, он записки передавал, он знает, кто убийца, он пытался Глафиру заманить…

— Погоди, Саня! Сенька-то пропал! Сгинул! Погоди… — тут Федька задумалась, сжимая Санькину руку. — Саня, голубчик, ты в котором доме живешь?

— Вон там, — показал Санька. — Мне бы к Гостиному выйти проще было, да я сдуру след путал. А дом преогромный, заблудиться можно. Ну, я через двор шел, поворачивал то туда, то сюда — и заблудился.

— Преогромный, говоришь?

— Да дурной! Люди в нем живут такие, что черта с два разберешь, о чем толкуют. Иногда мне казалось, что единственный разумный там — попугай. Очень речисто слова выговаривает, как гаркнет «Спр-р-р-раведливость востор-р-р-ржествует!», так и…

— Да это ж Цицерон! Саня, ты только в снег не сядь! Саня, мы все это время в одном доме жили!

— Как это — в одном? Ты умом повредилась?

— Точно — в одном! Ты покровителю своему про Сеньку рассказал — а меня послали его купчиху отыскивать, госпожу Огурцову! Саня, тут хозяин — такой господин, такой…

— Федька, мы с тобой в какое-то дерьмо вдвоем вляпались. Знаешь ли, что мне сегодня делать пришлось? Меня завели в комнатушку, там раненый лежит без чувств, кровавые повязки в тазу валяются. Меня спрашивают: тебе сия харя знакома? Нет, говорю. А они мне: сдается, должна быть знакома. Может, вокруг театра болтался? С береговой стражей вместе пил и к девкам на Пряжку ездил? Да нет, говорю, коли ездил — то без меня…

— Так и мне показывали. Раненый, говоришь?

— Да.

— А я и не догадалась.

— Федя, тут странные дела творятся. Давай-ка уйдем отсюда. Раз уж встретились…

— Погоди, погоди! Уходить тебе никак нельзя! Ведь еще не открылось, кто тот злодей…

— Так изловят подлеца Сеньку — тут оно и откроется!

— Но ведь еще не изловили! Погоди, не торопись, побудь тут еще немного! Эти господа уж знают, где его искать! Потерпи малость!

— Ну, так и быть, послушаю тебя, — сказал, подумав, Санька.

И тут Федька вместо того, чтобы обрадоваться, перепугалась. Жить с Румянцевым в одном доме — о таком она разве что мечтать могла. И встречаться с ним тайком, по ночам, бегать к нему на цыпочках, в одних чулках… и ночная темнота станет союзницей, скроет рябое лицо, придаст смелости обоим…

Радость радостью, а испуг никуда не девался, какое-то нехорошее предчувствие зародилось: лучше будет, если Санька отсюда уберется… Но предчувствие было необъяснимым, и Федька отмахнулась от него.

— Возвращайся к себе, а я войду через то крыльцо, — она показала рукой. — И сойдемся у клетки с Цицероном. Только тихо…

Они вошли в калитку и, словно вздумав надолго расстаться, разом ухватили друг дружку за руки. Потом Санька побежал вдоль стены и завернул за угол, а Федька взошла на крылечко. Ей было жарко, она вся взмокла от пляски и от волнения, дышала полной грудью, и холодный воздух отчего-то был полон блаженства.

Она постучала, дверь тут же отворилась, как будто Григорий Фомич караулил в сенях.

— Входи, сударыня, — проворчал он. — Воду кипятить не стану, а теплого молока принесу. Молоко на ночь полезно.

— Да, Григорий Фомич, очень полезно! — с радостью воскликнула Федька. — Что господин Шапошников?

— Недавно пришел. Велел сказать, что спозаранку ждет в рабочей комнате.

— Я непременно буду!

Она побежала в палевую комнатку, спеша поскорее скинуть валяные сапоги, шубку, платок, хоть чуточку принарядиться, подрумяниться, побрызгаться духами. Там уже было немало ее вещиц, в том числе и нарядная косыночка из тончайшего лино, придающая груди своими складками воздушную пышность. И косу следовало распустить, волосы взбить, чтобы получился пушистый ореол вокруг головы, и, намотав кончики на пальцы, смастерить нечто вроде буклей, выпустить на грудь, прихорошиться! Как хорошо, что были куплены и косыночка, и скляночка с духами: хотя разум бурчал, что-де напрасная трата денег, но сердце твердило: а вдруг?

Федька бесшумно проскользнула в гостиную и присела на канапе, сперва разложив юбки во всю ширину, потом подобрав сбоку, чтобы Санька мог сесть рядом. Он появился так же бесшумно, подошел, опустился и, чтобы удобнее было шептаться, протянул руку по спинке канапе у Федьки за спиной — это было почти объятие! Она же наклонилась к избраннику души и пристроилась щекой к его плечу.

Счастье, неудержимое и всепоглощающее, поселилось в душе, и каждый миг отныне становился целой вечностью, исполненной блаженства.

— Вот видишь, эти люди ищут убийцу бедной Глафиры, — сказала Федька, когда они подробно рассказали друг другу о своих приключениях (кроме позирования, разумеется; Федька, может, и в этом подвиге бы призналась, да Санька не спрашивал).

— Теперь вижу. Но если посредником был Сенька, если он таскал записочки, то что с ним стряслось? И куда подевался Трофим Шляпкин? — спросил Санька.

— А если Сенька пропал сам по себе? И посредником был Трофим? — вопросом же ответила Федька. — Убийцам вовсе ни к чему оставлять в живых человека, который им служил.

— Говоришь, Ухтомские?

— Так я поняла. Когда ты рассказал про Летний дворец, я тут же вспомнила эти письма сильфов на столе у господина Шапошникова. И оказалось, что все соответствует. Я Ухтомских помню — они часто на балеты ходят. Хоть у Натальи спроси — у нее со старшим, с князем Платоном, что-то когда-то было, коли не врет.

— А если я пойду в управу благочиния и расскажу все, что знаю?

— Погоди ты с управой! Шапошников хочет доказать, что убийцы — Ухтомские, но это непросто. Есть кому их выгораживать — князья же! Ты ему не мешай, а то как раз наделаешь беды.

— Да что за Шапошников?

— Хозяин здешний, живописец, типографщик…

— Какое ему дело до Глафиры?

— Он с товарищами не один только розыск о Глафире затеял, они и про судей, и про откупщиков много занятного узнали. Погоди, через купчиху Огурцову отыщем Сеньку, может, он правду знает. Может, он и вовсе — свидетель злодейства. Тогда его и надобно вести в управу благочиния.

— Очень я удивлюсь, коли Сенька еще жив… — буркнул Румянцев.

Они еще немного посовещались, строя домыслы: отчего Глафиру выманивали в какое-то путешествие, а потом убили прямо в театре? Ничего разумного не придумали и поняли, что пора им расходиться по комнатам.

Санька пошел провожать Федьку, и у той сердце затрепетало: а ну как захочет остаться? Но он лишь поцеловал в щеку. И это было понятно — битый час толковали о Глафире, после этого не до амуров.

Всю ночь Федьке эти самые амуры мерещились. А наутро — пожалуйте позировать. Господин Шапошников в разноцветном фартуке малевать желает. И сердится, что голая девица на топчане как-то уж больно невнимательна. А та прислушивается — не зазвучит ли в глубине причудливого дома любимый голос. А он и не мог прозвучать — пока Федька позировала, явился Никитин и опять повез Саньку к портному.

— Я послал человека к Лисицыной, — рассказывал он, пока Санька стоял, как болван, облепленный раскроенными кусками ткани, что держались лишь на булавках. — Велел ему с известием прямо сюда бежать. Все она тебе доложит, только будь умен. Сам говори поменьше, а ее слушай! И перстеньком помахивай. Вот отчего это я, скажем, вижу ее, зловредную бабу, насквозь, а люди вдвое меня умнее, — не видят?

Санька хмыкнул. Он и сам понимал, что госпожа Лисицына — не ангел белокрылый. У человека, служащего в театре, не может быть хорошего мнения о женщинах — слишком отчетливо он видит все их шалости. Казалось бы, Глафира Степанова была безупречна, и что же? Вступила в тайный брак с богатым кавалером и тут же понесла…

Одна лишь Федька Бянкина, сдается, была чиста в этом вертепе — да и то из-за рябой рожи. Да, может, ее подружка Малаша как-то блюла себя после неудачного приключения с гвардейцем. А прочие — да покажи им издали кошелек с золотыми империалами, помчатся напролом, срывая на ходу юбки и повизгивая от восторга.

— Можешь ты это объяснить? — спросил Никитин.

— Нет, да и никто не может, — ответил Санька. — Порода, видно, такая…

— Но он-то должен понимать!

Санька хотел было спросить, что за «он», но тут портновский подмастерье ввел в комнату парнишку, хорошо одетого, с веселой физиономией.

— Что, Тимошка? Есть ли записочка? — обернулся к нему Никитин.

— На словах велено сказать, что будут ждать завтра в четвертом часу пополудни, — сообщил Тимошка.

— Шустра! Времени зря не теряет! — одобрил Лизину поспешность Никитин. — Ты теперь, Тимошка, ступай к Григорию Фомичу, он тебя покормит и, может статься, скажет, нужен ли ты вечером. Да! Скажи — пусть тебе дадут записочку для господина Моськи, экипаж-де завтра нужен! Все равно он дома сидит весь в соплях. А экипаж чтоб был в половине четвертого, понял?

— Как не понять!

С тем и убежал.

От Саньки отцепили суконные куски, он оделся и вместе с Никитиным вышел из портновской мастерской.

— Я ему велел — кровь из носу, всех за шитье усадить, а чтоб ты завтра был в новом, — похвастался Никитин. — Масленица! И у нас блины будут печь. Трофим привез пуд хорошей муки, да яиц корзину, да икры набрал всякой, а нам велено взять на Невском в хорошей лавке сыров французских и голландских. Но сперва поищем-ка мы одного человечка. Семена Званцева. Мы разведали, где живет купчиха Огурцова. Коли он у нее там в простынях запутался и выбраться не может — его счастье…

— Это верно. Пошли!

Купчиха жила богато — новый дом, у крыльца — дорогущие сани красного дерева. Санька даже малость позавидовал Сеньке-красавчику — вот кому о завтрашнем дне беспокоиться не надо.

— Небось поедут по Невскому кататься, — сказал Никитин. — Теперь всюду гулянья. Такими санями что ж не пощеголять.

Но из дому вышла только злодейски нарумяненная Огурцова с другой женщиной, одетой попроще. Очень быстро они сели в сани, и кучер, такой же краснощекий, как хозяйка, стал укутывать им ноги великолепной полстью из шкуры белого медведя — такие еще не всякому князю по карману.

Тут и появился человек в распахнутом армяке — именно армяке, какой ямщики поверх тулупов надевают. Откуда выбежал — ни Румянцев, ни даже глазастый Никитин не сообразили. Размахивая руками, этот человек кинулся к купчихе и схватил ее за руку с явным намерением вытащить из саней.

— Караул, режут! — завопили женщины.

— Имай вора! — подхватила баба-охтенка, что везла на санях кадушки со сметаной и маслом к чьему-то праздничному столу.

— Ахти, зарезал, зарезал! — прибавили какие-то соседки, разом выставясь из калитки. — Караул! Злодей купчиху режет!

— Нет, не дам! Врешь! Не дам! — выкрикивал яростный злодей, Огурцова же била его по голове, да била правильно — расквасила ему нос.

— Это он! Никитин, это он! Сенька! — заорал Румянцев, узнав в безумце товарища.

Кучер с разворота заехал красавчику в плечо, тот отлетел, но успел вцепиться в полсть и потащил ее за собой. Кучер под многоголосый женский визг рухнул на колени, чтобы измолотить Сеньку пудовыми кулаками. Но Сенька был ловок, как и полагается фигуранту. Он вскочил и, утирая лицо, понесся прочь. Армяк развевался чуть ли не во всю ширину улицы.

— Догоняй! — крикнул Никитин. — Ах, черт, был бы Пахомыч!

Но извозчик, которого нанимали помесячно, отсутствовал — возил кого-то другого из домочадцев.

Сенька знал местность, юркнул в переулок — только его и видели. Никитин с Санькой пробежались напрасно. Прохожие врали разное — да и как не врать, когда уже начали справлять Масленицу? Иной с самого утра и начал — чтобы к вечеру свалиться в блаженном беспамятстве под соседским забором. А когда вернулись к купчихину дому — то сани уже укатили.

— Ты точно видел у него в руке нож? — раз десять спросил Никитин.

— Нож не нож, а что-то было, — отвечал ошарашенный странным событием Санька.

— Пошли. Где-то ж он угомонится, пойдет шагом. Тут мы его и возьмем за бока.

Но красавчик Сенька, видно, наладился бежать быстрее орловского рысака до самой Пряжки и далее — по льду, мимо Кронштадта, мимо Аландских островов, прямиком в Швецию.

— Видать, и купчиха как-то в это дело впуталась, — такой вывод сделал мрачный Никитин. — Плохо, что нас обоих тут, у ее дома, видели, когда мы за ним погнались. Тут же и дворник купчихин стоял, и соседки. А надобно кого-то из ее слуг расспросить. Ну да ничего! Хоть что-то разведали.

Теперь Санька уже не сердился на странноватого бойкого человечка, ростом — двух аршин с тремя вершками. Он видел, что загадочные действия Никитина и Келлера все же направлены на поиски Глафириного убийцы. И мысленно поблагодарил Федьку — если бы она не уговорила остаться, то скитался бы теперь неведомо где, а статочно, сидел в застенке и отвечал на вопросы полицейских сыщиков.

После беготни по задворкам проснулся аппетит — да к тому ж оба знали, что их ждут блины. Еще порасспрашивали для очистки совести прохожих, не попадался ли детина в простонародном армяке и с окровавленной рожей. И тогда уж с чистой совестью поспешили домой. Поев, отправились в баню, чтобы в гостях у госпожи Лисицыной блистать не только дарованиями, но и чистотой.

— С тебя только аполлонов лепить, — завистливо сказал Никитин, оглядев голого Саньку. — Ну отчего это одним — все, а другим — ничего? Будь у меня твое сложение — да все дамы бы мне авансы делали, а я бы выбирал, как султан.

— Обещал же тебя свести с хорошей девкой! — напомнил Санька. — Только к нашим с пустым кошельком не суйся.

— А найди. Деньги-то у меня есть. Хотя… — Никитин закручинился. — Ох… хотелось бы, чтобы по любви…

— А сам-то хоть которую любишь?

— Есть одна, — признался Никитин. — Не то чтоб любил… Просто цену ей знаю. Умница, красавица, вдова. Верность мужу покойному блюдет, а коли нарушит, то уж точно не меня изберет…

— А ты за ней поволочись, как это делается, — принялся учить Санька. — Подарки дари, под окошком ходи…

— Нельзя. Теперь — нельзя, а потом — как Бог даст. Да мне бы до той поры, как Бог даст, хоть какую Матрену спроворить…

Его тоска была столько комична, что Санька расхохотался.

— Чего регочешь? Пошли блинами объедаться! — воскликнул Никитин. — А то Келлер, поди, все сожрет! Я его знаю, в нем много помещается! А потом под вечер я сюда Потапа отправлю. Дворня здешних домов уж точно от хозяев дозволение получит вечером гулять. Может, горничных нашей купчихи подбить на грех удастся. У нее там любимица, Настасья, а наш Потап — детина хоть куда.

Масленицу Санька начал отменно. Кабы знал, что наутро — в театр, на урок и на репетиции, то поостерегся бы брюхо набивать. А так, подзуживаемый Никитиным сцепился с Келлером: кто кого переест. Там же были Потап и Григорий Фомич, а вскоре приехал Жан.

— Давно не видались! — сказал он. — Ну, кто мне тут блинов с икоркой обещал? Сейчас покажу вам, как порядочный человек на Масленицу угощается!

И показал — переел Саньку с Келлером, да еще добавки запросил.

— Что господин Моська? — полюбопытствовал он, когда блины кончились, а новые, которые пеклись на кухне на четырех сковородках, еще не поспели. — Я вот что надумал — роман буду писать.

— Оперы были, переводы были, философские письма были, комедии были, оды были, романа еще не было, — заметил Келлер. — Мне прямо боязно с тобой рядом сидеть — ну как за эпитафии примешься? А какая эпитафия без покойника?

— Как же быть, когда мысли сами в голову влетают? Слушайте — это будет так! Сидит некто поздно вечером, пишет заказную оду, и тут окно отворяется и спускается луна — как в Мольеровом «Амфитрионе», только настоящая. А на ней сидит богиня Ночь. И велит сочинителю каждую ночь выходить на поиски приключений, возвращаться на рассвете и подвиги свои описывать.

— Бесплатно? — хором спросили Келлер и Никитин.

— Плата ему — назначен будет владетелем Сириуса.

— Да как же он туда попадет?

— А он и не попадет. На Сириус отправлена будет его перчатка. И вельможи, указы подписывая, будут ее почтительно на руку надевать!

— Ох, берегись, — отсмеявшись, сказал Никитин. — Этак ты, чего доброго, скоро и на монархию посягнешь.

— А как имя сочинителя? Изобрел? — полюбопытствовал Келлер. — Не Рифмокрад ли часом?

— Нет, Имя Рифмокрада навеки прилеплено к господину Княжнину. А мой герой, как и я, Мироброд.

— Зря ты Княжнина задираешь, — сказал на это Келлер. — Ты ведь не с ним рассоришься — ты из-за него и с театральной дирекцией рассоришься, и опера твоя ввек поставлена не будет. Ешь-ка лучше блины. Гляди, какую сметану Трофим раздобыл! Ее еще не всяким ножом разрежешь, так крепка и жирна.

Литературные споры Саньку мало волновали. Как всякий объевшийся человек, он хотел лечь и вытянуться в полный рост, а потом заснуть. А ведь к блинам еще полагались разнообразные водки.

Лежа, он вспомнил Федьку и позавидовал ей — она, поди, сразу после представления поехала с товарищами плясать в домашнем концерте, сидит в светском обществе, развлекается. Потом он догадался — да ведь она могла и вернуться. Хотел встать и потихоньку пробраться в ее комнатку — да тут-то и заснул.

Ему снился театр, снился какой-то никогда не существовавший балет, в котором фигурант Румянцев заменял внезапно уехавшего во Францию господина Лепика и танцевал партию Энея из «Покинутой Дидоны», но вместо дамы был Васька-Бес в юбках и шнуровании нимфы из «Бахуса и Ариадны». Когда же музыка смолкла и Санька вышел на середину, чтобы прокрутить пируэты, оказалось, что он босиком и вертеться не может, и нога также не вынимается «алескон» и не держится под прямым углом к тулову, а бессильно падает. Васька адски захохотал и убежал, разбрасывая по сцене румянцевские туфли — не менее двадцати пар.

На следующий день с утра Григорий Фомич отпаивал Потапа и Келлера огуречным рассолом, Жан играл на скрипке, а трезвый настолько, что тошно было, Никитин в гостиной учил попугая Цицерона, как выразился Келлер, гвардейскому лексикону.

Потом Санька и Никитин дождались извозчика Пахомыча и отправились к богатым лавкам на Невском — набирать конфектов, пастилы и прочего добра, любезного дамам и девицам. Пообедали в богатом трактире, оттуда заехали к волосочесу — освежить тупеи с буклями, вернулись домой, где у ворот уже ждал богатый экипаж, и тогда уж поехали к особняку Лисицыных.

Санька не был чересчур догадлив, не умел предчувствовать события. Но когда Лиза, в модной бархатной шубке на собольем меху, сопровождаемая музыкальной учительницей и чтицей, велела кучеру везти к Васильевым, какое-то беспокойство им овладело.

Вперед покатил экипаж Лисицыной, за ним — экипаж, присланный от господина Моськи. Через четверть часа они остановились на Итальянской.

— Отменный вечер проведем, — пообещала Лиза Саньке, который помог ей выйти из экипажа. — Тут все просто, по-домашнему, да веселье не покупное, радушие искреннее. Здравствуй, Гаврилушка!

Это относилось к старому привратнику, который ответил глубоким поклоном.

— Ахти мне! — воскликнул Никитин. — Совсем забыл! Госпожа Голицына просила завезти ей свежий журнал для деток! Мне из Москвы журналы господина Новикова привозят, которые прилагаются к «Московским ведомостям», так она просила «Детское чтение для сердца и разума», для семейства своего.

Имя княгини Голицыной Саньку удивило, а о том, что Никитин в гости не пойдет, они условились заранее — надобно было, чтобы Лиза без смущения пленяла владельца заветного перстенька.

— Но вы можете приехать, выполнив сию комиссию, — сказала Лиза.

— Непременно постараюсь. Позвольте ручку!

И Никитин укатил в щегольском экипаже господина Моськи.

Санька вместе с Лизой и ее свитой вошел в теплый, прекрасно убранный дом, оказался в гостиной, где два кавалера уже развлекали трех девиц. Навстречу шла хозяйка, полноватая дама, не красавица, но с отменно доброй улыбкой. Она расцеловалась с Лизой, назвав ее любезной сестрицей, кивнула музыкальной учительнице и чтице.

— А что Марфинька? — спросила Лиза.

— Пошла на кухню — сама хотела присмотреть, как блины пекутся.

Саньку аж передернуло: опять блины? И он вообразил себе толстую девку, раскрасневшуюся от кухонного жара, и непременно в большом фартуке, заляпанном тестом. Но та, что несколько минут спустя вошла, потупив взгляд, в гостиную, была хороша, как юная Мадонна работы кого-то из итальянских мастеров, увиденная Санькой в Эрмитаже, перед представлением придворного балета с участием фигурантов Каменного театра.

На вид ей было лет шестнадцать. Она подошла к матери и к Лизе, позволила расцеловать себя в щеки, подняла взгляд, увидела Саньку и безмолвно спросила: кто ты таков и не собрался ли смутить мой покой?

— Да, да, да, — ответили ей Санькины глаза.

— Нет, нет, нет… Этого не будет, я этого не желаю, и матушка не велит.

— Ты хороша, как ангел небесный.

— Нет, нет, нет…

Марфинька отошла к гостьям, а Санька был вовлечен в светскую суету, и обласкан дамами, и преподнесен Лизой как истинный бриллиант, случайно найденный среди столичного сора. Но он все время искал взглядом девушку — а та ускользала, и от того делалась еще милее.

Глава пятнадцатая

Откупщик Красовецкий не был особо смущен отказом, полученным от госпожи Васильевой. Он заявил о своих намерениях — этого для начала вполне довольно.

Красовецкий понимал, что редкая мать согласится отдать дочь за мужчину чуть ли не вчетверо старше, да еще девицу с замечательным приданым. Знал он также, что не слишком хорош собой, да и в родовитых семьях откупщиков не больно уважали. Но он себя уважал — начинал с грошей, был сидельцем в лавке и умом, хваткой достиг богатства.

Он был азартен, а в особенном состоянии, когда все идет в руки, и весел. Но он же терпелив — даже за карточным столом, и почтенные игроки его компании сравнивали его с котом, замершим в неподвижности у мышиной норки.

Что касалось денег — тут ему словно бабка ворожила, везение сопутствовало на каждом шагу. Но он понимал, что за удачу надобно платить. С одной стороны, исправно проделывал все то, чего ждут столичные жители от богатея: и дом отличный построил, и выезд завел превосходный, и взял на содержание хорошенькую танцовщицу. С другой — не забывал жертвовать на богоугодные заведения. Во всяком случае, с карточных выигрышей непременно что-то убогим уделял. Скупердяем он не числился, Анютка Платова его сердце занимала только в определенные моменты, и отказаться от нее он мог легко. Так что Гаврила Павлович Красовецкий знал: в следующий за Великим постом мясоед Марфиньку за него не отдадут, а ближе к Рождеству он своего добьется, главное — не скупиться.

Очень кстати приключилась вся суета в театре, вовремя Платова подала повод от нее избавиться. В сущности, Красовецкий мог бы простить молодого любовника — с кем-то же ей следует изредка вкушать утехи чистосердечной горячности. Но тут поднялось чересчур много шума, и он, возблагодарив Господа, этим шумом воспользовался. Нужно было еще придумать, как забрать у дансерки часть драгоценностей — на все он не посягал, это было бы уж вовсе неприлично, однако большие бриллиантовые серьги оставлять изменнице не желал. Они бы куда лучше смотрелись в ушах юной девушки.

Марфинька сперва удивила его красотой и скромностью, потом вызвала в нем неожиданное чувство — страх. Он ощутил такую же тревогу за нее, как если бы девушка была его дочкой. Он сам не думал, что способен на такое отношение к невесте. Любовью он это называть не мог — слово казалось ему каким-то сомнительным, от него за версту разило комической оперой и скверными песенками. А другого попросту не знал — да и смешно требовать от человека, разбогатевшего на хлебном вине, чтобы он изъяснялся, как господин Княжнин или господин Хемницер.

Действовать Гаврила Павлович решил разумно — не ломиться в гостиную по вечерам, не делать себя посмешищем для дам и девиц, а приезжать днем, в приличное время, привозить цветы и фрукты, Марфиньку нежностями не пугать — всему свой срок! — а обхаживать ее матушку. Та не дура — понимает, что деньги должно соединять, и именно она, а не дочка, оценит щедрость и благонадежность жениха.

На следующий день после того, как в гостиной у Васильевых молодежь в четыре пары танцевала контрданс, играла в фанты, музицировала и всячески веселилась, он приехал с угощениями — парниковой дыней, двумя корзинками земляники, ананасом, то есть с безделицами, любезными девичьей душе.

— Собственные мои садовники в теплицах выгоняют, — сказал он Катерине Петровне. — И удивляться тут нечему — еще сто лет назад в Москве на Великий пост государю свежие огурцы подавали, а на Светлую седмицу — дыньки. С того-то времени садовники хуже не стали. Коли угодно, я велю хоть каждый день землянику вам посылать.

Катерина Петровна улыбнулась — такой подарок ни ее, ни Марфиньку ни к чему не обязывал.

— Как Масленицу празднуете? — спросила она.

— А как ее праздновать? На поварне у меня блины стопками до потолка, дворня счастлива. Я людишек отпускаю в храм Божий, на гулянья отпускаю. Они знают — потом вместе со мной поститься придется, ну и отъедаются впрок.

— И вы, сударь, поститесь?

— Без этого нельзя. Но я спросил своего доктора, не будет ли пост мне во вред. Доктор — немец, он проповедей о воздержании читать не станет. Сказал — вреда не предвидится. Только добавил — коли в дворне кто из баб на сносях или кормит дитя, чтоб давать им молочное.

— А согласятся? — удивилась Катерина Петровна.

— Прикажу — согласятся. Отец Григорий у меня раза два в месяц непременно обедает, он велит — и не пикнут. В прошлом году такое уж было. Правда, рявкнуть ему на моих дур пришлось — видят же перед собой иерея Божия в облачении, слышат, что говорит, а дурь им глаза и умишко застит. А где же доченька ваша?

— У себя, вышивает.

— Это хорошо. Велите к ней корзиночку земляники отнести.

И ни слова не сказал Красовецкий, что-де неплохо бы девице выйти к гостю.

Марфинька, получив гостинец, обрадовалась чрезвычайно. Ей нравилось, как в этом году складывается Масленица. Вчерашний вечер удался — и танцевали, и пели, и читали смешные стихи. Теперь нужно бы для полноты счастья поехать на гулянье, на горки.

Она сама себе не признавалась, отчего вчерашний вечер был так хорош. Да и как признаться, что все дело в кавалере, которого привезла тетушка Лиза. Невозможно признаться. И даже ведь танцевала не с ним, и рядом не сидела, и при игре в фанты за руку он не брал, а радость непонятно откуда взялась.

— А кто привез землянику? — спросила она горничную Варю.

— Тот брюхан, что к вам сватается, — шепнула Варя.

Марфинька задумалась.

— Брюхан он или не брюхан, а поблагодарить надобно.

Она воткнула иголку в особую подушечку, встала, оправила домашнее полосатое платьице, пригладила волосы — дома, с утра, она заплетала косу да, будь ее воля, и вечером бы не взбивала волосы. Ведь даже такую густую косу, как у Марфиньки, не взобьешь до модной пышности, приходится сзади прикалывать шиньон и выпускать на спину чужие локоны, и сознание того, что в облике есть нечто фальшивое, очень удручает.

Спустившись в гостиную, Марфинька тихо поздоровалась и очень низко присела перед откупщиком. Он сдержал усмешку — получилось!

— Всегда рад вам услужить, сударыня, — сказал он. — Коли матушка изволит строгой быть, вы только дайте мне знать — тут же будут и пастила, и конфекты, и апельсины! Скажите потихоньку: Гаврила Павлыч, мне сегодня за обедом пирожного не дали. Целую кондитерскую лавку привезу.

— Да кто ей пирожного не дает?! — возмутилась Катерина Петровна. — Все у нее есть, только выезжаем редко. Меня хвори допекают, а Марфинька без меня — только с кузенами или с теткой Лизаветой. Так кузены наши где-то подрались, лежат да охают, от Лизы записочки сегодня еще не было. Вот и сидим в Масленицу дома.

— А я на что? — удивился Красовецкий. — Мой экипаж вместителен, хоть менуэт в нем пляши, я приглашаю всех подружек и кузин Марфиньки. Весь город объедем, на все полюбуемся. Пусть девицы повеселятся, а я им и сладостей куплю, и всяких забавок. Отпустите, сударыня! Я уж не в тех годах, чтобы компромите, или как там по-французски говорится.

— Хочешь поехать на гулянье с Гаврилой Павловичем? — спросила Катерина Петровна. — Да не стыдись, говори прямо! Не то потом опять забьешься в угол, и поди догадайся, кто тебя обидел.

— Очень хочу, — ответила Марфинька.

— Хитер ты, батюшка.

— Простодушен, сударыня, все от чистого сердца!

Катерина Петровна невольно рассмеялась.

— Вы против меня сговорились, не иначе. Бог с вами, поезжай, Марфинька, и возвращайтесь, как стемнеет, прямо к ужину, — велела она. — Я сама пойду на поварню смотреть, как блины пекутся. Накормлю от души! Марфинька, ступай одеваться. Вели Федосье Федоровне с тобой ехать, по дороге возьмете кузин Верховниковых, если они еще дома, а не на гуляньях. Если их не будет — к Анне Савельевне заедете, ее позовете с сестрицей. И сыщи на гулянии тетку Лизавету, она обещалась быть. Можешь потом к ней заехать вместе с кузинами.

— Да, матушка, — ответила дочь, сделала реверанс и быстро вышла из гостиной.

— Надо же, согласилась ехать с вами. Я думала, откажется… — Катерина Петровна посмотрела вслед дочке. — Вот что Масленица с девками творит…

— Скромница, — сказал откупщик. — Катерина Петровна, матушка, кабы вы согласиться изволили! Она у меня была бы, как цветок оранжерейный!

— И никаких фигуранток? — ехидно спросила Катерина Пет ровна.

— Я, сударыня, рассудил здраво. Чем содержать театральную девку, которая только и знает, что уборы выпрашивать, я лучше женюсь и заведу детей, буду лелеять семейство. Сами знаете, я десять лет как овдовел. Проживу еще лет двадцать, и денег у меня довольно, чтобы сделать вашу девицу счастливой. Будет у нее все — и дом, и наряды, и деточки, и земляника с ананасами в январе! В Вену ее повезу, в Париж, да хоть в Рим. А потом — как Бог даст. Столько ей оставлю — богатейшей невестой в столице станет.

Говоря это, Красовецкий думал: увезти бы Марфиньку из сырого Питера на юг, там, на солнышке, она окрепнет и повеселеет, и не придется беспокоиться, что постоит на сквозняке и подцепит какую-нибудь гнилую горячку.

А Катерина Петровна, глядя на увесистого пузатого откупщика, которого никакой модный тупей с буклями уже не мог сделать красавцем, думала: сдается, не на шутку полюбил…

— А вы старайтесь ей понравиться. Привезите малинового варенья, до которого она большая охотница, — посоветовала она. — Как Масленица кончится — повезите по книжным лавкам, наберите романов, журналов.

— Варенье сегодня же будет к блинам. Есть у меня старая кухарка, отменно варит, нарочно ее для того летом в деревню отправляю. Позвольте бумагу и перо, напишу записку дворецкому Никите, чтобы все горшки тут же на сани велел уставить и к вам послал. На всю зиму хватит!

Федосья Федоровна была старинной приятельницей Катерины Петровны и, овдовев, совсем к ней переселилась. Своих детей не завела, денег — тоже: муж оказался никчемным, да еще страстным картежником, проиграл почти все приданое. То немногое, что было у Федосьи Федоровны, она в духовной отписала Марфиньке. А Катерина Петровна, которая берегла единственную дочку пуще глаза, доверяла ей сопровождать девушку на гуляньях, зная, что подруга кому угодно глазищи выцарапает, а любимицу в обиду не даст.

Красовецкий подождал, пока суровая дама и Марфинька оденутся, велел подавать свою соболью шубу, крытую невозможной красоты бархатом цвета бордосского вина, поцеловал ручку Катерине Петровне и повел Марфиньку к экипажу. Она смущенно глядела в пол и на его галантности не отвечала. Он усмехался — это до поры.

Потом заехали за кузинами Машей и Дашей, которые тоже собирались на гулянье, и наконец, Красовецкий велел ехать к Неве — туда, где в конце большой набережной, против монастыря благородных девиц, устраиваются обыкновенно масленичные гулянья и ставятся ледяные горы.

Убедившись, что лед толщиной не менее аршина, артели плотников начинают превращать реку в сказочный город, ставят подмостки для гаеров, мачты для веревочных плясунов, будки для продавцов всевозможных лакомств, навесы, под которыми простой люд пьет и ест, но главное — возводят основание для гор. Когда они готовы — их видно издалека, потому что просторная верхняя площадка, с которой отправляются в стремительный полет санки, — на высоте в семь или даже восемь сажен. Она огорожена перилами, сбоку ведет лестница, удобная даже для дам в широких платьях и пышных шубах. Эту лестницу делают с одной или двумя площадками, потому что образуется очередь, и нехорошо, чтобы все теснилась наверху. С противоположной от лестницы стороны — довольно крутой спуск сажени в две шириной и с бортами в пол-аршина, по которому скатываются деревянные санки. Он покрыт утоптанным снегом, залит водой и гладок, как зеркало. Каждые санки рассчитаны на одну пару, но можно и втроем уместиться. Возле горок был подготовлен пологий спуск на лед для карет, чтобы знатная публика могла объехать все увеселения с удобствами.

Вся Нева на Масленицу обратилась в сплошное гулянье. Всяк, имевший лошадь и сани, выехал людей посмотреть и себя показать. Отличные рысаки в дорогой запряжке и расписные санки, в которых вместо меховой полсти был персидский ковер, катили взад и вперед, собирались для бегов по расчищенному льду. Со всей столицы сходились сюда любители и знатоки лошадей, а с ними — жены, невесты, дети; шум стоял невообразимый, но для души не обременительный, он означал, что все тут счастливы. Но счастье не должно быть сумасбродным, и за порядком на льду следили пешие и конные солдаты.

Марфинька, сперва все же дичившаяся толстого старика, который всячески норовил ей угодить, и чуть что хватавшая за руки кузин, заулыбалась, увидев пеструю толпу, услышав музыку и доносившийся со спусков веселый визг.

— А вот и тетушкин экипаж! — воскликнула она. — Гаврила Павлович, велите править к нему! Вон, вон тетенька Лизавета Васильевна!

Марфинька видела в Лизе всегдашнюю свою приятельницу и заступницу, встречам радовалась. Вплотную подъехать не удалось, все три девушки вместе с Федосьей Федоровной выбрались из экипажа и, сопровождаемые откупщиком, пошли к Лизе. Лакеи Красовецкого прокладывали им в толпе дорогу и, опытным взглядом угадывая карманных воришек, без лишних рассуждений давали им загодя по шее.

Сам он шел последним — не был уверен, что госпожа Лисицына будет ему рада. А ее слово в доме Васильевых много значит, так что не напортить бы. Пусть простушка Марфинька сперва похвалит доброго Гаврилу Павловича, а там и поглядим.

Лиза позвала с собой на гулянье тех, которых знала под именами Морозова и Никитина. А точнее сказать — позвала огромный перстень, благодаря которому могла взлететь очень даже высоко. Минувшим вечером она внимательно наблюдала за Санькой — нужно же было наконец понять, на какой козе подъехать к красавцу. Приглашения он принимает охотно, да отчего ж за ней не машет, не волочится? Второго, Никитина, пальчиком помани — в лепешку разобьется, да только кому он нужен? Вот кабы он выиграл у Светлейшего князя перстенек, то с ним бы Лиза быстро договорилась…

Она первая из окошка экипажа увидела Марфиньку.

— Господа, нас моя племянница ищет, выйдем ей навстречу, — сказала она.

Румянцев выскочил первым и подал ей руку, она оперлась и метнула взгляд, которым пыталась сказать: благодарность моя будет безмерна. Однако Санька не желал понимать пылких взглядов — ему заранее становилось страшно при мысли о такой благодарности.

Лиза была не глупа — видела, что с кавалером творится неладное, вроде как и готов подружиться, но чересчур близко к себе не подпускает и знаков понимать не желает. Решив, что на льду посреди гулянья она все равно до правды не докопается, Лиза пошла навстречу Марфиньке с кузинами. Санька с Никитиным ее сопровождали, оттирая от дамы простой люд.

И случилось чудо — Марфинька, обнявшись с Лизой, увидела Саньку, крылатый амурчик пролетел меж ними, рассыпая не розовые лепестки, а пригоршни хмельных снежинок, что попав на губы, пьянили пуще поцелуев.

— Вот и славно! — сказал веселый амурчик. — Голубчики мои, бегите скорее, а я пособлю!

Все получилось стремительно и лихо: веселая компания вклинилась между Марфинькой с кузинами. Все перемешалось, Лиза оказалась в объятиях откупщика, Никитин подхватил под руки девиц, Федосья Федоровна поскользнулась и шлепнулась на усыпанный хвоей лед, а Санька и Марфинька пропали.

Они не знали, как вышло, что руки соединились, что начался бег. Они делали вид, будто руки — сами по себе, а они, Санька и Марфинька, — сами по себе. Заскочив за будку, в которой торговали пирогами и орехами, они наконец друг к дружке повернулись и посмотрели оба с одинаковой озабоченностью: да как же так, зачем, для чего? Марфиньке стало страшно и томительно — весь мир сосредоточился в карих глазах, которые глядели на нее жадно, восторженно, с не выразимой словами лаской. Она выдернула руку в меховой рукавичке, но глаз не отвела — не смогла.

Незримый амурчик засмеялся, порхая над ними, — этих двоих он свел щегольски! Ангелочек наслаждался их смятением и смущением; наконец он подтолкнул Саньку: ну что же ты, кавалер?

— Бежим! — сказал Санька, взял девушку за руку и снова увлек в толпу.

Это был нелепый побег — ну, час вольности, ну, полтора. И ничего, кроме этого крошечного глоточка — дюжина поцелуев, жаркие объятия сквозь толстые шубы, не отпускающие друг дружку руки, и все… Оба знали, что придется возвращаться: ей — домой, к матери, ему — в дом сильфов. Но в тот момент верили, что удастся убежать куда-то, где можно быть навеки вместе.

Они пробежали между помостом, на котором выкрикивал неприличные шутки масленичный дед — молодой бойкий парень из мастеровых, с привязной бородищей, и другим помостом — на нем кувыркались пестро одетые шуты. Они невольно остановились, глядя снизу вверх на веревочного плясуна, который бежал, казалось, по облакам, помогая себе двумя огромными веерами. Праздничные запахи опьяняли — благоухал сбитень, который наливали под навесом из огромнейшего медного сбитенника, мало чем поменьше Готторпского глобуса из Кунсткамеры; благоухали пряники и горячие пироги; за версту разлетался аромат от жаровен, на которых пекли и тут же распродавали горячие блины. А главное — благоухала еловая хвоя, которой был усыпан лед, и этот запах казался самым колдовским.

Наконец они оказались у подножия ледяной горки и переглянулись.

— Хочешь?

— Да!

— Услужить? — спросил сразу объявившийся рядом человек с расписными санками. — За две копейки каретку наверх доставлю, плати, барин! И наверху — пятачок за спуск!

Человек был счастлив безмерно и пьян восторженно, улыбка излучала блаженство, в кудрявой бороде запутались икринки.

— Давай, — ответил Санька.

Никитин вручил ему кошелек, чтобы не смущаться, если вдруг Лизе захочется простонародного угощения. А ведь захочется, уверенно сказал он, напомнив, что сама государыня, когда выезжает полюбоваться гуляньем, тоже себе в этой скромной радости не отказывает.

Они понемногу поднялись на горку. Площадка, украшенная еловыми и сосновыми ветками, разноцветными флагами неведомых держав, парила над Невой, как сказочный летающий остров.

Сверху Санька и Марфинька видели всю пестроту, все разнообразие гулянья, и помосты, и навесы, и конские бега, и кареты, которые шагом объезжали гулянье по кругу, и желоб, по которому каждые две-три минуты отправленные в полет сильным толчком улетали санки, унося веселую и счастливую пару. Санька заплатил пятачок, помог Марфиньке сесть, уселся сам, причем они не говорили друг другу ни слова — оба понятия не имели, что в таком странном случае следует говорить.

Край санок навис над ледяным желобом — и рухнул вниз! Фигурант обхватил вскрикнувшую Марфиньку. Санки неслись с невозможной быстротой, восторг мгновенно сделался невыносимым — и Румянцев, уже ничего не соображая, крепко поцеловал Марфиньку в губы.

Целоваться она не умела — он это понял сразу. И, пока сани катились по желобу, замедляя ход, пока в полусотне сажен от горки описывали дугу, чтобы, не покидая желоба, медленно вернуться к лестнице, Санька поцеловал девушку еще дважды, и она уже стала отвечать — неуверенно, испуганно и все более пылко.

Они выбрались из санок, пошли неведомо куда, снова держась за руки, оказались у навеса, вдруг разом повернулись — и увидели, как другие санки срываются и мчатся вниз, как другая пара целуется на лету.

— Хотите еще? — спросил Санька.

— Да…

Он был счастлив — Марфинька хотела полета и поцелуев.

Она же отчаянно покраснела.

— Как я люблю Масленицу! — признался он, потому что не мог выговорить: как я люблю тебя!

— Да…

— Жаль, что всего неделю стоят горки на Неве.

— Жаль. Матушка рассказывала — раньше и во дворах их ставили, — сказала Марфинька. — Знаете, как придумали?

— Нет, а как? — пожимая ее руку, спросил Санька. Это означало: что бы ты ни сказала, милая, все готов слушать с восторгом.

— Желоб подводили к окну второго жилья и оттуда водой заливали. Чуть ли не из гостиной, отворяя окно, можно было в санки вылезать и катиться вниз!

— Ловко придумано!

Они поспешили к горке и некоторое время глядели, как несутся вниз сани — многие дамы, сидевшие в них, были в русском платье, и Марфинька тоже хотела такое, но сказать не решалась — ей казалось, что кавалер будет над ней смеяться.

И снова их высмотрел мужик, таскающий санки, но уже другой, хотя пьяненький и счастливый до той же самой степени. И снова они забрались на площадку, улыбаясь друг дружке, предвкушая полет и поцелуи.

Все это было, было — и окончилось, когда остановились расписные санки. Вдруг стало ясно, что наступает вечер.

— Ах, что я наделала… — прошептала Марфинька.

И впрямь наделала — ее, поди, по всей Неве ищут, и Федосья Федоровна рыдает, и кузины в отчаянии. От осознания беды Марфинька заплакала.

— Пойдем к экипажам, сударыня, — сказал Санька. — Пойдем…

— А что мы скажем?

Санька и без того был не в себе от побега, ледяных горок и поцелуев. А тут — огромные голубые глаза, в которых безграничное доверие.

— Скажем — вы заблудились, вышли к горкам, спросить у людей дорогу боялись, я вас у горок нашел. Не надо, не надо плакать, мы увидимся, я… я письмо пришлю!

Со стороны грамотея Саньки это было бы дивным подвигом. И они пошли — держась за руки, чтобы толпа не разлучила.

Возле экипажей пальцы разомкнулись, Санька отступил назад, Марфинька устремилась к Федосье Федоровне и расплакалась не на шутку. Ее принялись утешать — все понимали, что неопытная девушка, потерявшись в масленичной толпе, должна была первым делом перепугаться. Саньку даже ни о чем не спросили — только Никитин задал глазами вопрос и не получил ответа.

Но Лиза видела, как Санька с Марфинькой стараются друг на дружку не глядеть, и все поняла.

Ну что ж, сказала она себе, ничего удивительного, девушка в шестнадцать лет и должна была одержать верх над женщиной в тридцать два года, однако и из этого положения можно извлечь пользу.

Красовецкий, сильно разволновавшись, стал собирать девиц, чтобы усадить в экипаж и развести по домам. Федосья Федоровна с перепугу тоже зарыдала, Лиза же, не терпевшая бабьих слез, быстро поцеловала в щеку Марфиньку — да и была такова.

Никитин шепотом изругал Саньку, но тот даже не понял, что за слова прозвучали, тащась вслед за Лизой.

— Куда подвезти вас? — спросила она кавалеров.

— На Невский, к Строгановскому дому, сударыня, — ответил Никитин.

Она отдала кучеру приказание, села в экипаж, кавалеры поместились напротив, и речь шла о вещах малозначительных. Но возле Строгановского дома Лиза сказала:

— Господин Морозов, у меня есть для вас несколько слов наедине.

Никитин, поклонившись, насколько позволял экипаж, выскочил, Санька остался.

— Господин Морозов, я обо всем догадалась. Знайте, я друг ваш, и хочу на деле доказать свою дружбу, — быстро сказала Лиза. — Вы влюблены в девицу Васильеву — я доставлю вам способ видеться с ней! Ну, целуйте руку!

И когда Санька, поцеловавший надушенную руку вполне искренне и с радостью, вышел вслед за Никитиным, Лиза тихо засмеялась:

— Теперь ты мой, голубчик. Теперь ты знатно со мной расплатишься за каждое рандеву…

Глава шестнадцатая

Санька всем телом и всей душой чувствовал — начинается новая жизнь. Конечно, Марфинька — богатая невеста, и за фигуранта ее не отдадут. Но ведь любит! Значит, можно увезти и обвенчаться где-нибудь по дороге в Москву. Да и не век быть фигурантом. Вон, сыскался покровитель, одел — как придворного щеголя, перстень подарил. Может, Бог даст ему хорошо услужить, так и деньги будут.

Казалось бы, совсем недавно рыдал о Глафире. Но, видать, плохо сам себя знал. Глафира была грезой прекрасной, недосягаемой, и не о ней — о себе, дураке, рыдал, лишившемся грезы. А тут — шестнадцать лет, розан цветущий, нежные неопытные губки! А сколько Анюте? Двадцать пять? А Глафире сколько было? Двадцать три, двадцать четыре? Рядом с ней всегда был бы младшим, мальчишкой, которым можно командовать… А тут — он сам старший, он — мужчина!

Как-то так вышло, что ни разу он никого не учил целоваться — до этих волшебных ледяных горок, никогда не высматривал девочку, а все попадались женщины старше двадцати.

Нужно было с кем-то поделиться счастьем! Да не с Никитиным же — язвить начнет. Куда ему девиц соблазнять — он и до уст не допрыгнет, а языкаст не в меру. Да и завистлив, сдается, — ишь как поглядывает. Понял, понял, чем Санька занимался с Марфинькой.

Они пришли домой, и Келлер учинил допрос — что да как. Никитин отвечал уклончиво — хотел, видно, обсудить новости с товарищем наедине. Санька не возражал — он очень смутно представлял себе всю интригу, да и представлять не желал, душа была полна того полета, тех поцелуев…

Он пошел к себе в комнату, переоделся, чтобы за ужином не измарать дорогого наряда, расчесал волосы. Пудру из них выбить не удалось, но голова хоть малость потемнела. На столе громоздились стопки блинов, стояли горшки с вареньем, плошки с икрой, миски с нарезанной рыбой и со сметаной. Посередке возвышался недавно купленный самовар с неисправным краном, под который подставили чашку. Нашлось место и для водочного штофа.

После вчерашнего чревоугодия наслаждались в меру. Келлер все больше вспоминал, какие знатные блины едал десять лет назад в Москве. Никитин баловался, сворачивая из блинов всякие загогулины, и утверждал, что помещать блин в рот надобно икрой вниз, дабы давить ее языком и наслаждаться.

Поужинав, Санька встал в столовой у окна, смотрел на белый пейзаж, улыбался и мысленно посылал Марфиньке одно-единственное слово: «люблю».

— Шел бы ты, сударь, спать, — сказал ему Келлер. — А ты, Григорий Фомич, вели на поварне приберечь блинов для госпожи Бянкиной. Пусть накроют горшком да оставят в печи.

Тут только Санька вспомнил про Федьку. Это было радостное воспоминание — вот кто все поймет!

Она приехала из театра поздно — всю масленичную неделю давали комические оперы и балеты, фигурантов занимали каждый вечер, а до представления она еще успела побывать с Бориской и Малашей на дневном концерте. Никитин и Келлер пошли в рабочую комнату искать какие-то бумаги, и Санька проскочил к Федьке, застав ее, когда она уже возилась со шнурованьем.

— Пойдем, тебе блинов оставили, — сказал он. — И простых, и красных, и яичных, и с припеком. Еще, поди, горячие! А хочешь, я велю, чтобы прямо сюда подали?

Дня два назад в палевую комнату принесли старый туалетный столик, хитро устроенный: на трех тонких гнутых ножках, в виде треугольника с закругленными углами. Его прикрепленная петлями столешница, если ее поднять и прислонить к стене, оказывалась зеркалом фигурной формы. В боках были почти незаметные дверцы. Федька еще не успела выставить на него свои пудреницы и притиранья. Санька побежал на поварню и сам явился с подносом, на котором стояли две тарелки с двухвершковыми стопками и плошки с вареньем. Поставив их на треугольную столешницу, он сбегал за двумя кружками горячего чая.

Федька еще никогда не была так счастлива.

— Ты вообрази! — весело рассказывала она. — Я сегодня в свите Париса танцевала! Тебя нет, Сенька пропал, Шляпкина нигде найти не могут, Вебер повел меня к господину Канциани, и тот велел выходить в мужской партии! А там — амбуате, помнишь? Я только-только успела с Петрушкой и с Васькой пройти этот выход, они диву давались — как у меня ноги поднимаются. А там же еще надобно поочередно пируэты крутить — помнишь? Так я на радостях двойной пируэт скрутила, не хуже Васьки! Как это здорово, когда на тебе нет юбок! Кабриоль вперед — нога открывается вверх, ничего не мешает!

Федька совсем ошалела от восторга, все счастье, какое только могло быть в жизни фигурантки, разом на нее обрушилось. Румянцев суетился вокруг, разбирал блинные стопки, предлагал варенье, улыбался, и ничего лучше она даже вообразить себе не могла.

Как будто они повенчались и зажили своим домком, друг о дружке заботясь, друг дружку лелея и ублажая. Как будто она носит дитя, и его трогательная забота — сразу о двоих…

— Как в театре? — спросил он. — Новостей нет?

— Масленица, полиции не до нас. Сам знаешь, сколько сейчас всяких безобразий, — ответила Федька. — Потом, я чай, в первые дни Великого поста тоже будет не до нас. А ты ешь, ешь! Я одна столько не осилю!

— Я на ужин более полусотни съел, — похвастался Санька. — Сметану мазал — вот так!

И показал пальцами, каков был сметанный слой — чуть не в полвершка. Федька засмеялась — она радовалась, что любимый получил такое удовольствие от масленичных лакомств.

— А ты что днем делал?

— Я? Мы к ледяным горкам ездили.

— Катались?

— Катались, — тут Санька ощутил некоторую неловкость. Он вдруг понял, что рассказывать о поцелуях не надо, никому и никогда.

— Хорошо тебе, — позавидовала Федька, сворачивая два блина и подхватывая краем трубочки ком плотного варенья. — Я бы тоже покаталась, а уж не успею. Много там народу?

— Много, вся лестница занята и внизу стоят, ждут очереди.

— С кем ты катался?

Вопрос был невинный — в конце концов и двое мужчин могли преспокойно сесть в санки, и к какой-нибудь замужней даме Саньку могли приставить кавалером. Но он вздрогнул, смутился и выпалил самое глупое, что только мог:

— Не все ли равно? Катался и катался…

Федька удивилась — отчего ответ столь сердитый? И что-то словно иголочкой душу кольнуло — радостному вечеру грозит беда.

— Ну, катался и катался, — повторила она. — Жаль, что меня там не случилось…

Этот намек на возможные поцелуи в санках все и погубил. Целоваться с Федькой он не желал — а если и был миг, когда такое желание возникло, так он убит наповал иными мгновениями! Федька еще продолжала макать блин в варенье, а Санька уже отвернулся, уже нырнул в дивные воспоминания — и вдруг улыбнулся, как дитя.

— Как там было славно, — сказал он не столько Федьке, сколько самому себе. — Как славно…

Федька знала, что он исполняет поручения сильфов, и повода для столь радостных улыбок не видела. Неужто та женщина, к которой он ездил в гости, привела любимого в такое неземное состояние? Но сам же говорил — толста, неуклюжа!

— Вы там угощались? — спросила Федька. — Хоть сбитню выпили?

— Что, сбитню? Нет… Если бы ты только вообразить могла, как там было славно!

Воспоминания обрели плоть, жар, аромат, на губах затрепетали те поцелуи…

— Так расскажи!

— Этого не рассказать! Федька, ты не воображаешь, как я счастлив!

Внезапная перемена в поведении фигуранта Федьку озадачила: только что простой вопрос его смутил, а теперь вдруг родился неимоверный восторг.

— Да я вижу, — ответила она и положила на тарелку недоеденный блин. — Ты все ж расскажи, порадуемся за тебя вместе. Ты же знаешь, я… ну… я всегда бываю за тебя рада…

— Знаю, знаю… Но это — это… такого со мной еще не бывало… — и, набравшись мужества, он выпалил: — Федорушка, голубушка, я влюблен!

— Кто она?! — вскрикнула Федька.

— Ты ее не знаешь, она не из наших! Она — лучшая в мире, она — ангел, понимаешь, чистый ангел! Я не знал, что такие девушки бывают!

Федька окаменела.

— Я раньше не понимал, что такое любовь, ей-богу, не понимал! Теперь — понял!

— И она — тоже? — едва выговорила Федька.

— И она. Ей шестнадцать, и ее еще никто не целовал, я — первый! Ты вообразить не можешь, как это! Я одного желаю — вновь ее видеть, я на все ради этого готов!

— А я? — плохо соображая, спросила Федька.

— Что — ты? Ну, ну… ты же понимаешь…

— Я ничего не понимаю.

Санька на всякий случай отошел подальше. Он знал, что Федька его любит, — это весь театр знал. Но как быть с этой любовью — он понятия не имел. Принять ее — нелепость… И одно дело — получать маленькие презенты от женщин, пока твоя душа гоняется за несбыточным, а плоть утешается с Анютой. Другое — когда появилась Марфинька, когда других женщин и девиц в мире не осталось, а есть только она.

— Я люблю ее, — сказал Санька. — И она будет моей женой.

— Она?

— Да.

— Саня… ты, пожалуйста, уйди, уйди, слышишь?

Румянцев выскочил из палевой комнатки и вздохнул с облегчением. В конце концов ему не в чем было себя винить — он ничего Федьке не обещал и сказал чистую правду.

Она осталась и несколько минут бессмысленно смотрела на тарелки с блинами. Больше всего хотелось, чтобы жизнь кончилась — прямо сейчас. Усилие воли — и все, и нет ничего.

А она все не кончалась…

Вдруг Федька поняла, что ненавидит блины. И простые, дырчатые, и яичные, и красные, с гречневой мукой! Она захватила их сразу с двух тарелок и метнула в дверь. Блины шлепнулись на пол. А она оглядела стол, словно бы в поисках иного предмета для ненависти. Слез не было — была неимоверная обида, злость и отчаяние. Такие, что любой ценой нужно было от них избавиться! Невозможно жить, когда украден смысл жизни.

Но жизнь длилась — еще минуту, еще две минуты, еще три, и стало ясно, наконец, — так просто она не кончится. Нужно как-то ей помочь, чтобы она ушла. Нужно хотя бы выйти из дому, не одевшись, а потом шагать, и шагать, и шагать, обнимая себя руками, и упасть в снег, и потерпеть еще немного.

Федька представила себе это смертное шествие по Садовой, мимо Апраксина двора в сторону Коломны, все прямо, прямо, туда, где еще не бывала, куда-то к устью Невы и по льду — в сторону Кронштадта… туда-то уж точно не дойдет… вот и прекрасно, что не дойдет!

Она вскочила, желая отправиться в этот путь и оставить за спиной все, все, не только Саньку! Ее старая шубка висела на спинке стула, Федька схватила шубку, накинула — и, осознав нелепость этого, расхохоталась. Шубка полетела на постель.

Федька встала, как вкопанная, и одно слово прозвучало в голове — приказ надзирателя Вебера: «Занавес!»

Да, занавес, занавес. Опера исполнена до финальной сцены, после которой — только бестолковая «пантомима-балет для разъезда карет». Занавес. Комическая опера отзвучала. Юные любовники идут под венец, старая разлучница — в монастырь… что-то такое было однажды… Но завтра вывесят другой задник со скалами, равнинами и водоемом, выставят другие декорации. Такого не бывало, чтобы опера завершилась — и актеров выгнали, а театр подожгли.

Осознав эту простую истину, Федька задумалась. В голову пришла разумная мысль — нужно сотворить такое, чтобы возвращение к этой проклятой любви сделалось невозможным. Лучше всего — попросить летучих сильфов (к Богу с такой просьбой обращаться нехорошо), чтобы унесли Саньку в Америку, и он никогда оттуда не вернулся. Был бы жив, счастлив, танцевал бы — и никогда не появился в Санкт-Петербурге, ведь уехать в Америку — все равно что на тот свет переселиться. Или самой туда умчаться… а почему бы нет?.. Разве там не надобны танцовщицы?..

Америку Бянкина знала по театру — бегала с Малашей, Натальей Макаровой и Петрушкой-лентяем в немецкий театр смотреть комедию господина Кумберланда, переведенную с аглицского, о диком американце. Сей герой, простодушный до изумления, пылкий и ветреный, но вместе с тем добродетельный, являлся в Лондон, разоблачал мошенников и, наконец, удачно женился. Коли все в том государстве таковы — отчего ж туда не поехать?

Федька вовремя вспомнила, что на дворе — зима, и уплыть раньше мая она не сможет. А нужно немедленно предпринять нечто решительное и роковое, чтобы обратного пути не было, чтобы выкинуть из жизни Румянцева, как выкидывают за дверь нашкодившего кота. Что ж остается? Сибирь разве?

Географию Федька знала примерно так же, как пресловутый Митрофанушка в комедии господина Фонвизина. Может, чуть получше, — ведь действие многих опер и балетов происходило то в Греции, то в Риме, то в Париже, то даже в Альпийских горах. И, хотя душа рвалась прочь из ставшего ненавистным Санкт-Петербурга, уже очухался от потрясения и подал голос рассудок. Нельзя никуда уезжать до Великого поста, напомнил он, ведь впереди последние масленичные представления, и Федьке надлежит танцевать, танцевать, танцевать, улыбаясь публике, наполняя радостью каждое движение!

Она вздохнула — отчего человек в сем мире вечно связан по рукам и ногам? Отчего душа заперта в теле и не может умчаться? Отчего любовь не делает носительницу свою красивой? Неужто она до того гадка и уродлива?

Федька села к туалетному столику и увидела себя — свечной огонь делал ее, как всех женщин, красивее, а мрак разглаживал кожу. Она приехала из театра намазанная и напудренная, оспенные щербинки были почти незаметны. Да, но той — шестнадцать лет, и она подарила Саньке первые свои поцелуи! На одной чаше весов — многолетняя преданность, на другой — полдюжины поцелуев, и другая перевесила!

«Нет, — подумала Федька, — нет, никаких Америк, а для женщин, потерпевших крах, есть девичьи обители! Туда и фигурантку из Большого Каменного возьмут, Господь никого не оттолкнет!»

В палевой комнатке был и образ в углу, Богородица с Младенцем, старый уж с неразличимыми ликами и потускневшим окладом, величиной с две Федькины ладони.

Она опустилась на колени. Вот сейчас и нужны слезы, чтобы молитва прозвучала, прозвенела, в небо вознеслась на крылах чистейшей искренности! Но не получалось. Ни слез, ни молитвы, ни истинного желания посвятить себя Богу… ничего… все украдено, все украдено…

Однако и желание молитвы приносит плоды. Мысль, возникшая в голове, зародилась не там — до такой возможности Федька бы не додумалась. Кем-то вложенная в ее сознание стала единственным спасением!

Теперь фигурантка знала, как поставить нерушимую стенку между собой и Румянцевым, куда сбежать от несчастливой любви.

Она вскочила с колен и выбежала в коридор. Нужная комната была в другом крыле здания — чтобы попасть туда, следовало пересечь гостиную. Там горел свет и сидел перед клеткой с попугаем незнакомый мужчина в шлафроке. Он занимался важным делом — обучал птицу новым словам.

— Ну, давай еще раз, Цицеронушка, — просил он. — Ромашка амурчик! Ромашка амурчик!

— Спр-р-р-раведливость востор-р-р-р-ржествует! — отвечал попугай.

Федька порадовалась, что на ней одни чулки, и проскочила беззвучно из двери в дверь.

Идя по коридору, она заглядывала всюду, кроме рабочей комнаты. Приходилось действовать медленно — чтобы петли скрипели как можно тише. Наконец нашлась необходимая дверь. Она была во мраке окантована четырьмя тускло-светлыми полосками. Федька перекрестилась и вошла.

— Вы, сударыня? — удивился Шапошников. Он уже собирался лечь, сидел на кровати в черном шлафроке и красном ночном колпаке.

Его комната была обставлена странно — для работы и утреннего туалета служил дорогой стальной складной столик тульской работы, а при нем — два складных ажурных кресла, тоже из полированной стали. И стол, и кресла на колесиках, совсем неподходящая для спальни мебель. На комоде стоял большой, весь в искрах, ларец — также стальной, и отделанный тем же металлом диамантами. Множество шариков, не более горошины, ограненных и привинченных, сверкало на вороненом фоне стенок и крышки. Как раз ларец Федьку не удивил — сталь была в большой моде, и даже пуговицы щеголи носили стальные.

Но фигурантке было не до обстановки.

— Простите меня, Дмитрий Иванович, — сразу заявила она. — Вы были правы, а я — нет.

— Садитесь, поговорим.

Федька присела на стальное кресло, на вышитую подушечку, — и сразу вскочила.

— Дмитрий Иванович, помните, вы обещали посватать меня за достойного господина? Я… Я готова… Я буду ему верной женой. И как можно скорее! Если вы не передумали…

— Я не передумал, сударыня. За него не поручусь. Значит ли это, что между вами и Румянцевым произошла ссора?

В голосе Шапошникова не было ни малейшего сострадания — одно холодное любопытство. Видя, что Федька сидеть упорно не желает, он встал.

— Это не ссора! Не спрашивайте, Христа ради! Это, это…

— Сядьте, — строго сказал Шапошников. — Я все понял. Вашего ясна сокола ненадолго хватило. Он так устроен — истинная привязанность ему недоступна.

— Как вы это могли знать?

— Хм…

Пока Шапошников собирался ответить, Федьку осенило: может, и привязанность к той девице у Саньки ненадолго? Мало ли, что собрался жениться? Однако его пылкая речь выдавала истинное чувство — таким своего избранника она еще не видела.

— Другая? — неожиданно спросил Шапошников.

— Да…

И Федька наконец заревела.

Шапошников не впервые видел женские слезы и знал, как с этой бедой управляться. Он обнял Федьку и пристроил ее голову на своем плече, он стал гладить девушку по спине, прекрасно понимая, что сейчас к ее отчаянию прибавится еще и нелепое чувство — жалость к самой себе. Но взрыв страстей не может быть длительным — на это он и рассчитывал.

Наконец он услышал невнятные слова:

— Ну чем, чем я перед ним провинилась? Что я делала не так?..

— Вы в Бога верите? — спросил Шапошников.

— Да…

— Когда родитель отнимает у дитяти игрушку, чтобы дать ему азбуку, стоит ли жалеть дитя?

— Стоит! — воскликнула упрямая Федька.

— Его нужно утешить и помочь ему собраться с силами. А если из жалости оставить игрушку — оно до двадцати лет будет ею забавляться…

— Румянцев не игрушка!

— Обычная девическая игрушка, друг мой, и поблагодарите Бога, что у вас ее более нет. Забрав это очаровательное создание, Бог даст вам кое-что получше. А будете хныкать — то и вымолите, пожалуй, обратно свою игрушку. Потратите на нее драгоценное время — и только. Недоверие к Богу — тяжкий грех. Я это на своей шкуре испытал. У меня Господь многое отнял — да потом многое дал.

— И вы утратили ту, кого любили? — недоверчиво спросила Федька.

— Ох, да как бы вам растолковать… Я в тот миг думал, будто утратил все. Вот как вы сейчас. И я был совершенно один. У вас подруги есть, должность в театре, у вас ремесло… Я один, и хуже того — на меня глядели с надеждой старые и больные люди, ждали от меня помощи, а я помочь не мог, я не знал, что завтра буду есть и найду ли кров, чтобы переночевать. К тому же вы приучены к труду и к скромной жизни, а я был избалованный барчук.

— Зачем вы говорите это? Хотите показать, что моя утрата гроша ломаного не стоит? — возмутилась Федька. — Да разве вы когда любили? Разве готовы были всем жертвовать ради любимого существа?

— Тогда мне казалось, что и любил, и готов… Да вы сядьте, — попросил Шапошников. — Сейчас найду платок.

Федька все же села на вышитую плоскую подушечку, приняла платок, вытерла глаза, но высморкаться постеснялась. Немного придя в себя, она вспомнила о своем замысле.

— Я твердо решилась, — сказала она. — Кто тот господин? Сможет ли он увезти меня из столицы?

— Не брак вам нужен, — ответил на это Шапошников. — По крайней мере теперь. Но вы на верном пути, вы правильно поняли свою задачу. Вам нужно совершить нечто — такое, что поставило бы между вами и Румянцевым неодолимую преграду. Уехать в Америку, скажем…

Федька ахнула — как он мог знать про Америку?

— А брак — брак подождет. Есть много мужчин, более достойных, чем ваш фигурант. И в вашей жизни еще будет танец под снегопадом…

— Вы видели?

— Да — я как раз возвращался домой и стоял на крыльце, вы меня не заметили. А вы полагали всю жизнь вот этак с ним проплясать?

— Да!

— Хотя в вашем случае как раз это было бы возможно. Вы же оба — фигуранты, целый день плясали бы, взявшись за руки…

— Мне только это и нужно для счастья… А он…

— А он влюбился в прехорошенькую девочку — ведь так? Да не хнычьте! Он и должен был в нее влюбиться! Ему — двадцать, а ей, поди, шестнадцать? Не в эту — так в другую! Он долго был пришпилен к подолу той дансерки, как бишь ее… Ну вот и…

— Нет! — от возмущения Федька даже вскочила.

— Ну и норов, кто бы мог подумать. Давно вы его любите?

— Давно… четыре года…

— Я знаю способ, как быстро выбить из вашей головы сей вздор. Хотите рискнуть?

— Да, — твердо сказала Федька.

— Ох, как в этом мире все некстати случается… Ну что же — раздевайтесь и ложитесь. Не бойтесь — это поможет. Именно сейчас, сгоряча. Согласны?

— Да!

Если бы кто час назад сказал Федьке, что она полезет в кровать к Шапошникову, то был бы назван дуроломом пустоголовым. Сейчас же она соображала очень странно — словно угодила в мир, где обычная человеческая логика бессильна, недействительна, и нужно приспосабливаться к иной. Невозмутимый Шапошников, который всегда казался ей странноватым, как раз был жителем того мира — возможно, сильфом, который, пролетая над Парижем, присаживается отдохнуть на колокольне.

— Но сперва мы должны поцеловаться. Я вам не противен? — спросил он.

Федька сдвинула брови, ее дыхание отяжелело — но не от страсти, а от недовольства. Треклятый живописец произнес слова, которым тут было не место. Это когда мужчина зовет девицу замуж, то деликатно спрашивает, не противен ли он ей.

— Нет, — сказала Федька.

Тогда Шапошников взял ее за плечи, притянул к себе и поцеловал сперва в висок.

Федька положила руки ему на грудь — ее вдруг обуяла неуверенность, и она хотела в любую минуту оттолкнуть живописца. Он, мужчина опытный, это понял и легонько похлопал ее по плечу — совсем по-приятельски, как Бориска Надеждин в пору их амурного баловства, когда уходил из ее комнаты.

И это воспоминание было совершенно некстати! Федька осознала, что история с Бориской была ошибкой — вот за это Господь и наказал. Сейчас же ей грозила другая — а более всего опасна была сумятица и околесица в собственной голове. От смятения чувств Федька попыталась высвободиться, но Шапошников не пускал.

— Пустите меня… На что вам такая уродина?

— Вот это прелестно! — воскликнул Шапошников. — Для старого унылого бобыля вы, значит, уродина? А для молодого красивого вертопраха — нет? Вот образчик дамской логики!

Его веселый голос словно делал знак: сударыня, со мной ты безопасна.

— Я думала, он ко мне привык, — помолчав, призналась Федька; из объятия она, впрочем, больше не вырывалась.

— Мужчины к этому не привыкают, разве что те, кому деваться некуда. Случается, что ради денег…

— Ради денег?..

— Так вышло, что я знаю, кто та девица. Она не только хороша собой, но и очень богата. Хорошеньких-то и у вас в береговой страже довольно. Мне помощник сказывал — подружка ваша, девица Тихонова, просто красавица. И по годам, сдается, господину Румянцеву подходит.

— Да, Малаша очень хороша, да она другого любит. А та?..

— Та девица? Просто богатая невеста, без особых дарований. Единственная дочка у матери. У них дом в Итальянской, свой выезд, дворовые люди. Ей действительно шестнадцать лет, звать Марфой. Но дело не в ней. Когда встречаются два юных и глуповатых существа — естественно, им хочется целоваться… Скорей всего, эту девицу за вашего красавца не отдадут. Побегает за ней, побегает — и перестанет. Может, даже приползет к вам, как побитый пес, чтобы приласкали и утешили. А потом воспрянет духом — и ударится в новые проказы.

Федька ничего не ответила. Она, конечно, лучше знала Саньку, чем Шапошников. Главным его грехом пока что была молодость — оттого и оказался в постели у Анюты, оттого и тосковал по Глафире, а потом вдруг влюбился в Марфиньку. Однако Федька полагала, что он способен на привязанность, а что еще нужно в супружестве?

— Ему двадцать лет, и он еще лет пять будет порхать мотыльком, — преспокойно продолжал Шапошников. — И при этом принимать ваши заботы как должное. А потом он вдруг поумнеет и найдет себе супругу с неплохим, по его возможностям, приданым. Скажем, с домишкой в Коломне, с хозяйством, с огородом и коровой, может, с полудюжиной людишек. Вам через пять лет будет уже многовато… а сколько?

— Не ваша печаль.

И опять крепкая ладонь похлопала Федьку по плечу — с каким-то комическим пониманием. Но Федька уже передумала целоваться с живописцем. Она отвернулась.

Шапошников говорил правду — да только от такой правды хотелось выйти на Фонтанку и прыгнуть в прорубь. «Любовь твоего красавчика продается и покупается», — вот что сказал Шапошников. Вряд ли Санька погнался за приданым Марфиньки — но ведь прекрасно о нем знал и помнил! Продается и покупается…

— Что вы задумали? — вдруг спросил Шапошников.

— Задумала разжиться приданым.

— Ого! А как?

— Не знаю. Но деньги у меня будут.

— Воровать, что ли, пойдете?

— Не знаю. Может быть.

Федька не понимала, что с ней происходит, однако хорошей такую перемену и лучший друг не назвал бы. Она ощущала себя деревцем, которое еще сутки назад было покрыто цветами, и вдруг налетел вихрь, унес лепестки, остались голые ветки и ствол. Но этот вихрь покрыл кору деревца льдом, а лед — отполировал так, что каждая ветвь обратилась в двуострое тонкое лезвие. И это случилось сейчас, только что.

Федька высвободилась из неласкового объятия Шапошникова и встала.

— Куда вы? — спросил он.

— Не знаю. Переночую у вас. Дмитрий Иванович, вы человек светский — может, кому нужна в дом учительница танцев?

— Ясно. Вы полагаете, что этак заработаете больше, чем в театре, и за пять лет скопите приданое.

— Скоплю быстрее.

— Не та должность.

— Мне нужны знакомства. Если будет другой способ получить деньги — пропади они пропадом, эти танцы.

— Ого… С вами лучше не ссориться.

— Если вы можете мне помочь — то помогите, а если нет — заплатите, сколько вы мне должны, и расстанемся.

Оставаться в доме, где живет Санька, она не желала. Переночевать — и уйти, даже не попытавшись с ним увидеться.

Шапошников прошелся по комнате.

— Я вас не отпущу, — сказал он. — Вы понаделаете глупостей. И денег не заработаете, и жизнь себе испортите. Но я предлагаю вам должность, которая принесет деньги. Служить вы будете мне и еще одному господину. Коли все пойдет, как надобно, вы сколотите себе приданое быстрее, чем за пять лет.

— Что за должность?

— Сильф. Или, точнее, сильфида.

Федька вспомнила письма, найденные в рабочей комнате.

— Я не умею летать, разве что на «глуаре».

— И не придется. А что вы умеете кроме кабриолей и антраша?

— Ничего. Но я научусь.

— Писать?

Федька посмотрела на Шапошникова с негодованием: да, береговая стража грамотностью не блещет, но тот же бездельник Петрушка в состоянии записочку изготовить, Малаша с Анисьей записывают в тетрадки хозяйственные сведения: как испечь царские блины или отбелить простыни. Несколько мгновений спустя она сообразила: речь о письмах сильфов, пролетавших над Парижем и присевших на колокольне.

— Я трагедию, как господин Княжнин, не напишу, но могу изложить связно… мысли или приключения… только чтобы запятые потом кто-нибудь расставил.

— А мужской костюм носить доводилось?

— Доводилось. Я еще в школе часто за кавалера танцевала. И в театре случалось, как раз сегодня была кавалером в свите Париса.

— Вот и славно, — сказал Шапошников. — Вы не спросили о деньгах. Поскольку вы ради этой службы, возможно, оставите театр и танцевальную карьеру — скорее всего, на время, но коли пожелаете, то навсегда, — то платить вам менее, чем вы получаете в береговой страже, я не могу. Вы будете получать сперва сорок рублей в месяц, потом — прибавки, коли будете усердны. Жить — у меня, в палевой комнате. Дом настолько велик и бестолков, что вы можете месяцами не встречаться с господином Румянцевым — разве что сами пойдете его искать.

— Я хочу задаток.

— Извольте. Двадцати рублей довольно?

— Да.

— В Великий пост театр закрыт, и вы сможете служить нам без помех. Еще — вам доводилось ездить верхом?

— Нет.

— Лошадей боитесь?

— А чего их бояться?

— Отлично. Теперь — последнее. Вот тут у меня в поставце ром. Выпейте чарку. И ступайте спать. Он уложит вас с непривычки наповал. Утром же — извольте в рабочую комнату. В этом для вас ничего не изменилось.

Ну, разумеется, подумала Федька, хоть все гори синим пламенем, а для него важнее всего на свете — картина! Но насчет рома он, похоже, прав. Это средство должно помочь. Пусть Шапошников видит в ней говорящую фигуру с полной головой вздора, пригодную только для возлежания на топчане в голом виде, — начхать! Лишь бы только дал способ заработать приданое.

— Где ваш ром? — спросила Федька.

Напиток был ароматен, и она чуть было не выхлестала большую чарку залпом.

— Стойте, стойте, — удержал Федькину руку живописец. — Возьмите с собой, а то до постели не дойдете. Эта отрава бьет по ногам. Придется вам ночевать в коридоре на полу, как таракану. И знайте — вы приняли верное решение. Приданое у вас будет.

— Благодарю, — ответила она.

Шапошников улыбнулся. Федька увидела ту многообещающую прореху меж передними зубами. Странно, подумала она, вот амурной пылкости-то и не было — погладил, как кошку или моську. То есть совершенно никакой пылкости. Как же он собирался проказничать в постели?

Однако верить ему можно — так решила она, спеша с чаркой рома обратно через весь дом в палевую комнатку. На душе полегчало.

Касательно рома живописец был прав — средство оказалось действенное, оно раскрыло в Федькиной голове все потайные дверцы и выпустило самых неожиданных чудовищ. Никогда наяву Федька не испытывала такой телесной жажды, как в хмельном сне. Там она позволила любить себя сперва надзирателю Веберу, потом Петрушке-лентяю, прямо на сцене, в опустившемся для такого случая вниз «глуаре», среди деревянных огненных языков и тряпичных лавровых ветвей. И сама требовала от них бурной страсти. Во сне она была уверена, что имеет на эту страсть полное право.

Глава семнадцатая

Проснулась Федька в ужасе — а ну как рядом лежит кто-то из развратного сна? С трудом осознав, что бред кончился и началась явь, Федька ощутила, едва ли не впервые в жизни, головную боль.

Постучал и заглянул Григорий Фомич, осведомился, будет ли сударыня завтракать, через пять минут принес таз и кувшин с горячей водой, свежее полотенце.

— А что положено пить наутро после рома? — уныло спросила Федька.

— Само пройдет.

Приведя себя в божеский вид и поев, она поплелась в рабочую комнату.

— Доброе утро, сударыня, — сказал Шапошников. Был он невозмутим — как будто не случилось ночного разговора. Федька косо посмотрела на него и полезла на топчан.

Целый час оба молчали. Они уже друг к дружке привыкли, приспособились, Федька знала, когда быстро принимать нужную позу, когда расслабляться. И единственным прозвучавшим словом было:

— Довольно.

Федька сошла с постамента, накинула шлафрок и направилась к двери.

— Благодарю вас, сударыня, — сказал ей вслед Шапошников.

В театре Федька была мрачнее осенней ночи и предавалась мечтам арифметическим. Ей принадлежала половина домишки на Васильевском, и она соображала, как бы выкупить вторую половину и заложить основы приданого. Слова Шапошникова про дом и корову крепко запали ей в душу.

Размышлять о будущем благосостоянии ей в конце концов понравилось. Мысленно она пристроила к домишке хороший флигель, выгодно продала свое имущество, купила дом поближе к театру, в нижнем этаже завела галантерейную лавку, а то за каждым мотком ниток в Гостиный двор бегай. Лавка стала приносить хорошие деньги, Федька наняла швей и вышивальщиц, стала сдавать товар знакомой француженке с Невского — пусть продает под видом парижского. И за два дня до того Федька додумалась, что уже наняла горничную с кухаркой, нашила дюжину платьев, вдела в уши бриллиантовые серьги — с солитерами не меньше вишни, и купила модную мебель. Все это должно было служить приманкой для Саньки Румянцева. Одно дело — рябая рожа без бриллиантов, другое — с бриллиантами. Вон купчиха Огурцова — тоже не Венера! А Сенька повенчаться на ней мечтал!

Денежные соображения оказались спасительны — заняли голову и дали душе время хоть малость очухаться.

Утром Прощеного воскресенья Федька вышла в рабочую комнату уже почти в спокойном состоянии души.

— Здравствуй, голубушка! — приветствовал ее Бориска, стоявший возле стола с бумажками в руке. — Я нарочно за тобой. С утра сразу после урока — две репетиции. Проходим калмыцкие пляски для «Февея». Решено показать его в Светлую седмицу. А сама знаешь, коли что ставят для Эрмитажного театра, то лучше Вебера не дразнить.

Сказочная опера, слова для которой частью написала, частью подобрала из других авторов сама государыня, как раз соответствовала положению дел при дворе. Речь там шла о непослушном царевиче, которого мудрые родители вразумляют, дав ему красавицу невесту. А кто в России непослушный царевич? То-то… И заранее все эту оперу хвалят, заранее восхищаются.

На премьере «Февея» должен был собраться весь двор, исполнители могли рассчитывать на богатые подарки. Но Федька была угрюма, ее и подарки не радовали.

— Я обещалась позировать, — сказала она.

— Я все растолкую господину Шапошникову.

Но оказалось — дело не только в репетициях. Невзирая на масленичную неделю и постоянную занятость в театре, Бориска возился с «Танцовальным словарем» и несколько запутался. А время поджимало — он хотел Великим постом завершить труд, поскольку договорился с типографщиками и даже с книготорговцами. Срок был — середина марта. И вот Бориска прибежал к Шапошникову, чье мнение высоко ценил, потому что беспокоился — все ли необходимое поместил в словарь.

Для своего детища Бориска припас много всякого добра — от поучения, как правильно снимать и надевать шляпу (тоже на сцене пригодится) до трактата о китайских плясках, написанного хоть и по-французски, но с большой долей китайского языка. И от возни с трактатом он впал в противоречивое состояние — он честно переводил все подряд, не могучи остановиться, и понимал при этом, что имена китайских императоров с мандаринами решительно никому из тех, кто ходит смотреть балеты, не нужны. Однако выбросить хоть малый кусок Бориска не решался — это казалось ему святотатством. Даже когда дошло до музыкальных тонов Шанга и Кунга — он и это исправно перевел, решительно не понимая, что за тона такие. В конце концов он перевел преогромный кусок из китайской древней истории — и завершил сей кусок словаря уж вовсе бесполезными словами: «В Пекине 20 числа первой луны 44 года, царства Кун-Лонга, т. е. 7 марта 1779 года». После чего с великим облегчением послал китайских императоров с их супругами, генералами, мандаринами и философами к чертовой бабушке.

Шапошников задерживался, и Федька по доброте душевной, а также — чтобы отвлечься от горестей, спросила его, как продвигается работа. И он заговорил!

— Все надобно разъяснить — что есть вкус, что есть грация, что есть приятности! — тряся исчерканными листами, восклицал Бориска. — И при том — что есть глиссада.

— Так это же всем известно! — удивилась Федька. — Ну, как можно не знать глиссады? Это разве что деревенские мужики с бабами не знают, а в городах-то всяк танцевать умеет и учителя для детей нанимает…

И она прошлась, показывая, насколько оно просто.

— Ты этих учителей танцевальных сама знаешь? — спросил Бориска. — Хоть одного видала?

— Как не знать — вон наш Шляпкин…

— Да Шляпкин в сравнении с ними — академический профессор! Где-нибудь в Муроме или там в Воронеже объявится беглый из Франции каторжник и объявит себя учителем. А наши дуры-барыни и рады: ну, как может француз не быть учителем? Он не то что глиссады — плие не знает! Пяти положений не знает! А ежели где даже каторжника нет, а танцевать охота? Вот там возьмет дама в руку мой словарь и по нему начнет твердить шаги…

Федька представила себе даму, стоящую в зале у палки, одной рукой держась на нее, а второй — за толстенный том наподобие большого церковного Евангелия старой работы. Судя по Борискиному азарту, труд его жизни должен был выглядеть именно так — и по толщине, и по весу.

Из стопки, сотрясаемой в воздухе, вылетел листок, Федька его подхватила и прочитала вслух:

— «Громенар. Род почтения, употребляемого в Японии. Когда хозяин входит в дом, тогда все три раза наклоняются до земли, в чем японцы весьма искусны, и сие поклонение называется у них именем громенар, которое должен отдавать сын отцу и подданный господину».

— Вот до чего я докопался! — забирая у озадаченной Федьки листок, сказал Бориска.

— Это-то на кой в «Танцовальном словаре»?..

— А вдруг кто вздумает ставить балет из японской жизни?

— Кто? Беглый каторжник?

Федька уж была не рада, что позволила товарищу сесть на любимого конька.

— Может, в провинции окажется и человек, желающий учиться. Я льщу себя надеждой, что однажды он сыщется. Для того-то я и пишу, как плясали древние греки и как дикие канадцы танцем лечились. Когда-то ведь все это пригодится!

Тут вошел Шапошников. Федька повернулась к человеку, в чьей постели чуть было не оказалась этой ночью. Он был одет как обычно — пятнистый фартук поверх рубахи и штанов, без парика, — и выглядел как обычно: спокойные внимательные глаза, повадка человека уверенного и хладнокровного. Ей показалось странным — вот ведь могло же случиться, и как бы они друг дружке в глаза после того глядели? С Бориской-то был уговор, да и давние приятели, а этот?

— Доброе утро, сударыня, — сказал живописец. — И ты, Надеждин? Что опять не ладится?

— Типография закрыта, ну так я, Дмитрий Иванович, вы уж простите…

— Быстро говори, любезный друг. У нас с госпожой Бянкиной не так много времени, свет упустим.

— Да и у нас. Я за ней, собственно. Если она не придет на репетицию, будут неприятности.

— И что, не станешь спрашивать про свой словарь? — с недоверием поинтересовался Шапошников, снимая с мольберта раму с холстом.

— Стану…

— Сударыня, сегодня придется позировать стоя и не совсем раздетой. Становитесь на помост, я вас задрапирую. А ты, сударь, возьми стул, сядь спиной к помосту.

Вместо большой рамы живописец приладил дощечку — три на четыре вершка. Прямо на ней, установив Федьку в нужную позу и обернув ее алым муслином так, что на виду остались плечи и босые ноги по колено, он стал набрасывать фигуру. Работал он быстро, но как-то механично, больше внимания уделяя Бориске. Федька же наблюдала за ним с любопытством — ее забавляла мысль о том, как этот человек, почти лишенный чувств и страстей, мог бы вести себя в постели.

Танцовщицы делились с подругами всякими смешными подробностями, тем более, что у многих покровители были староваты для амурных шалостей и часто оказывались в неловком положении. Возможно, Шапошников потому и не стал продолжать домогательств, что природная холодность о себе заявила, — так подумала Федька и даже улыбнулась. Бывает, что и зубная прореха бессильна!

Бориска меж тем и Шапошникову задал вопрос, должен ли автор словаря беспокоиться о тех, кто самое слово «балет» впервые в жизни услышал, или создавать труд для искушенного зрителя.

— Вовремя ж ты об этом задумался! Я полагаю, чем подробнее, тем лучше, — сказал живописец. — Тем более, что словарь будут читать и танцовщики, — будь я театральной дирекцией, под расписку обязал бы их. Диво, что еще не говорят в народе: безграмотен, как танцовщик… сударыня, руку, руку!..

— Ну, это вы, сударь, уж чересчур! — возмутился Бориска. — Я разве безграмотен? Да нас в школе всех учат писать и читать…

— Да, разбирать склады! Заставьте дансера или фигуранта прочитать вслух самую возвышенную ломоносовскую или державинскую оду! Вы будете хохотать, как в ярмарочном балагане, столько он внесет в нее несообразностей! Хотите анекдот, сударыня?

— Да, сударь, — отвечала Федька. Она впервые видела живописца столь азартным — куда более азартным, чем ночью с девицей в объятиях…

— В Париже ставили оперу Глюка «Ифигения в Авлиде», и сам великий композитор нарочно для того приехал в оперу. Он по просьбе балетмейстеров дописывал большие танцевальные куски, хотя и через силу. Наконец Вестрис, ваш хваленый Вестрис, попросил его завершить оперу чаконой — он, видите ли, блистает в чаконе. Они заспорили, поссорились, Глюк кричал, что неуместно скакать в благородном и трагическом сюжете, да еще в финале, где гибнет героиня. Вестрис не унимался. Тогда Глюк пустил в ход аргумент, понятный дансеру: спросил, могли ли древние греки иметь чаконы? Вестрис пришел в изумление. «Они их не имели?! — спросил Вестрис. — Мой бог, тем хуже для них!» Тут Глюку оставалось лишь руками развести. Кончилось тем, что дансер получил свою чакону.

— Ты, сударь, нарочно собираешь всякие пакости про балет, — сказал на это Бориска.

— Собираю? Да они сами сыплются на меня со всех сторон. Когда я вижу в балете двадцать сольных выходов, которые образовались из-за приверженности первых дансеров к собственным чаконам и пассакайлям, что я должен думать?

— Что балетмейстер получил от них богатые подарки, — объяснила Федька.

— Браво, сударыня. Не забудь, Надеждин, включить в словарь понятие «подарок»!

— У нас мало времени, — ответил на это обиженный Бориска.

— Поди, вели Григорию Фомичу послать кого-нибудь за извозчиком, чтобы ждал у крыльца.

После чего минут десять Шапошников трудился молча. Бориска, войдя, сел на стул и перебирал у себя на коленях листки.

— Довольно, сударыня, — сказал живописец. — В сущности, для этих штук правильный свет не обязателен. Сможем поработать и вечером. Ступайте одеваться.

Федька сошла с помоста и, проходя мимо стола, увидела, что на нем лежат еще несколько похожих дощечек.

— Что это? — спросила Федька.

— Я подрядился сделать мебельщикам картинки для комода, — сказал Шапошников. — Там хозяин богач и великий модник, хочет, чтобы на комоде непременно была ему Вергилиева «Энеида». Платит хорошо, ну, я и взялся.

— Это Дидона и Эней? — Федька указала на любовную парочку, что держалась за руки, благословляемая полуголой дамой, висящей в воздухе. — А это Венера?

— Вы читали «Энеиду»?

— Нет, нам в школе пересказывали. Танцовщики должны знать римских богов и этих… Вроде богов, но попроще…

— Собирайся скорее, матушка, — поторопил Бориска, и она ушла.

Когда же Федька, уже в шубке и платке, вернулась, в рабочей комнате опять шло сражение над словарем.

— А как прикажете придавать смысл танцу часов или танцу знаков зодиака? — ехидно спрашивал Шапошников.

— Зодиак пришел к нам от египетских магов, — возражал Бориска, — а они как раз танцевали вокруг алтаря, изображая движение созвездий по небу. Они были изобретатели астрономического танца. О том писали Платон и Лукиан.

— Вот ты, сударь, и обходи во время танца партер, шепотом рассказывая каждому зрителю про египетских магов. Была ли в их танце хоть крупица чувства?

— На что магам чувство? Разве они любовники?

Федька, слушая, никак не могла определить — на чьей же она стороне. Бориска вынужден был отступать перед натиском Шапошникова — и это вызывало сочувствие, хозяин уж был ей малость противен своими избыточными знаниями, которые преподносились свысока. Но слово «чувства» в его устах возмутило — как он посмел! Да что он в них разумеет, этот человек?

Шапошников просмотрел последние страницы, его взгляд зацепился за слово.

— А уверен ли ты, сударь, что твой читатель знает слово «монолог»? — спросил он. Бориска задумался.

— Так что ж, вставлять его на литеру «М»? — неуверенно спросил он. — У меня монолог покамест только в одном месте и поминается.

— Ну так в сем месте и растолкуй. Что есть монолог?

— Монолог есть… он есть театральное действие… когда особа сама с собою разглагольствует!

— Ну, так и пиши. А теперь ступайте оба. Вечером я жду вас, сударыня, как можно раньше.

По дороге в театр фигуранты молчали, да еще и глядели в разные стороны. Федьке вообще было не до бесед, а Бориска обдумывал поучения Шапошникова.

Весь день у обоих так и прошел — у одной в финансовом расположении духа, у другого — в мучительных размышлениях и попытках выправлять статьи словаря чуть ли не посреди репетиции.

Федька проявила любопытство к жизни только во время спектакля, когда господин Лепик, плясавший Феба в «Пробуждении Флоры», должен был вертеть свои знаменитые пируэты.

Шарль Лепик, которого в театре на русско-немецкий лад переделали в Карла Карловича, был одним из парижских виртуозов, не хуже знаменитого Вестриса. Он прибыл в Россию из Лондона, прямиком из Королевского театра, где не только блистал в чужих балетах, но и сочинял свои — «Похищение сабинянок», «Обманутый учитель», «Охота Генриха Четвертого», неизменный «Суд Париса», который ставили, кажется, все, кто почитал себя балетмейстером. Театральное начальство рассчитывало, что он, обжившись, перенесет на петербуржскую сцену лучшие балеты Новерра и Доберваля, в которых он имел честь танцевать.

Федька очень хотела понять приемы, позволявшие французу так бойко вертеться. Она не могла видеть, как он проделывает урок, и пыталась что-то уразуметь во время спектаклей.

В нужный миг наступила тишина. Лепик вышел на середину, кивнул оркестру и с первыми звуками скрипок завертелся в пируэтах. Береговая стража считала: раз, два, три оборота, перескок на другую ногу и, не замедляя вращения, опять три оборота, и второй перескок, и тогда уж нога, вытянутая под прямым углом к туловищу, уходит назад воздушным рон-де-жамбом, и самый последний оборот завершается изящнейшим аттитюдом.

Оркестр в тот же миг грянул последний аккорд, да еще с ударом в литавры. Партер завопил «Фора!» На сцену вылетело несколько кошельков, прямо к ногам Лепика. Турдефорс того стоил!

Больше для Федьки ничего занятного в тот вечер в театре не было, и она умчалась так скоро, как только смогла.

Шапошников уже ждал ее.

— С этой ночи начнется ваша новая служба, — сказал он. — Вы поедете сейчас с надежными людьми в некое место и будете наблюдать. Вам ничто не угрожает. Ступайте в палевую комнату, я даю вам четверть часа на сборы. Григорий Фомич, коли что, вам поможет.

Заинтригованная Федька поспешила в спальню и обнаружила лежащий на постели мужской костюм.

Ей доводилось одеваться мальчиком, но — среди своих, в школе и иногда в театре. Но зрители не знали, что перед ними пляшет, блистая четкими кабриолями с высоким выкидываньем ноги девица Бянкина. А теперь она первым делом ощутила неловкость. Ей казалось — весь мир поймет, что она не мужчина, и будет с ухмылкой глазеть на ее ноги. Хотя как раз ноги у нее были отличные.

— Ну и пусть, — сказала себе Федька. — Я заполучу его. Раз уж я нагишом лежала перед господином Шапошниковым, изображая распутную нимфу, то теперь-то уж чего стесняться?

И задумалась — как так вышло, что она почти не смущалась, показав живописцу себя обнаженной? Только ли его ледяное спокойствие и безразличие помогли ей — или она хотела, чтобы хоть кто-то наконец оценил красивое тело, не придавая значения лицу?

— Я добуду себе приданое и заполучу его, — повторила Федька и стала раздеваться.

Главное было — убрать волосы, чтобы они не мешали. Федькина коса почти достигала талии, можно было и подлиннее отрастить, но фигуранткам приходилось надевать большие парики и столь сложные головные уборы, что девушки с пышными волосами просто маялись, утискивая свое богатство под эти ужасающие сооружения. Во время урока же обыкновенно окручивали косу вокруг головы, как если бы собирались в баню. Федька вплела в косу бархатную ленту и подвязала ее кольцом, чтобы вышло похоже на мужскую прическу. Потом она разобрала сложенные вместе короткий синий фрак, штаны, исподнее, рубаху, жилет, чулки. Все без лишней роскоши и вполне ей соответствовало, только штаны оказались узковаты. Она вспомнила картину, на которой ее бедра были чересчур округлены, и поняла, что Световид не погрешил против истины.

Она выглянула из комнаты и объяснила Григорию Фомичу, в чем беда. Он почесал в затылке, ушел и принес другие штаны, полушубок, шапку и подбитые мехом сапоги. Это была роскошная великолепная обувь, новенькая и совершенно по ноге. Штаны же оказались длинноваты.

Когда Федька вышла в гостиную, ее там ждали четверо мужчин. Одного она знала — Шапошникова. Второй был чуть выше ростом, чем живописец, и с неприятным лицом, третий — маленький, живой, с улыбкой от уха до уха, четвертый — великан с простецкой рожей и живым, даже хитроватым взором.

— Вот ваши соратники, — представил Шапошников. — Поскольку наше дело не нуждается в лишней гласности, то мы и приняли имена, которые используем и в беседе, и в переписке.

Вот этот господин — Выспрепар, ибо сочиняет выспренные послания для журналов. Сей — Дальновид, ибо зорок и проницателен. А также способен за три версты разглядеть прелестницу и ринуться к ней, невзирая на преграды. Сам я — Световид. И, наконец, наш помощник — Потап Ильич. Не знаю, есть ли в столице хоть один человек сильнее и надежнее. Нам служат и другие люди, но они сейчас заняты. Надобно придумать имя и для вас. Выспрепар предложил французское — Фадетта. Наш друг, весьма одаренный литератор, изобрел другое — Ясновида. Выбирайте, какое более по вкусу.

— Значит, вас так и называть — господин Выспрепар, господин Дальновид? — уточнила Федька.

— Да, сударыня, и без церемоний. Ну так Ясновида или Фадетта?

Федька задумалась. Начиналась новая жизнь — стало быть, нужно менять все. Фадетта — гораздо лучше, чем Федора. Фадетта — по-французски женственно и пикантно. Однако подойдет ли это имя рябой роже? Ясновида — имя холодное, ледяное, ничего в нем женственного нет, и вовсе оно не соответствует нраву — весь мир понимал, что Румянцев никогда не полюбит Федору Бянкину, она одна была слепа. Взять бы за образец хладнокровного Световида! Вот уж кто не поддастся страсти, хоть его золотом обсыпь, хоть саму Венеру приведи…

— Не знаю, — сказала она.

— Ладно, пусть будет пока Фадетта, — решил Шапошников-Световид. — Потап Ильич, забирай Фадетту и Дальновида, я с Выспрепаром поеду к господину Моське.

Дальновид подал Федьке сперва полушубок, а затем — нож.

— Ты это, сударыня, сунь в сапог, мало ли что. Мы ведь не в светский салон едем.

— А куда?

— Срамно сказать, куда…

И он оказался прав. В Санкт-Петербурге на ту пору имелось десятков с восемь питейных домов и погребов, в которых по случаю Масленицы было великое гулянье. Кроме того, всякий постоялый двор устраивал свое веселье, тем более, что там можно было кутить всю неделю, отсыпаясь в комнатах. При дворах, разумеется, обретались веселые девицы, для которых Масленица была, как осень для землепашца, урожайной порой.

В почтенные заведения, принимавшие иностранцев, вроде «Гейденрейхского трактира» на Невском или недавно открытого «Демутова трактира» на Мойке, заглядывать не стали, а совершили кавалерийский рейд по заведениям средней руки.

Федька никак не могла понять, зачем ей спускаться в задымленные и мрачные подвалы, зачем слушать непристойные песни, зачем обходить столы, разглядывать выпивох.

Федька видела сцены тошнотворные, а на пол боялась взглянуть. Отродясь она не вдыхала такой вони. Фигуранты, отплясав быстрый танец, тоже не розами благоухают, но они умеют быстро избавляться от потного запаха. Тут же, сдается, пьяная публика и гадила там же, где сидела.

Но таков был путь к приданому, к свадьбе, к Саньке. И она шла, по требованию Дальновида заглядывая во все мужские лица, даже те, что уже лежали, расплющившись, на мокрых столах.

Сам Дальновид придерживал ее под локоть, отпихивал от нее девок, что лезли с десятикопеечной любовью, и несколько раз шепнул:

— Держись, сударыня! Думаешь, меня с души не воротит? Мне-то еще хуже, чем тебе.

Потап Ильич, вооруженный крепкой дубинкой, не отставал от них ни на шаг и прикрикивал на обнаглевших пьяных девок, хватавших Федьку за рукава.

— Кого мы ищем? — спросила она.

— Когда увидишь — поймешь. Вся надежда на тебя — я-то его в лицо не признаю, я его рожу окровяненной лишь видал, а друг наш Мироброд от обжорства захворал, где-то его несвежим обкормили. А может, и вовсе не увидишь.

— Мы все кабаки хотим объездить до полуночи?

— Нет, только те, что вокруг Апраксина двора, хотя… хотя и те, что возле твоего театра, тоже не мешало бы… его, подлеца, в кабаке заметили…

Выбравшись из шестого по счету подвала, Федька глубоко вздохнула — свежий воздух был неземным блаженством, ночной воздух, весь в искрах, как тогда — впрочем, чего уж вспоминать…

— Что, страшно было? — спросил Потап Ильич.

— Отвратительно.

— Это еще цветочки. Там, ближе к Сенному, где самое ворье собирается, — вот там — жуть! — обрадовал он.

— И туда поедем?

Дальновид и Потап переглянулись.

— Поехали, — сказала Федька. — После полуночи всю эту пьяную шушеру начнут выкидывать — не оставлять же ее на Великий пост. Времени у нас мало. Ну?

— Нет, — сказал Дальновид. — Я, кажись, знаю, где это сокровище. Как я сразу не додумался? Потапушка, едем к девкам!

— К Гросманше или к Авербухше?

— Сперва к Гросманше.

Эти имена были Федьке знакомы — они поминались в театре. Если Васька-Бес ездил за купидоновыми утехами на Пряжку, то дансеры, зарабатывавшие больше и не желавшие заводить прочной связи в театре, ходили к сводням. В последние годы своден развелось немало — считалось, что в столице не менее полутысячи квартир, куда можно прийти и встретиться с услужливой девицей, самих же их насчитывалось чуть ли не десять тысяч, цифра страшноватая, так ведь и город велик. Федька бы не поручилась, что кое-кто из фигуранток не подрабатывает, бегая потихоньку к сводне. И ничего удивительного — коли сводня имеет хороших клиентов, то за ночь можно получить двадцать рублей, а это деньги немалые!

Оказалось, Дальновид очень даже хорошо знает, где живет Гросманша, — а хитрая немка забилась в глубину квартала со своими подопечными и выставляла караулы, чтобы вовремя предупредили о нежелательных гостях. На сей раз караульным был дед, сидевший под снегопадом в тулупе такой необъятной величины, что был похож на крепостную башню.

Дальновид, Федька и Потап, взявший у извозчика его фонарь, вошли в тесные сени, оттуда в горницу. Гросманша, невзирая на поздний час, разодетая, набеленная и нарумяненная, приняла их любезно и говорила с ними по-немецки, с вкраплениями самых неожиданных русских слов. Немецкого Федька не знала, зато знал Дальновид и перевел:

— Она радуется, что такого молоденького и хорошенького мальчика на обучение привели. Говорит, сама бы охотно им занялась.

— Какого мальчика? — удивилась Федька. Дальновиду было под тридцать, а Потап тем более не соответствовал описанию.

— Да тебя ж!

— Хорошенького? — Федька даже обиделась. На рябую образину она давно не обижалась, но в комплименте ей померещилась издевка.

Дальновид сжал ее руку. И Федька поняла — ему знакомо это состояние, когда в добром слове ищешь подвоха, и наверняка кто-нибудь, подшучивая над его малым ростом, называл верзилой. Тут же она подумала, что Шапошников-Световид просто не обратил бы внимания — не так устроен, чтобы чужую обиду чувствовать.

— Ей по ремеслу положено льстить, — сказал Дальновид. — А ты, когда намажешься и при свечах, можешь нравиться. Сейчас ты привлекательна.

— Так мне теперь только при свечах и жить? — огрызнулась Федька.

— Искусство требует жертв, — и Дальновид перешел на немецкую речь.

Гросманша на просьбу показать тех, кто в двух дальних комнатках развлекается с девицами, ответила сердито — не для того к ней приходят господа, чтобы их разглядывали.

Дальновид подмигнул Федьке с Потапом и пошел в атаку. Он уселся рядом со сводней на канапе, стал хватать ее за ручки, заглядывать в глазки и нести какую-то сладостную немецкую ахинею. Гросманша смеялась и отбивалась, но не слишком сурово. Потап потянул Федьку в сторонку.

— Я тут бывал, я знаю, — шепнул он. — Идем смотреть…

Они тихонько вышли в коридор, такой узкий, что Потаповы плечищи там не помещались.

За первой дверью, им распахнутой, баловался с двумя девицами невероятный толстяк — отродясь Федька не видывала такого гигантского голого брюха. За второй на двух кроватях резвились две парочки, и девицы взвизгнули, увидев суровую Потапову физиономию где-то на высоте потолка и фонарь в высоко взнесенной руке.

— Гляди, сударыня, — сказал Потап.

Федька встала на пороге — и тут же зажмурилась.

— Никого не признаешь?

Где-то далеко в воображаемом мире явился сундук, вроде тех, с которыми путешествуют из Парижа в Санкт-Петербург, набив их модными платьями. Крышка откинулась, из сундукова нутра хлынул свет, ударили в разные стороны лучи от бриллиантовых граней, и стало ясно: это — приданое.

Федька открыла глаза и посмотрела на возмущенных мужчин.

— Нет, никого…

— Пошли.

Их проводила возмущенная ругань опомнившихся любовников.

В коридорчике Потап почесал в затылке.

— Может, еще в светлице кто прячется? Идем в разведку. Где тут у нее лестница?

Но туда выбираться не пришлось — сверху брел кто-то, неуверенно ставя ноги. Сперва Федька увидела босые ступни, потом — голые икры и колени, подол рубахи… Наконец явилось и лицо.

— Пресвятая Богородица! Сенька! — воскликнула Федька.

— Званцев? — уточнил Потап.

— Званцев! Сенька, ты что тут делаешь?!

— Не шуми, — одернул Федьку Потап. — Видишь — ни черта не соображает. Основательно назюзюкался. Ну, слава те Господи, сыскали. Теперь его надобно одеть и увезти.

— Сенька, Сенька! — Федька изо всех сил встряхнула собрата по береговой страже, но Потап был прав — красавчик выпил больше, чем позволяла натура, хотя и меньше, чем требовала душа.

— Я выведу его на морозец, потычу харей в сугроб, а ты снеси сверху его штаны и что там найдется. Завернем в мой тулуп, с ветерком доставим к господину Световиду.

— Вот дурак! — сердито сказала Федька и пошла наверх. Там действительно оказалась крошечная комнатка, в которой одна кровать и помещалась. На кровати спала кверху задом девица пышного сложения — костлявых Гросманша не держала, сама она тоже была весьма аппетитна.

Федька на ощупь нашла и штаны, и жилет, но под кровать за чулками и башмаками не полезла. Когда она спустилась, Сенька уже что-то бормотал, уже руками махал, пытаясь ударить Потапа.

— Ну-кось, я его держу, а ты ему ногу задирай да в штанину встромляй! — велел Потап.

Сенька влезать в штаны не желал, брыкался. За это получил от Потапа умеренный подзатыльник. Обидевшись, Сенька расслабился и повис в Потаповых объятиях, как толстый жгут мокрого холста. Кое-как Федька натянула на него штаны и заправила в них рубаху.

— Довольно с него, — сказал Потап. — Не то до утра провозимся. Везти-то недалеко — чай, до смерти не замерзнет.

И тут раздался хохот — такой, что Федька ойкнула. Люди так адски не смеются — это она твердо знала. Следом добавился возмущенный женский голос — он выкрикивал немецкие слова, и не требовалось переводчика, чтобы уразуметь — женщина кроет кого-то в хвост и в гриву.

— Опять бед натворил! — воскликнул Потап.

Но когда он, одной рукой прижимая к себе Сеньку, другой распахнул дверь в горницу и увидел беду, то захохотал еще пуще — басом, да таким, что хоть приглашай в театр за сценой гром небесный представлять.

А было вот что. Гросманша, имея от роду не более сорока пяти лет, еще могла нравиться. Оставшись с ней наедине, Дальновид тут же предложил ей слиться в страсти. Она, зная, что времени у него мало, назначила приемлемую цену — четыре рубля. Он согласился и, чтобы не терять ни минуты на барахтанье в объятиях, попросту развернул Гросманшу спиной к себе и нагнул над канапе, а она уперлась руками в спинку. Тут же он задрал многослойные юбки, быстро изготовился к атаке и радостно устремился вперед.

Но канапе, как и полагается, стояло у стены, на которой висели акварельки и гравюрки в рамочках. Вид этой стены, а также вид пышных округлостей немки как-то странно подействовали на Дальновидову память. Возникли вирши, сразу же преобразовались, совпали с ритмом первых движений, удержаться не было сил. И тогда, когда бы лучше помолчать, он заговорил:

Стоит телесно,

К стене примкнуто,

Звучит прелестно,

Быв кляпом ткнуто!

Все это было настолько нелепо, что Дальновид не выдержал и захохотал во всю глотку. А Гросманша, не поняв, в чем дело, решила, что показалась кавалеру смешной, и возмутилась так, словно ей за честный труд ни гроша не заплатили.

Федька, сунувшись в комнату вслед за здоровяком, ахнула и отскочила. Потап, отступив в коридор, захлопнул дверь.

— А чего ж ты хотела, сударыня? — отгрохотав, осведомился Потап. — Мы, чай, не в святую обитель пришли. Ну, помогай вытаскивать дурня.

На крыльце он поднял босого Сеньку, укутанного в тулуп, на руки и бегом донес до санок.

— Гони, брат, — сказал извозчику, когда следом прыгнула Федька. — А господин Никитин сам прибежит, ему полезно по морозцу побегать!

Но Дальновиду после Потапова вторжения было уже не до амурных утех. Он успел задержать сани и тоже туда повалился, обхватил Федьку.

— Вот как тяжко нашему брату кавалеру приходится, — горестно сказал он ей.

Федька промолчала. Добывание приданого уже казалось ей каким-то дурным сном — вроде того бреда после чарки крепчайшего рома.

— Ги-и-ись! — заорал извозчик Пахомыч, хотя на ночной улице беречься и шарахаться было некому. Сани понеслись — и Федька подумала, что такой дивной ночью, под снегом, лучше бы ей кататься в обнимку не с Дальновидом.

Потом была забота — втащить в дом малость протрезвевшего и испуганного Сеньку. Его доставили в гостиную, выдали вместо Потапова тулупа большой шлафрок на вате, мало чем поменьше Потапова тулупа, пригодного для путешествия в Сибирь.

В комнату, где возились с Сенькой-красавчиком, вошел Световид, сопровождаемый Выспрепаром. Он откуда-то приехал и раздевался на ходу.

Федька никогда не видела его в таком наряде — в модном парике, в отлично сшитом фраке. Шапошников-Световид выглядел весьма достойным кавалером, хотя красавцем его бы никто не назвал. Именно сейчас Федька разглядела его повадку — человека из хорошего общества, которого учили толковые наставники, который держится с достоинством и движется непринужденно.

Первым делом Световид приказал Никитину утром отправиться на поиски стрелы.

— Должна быть, — сказал он. — Коли наш сокол ясный там застрял в силках, то Миловида захочет про то отписать. Чего-то мы, видать, не предусмотрели…

— Вот Званцев, — Дальновид указал на Сеньку-красавчика. — Как искали! Я себя в жертву принес! Слушай…

И Федьке пришлось узнать о своих странствиях по кабакам в литературном переложении, в котором гротеск легко перерастал в патетику и правда служила незримым основанием для развесистого вымысла.

— Вот славно! — воскликнул Световид, выслушав донесение. — Изловили молодца! Теперь видишь, Фадетта, что мы бы без тебя не управились, ты одна его в лицо знала. В деле поимки этого бездельника стала главной.

Выспрепар принес ковш огуречного рассола и заставил Сеньку сделать несколько глотков.

— Оставьте меня, ироды, — совсем внятно сказал красавчик.

— Иродами нас назвал — значит, соображает! — обрадовался Дальновид.

— Ты, Званцев, отчего в театре столько времени не был? — очень строго спросил Световид. — Где пропадал? И как у сводни оказался? У тебя ж невеста есть, госпожа Огурцова, чего по девкам бегать вздумал?

— Какая она мне невеста?! — вдруг заорал Сенька. — Сука она, курва! Ничего, ничего! Отольются мышке кошкины слезки… тьфу!.. Не так!

— Гляди ты, ожил, — заметил Выспрепар. — И с чего ты, кавалер, так ее вдруг невзлюбил? Чем не угодила?

— Сука, — повторил Сенька. — Как амуриться — так я хорош, а под венец — с дворянином! А мне — сто рублей отступного и пинком под гузно! А я ее, курву, три года без устали тешил и ярил!

— С того и запил? — уточнил Световид. — С того и все сто рублей на девок протратил?

— Эх… — ответил Сенька и махнул рукой.

— Все совпало, — сказал Световид, повернувшись к Федьке. — По тому адресу, что ты раздобыла, я человека посылал, и он мне доложил, что Огурцова вздумала знатной барыней стать. К ней посватался отставной пехотный майор, весь в долгах, но роду почтенного. Она и решила для будущих деток дворянство приобресть. Разумная особа, что и говорить. Что, братцы сильфы, будем сейчас терзать несчастного или дадим проспаться?

— Покажем ему нашего страдальца и отправим сразу в кровать, — посоветовал Выспрепар. — Не то он нам спьяну такого наврет — не расхлебаем.

— Ну, хорошо, Потап Ильич, помоги ему, — велел Световид и первый вышел из гостиной.

— Сударыня, — наигалантнейше сказал Федьке Дальновид, пропуская перед собой. Затем он придержал дверь, пока Потап протаскивал Сеньку.

Вся компания собралась в комнате, где лежал раненый. Он уже приходил в сознание, но ненадолго. Сейчас как будто спал. Григорий Фомич принес двусвечник. Выспрепар осветил бледное лицо раненого, а Дальновид спросил:

— Ну что, узнаешь?

— Как не узнать, это ж Егорка Волчок…

— Слава те, Господи! — с чувством произнес Выспрепар. — Теперь хоть понятно, кого вы с Потапом притащили.

— И кто таков Егорка Волчок? — полюбопытствовал Световид.

— Да кто… наш человек, из фигурантов…

— Нет у нас такого! — вмешалась Федька.

— Был… — тут вдруг на Сеньку снизошло просветление, а может, спермацетовые свечи способствовали узнаванию: — Бянкина, ты, что ли?

— Главное — что признал, — сказал Световид. — Вот ниточка, ведущая к убийству, и не дай бог, чтобы порвалась. Теперь, сильфы, мы переходим на военное положение. Волчка охранять. Этого чувствительного любовника не выпускать. Сдается, завтра мы узнаем, кто приказал убить Глафиру Степанову, и как это удалось сделать. Кстати — Григорий Фомич, Румянцев не давал о себе знать?

— Нет, сударь.

— Не нравится мне это, — заметил Дальновид. — Не могла его прелестница до утра у себя оставить, даже если бы пожелала.

Федька открыла было рот — спросить: кто?!

Это не могла быть Анюта — той хватало сейчас забот из-за откупщика, и рисковать она бы ни за какие коврижки не стала. Это не могла быть Марфинька Васильева — девушка из богатого дома никогда одна не остается, а подкупать девок она в шестнадцать лет вряд ли выучилась. Так кто же?

— Ясно же, кто приказал — братья Ухтомские, вот и Мироброд в письме про то написал, — напомнил Выспрепар.

— Ухтомские ли? — спросил шустрый Дальновид. — Слишком явно тянется дорожка к этим господам. Проверять надобно, братцы сильфы, каждое слово проверять! И даже коли Ухтомские — не может быть, чтобы гвардейцы, офицеры, сами до того додумались!

— Уведи этого пьяного селадона, Григорий Фомич, он стоя спит, — сказал Световид, словно бы не слыша товарищей. — Ну, Фадетта, каково?

— Отлично, Световид, — упрямо вздернув подбородок, отвечала Федька. Она не имела права показать, что обеспокоена еще одной женщиной, вклинившейся между ней и Румянцевым.

— Отлично, — согласился он.

Глава восемнадцатая

Лиза следила за развитием событий и тихо радовалась. Девки исправно доносили о занятиях супруга. И о том, что явился с докладом Матвеич, тоже сообщили. Лиза знала, что Матвеичу велено купить зелье, вроде знаменитой «аквы тофаны», которое отправляет людей на тот свет. Ей очень хотелось знать подробности, и потому она воспользовалась чуланчиком, примыкавшим к кабинету, где загодя, несколько лет назад, была проделана в стене дырка. Чуланчик она посещала редко, обычно все необходимое муж сам выбалтывал. После того, как неизвестные благодетели спасли убийцу Глафиры Степановой, за мужем нужен глаз да глаз: ну как сделает опасную глупость? Да и за Матвеичем также.

— Передано вместе с задатком, — говорил незримый Матвеич. — Баба там жадная, да ей и Полкашка много чего наобещал, а он, хоть страшнее, чем смертный грех, малый речистый. Одно плохо — зелье-то Волчок добывал, а где он, что с ним, — неведомо. Так-то, добрый барин. Хорошо, коли он уже преставился и все, что знает, с собой на тот свет поволок. А прочее — как задумывали.

— Зелье надежное? — спросил супруг.

— Когда ж я что ненадежное делал? Обижать изволите. Зелье проверенное.

— Кем, как?

— Про то у Волчка надо бы спрашивать. Сказывал — самолично проверил, едкое и злое. Тот, на ком испытывали, близок к смерти. Смерть, правда, тяжкая, что уж говорить. Но он — мужичина крепкий. А субтильное создание недолго промучится. Не извольте беспокоиться.

Лизе не было нужды подглядывать, она и так представляла себе эту картину: супруг сидит в кресле, напротив стоит Матвеич с видом нарочито почтительным. Он, как и жена, умел внушить супругу умные мысли так, что тот вскоре начинал считать их своими. Вот только забавно, что сотрудничать с ловким Матвеичем приходится таким странным образом, через посредника. Он, очевидно, все еще считает ее красивой и не слишком умной барыней. А она ему цену знает. С первой встречи отметила: глаза у этого плешивого проныры умные. Если бы не он — не было бы у Лисицына особняка, драгоценностей, Желанного с Любезным. Не стать ему выгодным женихом. Не сказала бы тетушка Авдотья: «Не пробросайся, Лизка! Голодранца всегда найти успеешь, а этот — жениться хочет!» И уже не понять — клясть Матвеича за его проделки, благословлять ли…

Живя с немилым, поневоле примешься мечтать о взлете, о победах в высшем свете, о придворных балах и карточной игре за столом самой государыни. Иного-то уже не остается.

— Что камердинер? — спросил супруг.

— В надежном месте, и туда к нему будет доставлен нужный человечек, опросить и записать показания. И тут же им будет дан ход, коли вы, барин, не поскупитесь.

— Много ли просит?

— Для начала хватит ста рублей.

Лиза мысленно простилась с изумрудным глазетом, который присмотрела во французской лавке. Для будущих побед ей непременно требовалось ярко-зеленого цвета платье, которое видно издалека. И вот оно ускользало — но ненадолго.

— Надобно поторопиться, — сказал супруг, выдавая Матвеичу деньги. — Черт его разберет, где Волчок, так что, пока не сыскался… ничего не разнюхали?..

— Есть у меня подозрение.

— Какое?

— Такое, что вокруг вас, добрый барин, петли вьют.

— Полиция? — помолчав, спросил супруг. — Ну так тем делам уж срок вышел, кто ими станет заниматься. Каждый день новых прибавляется.

Матвеич ничего не ответил, но это молчание, если перевести на слова, говорило: так-то так, да ведь и не простые люди в управу благочиния жаловались.

Судя по всему, ответное молчание супруга означало: да и пусть жалуются на здоровье, пока у нас обер-полицмейстером дурак Рылеев, можно хоть памятник Петру Фальконетовой работы ночью унести — и следа сыщики не возьмут, ибо подбирает их себе под стать.

— Ступай, братец, — сказал наконец Лисицын. — И следи, и доноси. Как только что новое — чтоб я сразу знал.

— Донесу тут же.

Лиза на цыпочках покинула чуланчик. Теперь следовало прибраться и прихорошиться для встречи с господином Морозовым. Она сделала все возможное, чтобы он увлекся Марфинькой, нарочно возила его в гости и посмеивалась, глядя, как меняются взглядами возлюбленные. Но лицо вышколенной светской красавицы этого смеха не показало.

Она собиралась, исполняя роль конфидентки, добиться от юного болвана весомых обещаний.

Они прибыли вдвоем — Морозов и Никитин. К их появлению Лиза была готова. Зная любовь малыша к изящной словесности, она велела одеться и причесаться чтице, чтобы та увлекла шустрого глазастого человечка болтовней о романах, одах и новых журналах. К тому же чтица, коли ее принарядить, хороша собой, а таким крошкам, каков Никитин, должны нравиться пухленькие прелестницы.

— Господин Никитин, у меня к вам просьба, — первым делом сказала Лиза. — Я знаю, что на Масленицу лавки закрыты, а у нас все книжки с журналами прочитаны, моя мамзель заскучала, да и мне охота на сон грядущий послушать модную басенку. Буду признательна, коли ссудите меня новейшими плодами изящной словесности. Покажи гостю, сударыня, что у нас есть, чтобы стало ясно, чего же не хватает.

Убедившись, что чтица и Никитин перебирают журналы, Лиза увлекла господина Морозова в дальний угол гостиной и усадила рядом с собой на канапе. При этом она устроилась так, чтобы видеть всю комнату и не дать никому возможности подкрасться к ней незаметно.

— Как я рада, что вы приехали, — сказала Лиза. — Я люблю, когда рядом со мной два молодых существа друг к дружке потянутся. Тут же молодость вспоминаю. Я ведь страх как была в мужа влюблена. И теперь, когда вижу, что кто-то влюблен, тут же думаю, как бы помочь. Ведь это святое дело — два сердца соединить.

— Возможно ли это? — спросил Санька.

— Что ж невозможного? — Лиза придвинулась к нему поближе, чтобы удобнее было шептать. — Вы думаете, сударь, что она для вас чересчур богата и знатна? Ну так и вы не из простых людишек. У нее — то, что ей родители дали, а у вас — то, чего вы своими талантами добьетесь при знатном покровителе. Одно другого стоит, не так ли?

И она взглядом показала на перстень. Санька смутился.

— Я на вашей стороне, мой друг, и сделаю все для счастья Марфиньки, — пообещала Лиза. — Мать ее — женщина добрая и не захочет сделать единственную дочь несчастной. А вы — вы ведь способны сделать ее счастливой?

Санька покраснел и кивнул. Он смутно представлял себе супружество — да и потребности в совместном житье-бытье у него, разумеется, еще не было. Семейную жизнь он знал только собственную — две комнатушки, вечно озабоченная мать, не выпускающая из рук шитья, беспокойный братец, вечные рассуждения о деньгах и о похвальной экономии. Сейчас, когда Лиза, сев совсем близко, обещала ему в жены Марфиньку, Санька вообразил последний акт «Бахуса и Ариадны», свадебный акт с плясками множества приглашенных гостей — нимф, нереид, ветров, тритонов, сатиров и силенов. Свадьба была пределом его мечтаний, ненатуральная балетная свадьба, в которой нет места приданому, родственникам, расчетам, даже завтрашнему дню с его житейскими попечениями. Свадьба — и нарядная Марфинька, мечтающая остаться с мужем наедине!

Лиза же внутренне смеялась — ей казалось забавным, что для улещения юного влюбленного болвана используются те же интонации, какие пускаются в ход при беседах с супругом: трепетно-задушевные, с особо выработанной детской искренностью, почти безупречной.

— Господин Никитин! — позвала Лиза, чтобы дать Саньке время для обдумывания будущего брака. — Чего в моей дамской библиотечке не хватает из новинок?

— Разве что «Магазин натуральных историй», мне его из Москвы присылают, сударыня. И еще бы мог предложить последние номера «Собеседника», очень хороший журнал.

— А можете привезти? Прямо сейчас? Услужить дамскому любопытству?

Никитин кинул взгляд на Саньку. Очень ему не нравилось лицо подопечного. Однако вступать в спор и отрекаться от обещаний он не стал. Кинув еще один взгляд на чтицу, он поклонился и, заверив, что вернется быстрее бесплотного сильфа, покинул гостиную.

— Кофею? — спросила Лиза. — А к кофею велю подать домашние печенья, бисквиты и карамель. Марья Дормидонтовна, вели мадам Анно сесть за клавикорды. Пусть тихонько наигрывает, ну, хоть те же французские «Колокольчики». Я, господин Морозов, хитромудрой музыки не терплю, люблю простую, от которой сердце радуется.

Это было чистой правдой, которую говорить всегда приятно, потому Лиза даже улыбнулась.

— Я тоже, сударыня.

— И Марфинька тоже. Бог даст, окончится пост — все вместе поедем в Каменный театр смотреть балеты. У меня в этом году ложи там нет, ну да взять нетрудно, я сестрицу Ухтомскую попрошу — она свою уступит. Хотите?

Санька смутился. Первая мысль была: как же я разом в ложе и на сцене?

— Не беспокойтесь, я дам вам много случаев видеться с Марфинькой. Рада буду вам помогать. Все у вас сладится! Я — ваш искренний друг. Но и вы тоже будьте моим другом, — предложила Лиза.

— Да, сударыня, конечно, — ответил Санька, глядя на Лизу почти влюбленными глазами. Он верил ей сейчас всей душой — она уже казалась добрым ангелом, прилетевшим, чтобы разрешить все затруднения, и он уже не помнил, что называл ее толстой старухой.

— Я знаю, у вас есть сильный покровитель. Такой, что многие вам завидуют. Он может устроить ваше с Марфинькой будущее. Господин Морозов, вы можете устроить мою встречу с ним?

— Я не знаю, сударыня, — сказал, растерявшись, Санька.

О таком прямом требовании его сильфы не предупреждали. И как быть — он попросту не знал.

— А вы подумайте, сударь. Подумайте. Ведь мы с вами добрые друзья, не так ли? Я всей душой желаю помочь вам и Марфиньке. Скажу более — только я и могу вам помочь и устраивать ваши свидания. Рассудите сами — кто ж еще? Ее матушка, сестрица моего мужа, почти не выходит из дому. Тетка ее — княгиня Ухтомская. Станет ли она покровительствовать вам? Скорее уж примется вредить, я ее знаю… Ну так как же?

— Я не могу ничего сказать, сударыня, — угрюмо ответил Санька.

— Я ведь немногого прошу. Коли мы добрые друзья, то я помогаю вам, господин Морозов, а вы помогаете мне. Давайте заключим союз?

И Лиза коснулась пальцами Санькиной руки. Он вздохнул, все яснее сознавая, что попал в ловушку. Никитин умчался за дурацкими журналами, а эта дама стеганой золотистой юбкой даже путь к двери загородила, не прыгать же через нее!

— Давайте… — безнадежно пробормотал Санька. — Но я, ей-богу, не знаю…

— Не знаете, как это сделать?

— Да…

— А вы подумайте. Коли ваш покровитель дарит вас такими перстеньками, то он не станет возражать, когда вы привезете меня в дом, в котором он бывает. В его собственное жилище вы меня привезти не можете, это я понимаю, но он посещает разные дома, у него множество знакомцев. Сделайте это — и я в долгу не останусь! Обещайте мне! Обещайте — и мы сегодня же вместе едем к Васильевым! Я дам вам случай видеться с Марфинькой наедине!

Санька все яснее понимал, что нужно врать, выворачиваться, удариться в бегство. Но что врать — он понятия не имел. Если бы шалопай Никитин назвал хотя бы имя покровителя, было бы гораздо легче.

— Отчего вы не глядите мне в глаза? — вдруг спросила Лиза. — Это куда как нелюбезно…

Санька поднял взгляд.

— Вы в растерянности? — не отставала она. — Что-то беспокоит?

Санька не знал, как быть, да его еще безумно раздражала музыка — эти бойко-однообразные «Колокольчики», которые бездумно и равномерно выстукивала француженка.

— Господин Морозов, вы не хотите меня понимать?

— Хочу, сударыня.

— И понимаете?

Лиза недоумевала — Светлейший причудлив и всяких уродов награждает по своему капризу, но дарить великолепный солитер обыкновенному дураку со стройными ногами — это как-то не соответствовало ее мнению о Потемкине. Князь мог бы увлечься игроком в шахматы или чудаком, знающим наизусть весь православный именослов, но красотой мужских ног?..

— Понимаю, сударыня.

Санька чувствовал — следует схватиться за живот и со страдальческой рожей выскочить из гостиной, а потом сидеть в нужнике до приезда Никитина. Однако после такого фокуса не видать ему Марфиньки, как своих ушей. Госпожа Лисицына не дура, догадается. Если бы этот чертов шалопай растолковал, как отвечать на вопросы! Велел увиливать и уворачиваться, а тут поди увернись!

— Тогда отвечайте — как вы можете устроить мою встречу с вашим покровителем?

— Я… я не могу ее устроить… — тихо выговорил Санька.

— Отчего же? Чем я заслужила немилость вашу? — Лизин голос затрепетал, она умела вложить в него всю обиду незаслуженно наказанного дитяти. — Разве я не помогала вам, не заботилась о вас? Разве не беспокоилась о бедной Марфиньке, которую хотят отдать за старого толстого откупщика? Боже мой, отчего?..

— Как — за откупщика?

— К ней сватается Красовецкий, а он умен, он сумеет уговорить госпожу Васильеву! Послушайте, я желаю вам только добра, а вы отказываете мне в такой незначительной просьбе!

Санькин разум требовал: бежать, бежать, не путаться в непонятные интриги! Душа взывала: а как же Марфинька, а как же внезапная любовь, и дураком надобно быть, чтобы разгневать такую добрую помощницу, какова госпожа Лисицына! Разум возражал: да все равно ведь за тебя не отдадут, как выяснится, что ты ничтожный фигурант! Сердце вопило: этого никто не узнает, все само как-то образуется, отдадут, отдадут!

— Да как же мне исполнить вашу просьбу, когда я этого покровителя сам в глаза не видел! — воскликнул Санька.

Лиза взглянула в тот угол, где сидела с книжками чтица, — не забеспокоилась ли эта особа от непонятного восклицания? Но та даже не посмотрела на хозяйку, а целиком погрузилась в какую-то модную повесть. Француженка же продолжала играть — одно и то же, одно и то же, в сотый раз повторяя куплет, и мысли ее явно витали там, где водятся богатые и страстные кавалеры.

— Господи, да как это возможно? — удивилась Лиза.

— Я не знаю.

— Откуда же перстень?

— Перстень мне дали, сказали, что от покровителя, велели носить, не снимая. У меня точно есть покровитель, он заботится обо мне, но я не знаю, кто это.

— Как занятно! Даже не просто занятно, а романтично… — тут Лиза вдруг задумалась. Что-то в этом деле не совпадало.

— А ваш друг, господин Никитин? — спросила она.

— Он, поди, знает. Но не говорит мне.

— И для чего покровитель выбрал вас, тоже не говорит?

— Нет, все сделалось так внезапно… Я был в бедственных обстоятельствах, мне помогли, пообещали, что устроят будущее, одели, как первого щеголя… перстень вот дали…

— А кто дал? Как зовут этого господина?

— Не знаю, я его только раз в жизни видел. Одевается в черное, француз…

— Аббат французский, что ли?

— Может, и аббат, — неуверенно сказал Санька, вспоминая визит к простуженному господину с черной левреткой.

— Таких французов в черном у нас в Петербурге не менее сотни. Ну что же, я своего слова обратно не беру. Я не так воспитана, чтобы сегодня думать о человеке одно, а завтра — другое. Мне кажется, вас хотят впутать в какую-то придворную интригу. Вы молоды, неопытны, не помочь вам — грех, — тут Лиза положила надушенную ладонь на Санькину руку. — Я догадываюсь о ваших обстоятельствах. Вы проигрались в прах?

— Да… — соврал Санька.

— Это случается. У меня самой муж — игрок, я знаю. Вас обчистили мазурики?

— Да…

— И какие-то случайные знакомцы приняли в вас участие?

— Да.

— Принарядили вас, стали возить по светским гостиным, дали вам перстень?

— Да…

— А для чего?

— Сказывали, сильный любовный талисман.

— Вот оно что…

Только одну женщину в столице мог приманить этот талисман, и Лиза поняла, что кто-то объявил ей войну, да не простой человек, а имеющий доступ к Светлейшему князю.

Она не знала, кто бы мог быть этот враг. Но должна была узнать.

— Вы чисты и доверчивы, мой друг, вы слишком чисты и доверчивы. Я боюсь, что вы, пострадав от картежников, попали в руки более опасных злодеев. Мне кажется, что вы и сами это уже подозреваете. Но как я могу помочь вам с Марфинькой, если у вас за спиной — какие-то интриганы? Послушайте меня, я с вами как старшая сестра сейчас говорю, избавьтесь от этих людей! Избавьтесь, пока не поздно, слышите?

Лизе даже не слишком пришлось изображать волнение.

Санька ничего не ответил. Слова Лизы слишком соответствовали его мыслям.

Умозрительная Фемида предстала перед ним со своей неизменной принадлежностью — весами в протянутой руке. На одной чаше весов были подозрительные Никитин, Келлер, вся их братия вместе с загадочным покровителем, а на другой — Марфинька, шестнадцатилетняя красавица с царским приданым. Разумеется, целуясь с ней на горках, Санька о приданом не думал, но оно же было, оно есть, и как о нем забыть?

— Я боюсь, что ваших злодеев уже давно полиция ищет, — добавила Лиза. — Ведь они непременно в темных делах замешаны. Вы что-то знаете? Говорите же! Говорите, пока еще есть возможность вас спасти! Ну?

— Что я могу знать?

— Вы что-то видели! Ей-богу, видели! — тут Лиза совсем перешла в наступление и схватила Саньку за руки. — Думаете, я не понимаю? Вы же врать еще не выучились! Что это было? Что-то странное, непонятное? Расскажите мне, я старше, я опытнее, я разберусь, я помогу вам!

До сих пор так сочувственно с Санькой только Федька говорила — или даже не говорила, а всеми силами давала понять, что поможет, что спасет. Но Федька была влюблена и потому подозрительна — как бы за помощь не пришлось расплачиваться под одеялом. А госпожа Лисицына под одеяло уж точно не лезла — напротив, обещала помочь ухаживать за Марфинькой. И Санька чувствовал, что ей можно доверять.

— Они какими-то сомнительными делами по ночам занимаются, — сказал он. — Вот перед самой Масленицей… или в самом начале?.. Они откуда-то привезли человека, раненого, почти покойника, и мне его показывали, не признаю ли. А с чего я должен его признавать?

— И где теперь этот человек? Жив ли?

— Бог его знает. Коли жив — лежит в доме у нас… то бишь, у них…

— А что говорит доктор?

Санька задумался.

— Не припомню я, чтобы к нему доктора звали. Да мог и не заметить — там домище большой, на две улицы выходит, а может, и на три. Может, звали, а мне не доложили!

— Где же тот домище?

— За Строгановским домом, меж Садовой и Фонтанкой, а как улицы называются — не знаю. От Гостиного очень просто идти — посреди Зеркальной линии перейти Садовую, войти в переулок и шагов с сотню спустя налево поворотить.

— Говорите, раненого приютили?

— Да.

— И в управу благочиния про то не донесли?

— Может, и донесли… Да только к нам полицейские, сдается, не приходили. К ним, то есть…

— Да, разумеется…

Лиза понимала — решение следует принять быстро. Она не сомневалась, что раненый и есть тот пропавший убийца Глафиры Степановой. Кому бы он еще был нужен кроме людей, объявивших Лисицыным войну? На удар следует отвечать ударом, но сперва обезопаситься — сделать так, чтобы Никитин никогда больше не встретился с этим придурковатым господином Морозовым и не узнал, что он все разболтал. Стало быть, нужно поскорее увозить из дому красавчика вместе с его стройными ногами и пустой головой!

— Я помогу вам, — сказала Лиза, — и прежде всего разлучу вас с этими людьми! Ступайте со мной, я соберусь быстро. Едем к Васильевым! Скорее! Марья Дормидонтовна, вели, чтобы закладывали Любезного в санки! Когда придет господин Никитин, скажи ему, что я поехала к Ухтомским.

Это было необходимое вранье. Коли неприятелю угодно — пусть слоняется у дома Ухтомских хоть до второго пришествия.

Лиза повела Саньку в свой кабинетец, соединявшийся с уборной, дверь оставила открытой, и пока девки меняли на ней платье и поправляли прическу, вела светскую беседу — этой беседой она удерживала Саньку от совершенно ненужных размышлений. А сама думала — разболтал ли убийца о тех, кто подослал его к Степановой, или еще молчит? По всему выходило — молчит, иначе полицейские сыщики уже крутились бы вокруг лисицынского особняка, а Матвеич их заметил. Стало быть, нужно отправить убийцу туда, где ему самое место, но как?..

Санька же радовался, что опять увидит Марфиньку. Лишь на мгновение пискнула мыслишка: а что же Федька? Оставлять ее в доме, где живут загадочные злодеи, как-то нехорошо, предупредить, кажется, уже невозможно.

Сама в совершенных летах, подумал Санька, сама выкарабкается. У женщин это как-то иначе, они всегда выкарабкиваются. Анюта уж точно не пропадет — не Красовецкий, так другой брюхан будет к ней приезжать и оставаться на ночь.

Тут Лиза спросила его о том, какая погода на дворе, он ответил, и едва зародившаяся умная мысль так и не состоялась. А она ведь и впрямь была умной: Санька до сих пор верил, что новые друзья спасут его от обвинения в убийстве Глафиры, а если он от друзей отрекается, кто его спасать-то будет?

Лиза появилась нарядная, нарумяненная, повела за собой к сеням. Девки уже донесли ей, что муж съехал со двора, и она гадала — заявится ли вечером или отправился куда-то играть? Супруг был необходим, чтобы через него передать новые сведения Матвеичу: пожаловаться, что-де новый приятель господин Морозов связался с дурными людьми, навести на мысль, что те люди приютили раненого подлеца, из-за которого Лисицын так огорчался, и убедиться, что он понял необходимость отправить к тому дому Матвеича с его людьми.

Когда Лиза и Санька вышли на крыльцо, там же обнаружился Матвеич — стоял, потихоньку беседуя с малоприятной личностью — детиной высоким, сутулым, поглядывавшим вокруг исподлобья, словно ждавшим нападения. Выбора у Лизы не было.

— Погодите, сударь, я должна распорядиться, — сказала она Саньке и сама пошла к Матвеичу, то было против всяких правил приличия, однако необходимо.

Тот, сняв шапку, поклонился, не показывая удивления.

— Слушай, Матвеич, — тихо сказала Лиза. — Я знаю, ты ищешь человека, которого ранили неподалеку от Каменного театра. Так вот, коли он жив, то прячут его поблизости от Гостиного двора, посреди Зеркальной линии перейти Садовую, войти в переулок, через сотню шагов повернуть налево. Там должен быть большой дом, выходящий на две улицы. Присмотри за ним, понял? Плохо будет, коли он жив и заговорит. Сам этим займись. Люди, что его нанимают, опасны.

— Я все сделаю, — отвечал Матвеич.

— Сейчас же. И еще — надобно, чтобы камердинер поскорее заговорил.

Матвеич даже не спросил, о котором камердинере тут речь.

— Сейчас же займусь.

Трудно было выразиться лаконичнее. Лиза даже не придала значения его непочтительному обхождению: не назвал доброй барыней, беда невелика. Пусть лучше докопается, для чего тем людям подсовывать ей вертопраха с перстнем!

И если покажет, что готов ей служить, не слишком считаясь при этом с господином Лисицыным, то одной заботой меньше. С супругом, возможно, проще — тот доволен, что делает Матвеич, считает пройдоху опорой и чересчур благодарен за давние услуги. Лиза же знала — у Матвеича накопилось много таких подвигов, что могут потянуть на дно все семейство, если вдруг в столице поменяется обер-полицмейстер и ретиво возьмется раскапывать старые незавершенные дела. То есть — воспользовавшись его услугами, затем надобно, пока не поздно, от него избавляться.

К крыльцу подкатили сани.

— Скорее, скорее, — твердила Лиза. Не так далеко было вражье логово, Никитин мог очень быстро обернуться.

Кучер Фролка смотрел на нее радостно и преданно, она вздохнула с облегчением — этот никаких Никитиных к ней близко не подпустит. Лиза ответила на его взгляд и поспешила к саням. Господин Морозов помог сесть, сам устроился рядом, Фролка взмахнул кнутом, Любезный вынес санки за ворота и пошел машистой рысью, красуясь и гордясь. Прохожие оборачивались вслед — рысак был знатный.

Очень скоро Лиза и Санька были у Васильевых. Катерина Петровна приняла их по-свойски, в простом домашнем наряде.

Масленица завершалась, прислуга уже убирала некоторые комнаты на постный лад, накидывала на кресла, стулья и канапе чехлы из какой-то бурой материи, прибирала статуэтки и вазы.

— Сейчас велю подать угощение, — сказала она. — Что за Масленица, коли на столе ничего нет? Не обессудь, Лизанька, у нас суматоха — Марфинька что-то захворала. Может, несвежее съела — хотя откуда у нас быть несвежему? От нее там Федосья Федоровна не отходит.

— Так ведь есть кому ее травками отпоить, — успокоила Лиза. — Я тебя знаю, ты травы пудами запасаешь. Пусть все же спустится к гостям. Я ей вон батиста пять аршин привезла, в пост хоть вышиваньем развлечется. Косыночку новую себе вышьет к Пасхе.

— У сестры тоже неприятность, — Катерина Петровна вздохнула. — Она ко мне присылала узнать, не у нас ли Орестушкин Акимка. Он за нашей Варей увивался, и мы с Машей уговорились их на Красную горку повенчать, и Варя бы к Маше перешла, а Маша бы мне свою Дуньку отдала. Знаешь Дуньку?

— Знаю, промен выгодный, мастерица она тонкое белье стирать. Мы не такие богачи, чтобы отправлять возы с рубашками и скатертями на стирку в Голландию. Тут могу тебя поздравить, мой друг, — ответила Лиза. — А когда ты Дуньку заполучишь, я к тебе девчонку пришлю, Танюшку, пусть бы ее Дунька выучила.

— Ежели у Танюшки к этому ремеслу способности. Сама знаешь — при стирке кружева чутье нужно, и при сушке — ловкость. Чуть что не так — прощай блонды!

— Это уж точно! И что Акимка? Нашелся?

— Варю расспросили — божится, что не знает, где жених, и куда бы мог податься — понятия не имеет. Мы уж забеспокоились — не стряслось ли беды.

— Может, его Орест услал по делу?

— Орестушка сам сильно тревожится. Никаких поручений он Акимке не давал. Когда этот бездельник из дому вышел — никто не знает, не заметили.

Лиза безмолвно порадовалась ловкости Матвеича.

— Варя, подымись к барышне, скажи — Лиза приехала, — велела Катерина Петровна. — Да господина Морозова с собой привезла.

Горничная Варя поклонилась и ушла. Санька смотрел вслед — вот сейчас из тех дверей, где скрылась девушка, появится Марфинька! Но Варя вернулась одна, сильно встревоженная.

— Матушка-барыня…

— Что тебе?

— Барышне куда как плохо…

— Плохо? — Катерина Петровна взялась за сердце.

— Федосья Федоровна твердят — за доктором-немцем посылать надо!

— Что толку в этих немцах! — вдруг вспылила Лиза. — К нам один ходил, так у него от всех бед было главное средство — клистир! Давай-ка ее травками отпаивать. Это надежнее! Позови Кузьминишну, вели ей тут же за дело браться!

— Я к Марфиньке, — Катерина Петровна поспешила к дверям. — Ты, Лиза, жди тут!

— Конечно. Будем ждать! Никуда не уйдем! Я тебя не брошу! — пообещала Лиза.

Несколько минут они с Санькой молчали.

— Мало ли что, — сказала Лиза. — Вечно у Васильевых из чепухи суматоху разведут. Может, и всего-то надо в нужнике полчаса просидеть.

Саньку немного смутили эти слова — он полагал, что знатные особы должны выражаться как-то иначе.

Не менее двух часов сидели они, ожидая Катерину Петровну и Марфиньку. Лиза развлекала Саньку великолепными замыслами — как сложится его с Марфинькой роман, и какими путями удастся довести девушку до венца.

По Лизиному рассуждению, ждать оставалось немного — но вдруг в гостиной васильевского дома появился человек, совершенно Лизе там не нужный.

Это был Красовецкий, модно причесанный, даже подрумяненный, сверкающий алмазными пуговицами и с корзинкой в руке. Запахло земляникой.

— Хворает? — переспросил он, узнав новость. — И никак травками отпоить не могут? Там лестница, что ли?

Невзирая на возмущенные заявления Лизы о неприличии такого вторжения, Красовецкий поспешил в девичью спаленку. Вернулся он пять минут спустя, очень сердитый.

— Беда, сударыня! Я еду за своим доктором, сейчас же доставлю. По дороге загляну к частному приставу.

— К приставу-то зачем? — удивилась Лиза. — Вот тоже выдумали…

— Перечить мне будете? Вот уж не советую!

Красовецкий быстро вышел.

— Совсем старый дурак умом повредился, — сказала недовольная Лиза. — Ну, коли у него лишние деньги есть — чего ж их немцу не платить? И полицию приплел…

Санька смотрел на заветную дверь и ждал, что вот сейчас все образуется. Ждал, ждал, даже молиться начал. Но никто оттуда не спускался, только слышались голоса домашних женщин. Лиза же листала модный журнал, и ее спокойное лицо немного пугало Саньку. Он даже вздумал сбежать — но было уже некуда…

Глава девятнадцатая

Дансерка Анюта Платова была в совершеннейшей панике. У всех добрых людей — широкая Масленица, у нее — панихида заупокойная. И дело ведь даже не в Саньке Румянцеве, из-за которого столько шума, дело в откупщике Красовецком — вся эта шумиха дала ему отменный повод расстаться с танцовщицей по ее вине. А юную невесту он, надо полагать, уже давно присмотрел.

Если бы он желал сохранить Анюту — дал бы пару оплеух, потребовал прекращения всех шалостей, и делу конец. А не пожелал — и она горько каялась в своей ошибке. Не нужно было связываться с юным болваном, возомнив себя великой умницей! Только дура может считать старого опытного откупщика, который кого хочешь вокруг пальца обведет, глупцом! А все подружки виноваты, думала в отчаянии Анюта! Каждая хвасталась, как ловко наставляет своему старикашке или брюхану ветвистые рога! Вот и возникло ощущение, будто это можно проделывать безнаказанно. А теперь как быть? Во-первых, нужно успокоиться, собраться с силами. Во-вторых, выведать, как продвигается сватовство Красовецкого. Откупщик стар — может, у девушкиной матери хватит ума ему отказать?

После обязательного урока и короткой репетиции Анюта не смогла упросить Малашу бежать вместе с ней в Итальянскую. У той праздник — заболела, объевшись блинов, Анисья Буревая, которая в паре с Бесом плясала обыкновенно русскую.

Анисья прекрасно знала, что Масленица — не для танцовщиц, что именно теперь, когда и в Большом Каменном, и в Эрмитажном театре представления, да еще государыня зовет к себе на приемы плясунов, да в богатых домах концерты, лучше бы поголодать. Такая Масленица для умной фигурантки — кошелек с деньгами. Но Анисью зазвала кума, стала поить, давала закусывать, да еще рядом сидел Семен-питух. Так Семену-то что, он и ведро выпьет, а потом спляшет, держа спинку ровно. А бедная Анисья наутро маялась и головой, и животом.

В пару Бесу тут же дали Малашу, и им нужно было срочно пройти несколько раз пляску, пусть даже не под скрипку, а под счет. А Малаша только о том и мечтала, чтобы вместе с Васькой танцевать. Глядишь, и до чего путного дотанцуются.

Анюта пошла к дому Васильевых одна. Они с Малашей уже успели свести знакомство с горничной Варей, и вот теперь можно навестить ее не с пустыми руками, а с гостинцем. Анюта приготовила горшочек хорошего меда — к блинам. Увязав его в платок, она подошла к самому дому и остановилась, собираясь с духом.

К крыльцу подкатили санки, в которых сидела разряженная в пух и прах дородная баба лет шестидесяти, с насурмленными глазами и покупным румянцем.

— Стой, стой! — кричала она кучеру. — Все горшки переколотишь, дурак! Ступай, крикни, чтобы людей прислали! Я вожжи подержу! Скажи — жених варенье прислал!

Анюта ахнула — уж и жених?

Началась суета, прибежали дворовые девки, стали разгружать сани. Оказалось — баба сидит по колено в горшках, а всего их четыре десятка. Швейцар держал двери распахнутыми, девки вносили горшки, и Анюта отважно проскочила вместе с ними. Но отыскать Варю ей не удалось — зато она налетела на Катерину Петровну, принимавшую малиновое варенье и считавшую горшки.

— Ты кто такова? — строго спросила она Анюту. — Что тебе надо?

Дансерка для этой вылазки оделась просто, и немудрено, что хозяйка дома не узнала в ней красавицы, столько раз виданной на сцене.

— Я домом ошиблась, — сказала Анюта.

— Ну так и ступай. Чего тебе, Матрена? — тут Катерина Петровна повернулась к девке, ответила на ее вопрос о скатерти и салфетках, а потом и вовсе забыла про гостью с узелком. Но память заработала, засуетилась, и Катерина Петровна, уже не видя гостьи перед собой, извлекла ее лицо из каких-то смутных воспоминаний. И она ощутила, что есть в этом лице и этих воспоминаниях какое-то несовпадение, а какое — сходу не уловить. Однако оно мучило Катерину Петровну до той минуты, когда Красовецкий привез Марфиньку с кузинами, и одновременно прибыли еще званные на блины гости. Тогда уж стало не до Анюты.

Дансерка сперва спряталась за дверью, потом все же нашла Варю и услышала то, чего так боялась: откупщик еще никем не объявлен, но ведет себя, как доподлинный жених. Повез Марфиньку на гулянье, а привезет — тут им будут блины и хороший ужин. Анюта пришла в такое смятение, что даже не вручила гостинец — так с ним и ушла.

Радостная Варя даже не заметила, что гостья без подарка. Васильевская дворня очень хотела этой свадьбы: ждали богатых подарков и от невесты, и от щедрого жениха, предвидели отменно накрытый стол в людской и обновы. А бедная Анюта понимала одно: все рухнуло, все рухнуло…

Она конечно же не любила Красовецкого, но как без него содержать дом и жить — понятия не имела. И, зная своего покровителя, предполагала, что платьев и шуб он отнимать не станет, но за драгоценностями непременно кого-то пришлет. Нужно было их спасать, пока не поздно.

Дансерка еще прошлась вдоль Итальянской и увидела-таки то, что было ей неприятно: как подкатил роскошный экипаж откупщика и как беглый покровитель вывел оттуда очаровательную молоденькую девушку и даже оказался столь любезен, что подал руку ее пожилой компаньонке.

Затосковав, Анюта поспешила в театр. Будь ты хоть в трауре, а спектакля из-за тебя отменять не станут.

На женской половине было весело — фигурантки и дансерки хвастались праздничными доходами и приключениями. Давали «Парисов суд», а в нем костюмы — все в цветах, радостные, светлые. У каждой из богинь, меж которыми Парис выбирает прекраснейшую, своя свита, у Юноны в белом с золотом, у Минервы в голубом, у Венеры в розовом, на сцене фигуры образуют цветник. Анюта в этом балете танцевала Минерву, партия не самая выгодная, знай шествуй да позы принимай, и ее уже ожидало платье с греческим узором по подолу и шлем с крыльями на голову, большой и неуклюжий. И только один выход — танец с копьем, которое ожидало внизу, на лавке.

Наталья, зайдя в уборную, помогла зашнуроваться. Дуня Петрова плясала Юнону и уже была готова.

— Потуже, Наташа, — сказала она, глядя на возню со шнурами. — И вот что, Аннушка, ты юбки-то укоротила бы.

— Куда уж короче? — удивилась Анюта. И была права — юбки только-только достигали середины икры.

— Хоть на вершок. Прыжков-то у тебя мало, а ноги показать надобно.

Дуня была по-своему права — если тебя бросает любовник, нужно тут же, не позволяя себе страдать, искать следующего. А есть ли средство вернее, чем открытые ноги?

— Я Семена попрошу, пусть чего-нибудь мне в выход добавит, — додумалась Анюта. — Идем вниз.

На лестнице их обогнала Федька Бянкина в мужском костюме. Рябая плясунья неслась вприпрыжку и напевала из «Гостиного двора»:

Не пью я, младешенька,

Пива и вина.

Только я выпью

Медку с холодку.

Полюблю детинушку

Молоденького,

Который, душа моя,

Вечор приходил!

Федьку учили петь, как и всех воспитанников Театральной школы. Она могла выступить с песенкой в домашнем концерте. Но Анюта отродясь не слыхала, чтобы Федька пела просто так.

Вдруг дансерку осенило: да ведь эта рябая чертовка наверняка не просто знает, где скрывается Санька Румянцев, а даже с ним там амурничает! Подозрение окрепло во время спектакля. Федька так лихо отплясывала в одном ряду с мужчинами, так улыбалась, что Анюта окончательно убедилась: Бянкина счастлива. А какое еще счастье бывает кроме постельного? Подаренные богатым покровителем украшения не так греют душу, как ворованная ночь. Хотя украшения — надолго, а ночь улетает неведомо куда — должно быть, есть у чертей в аду хранилище для таких беспутных ночей. Пришла в голову мысль выследить Бянкину, но другая, мрачная, как сама преисподняя, пресекла ее: что проку-то? Теперь хоть бы Санька перед образами поклялся Красовецкому, что к Анюте и перстом не прикоснулся, бесполезно — откупщик принял решение. Но он был слишком нужен Платовой, чтобы без боя отступиться.

После спектакля Анюта вновь понеслась к дому разлучницы — проверить, где экипаж Красовецкого, да и понять, чем заняты в доме: можно ведь с другой стороны улицы заглянуть в окна верхнего жилья. Варю вызвать не удастся, но хоть что-то разведать; может, узнать господ, которые в масленичный вечер навещают госпожу Васильеву и ее дочку; может, среди них есть знакомцы? Многие молодые и не очень люди ходят за кулисы говорить комплименты дансеркам. Все, все нужно узнать — неизвестно, что пригодится…

Окна ярко светились — видимо, хозяйка устроила знатное угощение и блины пекли сотнями. Вряд ли, что для одного откупщика, — вон, два незнакомых экипажа стоят поодаль, а откупщиковой кареты нет — отправил домой, что ли? Но не ночевать же он там собрался! А что, коли его там и вовсе нет?

Анюта быстро ходила по Малой Садовой улице — взад-вперед, а в голове зрел великолепный план — как спрятать драгоценности. Их нужно сдать в заклад, а деньги свезти к тетке. Коли Красовецкому охота, пусть их выкупает! Но вряд ли он станет отнимать деньги — это уж позор на всю столицу.

Дом на Итальянской обращен фасадом к улице, там же, разумеется, находилось и парадное крыльцо, но имелся и черный ход сбоку, и Анюта о нем уже знала. Она и его не упускала из виду — мало ли что? Вдруг выбежит кто из дворни, посланный с записочкой или поручением. Коли баба — можно остановить, задать вопросец, расположить к себе. Коли мужик… ну и с мужиком управиться можно…

Потому, когда выскочила закутанная до бровей особа женского пола и, обернувшись направо и налево, перебежала улицу, Анюта с нее глаз уж не сводила.

Это была не Варя, не Матреша, не Феклушка… Дворни у Васильевых было человек с двадцать, как раз столько, чтобы обиходить два этажа в доме, и Анюта кое-кого уже знала поименно. Это была и не Парашка — та ниже ростом, а тут — бабища вровень с мужиком. Должно быть, кто-то из кухонных девок, подумала Анюта, туда ставят крепких и здоровенных, там горшков и бочат натаскаешься! И весь вечер простоять у горячей печи с блинными сковородками — тоже богатырское здоровье нужно.

Напротив и чуть наискосок был генерал-прокурорский дом, бывший Шуваловский дворец. К нему по Итальянской подъезжали экипажи — тоже, видно, гостей назвали на блины. Досужий люд, собравшись, по экипажам узнавал их хозяев и судачил, безбожно перевирая придворные новости. Женщина из васильевского дома как раз туда и устремилась, но не просто языком чесать — ее ждал мужчина. Взяв за руку, он отвел ее в сторонку — по Малой Садовой, туда, где было потише. Анюта не могла подойти к ним близко, однако движения наблюдала. Мужчина что-то внушал, женщина кивала. Потом наоборот. Затем он что-то достал, женщина спрятала это за пазуху. Еще поговорили, мужчина опять дал — то ли крохотный сверточек, то ли табакерку, то ли кошелек. Женщина опять быстро сунула за пазуху и побежала прочь.

Это было не амурное свидание — опытная по сей части дансерка сразу поняла, что их отнюдь не купидонова стрела пронзила, а связало какое-то малоприятное дело. Возможно ли было обернуть это дело себе на пользу?

Подождав, пока женщина вернется в васильевский дом, Анюта подошла поближе к мужчине. Он был сутул, худ, плечи держал вздернутыми, нос — опущенным, но очень ловко увернулся, когда на него из вдруг отворившихся дверей выпал пьянчуга. Хорошо было бы, обогнав его, поскользнуться и упасть — он бы поднял, признали бы друг дружку, слово за слово, игра глазок и губок, непременно увязался бы провожать. Анюта поспешила следом — упасть надо, не доходя Невского, там слишком много народа, наверняка придет на помощь не тот, кто нужен.

Она не видела, что следом за ней идет другой мужчина, невысокий, крепкий, не первой молодости, с развалистой походкой — впрочем, зимой, когда скользко, такая походка — самая удобная. Одетый он был очень тепло — в азяме поверх тулупа. И шел неторопливо, словно приноравливаясь к мелкому женскому шагу, соблюдает расстояние.

Спешка оказалась опасной — Анюта поскользнулась, упала вовсе не там, где собиралась, и нога вывернулась самым болезненным образом. Встав, она поковыляла дальше, думая уже не о том мужчине, а об извозчике и о способах лечения ноги. Ей на следующий день предстояло репетировать и танцевать в опере Пашкевича «Скупой».

К счастью, обошлось. Горничная Лушка, сама бывшая фигурантка, умела править такие повреждения, растирать и ублажать суставы и все связочки. Наутро Анюта была готова и к уроку, и к репетициям. А в перерыве, за три часа до представления, опять отправилась на Итальянскую. И на сей раз ее труды оказались успешны — даже не успев замерзнуть, она увидела гостей, приехавших в васильевский дом.

Прикатило двое саней, одни — запряженные отличным рысаком, серым в яблоках, там сидели две дамы, другие — извозчичьи, но извозчика богатого, который держит хороших лошадей и нанимается к приличным господам помесячно. В них приехали два кавалера, выскочили и помогли выйти дамам.

Рядом они гляделись презабавно: первый — высокий, плечистый, второй — маленький, шустрый, как рыбешка на мелководье. Когда высокий повернулся, Анюта чуть не вскрикнула — она узнала Саньку Румянцева.

Это был ее любовник, но одетый в богатую шубу, обутый не в валенки, а в подбитые мехом сапоги, и когда он, протягивая даме руку, сорвал перчатку, на пальце блеснул крупный перстень — тоже, надо полагать, не из дешевых.

— О, Господи… — прошептала Анюта.

Человек, пропавший из театра, потому что ему грозило обвинение в убийстве, обнаружился среди бела дня на Итальянской, одетый почище графа или князя! Понять сие было невозможно.

Любовник вел себя отнюдь не как человек, что скрывается от полицейских сыщиков. Он улыбался, как очень счастливый человек, чающий нового успеха и блаженства.

Анюта подумала, что зря весь театр, да и сама она, грешит на Федору Бянкину, будто бы она знает, где Румянцев прячется. Кабы ей сделалось известно, что он разъезжает по столице с красивой и богатой дамой, то, пожалуй, и в прорубь бы кинулась. А она, вишь, в мужском костюме чистенько кабриоли бьет и пируэты крутит, задрав ногу непотребным образом.

Слишком долго крутиться у васильевского дома Анюта не стала — только убедилась, что экипаж Красовецкого отсутствует. И в душе возродилась надежда — на старом откупщике свет клином не сошелся! Наверняка к девице и другие сватаются — может статься, тот человечек, которого Румянцев сопровождал. А статочно, и сам Румянцев — ишь как разрядился! Может, все это время где-то в карты играл и Фортуне полюбился? О том, что за ночь выигрываются и теряются целые состояния, Анюта знала от Красовецкого.

От души помолившись, чтобы так оно и вышло, Анюта поспешила прочь и на углу столкнулась с горничной Варей. Грех упускать такой случай разведать новости — но Варя была послана в модную лавку забрать шелковые цветы и очень торопилась.

Анюта взяла извозчика и покатила в театр. Ее домыслы о Санькином сватовстве получили подтверждение — Федька ходила мрачнее грозовой тучи. Очень хотелось расспросить фигурантку об этих интригах, и Анюта решила после представления зазвать ее к себе, подарить ей модные ленточки, но Бянкина переоделась и сбежала с умопомрачительной скоростью.

На следующий день Анюту подвела Малаша. Уж совсем обещалась вместе с ней погулять по Итальянской — и не смогла. Анюта прождала ее понапрасну.

Следующий день был занят весь — целых два домашних концерта, а потом наступило Прощеное воскресенье. Завершение Масленицы полно сюрпризов. Береговая стража приравнивала Прощеное воскресенье чуть ли к исповеди и каялась друг перед дружкой в грехах: прости-де, братец, что я тебе нюхательного табака в пудру подсыпал да к костюму греческого моряка веревочкой сзади дохлую мышь подвязал! Следовало ответить: Бог простит, а ты прости меня, что я в твоих лучших чулках ножницами дырки вырезал и ленты для косицы воровал!

Это был целый ритуал — непременно всех обойти, и хористов, и оркестрантов, и надзирателей, и истопников, и даже гувернанток Театральной школы, которые сопровождают на спектакли юных воспитанниц. Казалось бы, видит фигурант Ваганов эту старую дуру гувернантку раза два в год издали, потому что она сидит на женской половине и оттуда почитай что не высовывается. А коли она в Прощеное воскресенье в театре за кулисами, то фигурант отыщет ее, и поклонится, и прощения попросит, коли в чем грешен, а потом чудом увернется от оплеухи Вебера, потому что, бегая за гувернанткой, едва свой выход не пропустил.

Анюта вышла из театра в каком-то благостном состоянии. Прощать — отрадно, получать прощение — тоже, ведь первая неделя Великого поста, никаких репетиций, никаких представлений, даже на урок можно не ходить. Можно будет посетить храм не впопыхах, беспокоясь, как бы не опоздать в театр, а наконец-то всю службу отстоять. И дел накопилось множество — горничная Лушка сказывала, законный Анютин супруг обносился, она носила прачке его белье, так даже прачка смеялась. Что-то можно починить, что-то пустить на тряпки, прикупить нового исподнего, венчанный муж все-таки, хоть она забыла, когда и в постель с ним ложилась. У театрального механика Платова была своя комнатка, куда он приходил пьяный из неведомых трактиров, в туда ему приносили еду и свежую одежду, а встречаться с ним было решительно незачем: все, что мог, он сделал, звание законной супруги дал.

Она отправилась домой пешком, и мысли в голове было изумительно праведные: во-первых, исповедаться и причаститься, сбросить груз грехов; во-вторых, собрать юбки и сорочки, которые более не нужны, послать с Лушкой в богадельню; в-третьих, молебен отслужить об успехе в делах, а дело одно: вернуть Красовецкого. Хоть оно и блудное, да можно ж как-то условиться с Господом, обещать щедрое пожертвование храму и богомольный поход хотя бы в Москву, где обойти все церкви, только не зимой, а летом… Без Красовецкого-то плохо придется. Можно сыскать другого покровителя, так ведь с откупщиком жили почитай супружески, а что до Саньки — обет дать перед образами, что в доме больше его не будет! Вот что Господь услышит! Ибо с фигурантом Румянцевым как раз и есть блуд, а с Красовецким — да много ли тому надо? Одного его себе оставить — это уже почти и не грех, а благодарность…

С такими возвышенными мыслями явилась Анюта домой — и обнаружила там четверых господ: пристава Коломенской полицейской части и сыщиков. Они охраняли зареванную Лушку и ничего не соображающего супруга.

— Явилась, сударыня, — сказал пристав. — Знал же, что встретимся.

Этот грубиян расспрашивал ее, когда пропал Санька, и наговорил множество неприятных вещей.

— Румянцев у меня не появлялся, — так же, как и он, не здороваясь, ответила Анюта. — Знать не знаю, где его нелегкая носит.

— Его-то, может, нелегкая и не носит, а тебя-то уж занесла куда не след. Вот это — твое имущество? — пристав указал на пудреницу, что почему-то стояла посреди обеденного стола.

— Мое. За мои деньги куплено.

— Отлично. Сама созналась.

— Ваша милость полагает, будто я ее в Гостином дворе у приказчиков стянула? — возмутилась Анюта.

— Не кричи, сударыня, — сказал один из сыщиков. — Сейчас поедешь с нами на опознание.

— Какое опознание среди ночи?

— А такое — людям госпожи Васильевой тебя покажем.

— Не поеду! Права не имеете меня везти! Мало ли где те люди меня видели! — закричала Анюта, сообразив, что это проделки откупщика: запугать, вишь, решил, догадавшись, что она его выслеживает.

— Она еще визжит! — удивился сыщик. — А ну, пошли, пошли! Бога благодари, что тебя не в театре взяли. Шуму было бы на всю столицу.

Анюта решительно не понимала, что это значит, — неужто выслеживать беглого покровителя теперь преступление?

— Дай-ка платок, — сказал сыщик Лушке. И сам увязал в тот платок пудреницу с загадочными предосторожностями.

— Ой, Аннушка, ой, Аннушка! — вскрикнула тут Лушка. — Не сознавайся ни в чем! Оговорили тебя!

— Молчи, дура, — велели ей. И Анюту, как преступницу, держа с двух сторон, вывели на улицу, усадили в казенный полицейский возок. Заскрипел под полозьями снег, глухо застучали копыта, Анюта поехала навстречу беде. И чем дальше увозили ее от дома — тем яснее делалось, что беда стряслась нешуточная.

В доме на Итальянской, невзирая на поздний час, был переполох, всюду горел свет. Анюту ввели, поставили в столовой к стенке, и пожилой дворецкий стал впускать туда челядь.

— Гляди внимательно, — приговаривал сыщик. — Была ли эта женщина в доме? Приглядывайся, вспоминай!

— Была! Была! — закричала горничная Варя, растрепанная и заплаканная. — В кумушки ко мне набивалась! В дом пробралась!

— Когда была? — спросил сыщик. — А ты, девка, приведи барыню. Скажи — ненадолго. Скажи — злодейку опознать.

— Когда? Когда? — Варя от прямого вопроса растерялась. — Ах ты, Господи, когда?.. Ахти мне… Вспомнила, вспомнила! Как от господина Красовецкого варенье привезли, горшков сорок!

— Того самого, малинового?

— Да, барин добрый, да! Тогда и она, сучка, пожаловала, глаза ей бесстыжие выцарапать!.. А потом на улице пристала! Она вокруг дома так и вилась!..

Но Варю к Анюте не подпустили. Творилось что-то невразумительное и страшное. Под руки в столовую привели Катерину Петровну — ее шатало, она держалась за сердце.

— Оставьте меня, — шептала она, — пустите меня к Марфиньке…

— Одно слово, сударыня, — сыщик, пожилой господин с повадкой человека бывалого, был любезен и непреклонен. — Поглядите на эту особу. В день, когда привезли малиновое варенье, вы ее видели или не ее?

— Я ничего не разбираю, — призналась Катерина Петровна. — В глазах туман… чужая девка в дом вошла, это помню…

— Соберитесь с духом, сударыня, чтобы не оболгать невинного человека или наказать отравительницу. Утрите глаза и смотрите — эта особа пробралась к вам в дом?

— Эта, матушка барыня! — заголосила Варя. — Ее и Степанида Андроновна видела, когда в санях сидела, а мы варенье носили! Эта, видит Бог! Только тогда-то она в заячьей шубенке была, а теперь — ишь в какой!

— Отравительница? — спросила испуганная Анюта. — Кого ж я отравила?

— Девицу Васильеву, — был бесстрастный ответ. — Подмешавши яд в малиновое варенье. Яд в вашем доме найден, в пудренице, под слоем пудры. Тоже ведь беленький порошок. Очень удобно там его прятать.

— Нет, нет! — закричала Анюта. — Не знаю, откуда яд! Вранье все это! А девицу Васильеву я только издали видала!..

— Грех тебе, — тихо сказала ей Катерина Петровна. — Великий грех, не замолишь, она одна у меня, сирота она…

И не удержалась на подкосившихся ногах, стала падать, девки подхватили ее и с причитаниями понесли прочь из столовой.

— Вперед как вздумаете любовника от невесты отваживать, лучше сразу велите, чтобы вас в погребе заперли, — проворчал сыщик. — Хорошенькое у святого праздника завершение…

Дальше с каждой минутой было все страшнее. Анюту вывели из васильевского дома, опять усадили в возок, повезли. Перед ней распахнулась высокая черная дверь, ее втолкнули в темный коридор, погнали вниз по лестнице, в сырость и мрак непроглядный. Еще одна дверь отворилась со скрежетом.

— Принимайте товарку, — сказал державший Анюту за плечо цепкими пальцами мужчина. — Не вам чета, шалавы, из актерского сословия. Да чтоб не обижать! Не то — розги всем без разбору.

Дверь захлопнулась. В подвале воняло нестерпимо, Анюта как остановилась у дверей — так и боялась шагнуть.

— Ну, ступай к нам, добрая барыня! — позвали ее. — Поделись с нами рубликом, а мы тебя научим, что говорить!

— Кто вы?

— А мы бабы отчаянные! Мы на Сенном рынке промышляем! Мы — красавицы залетные! Марухи клевые! — из всех углов отозвались голоса, и нахально-звонкие, и хриплые, как собачий лай.

Здешние жительницы, похоже, освоились с темнотой и умели двигаться бесшумно. Анюта вскрикнула, когда чья-то рука стала шарить по ее груди.

— Да тут камушки! Снимай, снимай, что скряжишься! А мы тебя такому научим! Вмиг оправдаешься!

Анюта настолько перетрусила, что покорно сняла ожерелье.

— Вот славно! А у тебя, поди, и сапожки на меху, мне бы такие! Ты чем провинилась?

— Я не виновата!

— Все мы не виноваты! В чем винят-то?

— Будто бы я девицу отравила…

— Ого!.. Девки, не трожьте ее! — приказал властный голос. — Нас высекут да и пинком под зад, а ей — каторга!

Глава двадцатая

В гостиной собралось занятное общество — четверо сильфов и один балетный фигурант. Федька в мужском наряде стояла у окна, Выспрепар сидел у края стола и чиркал карандашом в длинных бумажных полосах с колонками типографского набора. Дальновид полировал ногти квадратиком замши. Световид же устроился на диване, откинувшись на спинку с самым вальяжным видом. Там же был и Григорий Фомич — сидел в углу на табурете.

Сенька-красавчик сидел напротив, на стуле, поставленном посреди комнаты. Был он трезв и печален — как всякий, кто спьяну наделал глупостей.

— Итак, я спрашиваю, а ты, сударь, отвечаешь, — начал Световид. — Был ли ты посредником между покойной госпожой Степановой и ее супругом?

— Супругом? — удивился Сенька. — Они что же, повенчались? Ловка Глафира!

— Повенчались, и у меня есть тому доказательство. Вон, на столе лежит. Так носил ты записочки от князя Ухтомского? — совсем просто спросил Световид.

— Носил…

— Как вышло, что ты стал их Меркурием?

Про Меркурия Федька помнила со школьной скамьи — тоже амурные записки от Юпитера его красавицам носил.

— Она попросила, покойница то есть.

— По старой дружбе?

— Да, нас еще в школе в пару ставили.

— И как это было устроено?

— Когда я утром на урок ехал, меня человек Ухтомского, камердинер его, наверно, у театра ждал, подходил, спрашивал о чем-нибудь. Пока я отвечал, он мне бумажку совал. А урок всегда в одно время начинается, это удобно.

— Удобно, — согласился Световид. — А от нее как передавал?

— Меня после представления встречали. Коли была записка — отдавал.

— А ей как передавал?

— Да трудно ли? Она уж знала — коли подхожу да комплимент говорю, стало быть, не с пустыми руками. И она мне знак подавала, когда у нее для кавалера была записка. И никто не догадался.

— Ловок ты, оказывается, — похвалил Световид. — А теперь скажи, передавал ли ты госпоже Степановой записку в тот вечер, когда ее убили? Ты подумай! Вспомни хорошенько!

— Нет, — после долгого и старательного размышления сказал Сенька. — До того дня за два передавал и потом ответ получил. А тогда — нет.

— Точно?

— Точно.

— Кого ж тогда видел Румянцев?

— Где? — резонно спросил Сенька.

— За кулисами, в антракте. Фигурант, одетый призраком и в маске, судя по всему, передал Степановой записку. По крайней мере так понял Румянцев, и еще что-то — на словах, и она велела ему передать, чтобы тот, кто прислал записку, ехал к ней домой с вещами и она сразу же после представления примчится. Но возле дома никто не появился — стало быть, с призраком дело неладно.

— Ей-богу, не я! — воскликнул, испугавшись, Сенька.

— А кто? Вас, призраков, было шесть человек — Румянцев, который наблюдал тот разговор, и еще пятеро.

— Нет, право, не я! Да хоть у всех спросить — кто тогда был в уборной! Кого там в антракте не случилось — тот и записку принес, только при чем?

— Вот именно, — согласился Световид. — Принесли записку, из которой следовало, что Степанова собирается ночью куда-то уезжать, а потом ее нашли мертвой за кулисами. Совершенно непонятна связь между запиской, отъездом и убийством. Но она есть. Так, Фадетта?

— Так, сударь, — ответила Федька. — После представления береговая стража никому не нужна, и все быстро разбегаются по домам. Когда Глафира шла через сцену на женскую сторону, она никого не могла встретить…

— Однако встретила. Ладно, заедем с другого конца. Егорка Волчок — кто таков?

— Служил в береговой страже, — нехотя ответил Сенька. — Уволен лет десять назад, поди. Оттого ты, Бянкина, его и не помнишь. Но он кое с кем дружбу сохранил, с тем же Шляпкиным, приходил прямо черным ходом на мужскую сторону…

— Со Шляпкиным! — воскликнула Федька.

— Погоди, Фадетта. Его пускали?

— Как-то пробирался. Тетка у него в костюмерных мастерских и машинисты — приятели. С Платовым я его встречал.

— Уволили за что?

— В дирекции матерно кричал, дерзил. Обидели его там, что ли. А кому он надобен? Ну и погнали.

— Волчок — прозванье?

— Волчков он. Ну, со школы — Волчок.

— Прогнали — и куда девался?

— Почем я знаю?

— А в театре его встречал?

— Встречал.

— А в тот вечер?

— Нет. Так не до него было…

— Что скажешь, брат Выспрепар? — спросил Световид.

— Скажу — мы не можем судить, способен ли бывший фигурант убить дансерку. Сколько я мог заметить, фигуранты — людишки ничтожные и малодушные, — отвечал брюзгливым голосом Выспрепар. — К дамам сие не относится. Но устроить так, чтобы она встретилась с убийцей, Волчок, я чай, мог бы.

— Ты, Дальновид?

— Давайте вспомним, что было той ночью, когда Волчка чуть не зарезали, — предложил Дальновид. — Вы с Потапом пошли к театру. Оттуда вышла Фадетта, направилась задворками к Екатерининской канаве. За Фадеттой пошел Волчок, для чего — пока неведомо. Вы с Потапом пошли за Волчком, и в каком-то безлюдном переулке кто-то выскочил из-за угла и ударил Волчка ножом.

— Господи Иисусе… — прошептала Федька и перекрестилась.

— Именно так, — подтвердил Световид. — Но их было двое, и нам оказалось непросто отбить Волчка. Фадетта же спустилась на лед и никакой возни не слышала — так?

— Ничего не слышала. Как же так — он и вскрикнуть не успел? — Федьке вдруг стало отчаянно жаль раненого Волчка.

— Не успел. Хорошо, за нами ехал Пахомыч, мы его кликнули — тут же сани подогнал. Вот и все, Дальновид. Ничего более не было. Что тут скажешь?

— Скажу — догадаться бы, для чего он преследовал Фадетту. Кабы это был кто из береговой стражи — ясно, хотел знать, где прячется Румянцев, и донести начальству. Но Волчок вряд ли собирался делать донос — на что ему? Разве что он полагал, будто Фадетта знает что-то важное и может проболтаться. Тогда он бы ее заколол, и это было бы косвенным подтверждением, что он и Степанову порешил.

— Стойте! — воскликнула Федька. — А при нем нож нашли? Если он хотел меня заколоть, то где нож?!

— Не нож, а шнурок, — поправил Световид. — Когда раздевали его, ножа не было, а в карманах, кажись, не шарили. Это упущение, братцы сильфы.

— Сейчас погляжу! — Дальновид вскочил. — Григорий Фомич, где его тряпье?

— Я в каморку прибрал.

Дальновида словно ветром вынесло из комнаты.

— Итак, если Волчок хотел убить Фадетту, то кто хотел убить Волчка? — спросил Световид. — Подаем мнения. Ты, Званцев?

— Почем я знаю?

— А хочешь знать?

Красавчик пожал плечами.

— Ты, Выспрепар?

— Это может не иметь ни малейшего отношения к делам театральным. Черт его знает, чем он занимался и на что жил, когда выгнали из театра. Мало ли с кем спутался.

— Допускаю. Ты, Фадетта?

— Я в этих делах ничего не смыслю, — сказала Федька. — Может, у меня какой покровитель завелся, а я и не ведаю? И это — меня спасали?

— Черт знает что… Званцев! Ты береговую стражу лучше меня знаешь — кто бы из вас мог в антракте одолжить Волчку маску? С кем-то он приятельствовал? — спросил Световид.

— Со Шляпкиным разве, они одних лет… — Сенька задумался. — А вот что! Я знаю, где он мог маску взять!

— Где?

— Этот балет был поставлен… когда же?.. Да лет шесть, поди, тому… И тогда танец призраков ставили на восьмерых! Потом господину Анджолини показалось, что свита Геркулеса мала, и он туда двоих перевел, а призраков оставил шесть. Получался правильный па-де-сиз. А лишние костюмы с масками остались! У нас же ничего просто так не выбросят — всякую тряпицу хранят!

— А поскольку тетка в костюмерных мастерских, то он и смог вынести костюм с маской? — быстро спросил Световид. — И она так просто взяла и дала?

— Так ведь когда дала? Перед Масленицей! А на Масленицу нас зовут в разные богатые дома плясать! Вы спросите у хористов — их всегда на домашние концерты приглашают, ну и нас заодно. И можно потихоньку вынести костюм, а потом вернуть, все так делают. Начальство знает и смирилось!

— Слава те, Господи, кое-что проясняется. Значит, коли Степанову удавил Волчок, то он, подлец, притворился тобой, — сказал Световид, — и передал записку от ее недоброжелателей. От кого-то он знает, что записки таскает фигурант, в тот вечер изображающий призрака. Если Румянцев ничего не переврал, в записке ей предлагалось спешить домой, собираться и куда-то уезжать. Может статься, ее таким образом хотели выманить из дому, увезти и порешить где-нибудь за городом. Волчок это определенно знал. После представления он остался за кулисами — ждать, пока все уйдут, и тогда незаметно убраться. Он сидел там в потемках и вдруг увидел, что через сцену идет Степанова, а поблизости — ни души. Тут он понял, что вот подходящий случай, и набросился на нее со шнурком. Выманивать из дому — для убийц опаснее, их может видеть дворник или горничная. А тут — сама злодейская фортуна ее в руки отдала. Вот такая у меня в голове сложилась история.

Ворвался Дальновид.

— Нет никаких шнурков! Вообще ничего нет, кроме грязного платка, двадцати копеек и карточной колоды, ровесницы Дендерского зодиака! Да это что?! Братцы сильфы, он очнулся!

— Велик Господь, — сказал Выспрепар. — Скорее к нему. Сколько я такие раны знаю, очнулся он ненадолго.

— Вот то же и Андронушка сказывал! Торопил прийти…

— Всем ждать тут, — велел Световид. — Выспрепар, идем.

Они вернулись минут через десять. В это время Сенька пытался шепотом выспросить у Федьки, что это за дом и кто хозяева, а Дальновид метался от стенки к стенке в ожидании новостей.

— Ну что, братцы сильфы, — сказал, войдя, Световид. — В таком состоянии люди обыкновенно не врут. Волчков божится, что вовсе не князья Ухтомские велели ему устроить убийство Степановой. Настоящих виновников не назвал, а про Ухтомских прямо сказал — нет, не они, их хотят выставить виноватыми. И тут нас Андронушка прочь погнал. Велел часа через два наведаться, не то он за жизнь больного не ручается.

— Он не врет, он точно не врет! — воскликнул Дальновид. — Вот ведь и Миловида писала, где эта затея вызрела…

— Одно другому не помеха… — Световид сел. — Сложная у нас картина получается, одна фигура цепляется за другую и выходит цепочка на зависть господину Анджолини…

— И я полагаю, что не врет, — сказал Выспрепар. — Коли Ухтомские наняли бы Волчка, чтобы он избавил князя Ореста от законной супруги, то они бы, скорее всего, дали ему денег, чтобы он убрался после злодейства подальше от столицы. А не велели ему слоняться возле театра. Это — просто и без затей. А тут — затейливо…

— А не сказал он, для чего шел за Фадеттой? — спросил Дальновид. — Ведь ежели Волчку было велено зачем-то убить Фадетту, а он не справился, то будут еще попытки!

— Ты прав. Фадетта, с сего часа ты не выходишь из дому одна и всегда имеешь при себе нож.

Это было настоящим приказом.

— Если Ухтомские ни при чем, то след мимо них ведет в лисицынский особняк. Всю эту интригу мог бы изобрести их ненаглядный дядюшка Лисицын, — заметил Выспрепар.

— С него станется. Он не больно хитер и ловок, но подлые мысли ему в голову приходят исправно, — отвечал Дальновид. — Я уж думал об этом и понял, что ему от смерти дансерки прямая выгода — в том случае, если убийство раскроется и все улики укажут на Ухтомских, на князя Ореста и на его брата. Тогда он остается единственным наследником своей сестрицы.

— Когда злодеяние Ухтомских станет явным, их будут судить, лишат чинов, посадят в крепость, статочно, сошлют в каторгу. Дядюшке с того один срам. Да трата денег — надо ж будет судей подмазывать, подарки дарить… — тут Выспрепар усмехнулся своей нехорошей улыбкой.

— Бедняжка… — вдруг сказала Федька.

— Кто? — чуть не хором спросили сильфы.

— Мать… княгиня Ухтомская… двоих сыновей разом потерять… вот кого жаль-то…

— Ну, Фадетта, ты ее не знаешь. Она дама сердитая. Вряд ли станет рыдать — а вот вычеркнуть сгоряча деток, опозоривших семью, из завещания… — начал Световид.

— А кто тогда останется в завещании? — задал вопрос Выспрепар. — А любезный братец княгини, дядюшка Ореста с Платоном, господин Лисицын. С братцем она дружит, когда не ссорится. И, для приличия, сестрица, госпожа Васильева с дочкой Марфинькой.

— Так вот же все и сходится! — воскликнул Дальновид.

— Хотя отправить в Сибирь родных племянников — это даже для него слишком, — хмуро ответил Световид.

— Что касается родственных чувств — то в семействе Лисицынх их великая недохватка, — выразительно сказал Выспрепар.

— Да уж, — подтвердил Дальновид. — Выходит, он. Больше никому от смерти дансерки пользы не предвидится. Световид, а ведь ты не думал, будто кашу заварили Ухтомские! Ты хотел, чтобы они оказались виновниками, разве не так? И знаешь ли? Ты не хочешь поглядеть правде в глаза, Световид. С твоим умом, с твоей душевной силой, и бояться правды? Да возьми же себя в руки!

— Дальновид прав, — присоединился Выспрепар. — Ты очень желал бы верить, что два щеголя, два гвардейца, два избалованных сынка сподвиглись на убийство Степановой. Хотя с виду — их труды: признать перед всем светом, что повенчался на дансерке и она в тягости, значит, крепко рассориться с родней. А родня, как донесла нам сильфида Миловида, сильно желает женить обоих братцев на богатых невестах и уже присматривает подходящих.

— Давайте наконец изменим дефиницию, — пылко предложил Дальновид. — Убить Степанову приказал не господин Лисицын. Убить Степанову приказало семейство Лисицыных! Тогда нам сразу станет легче и удобнее…

Федька ничего не понимала и на всякий случай молчала.

— Нет, — сказал Световид. — Это невозможно. И хватит об этом.

— Вот что — если тот, кто убил дансерку, хочет навести свет на мысль, будто это сделали Ухтомские, то он озаботится уликами. Давай побьемся об заклад? — предложил Дальновид. — Не позднее, как на первой неделе поста явятся улики, управа благочиния возьмет след, ведущий к Ухтомским! И улики будут им поднесены на тарелочке севрского фарфора с амурной картиночкой!

— Господа! — вдруг закричала Федька. — А что же Шляпкин? Коли он дружил с Волчком и пропал — так, может, и его порешили?

— Фадетта права! — воскликнул Дальновид. — До сей поры мы не могли понять, замешан ли Шляпкин в эту историю, а теперь ясно — замешан! Надобно его искать, да поживее!

— Кого можно о нем расспросить, Фадетта?

Бянкина задумалась. И вдруг вспомнила.

— Васька-Бес! Да только он ничего не скажет!

— Как это — не скажет? — удивился Выспрепар. — Немой он, что ли?

Федька рассказала, как ночью Васька отогнал от нее преследователя и заявил, что доносчиком не был и не будет.

— Занятный герой, — сказал Световид. — Каких только чудаков не поставляет миру береговая стража…

— Он не знает, что Волчок опасно ранен. Если узнает, может, перестанет корчить из себя древнего римлянина? — спросил Дальновид. — И, сдается, прозвучала фамилия машиниста Платова. Кто-то из нас мог бы сегодня к нему сходить.

— Платов лежит без чувств, — вдруг заговорил Сенька. — Он же пьет, как лошадь. А вчера все были пьяны.

— Ты с ним ладишь? Коли да — сходи к нему, авось что узнаешь и про Волчка, и про Шляпкина, — велел красавчику Сеньке Световид. — Все равно у тебя сейчас иных дел нет. Прогуляйся по холоду, из тебя остатки хмеля выдует. Ступай.

Сенька посмотрел на Федьку — что означают такие приказы и надо ли повиноваться?

— Ступай, ступай, — подтвердила Федька. — Да про Шляпкина расспроси поточнее! А то я тебя знаю…

— Расспрошу.

— Что-то не внушает мне доверия сей красавец, — вдруг сказал Выспрепар. — Где наш Потап?

— Точно! — закричал Дальновид, выскочил из комнаты и поскакал по коридору с воплями: — Потап Ильич! Потап Ильич!

Потом Потап увел Сеньку, а Дальновид, любитель всюду сунуть нос, полюбопытствовал, что за неприязнь между красавчиком и Шляпкиным.

— Да вроде Шляпкин ему туфли изнутри клеем мазал, а он потом Шляпкину пряжки попортил — тот моряцкий танец плясал, правая туфля с ноги сорвалась и в партер улетела, смеху было! — Федька невольно засмеялась, вспомнив тот вечер, когда спектакль не задался — все скользили, падали, Ванюша Вальберх, отменный танцовщик, и тот налетел задом на колонну, да так, что рухнула она поперек сцены.

— Экие у вас нравы, как у детишек, — проворчал Выспрепар.

— Дети и есть, — ответил Световид. — Коли актер не дитя, то в театре ему делать нечего.

Федька недовольно отвернулась. Опять Световид явил свое высокомерие!

Говорить ему прямо о том, что с людьми так обращаться нельзя, она не стала. Но, когда сильфы разлетелись по делам, она удержала Дальновида. В маленьком, шустром, языкастом человечке она угадала родственную душу — и ему пришлось в жизни наслушаться пакостей, и он, поди, знал, что такое безответная любовь. Из всех сильфов этот ей понравился больше прочих.

— Он хоть о ком-то в жизни сказал доброе слово? — прямо спросила Федька. — Или всех язвит, как аспид какой?

— Он человек причудливый, — сказал Дальновид. — Плакаться ему на свои беды бесполезно. Он и не дослушает твоих иеремиад, пойдет прочь. Помогает людям тогда, когда сам сочтет нужным. Вот меня он подобрал пьяного в зюзю на Смоленском кладбище. Я, статочно, шел туда помирать и провалился в могилу. Что он в тех краях делал в поздний час — не знаю и никогда не узнаю. Из могилы он меня вытащил, а я в благодарность изругал его матерно. Это ему, видать, понравилось.

— По нему петровская Кунсткамера плачет, — брякнула Федька.

— Он засмеялся и повел меня с кладбища прочь. Проснулся я в его доме — он тогда на Васильевском снимал комнатку. Зная, что пьяные ведут себя бессознательно и пошло, он постелил мне на полу старую рогожку. Потом раздобыл для меня капустного рассолу. И тогда я ему сказал: живу, прости Господи, как последняя скотина, а ведь за мое ученье деньги плачены, знаю немецкий и французский, по-аглицки могу изъясняться, пишу складно. Он мне: это оттого, что ты никому не нужен. Я ему: и подавно не нужен, девки только за деньги дают… А он мне: на девках свет клином не сошелся, хочешь быть моим другом? Я ему: как так? Он мне: а так, с сего дня. И подружились.

— Это он тебя от водки отвадил?

— Как он мог отвадить? — удивился Дальновид. — Он же не знахарь. Я сам стал искать способа вылечиться. И вот — сыскал. Заговорили меня. А он потом объяснил — в молодости попал в беду, вчера еще был богат, сегодня — ни гроша.

— Проигрался?

— Нет, там другое. Там — куда хуже. И вот он решил — с голоду не помру, ремесло в руках есть, но вкладывать душу в добывание денег не стану, а первым делом заведу друзей. Будут друзья — будет и все прочее. Заводил он их, надо сказать, тоже диковинно. Он — полуночник, любит шастать в потемках. Как-то набрел на девицу — сидит под забором в лопухах и рыдает. Оказалось — она с любовником своим сговорилась бежать из дому, чтобы повенчаться, а родители были настороже — тут же снарядили погоню. Догнали их, началась свалка, она побежала, куда глаза глядят. И вот — сидит, не знает, жив ли любовник, как быть, куда идти. Световид ее привел к себе, расспросил, наутро пошел отыскивать того любовника. С большим трудом на третий день отыскал. И чуть ли не сам их повенчал, на свадьбе был за посаженного отца. С тем новобрачным он тоже подружился, стали не разлей вода. Но тому не повезло — умер, оставил молодую вдову.

— От чего умер?

— В утробе сделалось воспаление. Брюхо вздулось, рвота вонючая, горячка, бред — немца доктора позвали, он только рукой махнул. Сказывал, помочь невозможно, три дня промучается — и все. А вдове Световид потом сказал — будешь мне сестра. И она его полюбила… на все для него готова… А она, Фадетта, она… вот коли бы нарочно собрать все качества лучшей в мире жены, так это и будет она…

— Ты ее любишь? — догадалась Федька.

— Нет. Как я могу любить? Засмеют! У меня не осталось того органа, которым любят, Фадетта. Тот, которым девок пользуют, есть, а которым любят… Я ж избегался, вашей сестры столько перепробовал, да не по любви — какая там любовь по рублю… А от таких похождений в душе что-то умирает и отсыхает, как ветка от дерева. Что я могу ей дать? Да ничего! Имя-то у меня к нежностям располагает, Романом окрестили, и душа, может, нежная, да только покрылась корявой коркой. А с Выспрепаром он познакомился в типографии. Тоже какая-то история была, но о ней оба молчат. Григория Фомича приютил — так даже сперва от полиции прятал. Григорий Фомич служил в богатом доме, а там случилась кража, подумали на него. Потом все открылось — Световид с Выспрепаром догадались, где украденное искать, и они вора чуть ли не за руку поймали. Хозяин умолял Григория Фомича вернуться, он — ни в какую. Сказал — буду там жить, где мою верность и преданность ценят. Что было с Потапом… тоже ведь что-то было… Еще Андронушка, он в полку помощником лекаря был, в бою ногу оторвало, когда прусского короля воевали. Световид его замерзавшего в снегу откопал. Сказывал — идет поздно вечером мимо Покровского храма, слышит — в сугробе шебуршит кто-то, прислушался — а там человек псалмы наизусть бормочет, как над покойником. Андронушка тихий, сидит себе в каморочке и штопает нам всем чулки, но коли кто заболеет — с того света вытащит. Сейчас вот с раненым день и ночь возился. Кухарку, Секлетею, пригрел — но тут оплошал, Секлетея замуж хотела и перед всеми хвостом вертела, пришлось выгнать.

— Так что ж плохого, если женщина хочет быть замужем? — спросила Федька. — Этот ваш господин Световид не понимает любви, вот и злится на тех, кто любит…

— Он не злится.

— Ну, не злится… Он их презирает! Глядит на них свысока! Я-де страстей лишен, а вы — дурачье!

— Эх… — вздохнул Дальновид. — Тут я ничего объяснять не стану, потом сама догадаешься. Или вот Жан, Мироброд. За него Световид боится — парнишка талантлив, как бес, работать может сутками, а обидчив без меры. Его сам Княжнин пригрел, наш российский Расин, а супруга княжнинская, самого Сумарокова старшая дочь, над ним подшутила. Она особа спесивая и убежденная в непогрешимости. Жан тогда перевел либретто оперы Паизиелло «Инфанта Заморы» и был безмерно горд, что театральная дирекция приняла его перевод. Настолько горд, что менее всего беспокоился о деньгах. Он полагал, что это первая ступенька на лестнице славы, а деньги придут, скажем, на десятой. И вот как-то госпожа Княжнина возьми да спроси его, много ли он получил за перевод. Ему бы отшутиться или соврать, а он, непонятно зачем, брякнул правду: дали, мол, свободный вход в партер, в рублевые места. Она полюбопытствовала, часто ли пользовался сим правом. И он опять же правдиво отвечал: да раз пять. Тут она засмеялась и говорит: «Дешево же! Нашелся писатель за пять рублей!» Ну, мало ли что дама ляпнет не подумавши? Так он на все семейство озлился, памфлеты стал писать, — это на благодетеля своего!

— Экая глупость! — удивилась Федька.

— Глупость, да. Таланту у него — на троих, а вздумал корчить из себя либертина, чуть ли не развратника, это и восемнадцати лет на свете не прожив. Но коли что делает — всей душой отдается, хоть бы той же музыке. Когда он предложил Световиду выпускать «Кабалистическую почту», а тот сообразил, как из нее извлечь прок, и нашел покровителя этой затее, Жан взялся переводить высокоумные письма маркиза д’Аржана для журнала, но с ними вышла странная история. Когда он показал переводы Световиду, про маркиза ни слова не сказал. Световид спросил: сам, что ли, столь философски мыслишь? Жан как-то так высказался, что все поняли: мыслит сам. А про маркиза докопался Выспрепар, он ведь и сам отличный переводчик. Ну, понятно, кому ж не хочется славы и похвалы? Ты вот тоже, поди, мечтаешь стать первой дансеркой.

— Кабы в дансерки производили за мастерство, то стала бы. А у меня рябая рожа и нет покровителя, — прямо сказала Федька.

— Погоди, довершим начатое дело — Световид твоим покровителем станет, — пообещал Дальновид. — Ты ему понравилась. И амурных услуг не попросит. Он выше этого!

— Ой… — ответила Федька, вдруг заметив, что в дверях стоит Световид и с любопытством слушает приятеля.

— Мы с Миробродом оба либертины, — сказал Шапошников, — но я практический, а он — теоретический. Ему приятно рассуждать и писать о колебаниях любовного барометра — вверх-вниз, а я свой барометр в дело пускаю реже, чем хотелось бы. Но тебе, сударыня, этого опасаться не стоит. Хотя я и приглашаю на прогулку, которая иным барыням показалась бы предосудительной. Мы будем вдвоем — и в лесу.

— Тех барынь отправить бы зимой в лес амуриться! — встрял Дальновид, немного смущенный.

— Иных любителей и стужа не испугает, — усмехнулся Световид. — Обувай сапоги, сударыня, надевай полушубок. Тебя ждет кое-что занятное.

— Сейчас буду, — холодно отвечала Федька и ушла в палевую комнатку.

Она собралась очень быстро и вышла на крыльцо.

— Сюда! — крикнул Световид.

Он, также в полушубке, ждал, сидя в санях у распахнутой калитки.

— Садись, Фадетта, у нас немного времени.

Кучер Пахомыч хлопнул длинными вожжами по конскому крупу, сани выкатили из ворот, понеслись в сторону Коломны; не доезжая, своротили налево, миновали матросские казармы, пересекли по льду Фонтанку там, где строился новый мост, и покатили дальше; остановились у шлагбаума, означавшего границу города, оставили слева какое-то жалкое селение, выехали Петергофской дорогой в поля, потом — в лес, и все — на юг, на юг…

Световид молчал, глядел прямо перед собой.

— Куда ты везешь меня, сударь? — спросила Санька.

— Хочу поглядеть, на что ты способна. Испугаешься ли — или блеснешь мужеством.

Федька отвернулась. Ей уже давно не нравилось, как Световид распоряжается чужим временем и даже чужими судьбами.

Наконец сани выкатили на открытое место, и более того — Федька увидела перед собой парковую ограду и вдали, сквозь голые черные ветки, дворец.

— Что это? — невольно спросила она.

— Стрельня. Несостоявшийся наш Версаль. Здесь на мызе одного моего приятеля, в его конюшне, стоят верховые лошади. Я уговорился, что могу их взять. Они нам, похоже, понадобятся. А заодно поучу тебя ездить верхом. Ты ведь не боишься лошадей, как наши щеголихи и вертопрашки?

— Нет, сударь, чего их бояться?

Федька имела в виду, что от упряжных лошадей не шарахается — они в хомутах и оглоблях, а если богатая запряжка четвериком или шестериком, то и в шорах. Если не прыгать под самые копыта, а благоразумно подождать, пока лошади пробегут мимо, то и страха никакого нет.

Но когда конюшенный мальчик вывел из стойла гнедую кобылу, при которой не было никаких оглобель, вообще ничего не было, кроме недоуздка из тонких ремешков, Федька малость струхнула.

— Я сам оседлаю, — сказал Световид. — Ну, ну, стой смирно, моя красавица.

Бянкина подумала: с лошадьми-то он любезен! И вдруг вспомнилось слово «мизантроп» — фигурантки совещались, сходить ли на спектакль французской труппы, ставившей комедию Мольера о нелюдимом чудаке, да побоялись сложностей французской стихотворной речи.

— Изволь, Фадетта, — Световид красивым жестом указал ей на кобылу. — Левую ногу — в стремя, правой резко оттолкнись, у тебя получится. Держись двумя руками за седельную луку. Было бы время — поучил бы прыгать на лошадь без всяких стремян, но времени нет.

— И незачем, — отрубила Федька. — Я в берейторы служить не пойду.

— Так и государыня наша в берейторы не готовилась, а ездить верхом училась правильно — сперва без стремян.

В седло Федька села быстро и ловко — девица, делающая во время утреннего урока чуть не сотню глубоких плие по всем позициям, не станет себя втаскивать на лошадь, вцепившись в луку, как утопающий в соломину.

Пока она осваивалась — а больше всего смущало, что не видна кобылья морда, — Световид сам оседлал и каракового мерина. В седло он вскочил с такой же ловкостью — чувствовалось, что его конной езде смолоду учили, и учили на совесть.

— Едем в лес. Там коли и свалишься, то в снег, это не страшно, — сказал он. — У тебя должны быть сильные шенкеля, ты очень скоро усвоишь правильную посадку. Для первого раза от тебя много не потребуется.

— Усвою, господин Световид, — мрачно пообещала Федька.

И точно — полчаса спустя она уже отважно скакала галопом по лесной тропе, а Световид — следом.

Федька впервые в жизни оказалась в зимнем лесу. На охоту ее никогда не звали — она не имела знакомцев, которым по карману своры собак и полки загонщиков. Кататься на санях — тоже. А пешая прогулка по пояс в снегу — это удовольствие разве что для безумца.

Лес поразил ее свежестью и роскошью. Пышные снежные подушки на раскидистых еловых лапах казались вечными — такая красота не имела права таять. Но небо, серое зимнее небо, уже обретало понемногу голубизну — пока еще слабую, нерешительную предвестницу летней синевы. И если запрокинуть голову — то над острыми верхушками елей и округлыми верхушками сосен, над белизной, была глубина — такая, что и не снилась ни одному театральному декоратору.

Пейзаж в Федькином воображении был неразрывно связан с задниками, на которых обыкновенно умещается целый мир и сходятся вместе явления, которые в природе разделены сотнями верст. Лес был однообразен — но в однообразии чувствовалось особое великолепие. А главное — сбылась детская мечта уйти в театральный задник, по тропинкам, что ведут к греческим храмам, ручьям меж камней и водопадам, вверх и потом вниз, к морским берегам, у которых несколькими взмахами грубоватой кисти набросаны причалы и парусные лодки. Лодок не было — а пейзаж был, и принял в себя, и кинул под конские копыта тропу, и мелькал справа и слева, и раскрывался впереди большой поляной.

— Стой, довольно! — закричал Световид. — Поворачивай лошадь. Нам еще домой их вести.

— Еще немного! — крикнула Федька, обернувшись.

— Хватит, хватит! Теперь я уверен, что ты при нужде проскачешь пару верст и не свалишься в канаву.

Федька прекрасно понимала — Световид учит ее не ради удовольствия, а ради своих загадочных затей, и деньги заплатит за покорность. Но сердце не выдержало — взбунтовалось. Федька разозлилась так, что впору глаза выцарапывать и космы выдирать — как задравшиеся на торгу пьяные бабы.

— Господин Световид, тебе дела нет до того, что чувствуют другие люди! — выкрикнула она, подъезжая. — Ты — мизантроп! Мы, береговая стража, не пишем философических писем, у нас шутят злые шутки, но мы добрее! Тебе наплевать на мои чувства, на чувства Румянцева, и на Бориску Надеждина тоже наплевать. Думаешь, я не вижу ехидства, когда он читает куски из своего «Словаря», не вижу твоего глумления? Ты просто жестокий человек!

— Да, я жесток, — согласился Световид, — оттого, что вы мне нужны как орудия, — и ты, сударыня, и Румянцев. У орудия не спрашивают, что оно ощущает. Спроси у танцевальных туфель, каково им, когда вы скачете по сцене. Но я плачу за услуги. И тебе — вспомни уговор. И Румянцеву — ему нашли сильного покровителя, он был введен в хорошее общество, избавлен от преследования управы благочиния, хотя одному Богу ведомо, как он на самом деле провел ту ночь. Это честно, не так ли?

— Все равно — жестоко!

— О, Господи… — Световид поморщился. — Ты о себе, Фадетта? Жестоко заставлять молодое и здоровое существо бегать по столичным улицам, выполнять несложные поручения, скакать верхом по зимнему лесу! Ну, прямо адовы муки!

— А картина?

— Так ведь и это ты делаешь не из благотворительности! И скажи, Фадетта, — я к тебе хоть пальцем прикоснулся? Кроме тех мгновений, когда затягивал шнурованье? Ты ведь в Бога веришь?

— А ты, Световид?

— Если Господь послал мне на пути именно береговую стражу для решения моих задач, то я беру ее и употребляю в дело…

— Вот тоже дело — собирать слухи и сплетни, чтобы использовать их в журнале!

— В каком журнале?

Впервые Федька услышала в Световидовом голосе беспокойство.

— В «Кабалистической почте», сударь!

— Вот оно что. Ты полагаешь, что лишь ради журнала вы с Румянцевым выполняете мои распоряжения?

— Да.

— А правду знать хочешь?

— Нет.

Световид усмехнулся.

— Ну да, у тебя же на все случаи жизни своя правда. Переубедить тебя невозможно. Очевидно, надо, чтобы ты набила несколько хороших шишек. Довольно, мы зря тратим время. У нас еще кое-что намечено…

Оказалось, что у него на груди, за бортом полушубка, висел на веревочной петле пистолет.

— Держи и сделай выстрел, все равно куда.

— Зачем? — Федька даже испугалась.

— Затем, чтобы знать, каково это. Не бойся, Фадетта, будут только грохот и отдача — оружие в руке сильно дернется. И этого с тебя пока хватит. Учить тебя стрелять в цель — большая морока, хотя многие наши дамы умеют и тем развлекаются. Если тебе и потребуется пистолет, то в ближнем бою, когда противник в двух шагах. Да он и придуман-то был для ближнего боя.

Федька осторожно взяла за рукоять протянутый пистолет.

— В меня только с перепугу не выпали, — Световид преспокойно, даже медленно отвел рукой глядевшее прямо ему в грудь дуло. — Ну-ка, сбей снег вон с той ветки. Более пока не надобно. Держи двумя руками и жми, не бойся. Это нужно ощутить — как боль, когда учишься стоять выворотно.

Федька прищурилась и выстрелила в ветку. Грохот оглушил ее, она чуть не выронила оружие.

— Отлично, Фадетта. Теперь ты при нужде не побоишься стрелять. Возвращаемся на конюшню, — сказал Световид, забирая пистолет. — Сильф из тебя выйдет. Лучше бы, конечно, тебя поучил Выспрепар, вот кто меткий стрелок. Может, когда и получится.

Теперь впереди скакал он, а Федька, чтобы не отстать и не заблудиться, — следом. Правое ухо было как не свое. Она видела спину Световида в светлом овчинном полушубке — и вдруг пожалела, что отдала пистолет. Эта спина была бы прекрасной мишенью.

На конюшне они забрали троих лошадей — гнедую кобылку, каракового мерина и еще рыжего.

— Раз уж тебе так понравилась конная езда, мы можем часть пути проехать в седле и потом пересесть в сани, — предложил Световид. — Но назавтра твои непривычные ноги будут болеть.

— Не будут!

Рыжего мерина привязали к задку саней. Пахомыч поехал впереди, Световид и Федька — следом, рысью, колено к колену. Сперва молчали, потом он заговорил.

— Помнишь, ты упрекнула меня в жестокости?

— Да.

— Я решил объяснить, что происходит, чтобы ты могла, выполняя поручения, при нужде принимать решения самостоятельно.

— Объясняй, сударь, — с высокомерием театральной королевы сказала Федька.

— Когда-нибудь я найму француза, чтобы внушил тебе хорошие манеры. Это дело семейное. Моя мать — незаконнорожденная дочь богатого человека, не вельможи, но человека достаточно знатного. Он воспитал ее у себя дома, выдал замуж, и появился на свет твой покорный слуга. Батюшка мой погиб на турецкой войне. Матушка после того прожила недолго. Меня вырастил дед.

— И меня… — сказала Федька, хотя собиралась гордо молчать.

Как-то так вышло, что караковый мерин и гнедая кобылка, не чувствуя посыла, пошли шагом, и никто не призвал их к порядку.

— Моя матушка была старшей дочерью деда. Он вскоре после ее рождения женился и обрел в браке троих детей — двух дочерей и сына. Семейной жизнью он был недоволен, с супругой ссорился непрестанно, а моим воспитанием занимался прилежно, нанимал мне учителей, готовил меня к тому, чтобы я занял достойное место в обществе. Все знали, что я получу со временем порядочную часть его наследства. В конце концов он отправил меня в Париж. Со мной поехал для присмотра и услуг надежный человек, Андрей Иванович, уже в годах, знающий по-французски, он первый учил меня рисованию. Перед моим отъездом дед говорил со мной о завещании. Он распорядился, чтобы десяток его крепостных людей, в их числе и Андрей Иванович, получил вольные с прибавлением суммы, достаточной, чтобы поступить в обитель или жить на покое. Он взял с меня слово, что я о них позабочусь. Я дал слово. Видимо, мне не следовало уезжать, но такова была его воля. Он знал, что я нашел себе невесту, и не хотел поспешного брака.

Федька посмотрела на Световида с великим подозрением — менее всего он был похож на жениха, способного вступить в поспешный брак; впрочем, история была давняя…

— В Париже я много учился, занимался в мастерских Шардена и Фрагонара. Я был не из первых учеников, но и не из последних. Это меня удручало — способностей, достаточных для того, чтобы сделать из живописи ремесло, мне казалось мало. Когда я вернулся, оказалось, что мой дед умер.

— И мой… — глядя на свои руки с поводьями, тихо сказала Федька.

— Душеприказчиком своим он назначил врача, Горнфельда. Знаешь, из тех немцев, которые живут в России полвека, не знают ни слова по-русски, лечат так, как лечили при царе Михаиле, но беспредельно порядочны и честны. Дед привязался к нему — оба были уже старики, оба в одно время служили, имели много общих знакомцев. В последние дедовы минуты рядом с ним были Горнфельд и камердинер Евсей Иванович, тоже ненамного моложе деда. Я опоздал на три недели. В дом, где я вырос, меня не впустили. В доме невесты моей велели передать, что сватовство не состоялось и просят не обременять девицу своим обществом. Родня знать меня не желала. Этого дед и боялся. Я задумался — что же с завещанием? Я его видел. Стал вызнавать — и оказалось, что оно уж было оглашено, и мне досталось пятьсот рублей денег. Пятьсот рублей — вместо многих тысяч. И никого из людей на волю покойник не отпускал.

— Это какой-то обман, — сказала Федька. — Поддельное завещание?

— Разумеется. Но я должен был узнать, как это все получилось и где настоящее. Я отыскал Горнфельда — надо сказать, отыскал с большим трудом и не сразу. Он был стар и безмерно напуган. Пошел в домашние лекари к знатной барыне, и она его увезла в деревню. При этом я еще сделал глупость — нужно было снять комнатки где-нибудь на Охте, а я жил в столице открыто. Ко мне пришла полиция, забрали и увели Андрея Ивановича, ведь он после дедовой смерти достался иным наследникам, и они написали явочную, что я-де удерживаю их имущество. Когда я наконец встретился с Горнфельдом, то он мне рассказал про последнюю дедову ночь.

И тут Световид основательно замолчал. Федька смотрела на него и ждала. Она видела — воспоминание для него болезненно.

— Они были у постели вдвоем. Дед уже лежал без чувств. Евсей Иванович вышел и тут же вернулся перепуганный. Кто-то из дедовой дворни вызвал его старших детей, сына и дочь, моих дядю и тетку. Этого делать не следовало — дед не велел. Евсей Иванович понял — им нельзя давать в руки завещание. Он немного знал по-немецки и пытался убедить Горнфельда взять завещание из секретера, поскольку немец — законный душеприказчик. Но доктор растерялся. Тогда Евсей Иванович сам взял его и вынес через черный ход. А что было дальше — толком установить невозможно. Если свести вместе все, что я узнал, то выходит — за Евсеем Ивановичем послали погоню. Дело было ранней весной, лед еще стоял, но был уже тонок. Дедов дом был напротив Петропавловской цитадели. Судя по всему, в Евсея Ивановича стреляли, и он ночью, раненый, попытался перейти реку и погиб. Вместе с ним погибло завещание.

— В котором году это было? — спросила Федька.

— В семьдесят втором. Четырнадцать лет назад. Родня моя, сговорившись, подделала завещание. Когда я понял, что остался только с тем имуществом, которое привез из Парижа, то впал в отчаяние. Хуже всего было, что из-за моего опоздания попали в беду старые дедовы дворовые люди. Мысль о них меня удержала от пули в лоб. Я должен был спасти этих людей, все остальное не имело значения, — сказал Световид. — Я дал слово. Это старики и старушки, которые растили сперва матушку мою, потом меня, баловали, и сами они были избалованы дедом. Что делать? Первое, что на ум пришло — заняться ремеслом, пойти в рисовальщики, чтобы не помереть голодной смертью. В типографиях вечно виньетки нужны, это постоянный заработок. Я сперва дедову родню простил — в расстройстве чувств решил, что на все Божья воля, и на это, видать, тоже. Потом подумал о дедовом завещании, там и крепостные на волю отпускались, и на богадельню немалые деньги оставлены. Стало быть, надо хоть что-то из наследства воротить. И для начала я распустил слух, будто возвращаюсь в Париж. Родня не знала, сколько при мне было наличных денег, на какую сумму привезенных для деда картин и редкостей. Возвращение в Париж — это было в моем положении неглупым поступком. Но я остался… Я поставил цель — спасти стариков. Мамку Анфису я попросту выкрал и спрятал в безопасном месте. Это уже потом, при первой возможности, несколько лет спустя. Все думали, что она пошла в лес по ягоду и там от старости упала и умерла. А ее вызвал в лес мой Григорий Фомич, он же увез ее. Но другие остались. Андрей Иванович остался. Сделали истопником в усадьбе, могло быть хуже…

— А потом? — спросила Федька, даже разволновавшись от этой истории.

— Дед много со мной возился, многому учил, и одно я хорошо запомнил: ступив на кривую дорожку, человек редко возвращается на прямую. Дядюшка мой и его сестрицы захватили дедово состояние, но вряд ли тем ограничились. Они непременно должны были еще всяких сомнительных дел натворить. Выспрепар был игроком — теперь, к счастью, отстал от этого ремесла. Он сообщал мне о всех картежных подвигах моего дядюшки, и мы заметили, что после каждого большого проигрыша, когда впору мебель в доме описывать, вскоре появляются вдруг деньги, и платятся карточные долги, и ни разу не побывали в закладе фамильные драгоценности. Этакое чудо повторялось не раз, а учителя мои, которым не зря деньги плачены, учили меня так: когда в котором месте что прибавится, значит, в ином месте столько же отнимется. Вскоре мы с Выспрепаром выяснили, где отнималось…

— И где же?

— Потом расскажу с подробностями. Настал день, когда я понял: начинается! К этому дню уже была договоренность с неким влиятельным господином о выпуске сатирического журнала «Кабалистическая почта», и я призвал соратников-сильфов. Зная, в какие высокопоставленные руки попадет сей журнал, я собрался пустить в ход всю ту правду, которую хранил, не умея воспользоваться ею. Я вздумал напасть именно тогда, когда неприятели мои обнаглели и нападения не ждут. Теперь понимаешь, в какую историю я вас втравил — тебя и Румянцева, а теперь еще и Званцева?

— Понимаю, — ответила Федька рассеянно — в голове у нее уже клубились мысли, высказать которые она не решилась, хотя они и имели прямое отношение к погибшему завещанию.

— Будешь помогать?

— Да.

— Ну-ка, прибавим ходу, любезная сильфида! Что-то мы совсем от Пахомыча отстали.

Федька улыбнулась — галоп был ей приятнее рыси. Да и по званию полагался именно галоп — ведь сильфы народ летучий, а тут — подлинное ощущение полета.

Но всякая радость непременно должна завершиться какой-то гадостью.

Стоило Световиду и Федьке спешиться у калитки, как на крыльцо вышел Григорий Фомич, очевидно, высматривавший их в окошко.

— Ваши милости, беда. Пришли Потап с тем фигурантом. Они побывали в доме Платовых, а там несчастье — хозяйку ночью полиция увезла. В отравлении девицы Васильевой винят.

— Марфы Васильевой? — переспросил Световид. — Царь Небесный…

— Да, Марфы Васильевой. Дальновид туда помчался — разведывать. Выспрепар к частному приставу поехал, велел сказать — взял для подарка десять империалов.

— Черт возьми, — в полной растерянности прошептал Световид. — Она же еще дитя…

Григорий Фомич обнял его за плечи — отнюдь не так, как полагалось бы слуге утешать барина.

— Потап повел красавчика отыскивать другого фигуранта. Красавчик в такой панике, что туго соображает. А вы поешьте горячего. У нас сегодня славные постные щи. Поешьте, согрейтесь, коней тем временем обиходят. Девице все равно не поможете — вы ж не доктор. А за столом, глядишь, умная мыслишка в голову постучится.

— Какая подлость…

Григорий Фомич покивал, соглашаясь.

Федька вошла в теплый дом, скинула полушубок и шапку, села на стул. У нее была своя умная мысль, которую следовало обдумать во всех подробностях, а уж потом действовать.

Глава двадцать первая

Световид ходил по гостиной взад-вперед, но ни единым грубым словом не высказал злости. Он просто молчал и ждал, хотя давалось ему это нелегко. Федька же сидела в уголке и пыталась читать старый номер «Живописца», в котором обнаружила словарь щегольского наречия. Дамы и кавалеры так уже не говорили, и Федьке казались забавными модные устаревшие словечки, особенно насмешило именование любимого предмета болванчиком.

Потом явились разом Выспрепар, Дальновид и Потап, сильфы принялись докладывать о своих подвигах, перебивая друг дружку.

— С дансеркой можно встретиться и узнать, как вышло, что ее в отравлении обвинили, — говорил Выспрепар. — Я уж дал денег кому надобно…

— У них там бешеный дом! Сперва не поняли, что девица отравлена, потом как-то догадались! Так мало им полиции — откупщик Красовецкий примчался, госпожу Васильеву чуть не прибил! — выкрикивал Дальновид. — Орал на всю Итальянскую: вы-де все тут вороны бессмысленные, дуры бестолковые, отдавайте мне девку, я вылечу! Двух немцев докторов с собой привез, там доктора у постели чуть в драку не полезли. А как узнал, что отрава была замешана в малиновое варенье — его чуть удар не хватил! Он-то варенье и посылал в подарок!

— Помолчи ты, Христа ради! Откупщик ее травить не станет, а дансерка что-то знает, с ней нужно срочно встретиться…

— Сам не встревай! Туда родня съехалась, и там же наш фигурант был замечен, его Лисицына привозила! Уж не для того ли, чтобы на него поклеп взвести?!

— Можешь ты помолчать?! — возмущенный нелюбезным Дальновидовым поведением Выспрепар взял его за плечи, развернул лицом к дверям и вытолкал из гостиной, проводив пинком пониже спины, не сильным, а скорее символическим. — Я знаю, кто девицу отравил, но без дансерки доказательств не имею!

— Ничего ты знать не можешь, — сказал Световид. — Тебя при том не было.

— Ну, ладно, не могу. Но голова-то у меня на плечах есть?

Тут ворвался Дальновид с обнаженной шпагой.

— Вот только сунься! — пригрозил он Выспрепару. — Световид, выслушай! И ты, Фадетта! Сейчас нас логика приведет прямиком к отравителю! Все ведь очень просто — если в отравлении винят кого-то не богатого, не чиновного, того, кто за себя постоять не может, значит, очень удачно след заметают, и истинный виновник хохочет во всю глотку! Кому смерть девицы нужна?

— Да Платовой и нужна, только это не она, уж больно там все подстроено, отрава в пудренице-де лежала, — сказал Выспрепар. — Спрячь шпагу, дуралей, не то отберу и поломаю. Еще нужна, может статься, княгине Ухтомской. Коли начнется судебное дело и ее сыночков ненаглядных обвинят в убийстве Глафиры Степановой, денег понадобится великое множество. Сейчас госпожа Васильева их бережет и не тратит, хочет дочке дать знатное приданое, а дочки не станет — она будет старшей сестрице и племянникам помогать, тут все очень просто.

— Да, это резонно, — согласился Световид. — Но вы уж все сказали, что достоверно, и предаетесь вымыслам, а Потап ждет. Кликните его скорее.

Великан вошел, поклонился и развел руками.

— Прости дурня, Дмитрий Иванович. Я ведь фигуранта упустил.

— Как это вышло? — спросил Световид. — Ты не казнись, а рассказывай, как есть. Садись, Потап Ильич.

— Как? Он повел меня к Мойке, где его товарищ квартирует, тот Василий, которого велено сыскать. И мы его нашли — сидел дома, валяные сапоги подшивал. Я сел с ним толковать, а этот голубчик возьми и сбеги. Ну, доложу я, твердый орешек. Руки у меня чесались его в зубы брязнуть. Знать ничего не знает, доносчиком, вишь, быть не желает! Насилу я из него вытянул, где может обретаться Шляпкин. Это, говорю, не такой секрет, коли не от тебя — от других узнаю, да только время упущу. Может, он в беде, а из-за тебя, дурня, ему вовремя помочь не сможем. С тем я и пошел. И пришел к Покровскому храму, и поворотил направо, как велено, и стал искать зеленые крытые ворота, и вдруг слышу: стой, стой! Гляжу — а это Василий за мной бежит. Такой, вишь, чудак…

Федька поневоле расхохоталась.

— В береговой страже еще и не такие водятся, — утешил Потапа Световид.

— Ну, пошли мы к Шляпкину вдвоем — а у него дома сидит злющая баба. Как спаслись — сам не ведаю. Изругала нас матерно, велела искать Шляпкина у его баб. Мы выскочили. Василий говорит: повезло Трошке с женой, ее заместо цепного пса ночью на двор выпускать. Но, говорит, я знаю, к которой куме он мог бы податься, она от меня неподалеку живет. Пошли к ней, она божится, что с год его не видала. Василий гаркнул, оплеух посулил. Тут правда и обнаружилась. Шляпкина-то травили, едва жив остался, до кумы еле дополз, она его в чулане сдуру спрятала.

— А статочно, не сдуру, — заметил Выспрепар. — Когда он к ней приполз? Спросил?

— Как не спросить. Приполз в самом начале Масленицы, а в понедельник или во вторник — того она с перепугу уж не упомнит. Упал у порога, думала — покойник. Но она баба сообразительная, затащила внутрь, стала отпаивать молоком, еще чем-то, травами, что ли. И он оказался крепок. Только струхнул и выходить из дому не желал. И к нам не вышел. Кого-то он здорово боится, — сказал Потап. — Сейчас лежит, рвет его, заговаривается, но жив, и, сдается, будет жить. Там с ним Василий остался. Он мне так сказал: с тобой говорить не станет, а мне проболтается, кто его употчевал. Мы, сказал, береговая стража, мы с чужими толковать не любим.

— При нужде Василию есть чем отбиваться? — спросил Световид.

— Так я чаял, мы этого Шляпкина сюда перевезем. Андронушка за тем страдальцем ходит, и за Шляпкиным бы присмотрел.

— У нас собирается полк свидетелей, — вдруг сказал Дальновид. — То-то кашу заварим! Надобно написать господину Моське.

— Перестаньте вы звать его Моськой! — вдруг рассердился Световид. — Не дай бог, при чужих брякнете. У него есть имя, он вам не мальчишка.

— Это все Мироброд. Как приклеит словечко — с песком не ототрешь, — нашел виновника Выспрепар. — Он ведь и некоторую персону Слоном прозвал, прямо картинку нарисовал — идет преогромный слон, силищи немеряной, а у ног его вьется крошечная черная моська, и брешет, и брешет…

— И Мироброду пора бы поумнеть.

Федька слушала одним ухом. Ей было о чем поразмыслить. Она пыталась в голове совместить события с годами.

Когда она, еще девочкой навестив деда, услышала историю о человеке, которого вытащили из воды у самого берега. Там лед был потоньше, он провалился и погиб бы, потому что впридачу был ранен, но по странному стечению обстоятельств Федькин дед ночью оказался там же, на берегу. Он не рассказал внучке, что там делал зимней ночью, и она ломала голову над несообразностью — дед всегда был в здравом рассудке, и что за ночные слоняния у пожилого человека?

Как всякому ребенку, он казался ей старым, словно праотец Адам. О том, что пятидесятилетний мужчина может сдружиться с какой-нибудь бойкой кумушкой и навещать ее в отсутствие мужа, а в итоге улепетывать, едва успев натянуть штаны, она и помыслить не могла. И, поскольку дети не метят воспоминания датами, то почти невозможно было понять, когда дед рассказал про того человека.

Был и другой вопрос — мог ли знать о спасенном Устин Карпович, обитатель Федькиной недвижимости. Она решительно не помнила, когда он появился.

Дед умер два года назад, это Федька помнила точно, а Устин Карпович, овдовевший муж его сводной сестры, появился, кажись, пятью, не то шестью годами ранее. Федька тогда училась в Театральной школе и не могла зимой часто навещать деда; она даже обрадовалась, что два старика, съехавшись, будут друг за дружкой присматривать. Устин Карпович в присмотре как раз нуждался — он был из отставных унтер-офицеров, имел несколько ранений и порой тяжко от них страдал. С другой стороны, дед занимался огородом и шил на продажу кожаные рукавицы, которые лишь зимой нужны, а Устин Карпович, человек богомольный, кормился при церкви, трудился в свечной мастерской, так что дома всегда были свечки.

По всему выходило, что нужно съездить на Васильевский. Ведь если дед вытащил на берег раненого, то, может, услышал от него что-то любопытное.

— Фадетта, Румянцев исчез, и это плохо, — сказал Световид. — Мог бы хоть записку прислать…

— С кем? — спросил Выспрепар. — Да он, сдается, невеликий любитель писать записочки. Сильно я сомневаюсь в его грамотности.

— Нет, когда надобно — он пишет, — возразила Федька. — Сейчас принесу.

Она сходила в палевую комнатку, принесла крошечное послание, которое думала сжечь — да не сожгла, и предъявила сильфам. Хохота она никак не ожидала — однако смеялись все, и очень громко.

— Это почерк Дальновида, матушка, — сказал Выспрепар. — Вот кто к нему в секретари нанялся!

Федька выхватила у него записку и сунула в печь.

— Тебе, Дальновид, придется опять нанести визит Лисицыным. Может, они уже вернулись. И если наш вертопрах там — извлечь всеми средствами. Положение осложняется тем, что девица, которая ему вдруг полюбилась, опасно больна, если только вообще жива, и он от расстройства может наделать дурачеств, — тут Световид нахмурился. — Выспрепар, ты должен завтра встретиться с Платовой и как следует ее расспросить. Если ее сразу потащили в казематку, значит, есть основания. Видно, она болталась возле васильевского дома и была замечена. Но она и сама могла в таком случае что-то заметить. По крайней мере мне бы очень этого хотелось.

— С утра этим займусь.

— Потап Ильич, возьми Пахомыча, возьми Тимошку, поезжай и привези Шляпкина. Да поскорее!

— Исполню. Того плясуна, Василия, с собой брать?

— Как сам пожелает.

— Фадетта, для тебя дела пока нет. Не хочешь ли поехать с Дальновидом вызволять Румянцева из когтей прелестницы? — игривые эти слова Световиду не удалось произнести весело.

— Я никогда не имела дела с прелестницами.

— Да тебе и ни к чему. Все вооружены? — вдруг спросил Световид.

— Да, — нестройным хором ответили сильфы и Потап.

— Я напишу Мироброду — пусть тоже приходит ночевать. Мироброд у нас — слабое звено в цепи. Его похвалят за скрипичные экзерсисы, а он и расхвастается будущим журналом.

Федька смотрела, как он распоряжается, и желание проучить этого спесивого гордеца крепло наливалось силой, становилось прямо-таки бронзовым. Она знала, как это можно сделать. Оставалось дождаться утра.

В назначенный час Федьку позировать не позвали, но Григорий Фомич, принеся ей завтрак, велел опять одеться по-мужски.

Она вышла в гостиную и обнаружила там всех сильфов. Световид, сидя в углу возле клетки с Цицероном, писал какое-то письмо, Выспрепар, уже готовый к выходу, заново раскладывал по карманам всякое добро — платок, табакерку, деньги, какую-то книжицу, сложенные бумаги.

— И скажи частному приставу, что его десятские проворонили ночную драку, — напомнил Световид. — Кабы не Потаповы кулачищи, имели бы мы мертвое тело.

— Ну, Пахомыч тоже расстарался, — усмехнулся Выспрепар. Улыбка вывернутых губ была уродлива, он сам знал это, и усмешка оказалась краткой. — Надо его особо наградить. Он-то нас всех и спас. Скажу непременно.

Федька поняла, что ночью привезли Шляпкина.

Дальновид, быстро набрасывая ровные строки, одновременно допекал птицу просьбами:

— Цицеронушка, скажи: справедливость восторжествует!

Попугай молчал, молчал, да и заорал сердито:

— Р-р-ромашка амур-р-р-рчик!

— Кто?! — вскинулся возмущенный Дальновид. — Кто выучил?!

Выспрепар засмеялся — и был таков.

— Как Шляпкин? — спросила Федька.

— Лежит. Статочно, оживет и еще будет плясать. Натура у него прочная, — сказал Световид. — Не ходи к нему, Фадетта. С ним наш Андронушка возится. Когда ему полегчает — навестишь.

Федька кивнула и уселась в углу. Световид неожиданно подошел и сел рядом.

— Скучаешь по театру? И по береговой страже?

— Чего по ним скучать, — буркнула она, не желая признаваться, что странная жизнь сильфов ее не радует, а музыки уже до боли недостает. Но он усмехнулся и покачал головой, как взрослый, которого пытается надуть дитя.

— Мир велик, — сказал Световид. — А человеку свойственно сужать его до размеров чуть ли не собственного гроба. Ты играешь в шахматы?

— Нет.

— Отчего?

— Мне это скучно. Хотя, если бы я хотела ставить танцы, шахматы бы пригодились, это очень удобно — там есть первые и вторые дансеры и есть фигуранты.

— И белые фигуры непременно были бы дамами, а черные — кавалерами? Это хороший ответ. Продолжаем?

Федька пожала плечами.

— Однажды я играл в шахматы с дедом. Мне было тогда лет десять. Доска лежала на большом столе, мы увлеклись, и фигуры в нашем воображении ожили, обрели рассудок и нрав. Вдруг на доску шлепнулась черная лапа и потащила к себе ферзя, за которого я только что брался. Я даже вскрикнул. А это мы не заметили, как на стол прыгнул кот и стал наблюдать за игрой. Шахматисту очень удобно — он знает количество фигур и ходы каждой. Не напоминает ли тебе это береговой стражи? А коли бы вдруг на доске появилась фигура с новыми свойствами — вы бы пришли в отчаяние. Дед изобрел для меня игру. Мы с ним придумывали такую фигуру, чтобы оживить игру и приблизить ее к жизни. Додумались до кентавра. В трудную минуту игры можно обменять своего коня и ладью на эту фигуру, совершающую гигантские скачки. Потом додумались до ловушки-невидимки. Перед началом игры каждый задумывает на своем поле одну клетку и записывает ее на бумажке. Попав туда, вражеская фигура погибает — и своя тоже, если игрок растяпа. Если привыкаешь всю жизнь двигать шестнадцать фигур, а нечистая сила вдруг подсовывает семнадцатую — можно сойти с ума. Ты жила в береговой страже, словно пешка на шахматном поле, где правила неизменны, и могла дружить только с себе подобными. Чем и объясняется твоя любовь — ничего лучше на этом поле не нашлось.

— Я не хочу говорить об этом, господин Световид.

— Я пережил это, Фадетта. Мне было примерно столько же лет, сколько тебе, но мой мир был даже более узок — люди, которые любили меня, книги, живопись, музыка, породистые кони, охота. Даже врагов не было — так мне казалось. Когда все это рухнуло… Знаешь ли, я даже благодарен людям, из-за которых лишился того мира. Я увидел новые просторы, новые возможности, завел, наконец, друзей. Правда, все это получилось не сразу. Цыпленку, который пробивает клювиком скорлупу, тоже, наверно, неуютно, когда кругом столько пустого места. Но если он останется в скорлупе, то никогда не станет петушком или курочкой.

Вошел Григорий Фомич.

— К вашей милости господин Надеждин.

— Проси, — велел Световид. — Одно благо — ему в середине марта сдавать словарь в типографию, и эта кара Божья кончится. Я только сперва загляну в наш лазарет. Идем, Дальновид. Может, то, что услышишь, пригодится при визите к Лисицыным.

Тут Федька поняла, что все складывается отменно — еще миг назад она не знала, что Бориска ей необходим, а теперь отчетливо это поняла.

— Мне не нравится, что у них там творится, — сказал Дальновид. — Я ходил спозаранку за стрелой — так к забору не подойти, сторожа ходят кругом и перекликаются, как стрельцы на кремлевских башнях при царе Алексее. Что-то у них стряслось, что — не понять. И дальше крыльца меня, боюсь, не пустят.

— Тогда вся надежа на Миловиду. Она что-нибудь придумает. Надо бы послать туда Тимошку, пусть послоняется, авось что поймет.

Бориска этим утром был в странном состоянии человека, завершающего длительный труд, который в смятении ищет, чего бы еще туда добавить для полного восторга и благолепия.

Великий пост — это целая неделя отдыха от плясок. И Бориска решил целиком посвятить ее своему «Танцовальному словарю». С утра обложившись французскими книгами, он в прекрасном расположении духа откапывал всякие полезные и забавные сведения.

Он вдруг раздобыл превосходное и весьма длинное описание бала, который дал Людовик Четырнадцатый по случаю бракосочетания герцога Бургундского. Надобно было лишь хорошо перевести, а это он наловчился. А что длинное — так даже хорошо, книжка получится толще и продать ее можно будет дороже. Потом нашлось французское описание греческого танца, именуемого «кандиот», да еще снабженное гравюрами. Оно прямо-таки взывало: меня перетолмачь, сперва — меня!

За перевод Бориска взялся с трепетом.

Греческие танцы ему доводилось исполнять — как же без них в балетах, где отплясывают античные боги, нимфы, фавны и просто влюбленные поселяне? Но сейчас он мог прикоснуться к подлинно греческому танцу — тому, который упоминал сам Гомер в изображении Ахиллесова щита. Для человека, не знакомого с Гомером, это служило почтенной рекомендацией. Если бы Бориска нарочно полез за тем щитом в «Илиаду», то был бы немало удивлен — греческий слепой певец разместил на круге чуть более аршина в поперечнике столько всякого добра, что поневоле рождалось сомнение: фигурки, которых там по самым скромным подсчетам было не менее сотни, следовало бы разглядывать через лупу, а какой в этом смысл?

На гравюре древние греки с гречанками изображали нечто вроде русского хоровода. Но картинка скорости не передает, и Бориска старательно переводил: «… все собрание танцует в кругу с толикою точностию и скоростию, что оборот колеса не может сравниться с быстротою оного; иногда же круг танцующих как бы разрывается, и все, держась рука за руку, делают множество кругов и оборотов…»

Наконец дошло до гравюры, где изображались банные танцы. Этот жанр хореографии привел Бориску в смущение. Танцовщик конечно же ходил в баню — зимой она была и отрадой, и исцелением. И девиц, весьма вольно одетых, видывал — в театре оно как-то само собой получается. Но его смутило описание: «Гречанки часто собираются в банях, где неоднократно можно видеть образец живой Горациевой картины; ибо тут женщины сии находятся совсем нагие и танцуют точно так, как грации с нимфами». Он не понимал, отчего бы этим древним гречанкам не одеться и в чем прелесть скакания голышом.

Гравюра и описание так соответствовали друг другу, как если бы литератор творил, не отводя взора от юных дев в высоко подпоясанных платьях и высоких сандалиях, отделанных жемчужными раковинами и золотым шитьем. Бориску не смутило, что пеплос назван флеровой рубашкой, — французскому сочинителю виднее. А сочинитель живописал гравюру с нежностью и страстью, так что Борискино перо, черкая по бумаге, невольно сими чувствами заражалось, и танцовщик сам с восторгом перечитал последнюю фразу: «Платье из легкого штофа, как бы наклеенное на ея теле, показывает всю ея приятность и тонкость».

Отвлекшись от перевода, он затосковал — когда еще на российском театре появятся легкие и удобные для танца одеяния; когда бедные дансерки перестанут туго шнуроваться, так что лишь долгий и опасный обморок даст всем понять: бедняжка брюхата и месяца через три ей рожать.

То, что древние гречанки танцуют старую французскую бранль, Бориску не смутило. Он наслаждался собственным успехом, страницы лексикона так и мелькали. Вдруг он удержал нависшую было над бумажным листом руку с пером, но не сумел удержать сорвавшуюся чернильную каплю, которая расплющилась в преогромную кляксу.

С горя Бориска лег спать. Наутро он собрал весь «Танцовальный словарь» в кучу. Образовалась гора бумаг, которую в руках не унесешь, а разве что в наволочке. Бориска отыскал длинную веревку и увязал свое сокровище. Потом некоторое время смотрел на будущий словарь и вздыхал — во-первых, предчувствовал, как мучительно будет расставлять все словарные статьи по местам, а во-вторых — совершенно не желал расставаться с трудом, который занимал его более года. Он бы охотно и дальше копался на досуге в книжках, делал выписки, сличал измышления французов с собственным опытом. Писать о танце оказалось увлекательнее настоящих танцев.

Потом он отправился к господину Шапошникову — задавать последние вопросы.

В гостиной он обнаружил Федьку, одетую в мужской костюм. Это его совершенно не удивило.

— Здравствуй, — сказала Федька. — Садись. Что нового откопал?

И улыбнулась приветственно — она действительно была рада видеть приятеля.

— А что я узнал! Наша чакона придумана была итальянцами! — воскликнул Бориска. — Они это произносят то ли «чьякона», то ли «сьякона», не понять, а происходит от слова, означающего «слепой». Оказалось, движения чаконы выдуманы слепцом!

— Вранье! — отвечала Федька. — На что слепому танцы?

— Так написано!

Вошел господин Шапошников.

— Ну, здравствуй, изыскатель, — сказал он. — Какие еще заботы тебя гнетут? Давай уж все сразу вываливай.

— Вот, — Бориска развернул исписанный лист. — Это, сдается, все. Потом расставлю статьи и повезу в типографию.

— Слава те, Господи, — с чувством произнес Световид. — Ну, займемся. Ого…

Он присвистнул, изучая список вопросов.

— Если бы нашелся журнал, где возьмут статью о театральных декорациях, я бы написал, — сказал Бориска. — Да только никому наш балет не нужен, это ж не ода на победу русского оружия…

— Я сам бы ее написал. В Париже ходил в театральные мастерские и заметил любопытные вещи. Там пытаются приблизить зрелище на сцене к действительности. У нас — тоже, но хоть какого гения поставь заведовать задниками и декорациями, хоть самого Пьетро Гонзаго из Рима пригласи, все упрется в малограмотного балетмейстера. Когда художник пишет картину, где вдали виден Юпитер на Олимпе или Аполлон на Парнасе, разве он не рисует их крошечными, куда меньше, чем, скажем, нимфы на первом плане? Рисует! Ибо создает иллюзию правдоподобия. А если живописец подчиняется законам перспективы, то отчего балетмейстер их презирает?

— Но как же быть, если Аполлон должен спуститься с Парнаса и станцевать чакону или пассакайль?

— Ничего нет проще. Одеть Аполлоном мальчика лет десяти, он спустится с вашего Парнаса и уйдет за боковую декорацию, а из-за нее тут же выйдет взрослый танцовщик — и пусть себе пляшет на здоровье! Это исправно проделывают в Европе. Разве в Театральной школе не найдется подходящих мальчишек?

Федька задумалась — а нужны ли балету такие тонкости? Существует договор между публикой и балетмейстером, по которому все передается языком прыжков и жестов, а зритель принимает это как должное. Если в финальном дуэте Альцесты и Адмета радость выражается под музыку, бризе и кабриолями, а не воплями и объятиями, как в жизни, и все довольны, то отчего нужно приспосабливать Аполлонов рост и вносить ощущение действительности?

— С этой вашей береговой стражей, охраняющей жуткие берега, тоже не все ясно, — сказал Световид, пробежав взглядом страницу. — Если следовать закону распределения света, то она должна быть обряжена в платье неярких тонов. Сильным основным цветам место на переднем плане, затем идут цвета менее живые, и там, где уже задний план, тона нежные, дымчатые, затуманенные. Это соответствует природе человеческого зрения. Только так возможно водворить на сцене гармонию. Сколько раз я наблюдал — самый хороший балет убивают костюмы. Плохое распределение красок и их резкие сочетания просто оскорбляют взор, в глазах рябит от движущихся фигур, хотя все они вырисованы точно. Вот что бывает, когда художник не желает ничего приносить в жертву, — все богато, все блистает красками, и это неуместное равенство уничтожает общую картину. Как мало балетмейстеров, которые пожелают подняться над сочинением танцев и представить публике цельную картину.

— Погодите, погодите, Дмитрий Иваныч, я запишу! — и Бориска заметался в поисках пера.

Федька вскочила и принесла чернильницу из рабочей комнаты. Когда вернулась — Световид уже толковал о ином, и во всех бедах винил балетмейстеров.

— Симметрия хороша! Но на своем месте! — заявлял он. — Она терпима в выходах, где все шествуют чинно. Они служат для того, чтобы дать отдохнуть первым танцовщикам — разве нет? Симметрия хороша в па-де-катре, в па-де-сиз, но когда на сцену является действие — оно симметрию изгоняет! Вот представьте — толпа нимф, увидев подкравшихся фавнов, обращается в бегство. Соблюдают ли нимфы симметрию? А фавны? Они преследуют, останавливаются, чтобы нимфы успокоились, опять преследуют — я прямо вижу этот бег вокруг сцены, в котором фигуры возникают лишь в нужные моменты и напрочь лишены симметрии! Знаете, как это называется? Прекрасный беспорядок!

— Но коли начать приближать балет к действительности — танца вовсе не останется! — возразил Бориска, и Федька мысленно с ним согласилась.

— Танец должен знать свое место! Ты же читал Новерровы письма. А приближение к действительности иными средствами достигается. Должно быть, надобен царский указ, чтобы с голов древних римлян убрали букли с тупеем и надели шлемы. Когда у воина Горация загнуто по пять буклей с каждой стороны и при каждом его прыжке с головы слетает облако дешевой пудры, — что прикажете делать образованной публике, как не хохотать во всю глотку?

— Я читал о действенном танце! Но ежели его делать главным средством — тогда останутся лишь сцены пантомимические и необходимые по сюжету дивертисманы. Вот, вот… — Бориска вынул из середины кипы листки, показал Световиду.

— Сам сочинил? — удивился тот.

— Про дивертисман я сочинил сам! Надоело, не хочу и не могу врать! Кто-то ж должен наконец сказать правду! Не то от вранья уж все мы сдурели! Как же и двигаться вперед, коли сами себе врем?!

Федька отродясь не видала, чтобы Бориска так кипятился.

— И что ты написал? — осторожно спросила она.

— А вот! «Дивертисман!» — это слово Бориска выкрикнул с непередаваемой издевкой и, выхватив у Световида, сунул Федьке под нос листок. — «Сим именем называют известныя собрания танцев и песен, которые обыкновенно в Париже помещают в каждое действие оперы, балета или трагедии. Сие продолжение плясания происходит без всякого порядка, связи и начального действия».

— Отчего ж только в Париже? — удивился Световид. — У нас — иначе?

— Не иначе, сударь… да только неловко… Но содержание должно быть связано хоть каким действием! Иначе нет главнейшего на театре!

— Чего же?

— Ожидания!

— Ого! — Световид подошел и дважды хлопнул Бориску по плечу. — А ты не дурак! Послушай — как избавишься от словаря, иди к нам в компанию. Возясь с балетными статьями, ты выучился занятно писать, ты нам пригодишься.

— Верно? — спросил ошарашенный Бориска.

— Верно. Вот видишь ли, у каждого человека, если это человек с разумом и душой, возникают особые отношении со своим делом. И нужно уметь вовремя сказать: то, что мог, я совершил, могу с чистой совестью уходить и браться за другое дело. Ты несколько лет танцевал в береговой страже, ты отменно знаешь все танцевальные дела, тебе захотелось вступить в спор с общим мнением, ты вступил и спор выиграл, — Световид указал на кипу исписанных листов. — Можешь ли ты еще что-то дать балету? Может ли балет что-то дать тебе? Вот она — твоя точка! Твои отношения с балетом завершены. А теперь, выпустив словарь, переходи к нам, дело для тебя найдется.

Бориска слушал Световида, приоткрыв по обыкновению рот.

— Это не шутка?

— Нет, не шутка. Я убедился в твоем упрямстве и в способности трудиться, ни на что не взирая. Ну что, Надеждин, начнешь новую жизнь?

— Как же я уйду из театра?

— Очень просто — напишешь рапорт в дирекцию и уйдешь. А я, так и быть, помогу тебе довести твой «Танцовальный словарь» до приличного вида. Оставь его мне.

Бориска улыбнулся — и по улыбке Федька поняла, что прощание с театром, кажется, состоялось.

— Я должен подумать, — сказал он. — Походить, подумать…

— Бог в помощь. Будь к ужину. Потолкуем о твоих новых занятиях.

Бориска пошел в сени, где оставил шубу с шапкой, Федька выскочила следом.

— Погоди! Подожди меня на улице, — сказала она. — Пойдем вместе.

Она видела, что в доме Световида неладно. Одно то, что на подоконниках лежали заряженные пистолеты, должно было ее озадачить и удержать от подвигов. Но уж больно хотелось проучить язвительного сильфа.

Федька чувствовала, что может принести важные сведения. И представляла себе лицо Световида — в кои-то веки не каменное, а изумленное. Видела она и себя со стороны — уверенную, независимую, даже высокомерную, именно такую, какая могла бы поставить Световида на место.

Выскользнув из дома незаметно, она подбежала к Бориске и потащила его за собой.

— Что ты затеяла? — спрашивал он. — Куда ты собралась?

— На Васильевский, — отвечала Федька. — Вон, вон извозчик!

— На что тебе?

— Мне нужно на Васильевском кое-что разузнать. Едем вместе, вдвоем веселее! У тебя же все равно других дел нет. А так — покатаешься, по дороге подумаешь, ты же обещал господину Шапошникову подумать! Эй, эй, стой!

Глава двадцать вторая

Федька превосходно чувствовала себя в мужском наряде. Можно свободно бегать, не подхватывая юбок, можно прыгать по сугробам, высоко поднимая коленки, можно звонко вопить извозчику, чтобы остановился; женственность же сковывает разнообразными цепями. Для той, которая несколько лет носила платья, отделанные розовыми гирляндами, жеманничала и манерничала в танцах, выучилась, невзирая на боль, держать на устах сладенькую улыбочку, побыть хоть малость бойким парнишкой — праздник.

Извозчик попался въедливый, пока Федька не растолковала, куда вести, не срядился за десять копеек, да и потом торговался, выгадывал, клялся, что не сыщет там себе обратного седока. Наконец Федька с Бориской сели в сани и покатили.

По дороге остановили извозчика, подозвали уличного сбитенщика в нагольной шубе и шапке с заломом, который один являл собой целую ходячую лавку: на перевязи через плечо висела у него большая деревянная баклага, обернутая войлоком и холстом, на шее — кренделя и калачи, навязанные на длинное лыко; поперек брюха был особый пояс с футлярами для стаканов, на боку имелась фляга с молоком, которое он по желанию покупателя добавлял в горячий сбитень. Также к поясу был подвешен кулек с булками. Федька взяла для дедова шурина гостинец — постный крендель и калач, рассудив, что этого должно быть довольно.

Нечасто навещала Федька дедова шурина — да он и сам, пожалуй, в том виноват, особой нежности к дальней родственнице не показывал. Он был ей благодарен, что пустила жить, и прямо сказал, что отпишет на нее все имущество, да много ли того имущества? Федька подозревала, что старик копит деньги, откровенно не понимала — для чего, но много об этом не задумывалась. Жилище на Васильевском острове ей ни к чему, артисту полагается селиться возле театра, чтобы его при нужде легко отыскали.

Федькина недвижимость была неподалеку от Никольского моста, он же Тучков — в честь купца Авраама Тучкова, одного из подрядчиков на строительстве. Мост был хитро устроен — на мелководье он держался на сваях, а на глубине был плашкоутным — его составляли несколько десятков скрепленных плоскодонных судов. Это было удобно — в нужное время их разводили, чтобы пропускать суда к складам с лесом. В детстве Федька бегала смотреть на это зрелище. Ее жилище было ближе к устью Смоленки, на Пятой линии.

Понимая, что потащила за собой Бориску едва ль не вопреки его желанию, Федька всю дорогу старалась его развлекать и обещала показать сущее богатство — залежи старых журналов, собранных покойным дедом за несколько лет. Приятель был ей жизненно необходим — она не хотела оставаться одна. После нелепого объяснения с Румянцевым она нуждалась в подтверждении своих женских достоинств, хотя сама себе в этом не призналась бы. А Бориска все же был каким-никаким, но любовником. И если бы она предложила ему еще раз сойтись, он бы не отказался. О том, что это может быть лекарством от неприятностей, Федька знала от товарок по уборной, но пускать лекарство в ход не спешила — пока было довольно того, что оно под рукой.

Устин Карпович оказался дома — сидел, как водится, один, топил печку. И, как многие старики, стал совсем прост в обращении.

— Жениха показать привезла? — спросил он. — Ну, славный молодец, славный. Совет да любовь!

Федька с Бориской переглянулись, но спорить не стали.

— Он хочет старые книжки посмотреть, — сказала Федька. — Я ему обещала. А я с тобой, Устин Карпыч, поговорю. Вот гостинец. Чем богаты, тем и рады.

Старик гостинцу обрадовался, прибрал его в древний поставец, и тогда Федька начала задавать вопросы. Бориска меж тем был впущен в чуланчик, где пристроился под крохотным оконцем и, невзирая на пыль, стал отважно потрошить связки журналов.

— Все пляшешь? — полюбопытствовал старик. — Ничего, выйдешь замуж, муж плясать не даст.

— Он и сам в театре фигурантом служит. Устин Карпыч, помнишь, дедушка говорил про человека, которого из воды вытащил? Давно это было, лет больше десяти назад. Помнишь?

— Да, — не совсем уверенно сказал Устин Карпович. — Было такое.

— А кто тот человек? Он деду ничего про себя не говорил?

— Нет, голубушка, кто он, мы так и не дознались. Он у Кирюшки на руках помер.

Федька не сразу поняла, что Кирюшка — это и есть дедушка Кирилл Семенович.

— А когда в точности это было? Ты можешь вспомнить?

— Ого! Да тут и «Трудолюбивая пчела» имеется! — раздалось в чулане. — Дюжина номеров! Это ж чуть ли не первый журнал, который выпускало частное лицо! Ого, и при нем — «Невинное упражнение»! Да эти журналы старше нас с тобой!

— Да на что тебе? — удивился старик.

— Может статься, тот человек — слуга одной важной персоны, — загадочно прошептала Федька. — Которая персона за сведения хорошо заплатит.

— Хорошо — это сколько?

— Может, даже пять рублей.

— Беглый, что ли?

— Беглый, дедушка. Так ты вспоминай, вспоминай!

— Был бы жив Кирюшка…

— Так когда это было? — тут Федьку вдруг осенило, что вопрос нужно строить иначе. — Что еще было в том году? Может, кто родился? Кто помер? Церковь поставили?

— Казаков в каземат посадили! — вдруг выкрикнул Устин Карпович.

— Каких казаков, в какой каземат?

Но он и сам не мог толком объяснить этого события. Где-то взбунтовались казаки, откуда-то прислали выборных в столицу для переговоров, чего-то просили, а их — в Петропавловскую крепость.

Пока Устин Карпович припоминал каких-то древних генералов, что были посланы усмирять казаков, Бориска весело рылся в журналах.

— А вот «Свободные часы»! — сообщал он. — А вот «Доброе намерение»! Батюшки — «Трутень!» «Трутня» нужно брать, журнал, сказывали, был отличный!

— Начнем с другого конца. Батюшка мой был еще жив, когда дед подобрал того человека? — спросила Федька. — Приезжал тогда батюшка? Навещал?

— Ванюша был еще жив и плясал. И Антоша плясал.

— Когда батюшка насмерть замерз, мне было одиннадцать. Выходит, он замерз в семьдесят пятом. Того человека дед подобрал ранее семьдесят пятого… — Федька задумалась. — Что бы мне его потом как следует расспросить! Теперь бы не маялась!

— А тот человек умолял, чтобы о нем никому ничего не доносили! — вдруг вспомнил старик. — В бреду бился, одного просил — чтобы Кирюша дал слово никому о нем не рассказывать. Уже и то диво, что он раненый через реку перешел.

— Точно был ранен? Как?

— В него стреляли, грудь дважды прострелили.

— Сдается, это он… А ты, Устин Карпович, сам его видел?

— Помогал хоронить, Царствие ему Небесное. Даже не знали, как имя, чтобы попу назвать. Вот так живешь, живешь, а помирать станешь — рядом ни одной родной души, и самое имя никто не вспомнит…

— Дедушка часто о нем вспоминал?

— Нет. Ведь с похоронами что вышло? Сам же он, покойник, их оплатил. У него были при себе часы, видать, у богатого барина стянул, хорошие. Кирюшка их попу отдал, тот взял в уплату.

— А где тот поп?

— Да помер давно.

— «Всякая всячина»! — донеслось из чулана. — Самой государыни журнал! Федя, тут и «Парнасский щепетильник» есть! И «Пустомеля»! А, вот «Адская почта»! Переписка хромоногого беса с кривым! Про нее, что ли, у господина Шапошникова говорили? Шесть номеров! А-а-апчхи!

— Вылезай ты оттуда, и с сокровищами своими вместе, — велела Федька. — О, Господи! Как ты в пыли извозился!

Бориска выбрался из низкой дверцы, держа в охапке несколько связок. Федька подошла и взяла верхнюю стопочку журналов, называвшихся «Рассказчик забавных басен». Их она помнила — дед порой читал басенки вслух. Имя издателя, господина Аблесимова, ей ничего не сказало, а ведь не раз и не два Федька плясала в комической опере «Мельник — колдун, обманщик и сват», написанной на его слова.

— Тут и «Живописец» есть, — сказал Бориска. — Семьдесят второго года издание. А вот любопытно, было ли там хоть что про театр?

Он уселся в углу и взялся листать журналы.

— «Живописца» Кирюша читал, всегда новых номеров ждал с нетерпением, — вспомнил Устин Карпович. — Пока глаза не испортились — всегда у кровати стоял табурет, а на табурете — книжки горой.

— Что это? — вдруг спросил Бориска.

— А что?

— Вот, смотри, — он вытащил зажатые журналами конверты из толстой коричневой бумаги, две штуки. Конверты были запечатаны.

— Что это за письма? — спросила Федька старика.

— А я почем знаю? Я их и не видал. Что на них написано?

— Ничего не написано. И запечатаны.

Федька взяла один конверт, повертела его в руках — и вскрыла. В нем оказались два листа хорошей плотной бумаги, исписанные твердым, но не очень внятным почерком.

— Глянь-ка, — попросила она Бориску.

— Это духовная, — сказал, просмотрев листы, Бориска. — Некая дама завещает все свое имущество, в здравом уме, как полагается… завещает единственной дочери Анне, в замужестве Тропининой, и ее детям, коим надлежит появиться на свет… ого, тут деревни перечисляются, дама-то была богатая!

— Устин Карпыч, как в журналы попало это завещание? — спросила сильно удивленная Федька.

— А я почем знаю!

— Боренька, ты о семействе Тропининых не слыхал?

— Нет, никогда… — Бориска беззвучно перечитал первые строчки духовной. — А эту фамилию и ты, чай, слыхала. Графиня Захарьина — вот кто завещательница.

— Точно, слыхала!

О чудаковатой вдове рассказывали всякие занятные истории — и что спала-де сидя, во всех драгоценных уборах, которые вместе весят чуть не полпуда, и что за обеденный стол сажала в кресла породистых собак. Но она померла много лет назад, остались одни анекдоты.

— Но ежели ее завещание — вот оно, то кто же сейчас владеет ее имуществом? — спросил Бориска. — Ведь она померла бог весть когда, и уже крепко не в своем уме.

— Надо отнести его Шапошникову, — решила Федька. — Он во всем разбирается — и в этом деле разберется. Ты вообрази — коли отыщется Анна Тропинина, как она нас наградит за находку!

— На свадьбу уж хватит! — вставил Устин Карпович. — И на обзаведение!

— А что, Феденька? — вдруг спросил Бориска. — Коли так?

— Да ты сдурел! — ответила Федька.

У нее только-только заиграло воображение! Милостив Господь — стоило Световиду растолковать, что Санька Румянцев не откажется от хорошего приданого, как тут же оно и стало возникать из небытия, как корабль на морской глади: сперва видна точка, но она растет, и уже можно разобрать паруса, уже знатоки по их очертаниям и обводам судна могут определить его вид и принадлежность. Точно так же Федька, представив где-то вдали богатую старуху, увешанную золотом и алмазами, уже увидела кучку золотых монет, которая приближалась, росла, обретала численное выражение — сто, двести, пятьсот рублей!

— Но как завещание графини Захарьиной могло тут оказаться? — Бориска совсем ошалел от изумления. — Не с неба же свалилось?!

— С неба? — переспросил старик. — А может статься! Мы ведь перед наводнением все на чердак переносим, а потом вниз стаскиваем. Не на чердаке ли оно было?

— Так замаешься взад-вперед эти журналы таскать, — сказала Федька. — Отчего они не оставляются на чердаке?

— А мыши? Вот в тот год, как того горемыку схоронили, Кирюша все добро поднял наверх, а потом ногу повредил, не стал с журналами возиться, оставил их на чердаке, — и когда полез за ними, оказалось, что многие от мышей погрызены. Диво, что хоть эти уцелели — за три года мыши и с ними расправиться могли!

— А что во втором конверте? — спросил Бориска. — Откроем?

— Откроем!

Там также оказались два листа. И также они представляли собой духовную, но уже не дамы, а мужчины — Петра Васильевича Лисицына. Там имущество распределялось между сыном, двумя дочерьми и внуком от старшей дочери, на тот час покойной. И тоже немалое имущество — крепостных душ под тысячу, доходные дома, земли, драгоценности, библиотека. Большую часть добра получал внук Дмитрий.

— Покопайся еще, Боренька, может, другие завещания найдешь! — сказала, развеселившись, Федька. — Ведь и тут нам должно быть вознаграждение! Устин Карпович, мы с тобой поделимся. Ты ведь эти конверты от мышей уберег!

— Может, и я, — согласился старик. — Кто-то же их положил между журналов и плотно увязал. Может, и я, когда наверх тащил. А может, Савельевна, которая приходила по хозяйству помогать.

— Давай-ка все же попробуй припомнить про того человека, что дедушка из воды вытащил. Неужто он про себя ни слова не сказал?

Старик маялся, страдал, хватался за голову, кряхтел и охал, но ничего путного вспомнить не сумел. Был некий человек, прибежал по льду, провалился на мелководье, где спускают в реку воду из бани, промучился в постели чуть более суток и умер. А в часть бежать или хоть десятских позвать — хотели, да не успели. Помер и помер — хорошо, добрый батюшка, отец Гервасий, особо не докапывался, а получил исправные часы и отпел новопреставленного. А похоронили на Смоленском кладбище, в дальнем конце. А что было пожитков — отдали бедным, и штаны, и чулки, и кафтан с камзолом, и старую епанчу.

— Ладно, Устин Карпыч, пора нам собираться, — сказала Федька. — Бери, Боренька, журналы, а конверты давай сюда. Я тебя знаю, ты растяпа, потеряешь. Выскользнут из-за пазухи — и поминай как звали.

— Вот веревочка, увяжи как следует, — старик стал помогать Бориске, и вместе они изготовили две увесистые пачки. — Приходи еще, Федорушка. Да свечки, свечки не забудь!

Наконец Федька с Бориской, распрощавшись, выскочили из домишки на свежий воздух. Солнце светило вовсю, они посмотрели друг на дружку — и рассмеялись.

После темной комнатушки, провонявшей старческими кислыми запахами, они оказались в белоснежном мире, под небом, которое понемногу уж наливалось весенней голубизной, и оба вдруг ощутили самое что ни на есть безмятежное счастье.

— А я ведь дело говорю. Вот «Танцовальный словарь» напечатают, я деньги получу, еще награждение за эти два завещания, — говорил Бориска, высматривая извозчика. — Может, прав Устин Карпович? Чего нам обоим искать и ждать? Мы давние приятели, мы поладили…

— Ты и впрямь готов венчаться? — спросила Федька.

— Отчего нет? Когда-то же надо жениться. А сейчас все у меня так складно выходит! И словарь скоро в типографию снесу, и Шапошников предлагает на него работать. Сколько ж можно дрыгать ногами?

— Извозчика бы скорее найти. Идем к кладбищу, — предложила Федька. — Там они, поди, водятся. А как славно вышло с завещаниями!

— Я впервые в жизни настоящее завещание в руках держал. А как прочитал про деревни и про алмазные кольца — ну, думаю, сплю и вижу сон!

— Знатные завещания!

— Так что скажешь?

— Дай подумать! Не так все просто!

Федьке страх как не хотелось обижать Бориску. Но она решила побороться за Румянцева — да и не просто решила, а сказала об этом Световиду. То-то он бы повеселился, узнав, что Фадетта ни с того ни с сего вздумала венчаться с совершенно неожиданным женихом!

— Сперва мы отдадим эти завещания Шапошникову, он человек светский, — рассуждал Бориска. — Он знает и нам…

Тут голова Бориски запрокинулась, а вместо слов раздался хрип.

Федька уставилась на него, разинув рот, и видела, как Бориска, выронив связки журналов, медленно клонится, оседает, а рядом с ним стоит неведомо откуда взявшийся человек, чье лицо замотано тряпицей.

Этот человек взмахнул рукой, словно бы что-то отбрасывал, и Федька, наконец, закричала: в руке у человека был окровавленный нож, которым он только что порешил Бориску.

Всего оружия у Федьки было — связка сальных свечек, которую она несла в руке за собранные и связанные узлом длинные фитили. Нож, данный Дальновидом, остался в палевой комнатке. И этой связкой, весившей фунта четыре, Федька ударила убийцу по лицу — ударила с размаха, что было силы.

Тряпица слетела, кровь хлынула из разбитого носа, и тут оказалось, что убийца был с товарищем.

— Ах ты, сукин сын, — сказал тот товарищ, невысокий, коренастый, и кинулся к Федьке, выставив перед собой руки. Она отскочила, попятилась — и кинулась бежать.

Надо было кричать «караул!», но Федька с перепугу лишилась речи. Она только слышала шаги за спиной и визг баб, видевших убийство и погоню.

— Имай, имай воров! — закричал мужской голос. Тут Федька перебежала улицу наискосок и ухитрилась обернуться.

Убийца с окровавленным лицом, опустившись на колени, шарил у Бориски за пазухой.

Ничего не найдя, он вскочил, и вскочил вовремя — напротив отворились ворота, на него спустили сторожевых псов.

Федькин преследователь гнался за ней, хотя и отставал шагов на двадцать. Он, видно, не понял, что имеет дело с танцовщицей, у которой дыханья хватит надолго. А Федька не поняла, что коротконогий немолодой крепыш может какое-то время бежать быстро, но не продержится и версты. Ей казалось — сейчас эти руки сомкнутся на шее.

Она подбежала к кладбищенским воротам. Там были люди — нищие, богомольцы, мужики с лопатами, пришедшие на могилки близких старики. При такой толпе она могла быть безопасна от нападения, но страх оказался сильнее разума. Федька сама не поняла, как заскочила в церквушку.

Это был небольшой деревянный храм, и возле него уже расчистили место, где ставить новый, каменный. Там, посреди будущей церкви, молилась на коленях нищенка в старом солдатском мундире вместо шубы. Бянкина не заметила ее, но она заметила Федьку и, прервав молитву, встала.

Преследователь, тяжело дышавший, замедлил бег у церковных дверей, и тут на его пути оказалась нищенка.

— Пошел прочь от дома Божия! — громко сказала она. — Кровь у тебя на руках, гляди — кровь! По локоть руки в крови!

— Ты что, дура, несешь? — спросил он. — Пусти!

Но не стоило ему называть эту женщину дурой, не стоило замахиваться. Тут же оказались рядом два бородатых мужика и загородили ее.

— Ты охренел? — спросил один. — Да это же наш Андрей Федорович!

— Андрей Федорович неправды не скажет. Эй, Прошка, Никишка, Демка! — закричал второй. — Сюда все!

— Черт бы вас побрал, — сказал преследователь, отступая. А по дорожкам меж могил бежали трое парней, размахивая лопатами, и связываться с ними не стоило.

— Не бойся, — сказал Федьке тот, что вступился за странную нищенку. — Коли Андрей Федорович тебя заслонил, то и мы в обиду не дадим. Он у нас — защита перед Богом и молитвенник.

Тут только Федька вспомнила, что в этой части столицы встречали женщину, велевшую звать себя мужским именем, и что ее считают провидицей.

— Он с товарищем только что человека убил. Надобно в часть бежать, к приставу, где тут часть? — спросила Федька. — Я сама видела, я на них покажу, я их узнаю!

— Девка?

— Девка…

Федька разрыдалась. Чужой бородатый детина схватил ее в охапку, прижал лицом к грязному тулупу, гладил по плечам, а она рыдала и не могла остановиться.

— Ну, будет, будет, будет, — твердил он. Тут подошел здешний батюшка в шубейке поверх подрясника, седенький, малого росточка.

— Что случилось?

— Андрей Федорович девку от смерти спас!

— Опять Андрей Федорович… Где юродивая?

— Там, в снегу местечко вытоптала, молится.

— Да-а, послал Господь испытание. Ты кто таков? — спросил строгий батюшка Федьку.

— Я Большого Каменного театра фигурантка, — ответила она.

— Актерка? Ноги чтоб твоей в храме не было! Заявилась, в мужском платье, срам глядеть! Уведи ее, Силантий, да присмотри за ней — домой ее отправь, что ли… Ишь, бегают тут, ни стыда, ни совести…

— За ней убийца гнался, — объяснил мужик.

— Вперед в храм Божий в таком непотребном виде не заскакивай, — с тем батюшка вышел.

— Поплачь да помолись, — велел Силантий. — За спасение отблагодари.

Он поставил Федьку перед образом Смоленской Богоматери, но молитвы не получилось. Не собрались вместе молитвенные слова, а в голове упрямый голос одно долбил: «Я его убью, я его убью…»

— Ступай, девка, я Гавриле-извозчику наказал тебя до дому довезти, — сообщил, вернувшись, батюшка. — Не бойся ничего, а я за тебя помолюсь. Только мужское больше не носи, грех. Хватит с нас Андрея Федоровича, уж и с этим не знаю, как быть… Молитвенник!.. А в храм не зазвать…

Гаврила-извозчик, молодой бойкий парень, подогнал санки к самому церковному крыльцу. Федьку вывели, усадили, рядом сели Силантий и его товарищ Прошка.

— Проводим малость, на обратном пути зайдем в часть, все приставу доложим, — пообещал Силантий.

— Нет, довезите до дому, я заплачу, — попросила уже немного пришедшая в себя Федька. Она вспомнила, что говорил Световид о переходе всего дома на военное положение. Если дом окружен врагами — лучше не рисковать, не то…

Опять слезы навернулись на глаза. Кто-то следил за ней и за Бориской. Кому-то страх как не хотелось, чтобы они вернулись с Васильевского острова в дом Световида! Что искали за пазухой у мертвого Бориски? Неужели завещания? Ну да, ведь они, две дурные головы, шли и на весь остров вопили про завещания!

Федька нашла кошелек, достала пятьдесят копеек. Этого должно было хватить и извозчику, и Силантию с Прошкой на хлебное вино.

— Не плачь, — сказал Силантий. — С рук на руки мужу сдадим — или кто там у тебя, матушка с батей?

Прошка, малый шустрый и догадливый, всю дорогу озирался и заметил, что следом катят неотвязно другие извозчичьи сани, запряженные приметной лошадью — гнедой, с двойной звездочкой во лбу и очень узкой белой проточиной до храпа.

Видно, заступничество нищенки по имени Андрей Федорович много значило для жителей Васильевского острова.

Извозчик Гаврила остановил сани возле самой калитки и не уехал, пока Федька не взбежала на крыльцо и не была впущена в дом.

— Где тебя, сударыня, носит? — спросил сердитый Григорий Фомич. — Мы уж бог весть что передумали!

— Где Световид?

— Да ты в беду, что ли, попала?

— Надеждина зарезали!

Федька, не раздеваясь, побежала по причудливому дому, Григорий Фомич — следом.

— Световид, Световид! — звала она и, когда он вышел на крик, кинулась ему на грудь. Теперь можно было выплакаться вволю.

С немалым трудом добился от нее Световид хоть какого-то изложения событий.

— Вот они, вот эти два завещания… — Федька достала их из-за пазухи. — Гори они огнем неугасимым! Бориску из-за них убили! Эти подлецы за нами шли, они нас подслушали, они их искали…

Световид, одной рукой обнимая Федьку, другой кое-как достал и развернул бумаги из первого конверта, потом — из второго.

— На все воля Божья! — воскликнул он. — Эй, Дальновид! Где ты запропал?!

Прибежал Дальновид и встал на пороге, удивленный картиной: Фадетта рыдает в объятиях Световида, а сам он, на манер римского героя, простирает вперед руку с бумагами.

— Что стряслось? — спросил он. — Григорий Фомич, принеси от Андронушки лавровишневых капель! Да поскорее!

— Стряслось то, что за моим домом следили. А поскольку мы не заметили супостатов — стал быть, следить стали недавно. И угадай, брат сильф, кто навел Лисицына на мое жилище!

— И гадать нечего — проклятый фигурант! Больше некому! Увижу — убью! — закричал Дальновид. — Ну, теперь ясно, отчего у Лисицыных не велено меня принимать.

— Зато — вот разгадка тайны, которая всю жизнь не давала мне покоя. Теперь я знаю наконец, чьей дочерью была моя мать. Гляди!

Дальновид быстро прочитал оба завещания, взвизгнул и пустился в причудливый пляс.

— Победа, победа! — кричал он. — Натуральная победа!

Федька смотрела на него, не понимая, в своем ли он уме, да и она сама, если вокруг такое творится.

— Угомонись, дурень, ведь человека убили, — сказал ему Световид. — И не худшего из всех, кого я в жизни знавал. Фадетта, я твой должник. Вот твое приданое — и такое, что плясать будешь только ради своего удовольствия. Вот, вот…

Он просмотрел одно из завещаний и ткнул пальцем в строчку.

— Видишь — шкатулка рыбьего зуба с уборами, а цена им — сорок тысяч. Вот эти сорок тысяч — твои.

— Какого еще человека? — спросил, прервав пляс и опомнившись, Дальновид.

— Надеждина.

— Так… — Дальновид ловко втиснулся между Федькой и Световидом. — Пойдем, Фадетта, все мне расскажешь. Погорюем вместе, пойдем, пойдем… Этот каменный монумент так тебя не выслушает, как я выслушаю, пойдем, сядем в уголке…

— Григорий Фомич, одеваться, — сказал Световид. — Парик, лучшие чулки. Пошли за Пахомычем. Я еду с этими бумагами к Моссу. Спешно.

Он вышел, даже не оглянувшись на Дальновида и Фадетту, зато вошел Выспрепар.

— Что тут у вас творится? — спросил он.

— Беда, — ответил Дальновид, гладя Федьку по плечам и по голове. — Настоящая беда — такая, что уж и праздник не в радость. Наш фигурант разболтал Лисицыным все, что знал, и тем погубил Надеждина.

— Бориса? Ах ты Господи, такой славный человек… я уж думал, как бы его к делу приставить… — Выспрепар покачал головой. — Замечательный человек, умница, труженик. Перо не совсем еще бойкое, да если кто начинает с переводов — тому еще долго руку ставить и язык вырабатывать… жаль, жаль…

— Румянцев ему и в подметки не годится.

— Да, Румянцев туп и недалек, его без присмотра оставлять опасно. Доигрались…

— Надо его как-то из лисицынского дома выманить.

— Сходи, как стемнеет, туда — не будет ли стрелы. Пока не получим оттуда известий — ничего предпринимать не будем. А я случайно, идя из части, встретился с Миробродом, — сказал Выспрепар. — Он передал новое письмо — весьма, весьма занятное. Помнишь историю с купцом, который выжил из ума и вообразил себя штукой французского бархата?

— С кем не бывает, — философически заметил Дальновид. — Он что, написал письмо о безумце?

— Да, и подписал именем Световида. Купец-то, горемыка, сидит под замком в богадельне, а опекуны его уже оставили крохи от былого состояния.

— А что, следовало оставить купца на воле, чтобы он понаделал дурачеств?

Сильфы заспорили о правах и обязанностях опекунов, а Федька тихонько вышла из гостиной.

Все было скверно, хуже некуда. То, что пропал Румянцев, сейчас ее почти не беспокоило — отыщется в чьей-нибудь постели! Но Бориска, смешной нелепый Бориска, душу вложивший в свой словарь, добрый приятель и единственный любовник Бориска — он умер вместо Федьки, ведь его погубили, чтобы отнять завещание. Умер! И если бы можно было вернуться в тот миг, на ту Пятую линию, но имея при себе оставленный дома по глупости нож, то Федька накинулась бы на убийц, исполосовала им лезвием рожи! Ведь был же способ спасти Бориску, а она не сумела, и теперь всю жизнь будет помнить об этом.

Казалось, слез больше быть не должно, а они все же полились сами собой. Может, Бориска был единственным другом — и лишь теперь это стало ясно.

Вдруг осенило — похороны! Тело, скорее всего, увезли на съезжую и будут разбираться, чье оно! Надо все объяснить Выспрепару, он лицом нехорош, но деловит и умеет разговаривать с полицейскими чинами. Вот ведь ездил говорить о Платовой и даже с ней встретился.

Странные вещи подсказывает порой нечистая совесть. Федьке вот пришло в голову, что если она целую ночь напролет будет читать над Бориской псалмы, Господь простит ее — и Бориска простит.

Федька вышла в гостиную, когда Выспрепар и Дальновид говорили о судьбе журнала «Кабалистическая почта». Что-то им внушало опасения, связанные с двумя завещаниями, которые привезла Федька. Но ей недосуг было разбираться в заботах типографщиков.

— В этом доме есть Псалтирь? — спросила она.

— Есть, поди. Это нужно Григория Фомича спрашивать, — ответил Выспрепар. — Сядь, посиди с нами, Фадетта.

— Нет. Благодарю.

— Послушай меня. У каждого человека есть время потерь и время находок. После большой потери жди большую находку, — сказал Выспрепар, но она, не желая философствовать, пошла к Григорию Фомичу, а оттуда — в две комнатки, отведенные под лазарет. Ей вдруг пришло на ум, что в теперешнем состоянии духа нужно ухаживать за больным Шляпкиным и таким образом искупать свои грехи.

Шляпкин до отравления никаких добрых чувств у нее не вызывал — тем более следовало наказать себя и заботиться о товарище по береговой страже.

Но Андронушка, обычно тихий и кроткий, выставил ее из лазарета.

— Не бабье это дело, — сказал он. — Ступай, ступай, сударыня. Вот разве что возьми у Фомича старую простынку да нащипли корпии.

Федька согласно кивнула и пошла в палевую комнатку. Но в одиночестве и от того, что руки были заняты, а голова — нет, стали зарождаться мысли: коли до такой степени не складывается судьба, может, прямая дорога в монастырь?

Неизвестно, как бы эта мысль развивалась, — может, Федька бы додумалась и о принятии схимы, но за окном раздался выстрел.

Она бросила простынку, от которой осталась хорошо коли половина, и побежала в гостиную. Пока добежала — грянул еще один выстрел.

В гостиной было пусто — один Цицерон с перепугу вопил не своим голосом:

— Кар-р-раул! Р-р-ромашка амур-р-рчик!

Потом Федька услышала и человечьи голоса.

— Все хорошо, все хорошо! Ничего не случилось! — убеждал Дальновид.

— Слава богу, обошлось! — радовался Выспрепар.

— Сюда, сударыня, сюда, — звал Григорий Фомич.

И они втроем ввели в гостиную маленькую круглолицую женщину, в одном лишь платье и сильно растрепанную. Эта женщина была бы очень хороша собой — не той красотой, которая ценится в Большом Каменном, а другой — не для сцены, а для уютного дома, для любящего мужа, для полудюжины толстеньких румяных деток, — кабы не безумный взор. И того, кто пожелал бы усадить красавицу в кресло у камина, несколько смутил бы дымящийся пистолет в ее пухловатой ручке.

— Сюда, сюда, Миловида, к печке! — наперебой говорили сильфы. — Вот кресло, вот скамеечка, ножки на нее… Андронушку сюда, он умеет растирать ноги! Григорий Фомич, пуншу спроворь! Одеяло, одеяло скорее!

Дальновид, опустившись на колени, быстро разул Миловиду, отбросил промокшие туфли, задрал юбки, стянул чулки и, не стесняясь, прижал голые ноги к груди.

— Да где ж Световид? — спрашивала красавица, не обращая внимания на Дальновида. — У меня для него новость! Надо действовать скоро, иначе… да куда ж он подевался?

— Давай сюда, — Выспрепар забрал у Миловиды пистолет. — Световид уехал… Да, так ведь и у нас дивная новость!

Федька смотрела на этих людей, объединенных истинной дружбой, и вдруг ощутила острую зависть.

В береговой страже такой дружбы не водилось, да и завестись не могло. А душа по ней тосковала.

— Моя новость важнее! По-твоему, Выспрепар, я понапрасну пробежала целых две версты? Моя — важнее!

— Да знаешь ли, что нашлось лисицынское завещание!

— Вот это я как раз уж знаю! Потому-то я здесь!

Глава двадцать третья

Лиза вынуждена была покинуть дом Васильевых и увезти Саньку — Красовецкий так на нее накричал, что оставаться под одной крышей с ним она просто не могла. Он как с цепи сорвался — ловкий и, когда требуется, жуликоватый откупщик, которому полагается в любых испытаниях сохранять спокойствие, визжал и замахивался на всех тростью. Два доктора-немца выгнали из Марфинькиной спальни всех женщин, приставили к ней нарочно вызванную тетку-сиделку, которая по-русски ни слова не понимала, и надоумили Красовецкого самолично ехать к обер-полицмейстеру Рылееву.

— Они ее спасут, они ее спасут, — повторяла Лиза, когда ехала с Санькой обратно в свой особняк, и слова имели двойной смысл — для Саньки они означали надежду, а для нее — крах отличного замысла.

Все было продумано отлично, и если бы из-за Волчка не пришлось торопиться, за полгода Лиза получила бы желаемое. Сперва — оставить род Ухтомских без наследников, затем — прибрать к рукам имущество Васильевых, львиная доля которого — собственные деньги и недвижимость Марфиньки. Последняя ступенька — ненаглядный супруг…

Но нашелся загадочный злодей, который, судя по всему, знал слишком много, раз умудрился выследить и отбить Волчка. И одному Богу ведомо, для чего он исхитрился ввести в Лизин дом господина Морозова.

Она подозревала, кто бы это мог быть, но и сама же не верила. Тот человек, который имел основания проучить семейство Лисицыных, исчез много лет назад. И он по натуре не был злопамятным, скорее даже наивным и простоватым. Такой не мог бы придумать хитрую интригу!

— Вы ночуете у нас, — сказала Лиза, когда сани подъехали к воротам ее особняка. — Места хватит. Посидим в моем кабинете, помолимся за Марфиньку, поговорим…

Она хотела выпытать у Саньки все о том доме, где его держали, где снарядили для появления в свете, где вручили злополучный перстень, своим блеском помутивший Лизе рассудок. И она действительно узнала немало — с Санькиных слов можно было хоть картину писать, вроде общего портрета благородного семейства, где посередке в кресле — крепкого сложения кавалер в маске, рядом стоит другой, почти урод, но умеющий распоряжаться и, сдается, не ведающий страха, при них — маленький и шустрый господин Никитин, на заднем плане — великан, способный одной рукой перевернуть сани, и круглолицый юноша, сочинитель всего на свете — комических опер, памфлетов, од и журнальных статеек.

Супруга не было — он застрял за чьим-то карточным столом. Матвеича никто не видал — после того, как Лиза на крыльце дала ему приказание, в доме он не появлялся. Решив, что утро вечера мудренее, велела дворецкому Ивану Данилычу устроить гостя в одной из спален на антресолях. После чего она пошла к себе и позвала своих главных сплетниц — Марью Дормидонтовну и фрау Киссель, чтобы все знали — она не в комнате у юного красавчика, а, как положено примерной супруге, допоздна ждет мужа в безупречном женском обществе. Там же была и чтица, необходимая для важного дела: фрау Киссель, гадая на картах, истолковывала их по-немецки, и ей требовалась переводчица.

Карты несли околесицу — обещали свадьбу вперемешку с дорогой, казенным домом, кражей и королем-злодеем. Это было даже смешно. Выругав фрау, Лиза отправила ее спать, а Суходольской велела читать что-нибудь по-французски — лишь бы в комнате звучал человеческий голос.

Девки по ее приказу дежурили внизу на случай появления Матвеича. Но приехал супруг, которого Лиза уж не ждала — разве что утром, когда изматывающая ночная игра завершится.

— Я с прибылью, Лизанька, — сказал он, входя. — Ручку, ручку! Вот тебе колечко!

— Друг мой! — воскликнула она, бросаясь мужу на шею. — Я так волновалась о тебе! Не надобно колечек, лишь бы ты был доволен! Сколько выиграл?

И, ласкаясь к мужу, Лиза сделала жест, означавший: все лишние, убирайтесь из гостиной вон!

— Триста рублей, да кольцо, да табакерку черепаховую. Будет тебе новое платье, — пообещал Лисицын. — В пост не пощеголяешь, да ведь нигде не сказано, что в пост шить нельзя. Усадишь девок за работу, к Пасхе будешь как царица!

— Мне одно лишь царство нужно — в душе твоей царить безраздельно! — ответила Лиза. — Постой, что там за шум? Турки, что ли, дом штурмуют?

— Юшка, что там? — крикнул супруг. — Что? Не слышу!

— Вашей милости сестрица! — доложил, прибежав, лакей Юшка.

— Чего она притащилась на ночь глядя? — удивился Лисицын. — Или уже?..

Тут ворвалась княгиня Ухтомская.

— Беда, братец, беда, братец, беда! — кричала она. — Деточки мои! Больных из дому забрали, увезли! И бежать ночью не к кому! Деточек моих, князей Ухтомских, приставы увезли! Господи, Господи, что деется! Братец, голубчик, выручай! Завтра же поеду вызволять! Князья Ухтомские — убийцы! Из-за чьих-то врак деточек арестовали!

Шуба, накинутая на плечи, соскользнула, княгиня осталась в одной сорочке и поверх нее — ночной кофте.

— Погоди, Маша, погоди! Кто арестовал, отчего? — спросил Лисицын.

— Сестрица, голубушка, дружочек мой, садись, переведи дух! — кинулась к княгине Лиза, и обняла, и силком усадила на канапе, и сама села рядом, чтобы, прижавшись, гладить по голове и плечам.

— Не убивали они дансерку! Не убивали! Не могли убить!

Лиза нагнула к себе княгинину голову, пристроила на своей груди, чтобы Ухтомская не видела в этот миг лица своего любезного братца.

Брат не умел уследить за губами — сам того не желая, улыбнулся.

— Не виноваты они! Не могли они ее убить! Дураки они у меня, но не убивали, не убивали! — твердила княгиня.

— А с чего полиция взяла, будто убили?

— Так ведь открылось, что Орестушка на той дансерке сдуру повенчался!

— Этого не может быть! — уверенно сказала Лиза. — Он же знал, что я ему богатую невесту ищу! Тут какой-то обман, сестрица, точно — обман!

— Обман, обман, — повторила Ухтомская, — да только обманывали-то меня! Он на ней доподлинно повенчался! Я-то понять не могла, с чего вдруг они, князья Ухтомские, вздумали дансерку забрать на съезжей да похоронить. Мало ли, за кем они махали, гвардия без этого не живет, да она ж была красавица, я ее в «Парисовом суде» видела…

— Что ты знаешь об этом деле, сестрица? — спросил Лисицын.

— Не виноваты они! Не могли они ее убить! Они — дворяне, князья! Как можно князю какую-то девку безродную убивать? Надоела — дал бы денег да и прогнал прочь, так оно делается! А он, дурак-то мой, повенчался!

— Откуда рылеевские дармоеды узнали, что Орест на Степановой повенчался? Ведь коли это и впрямь случилось, так втайне, — сказал Лисицын. — Кто про это мог знать? Ну что они тело забрали, докопаться несложно, и повод есть — сами ее вздумали похоронить, чтобы не открылась ее брюхатость, это плохо…

— Акимка… Точно, Акимка! Сбежал и донес! — закричала княгиня. — Да я ж его под землей найду, ирода, убийцу!

— Мой друг, ее нужно лавровишневыми каплями отпоить, — тихо сказала мужу Лиза.

— Нет, не каплями. Юшка, тащи сюда штоф с «ерофеичем»!

«Ерофеич» был давним средством от всех хвороб. Настоянный на множестве трав и апельсиновых корках, он с легкой руки былого фаворита Орлова, Григория Первого, крепко вошел сперва в моду, потом в обиход. Им только что от предсмертной икоты больных не потчевали.

Выпив немалую стопку единым духом, Ухтомская села и некоторое время молчала.

— Сестрица, сестрица! — Лиза стала тормошить ее. — В себе ли ты?

— А теперь, Маша, растолкуй внятно, с чего к Оресту с Платошей привязались, — велел Лисицын. — Мало ли что беглый камердинер набрехал? Тут каждое слово доказать надо.

— Так ведь и свою правоту доказать надо, а не выходит! К нам приехали вроде бы тайно, скрытно, чтобы не позорить, говорили с ними в моей гостиной. Пристав сперва был любезен. Спрашивал, где они изволили быть в ту ночь, когда Степанову удавили.

— А ты?

— А я уже спать легла, я в одном шлафроке у дверей слушала, сама не показывалась. Не могу ж я на люди неприбранная…

Княгиня Ухтомская была уже не в тех годах, когда непременно нужно блистать перед всеми, даже перед приставом полицейской части. Смолоду была хороша собой — Лиза помнила ее сорокалетней, пышной, ярко одетой, лицом даже напоминавшей покойную государыню. Но с годами Марья Ухтомская сделалась похожа на брата — лицо отяжелело, обвисло, да и в зубах была недохватка. К тому же она поседела, но обычно седину запудривала, а сейчас, когда волосы были расчесаны и убраны в покоевый чепчик, то даже при свечах можно заметить сплошное тусклое серебро.

— И что ж ты услышала? — спросил Лисицын.

— То и услышала — в ту ночь они, светы мои, с кем-то резались в карты на Петергофской дороге в каком-то кабаке. Нарочно туда на трое суток уехали, и про то все знали. Играть сцепились с какими-то шулерами, продулись в прах, как раз той ночью были уже не в своем уме — сутки из-за стола не вставали. Я им верю — и батюшка их был таков! Теперь же шулеров не догнать, скрылись с добычей, а хозяин того кабака утверждает, что за гостями не следил, они могли и вечером, и среди ночи уехать и приехать, он бы не заметил.

— Врет! — закричала Лиза. — Николенька, он врет! Такого не бывает!

— Бывает, — отвечал супруг. — Я знаю, о каком кабаке речь. Мои бестолковые племяннички там часто бывали, играли в верхней комнате, хозяин их знал и знал также, что от них большого шума не будет. У него не было нужды болтаться в коридоре и ждать, пока начнут проказить. Они как-то стул и зеркало сломали, так потом вдвое заплатили. Плохо дело, Маша, плохо дело…

— Так это еще не все! Их обвиняют в том, что они убили священника, отца Мисаила!

— Это еще для чего, с какой стати?

— Священник венчал Ореста и Степанову. Они, убив дансерку, хотели уничтожить всякое доказательство Орестовой связи с ней и пошли, чтобы забрать церковную книгу с записью. Священник мертв, книги нигде нет! Орестушка с Платошей божатся, что не желали его убивать, что сам упал и головой ударился, что книгу в глаза не видели! А проклятый Акимка донес, что они тому отцу Мисаилу грозили, били его! Они толкуют, что кто-то там еще был, дрался, как бешеный турок, Платоше руку сломал, а им в ответ — не было такого, а руку ночью в Летнем сломать нетрудно — возьми да и скатись с лестницы! Я, услышавши, чуть не повалилась. Их спрашивают: коли не вы, то кто же старика упокоил, врагов ведь у него не было? Какие враги у старца восьмидесятилетнего? А им и ответить нечего! И где книга — никто не знает, выходит — они унесли и уничтожили! Господи Иисусе, как быть, что делать, куда бежать? Их забрали, увезли! Даже человеку не позволили с ними ехать! Я выбежала, деньги сулила! Не взяли!

— Дура ты, сестра. Кто ж открыто деньги сует? — спросил Лисицын. — Ничего, просидят ночь в казематке, глядишь, поумнеют. Завтра я сам ими займусь.

— Ночь в казематке? Князья Ухтомские? Да ты свихнулся! Ты сейчас же поедешь к Рылееву! Слышишь? Ты еще одет, вели закладывать экипаж, поезжай к нему, добивайся, чтобы принял!

Княгиня словно обезумела — схватила брата за грудки и стала трясти, да еще с немалой силой.

— Маша, Маша! — кинулась к ней Лиза, чтобы оттащить. Но Лисицын и сам оторвал от себя ее руки.

— Нет, это ты взбесилась! Меня и на порог не пустят! — сказал он и оттолкнул сестру.

Не устояв, Ухтомская села на канапе.

— Я взбесилась?! Братец, или ты оглох? Ты сейчас же, сию минуту, едешь к Рылееву! Или ты забыл, чем мне обязан?! Что бы ты был без меня?!

— Да что ты все тычешь мне в нос тем завещанием? Лиза, выйди! — приказал Лисицын.

Лизе не было нужды оставаться — она и так знала, какими любезностями обменяются братец с сестрицей.

— Да, друг мой! — и она беспрекословно покинула гостиную.

Помянув давнее подделанное завещание, Ухтомская начнет хвалиться другими своими подвигами, столь же похвальными. Если бы эту похвальбу слышал обер-полицмейстер Рылеев, даже он распорядился бы приготовить для княгини особо сырой каземат в Петропавловской крепости. Но Лиза доносить на Ухтомскую не собиралась, наоборот — она встала недалеко от дверей, чтобы, боже упаси, кто-то из дворовых людей не вломился некстати в гостиную.

Обычно обмен любезностями был недолог, но на сей раз он затянулся. Видно, княгиня не собиралась легко сдаваться. Лиза подошла поближе и услышала:

— Коли так, я сама к нему сейчас поеду!

Это явно некстати. Взбудораженная княгиня могла наговорить Рылееву лишнего — и даже в том случае, если ее не впустят в дом, она посреди улицы выкричится так, что потом сильно пожалеет. Обер-полицмейстер Рылеев скверный, но дворня у него, поди, вышколенная, все примечает.

Лиза пошла вниз, в людскую, и тут ей повезло — она там обнаружила Матвеича. Он уже не меньше часа прохлаждался, балуясь горячим чаем, сидел красный и довольный. Напротив развалился мужчина, которого Лиза видела впервые в жизни, но сразу поняла: вот она, каторжная рожа! Ноздри, правда, у этого детинушки были целы, но общий вид наводил отчего-то на мысли о виселице, а когда незнакомец, вскочив, поклонился и угодливо улыбнулся, оказалось, что у него отсутствуют все зубы.

— Вот что, любезный. Нужно этой ночью дом охранять, чтобы люди ходили вдоль забора и никого — слышишь ли, никого! — на улицу не выпускали, — приказала Лиза.

— Всю ночь? — спросил Матвеич.

— Всю ночь.

— Никак нельзя. Мои люди охраняют по вашему приказанию известное жилище, там входов штуки четыре, и завтра мне там же нужны.

— Но сейчас они нужны тут. Делай, как знаешь, но обеспечь охрану.

— Довольно одного дворника и сторожа у ворот, еще дворовых собак с цепи спустить.

— Делай, что говорю. А собак с цепи не спускать. Не хочу, чтобы они человека порвали.

В сущности, Лиза не возражала бы против того, чтобы избавиться от княгини таким зверским образом. Она ей до полусмерти надоела. Но поднимется крик, потом нужно будет куда-то девать искусанный и ободранный труп, а сейчас и без этого мороки хватает. К тому же по замыслу сперва должны были быть осуждены ее сыновья.

— Неоткуда взять людей, — даже не пытаясь быть любезным, буркнул Матвеич.

— Мне тебя учить? Полон дом дармоедов! Лакеев в тулупах расставь, конюхов.

— Я им не хозяин.

Тут взгляды встретились. Матвеич смотрел глумливо, и вся его фигура выражала глумление, особливо плешь, сползающая ото лба к затылку; он, убедившись, что Лиза поняла его взгляд, склонился так, чтобы она могла отлично разглядеть все особенности плеши.

— Скажи, я велела. Понял? — и, не желая вступать в пререкания с этим неприятным служителем, бывшим лакеем, а ныне исполнителем опасных затей, Лиза пошла прочь. Последнее слово осталось за ней.

В гостиной брат и сестра уже не орали, а тихо переругивались.

— Ты останешься ночевать у нас, друг мой, — сказала княгине Лиза. — А утром мы, Бог даст, соберемся, снарядимся и поедем вызволять Ореста с Платоном. Я сама с вами поеду! Я-то, когда наряжусь и причешусь, и не такого кавалера укротить сумею, каков Рылеев.

— Лиза права, сейчас мы уложим тебя, чтобы утром друг за дружкой не гоняться, — согласился Лисицын. — Лизанька, ты ведь дашь Маше модное платье? Я тебя знаю, сестрица, ты за модами не следишь, а завтра нужно быть во всеоружии.

Когда же княгиню удалось увести в спальню, Лисицын тихонько велел жене, чтобы дала гостье для успокоения ну, хоть мадеры, а то и «ерофеича». Нужно было подольше задержать ее в постели, а потом еще чем-либо отвлечь и перенести визит к Рылееву на неопределенное время.

— Да, миленочек, — шепнула Лиза и все сделала по мужнину слову.

Она знала, что Ухтомская потихоньку попивает, и беспокоилась, что порция «ерофеича» надолго ее не уложит, но обошлось, и утром все поднялись довольно поздно. Лиза потихоньку расспросила девок — оказалось, что три лакея действительно бродили вдоль сугробов по берегу Фонтанки, причем одному Матвеич для вразумления без лишних церемоний подбил глаз.

Нужно было дать полицейским сыщикам время для основательного допроса князей Ухтомских, нужно было дать Рылееву время для обстоятельного доклада государыне. Лисицын и Лиза, не сговариваясь, выдумывали всякие предлоги, чтобы выехать попозже. Лиза увела княгиню в свою гардеробную и долго выбирала ей платье, потом отдала ее в руки волосочесу, а сама послала казачка к Васильевым. Вернувшись, он доложил: Марфинька очень плоха, а госпожа Васильева лежит при смерти.

— Ох… — прошептала Лиза, и это означало: только бы сперва ушла Марфинька, оставив мать главной наследницей своего имущества. Если же сперва отдаст Богу душу Катерина Петровна, то, поскольку Марфинька завещания уж точно не оставит, объявятся лишние наследники — ее родня по отцовской линии.

Собственно, это следовало предвидеть, мать с ее слабым сердцем могла скончаться от одного лишь страха за дочь. Следовало изобрести что-то иное! Но ведь так удачно все совпало — сватовство откупщика, беготня разъяренной дансерки вокруг васильевского дома, любовь Марфиньки к малиновому варенью!

Мысль о варенье потянула за собой мысль о Матвеиче, сумевшем найти в дворне Васильевых продажную кухонную девку. Надо было велеть ему загнать в дом лакеев, все еще слонявшихся по пространству меж забором и Фонтанкой.

Матвеич пропал, а спрашивать о нем супруга Лиза не решилась. Если бы муж хоть на минуту заподозрил, что Лиза через его голову что-то приказывала Матвеичу, его одолели бы совершенно ненужные в такую пору подозрения. Сейчас другая задача — подольше задержать дома Ухтомскую. Удалось ей внушить, что даже смертельно испуганная за детей мать должна являться к обер-полицмейстеру при полном параде и с безупречной прической, а от лохматой разъяренной фурии он постарается поскорее отделаться, не дав никаких обещаний.

Лизе чудом удалось незаметно отправить к Румянцеву Марью Дормидонтовну и передать, чтобы сидел в своей комнате и ждал, пока позовут.

Полдень миновал, Лиза и княгиня уже убрались достойным образом, можно было спускаться в сени с надеждой, что супруг отдал конюхам надлежащие приказания, и упряжные кони впали в какую-нибудь непонятную лошадиную лихорадку. Тут-то и объявился Матвеич — подъехал на извозчике и, не увидев в сенях Лисицына, обратился прямо к Лизе:

— Беда, барыня.

— Что такое?

— Беда. Не извольте никуда ездить!

Это был прямой приказ.

— Ты с ума сбрел? — прикрикнула на Матвеича Лиза, и тут княгиня Ухтомская чувствительно пихнула ее в бок.

— Что случилось, Яшенька? — спросила она с неподдельным трепетом.

— Ступайте наверх, к барину. Не в сенях же мне докладывать! — прикрикнул на дам Матвеич.

Лисицын уже был готов к выходу и стоял столбом, пока лакей Юшка, обходя его, снимал с фрака незримые пылинки с волосинками. Увидев сестру, жену и сильно недовольного Матвеича, он забеспокоился.

— Что там у вас стряслось? — спросил Лисицын.

— То стряслось, что щенок ваш объявился, — брякнул Матвеич. — Говорю же, беда!

Щенком Лисицын с Ухтомской, а вслед за ними и Лиза, называли племянника своего, сына незаконной отцовской дочери Анны, Дмитрия Тропинина. Его старый Лисицын любил больше родных детей, и потому родные ненавидели его от всей души — как же иначе?

— Как объявился?!

— А так — вон, барыня велела за одним домишкой присмотреть, что возле Гостиного, а он — там, и с целой ватагой! Под именем Шапошникова!

— Барыня? — Лисицын посмотрел на Лизу, решительно не понимая, как кроткая игривая женушка додумалась что-то приказывать Матвеичу.

— Друг мой, я все тебе объясню, непременно объясню! — быстро сказала Лиза. — Но потом, потом! И что щенок?

— Я поставил людей и сам там был. Надо ж понять, что он затевает. С утра туда пришел кавалер, принес связку бумаг в пол-аршина толщиной. Для чего щенку бумаги — нетрудно догадаться, правды в них ищет! Потом кавалер вышел, с ним парнишка. Остановили извозчика, покатили на Васильевский. Мне это сразу не понравилось…

— Вернулся… — прошептал Лисицын.

— Его еще недоставало! — воскликнула Ухтомская. — Яшенька, на тебя вся надежда, доверши благодеяние, в долгу не останусь!

— Так и я хотел довершить благодеяние, — Матвеич нехорошо усмехнулся.

— Точно ли он? — растерянно спросил Лисицын.

— Точно, мне ль не знать? У меня на руках, можно сказать, вырос! Ну, думаю, для чего ж ему посылать этого бумажного кавалера на Васильевский? Мы с Полкашкой — следом. И прибыли тот кавалер с парнишкой в халупу, плюнь — развалится. Что ж, думаю, хорошего ищут они в той халупе? Мы остались там, стояли поблизости. Спросили у людей — кто халупе хозяин. Сказывали, старик один там уж много лет живет, по прозванью Устин Карпыч Куликов, свечи льет. Часа не прошло, выходят, регочут! Завещания, кричат, завещания! Вот они, любезные завещания! То-то Шапошников будет рад! Тут я по лбу себя хлопнул — не может быть, чтобы старый черт Евсейка уцелел! Я же его по льду гнал, я сам в него стрелял, я сам видел, как он у берега под лед ушел! А он-то, видать, уцелел! И завещание батюшки вашего уцелело!

— Не может быть! — закричала княгиня. — Не могло оно уцелеть!

— Мы с Полкашкой переглянулись — ну что, пока на улице народу немного и эти голубчики извозчика не взяли, завещание надо брать. Полкашка напал на кавалера, завалил, да только оказалось, что не у него оно за пазухой, а у парнишки. Парнишка — наутек, я за ним. Долго гнал, загнал на Смоленское кладбище, там люди помешали. Он на извозчике обратно поскакал, я — следом, взять не сумел. Так что батюшки вашего духовная сейчас в руках у щенка. И все труды — прахом!

— Дурак! — воскликнула княгиня. — Стрелять надо было, стрелять!

Матвеич так посмотрел на Ухтомскую, словно сказал: сама дура.

— Беда, — произнес Лисицын. — Матвеич, как быть?

— Как быть? Уходить. Уходить, пока это дело не стало известно во дворце. Государыня в такие истории вмешиваться любит! Тот пакостник, что новое завещание изготовил, жив?

— Помер, слава богу, — ответила Ухтомская.

— Говорил я тебе, Маша… — начал было Лисицын, но княгиня перебила его.

— Что — говорил? Что — говорил? Да кабы я не приготовила новое завещание, ты бы сейчас канцеляристом в каком-нибудь Пошехонье служил!

Лиза молчала, не вмешивалась, и все яснее понимала, что Матвеич прав — надо уходить, пока не отправили справлять новоселье в казематы. Ей самой мало что грозило, но она оставалась совсем без денег и без имущества.

— Друг мой, уедем отсюда! — воскликнула она, прижимаясь к мужней груди. — Возьмем все, что можем, и уедем!

— Нет, нельзя!

— Нужно! Того гляди, другие дела вскроются! Нужно уходить и тех забирать, кто может проболтаться, — распорядился вместо хозяина Матвеич. — И времени не тратить. Пока щенок спохватится — мы уж будем за Псковом! Велите закладывать экипаж!

— Да как же мы одни? — спросила княгиня. — А добро мое? А сыночки?

— Ничего с сыночками не сделается! Или вам, добрая барыня, охота в одном каземате с ними поселиться? Сперва спрятаться надо, потом думать, как быть! — Матвеич уже командовал вовсю. — Мы можем единым духом долететь до Гатчины, там сменить лошадей, и дальше…

— Куда? Куда — дальше?! — закричал Лисицын. Мир его рушился, он ощущал себя дитятей, забытым в комнате при пожаре.

— В Курляндию! — вдруг сказала Лиза. — Пробьемся в Курляндию, а это уже заграница!

— Может, в Макаровку?

— А то никто не догадается искать вас в Макаровке! Я пошлю сейчас за своими людьми. Полкашка уцелел, его псами травили мещане, да он вырвался, пса завалил, убежал. Тут он, в людской.

— Нет, нет, это невозможно! — твердила, перекрикивая Матвеича, княгиня.

— Возможно! — жестко сказала Лиза и встряхнула ее за плечи. — Не вопи! Матвеич, экипаж уж готов, сейчас я соберу деньги и дорогие вещи. Юшка, иди за мной, поможешь нести. Николай Петрович, у тебя в кабинете пистолеты, ружья охотничьи. Ступай, все заряди да деньги отовсюду выгреби! Ох, чуть не забыла! В голубой спальне у нас гость — его щенок в наш дом заслал разведывать и разнюхивать. Его нужно взять с собой!

— Нужно, — согласился Матвеич. — Не здесь же…

— Юшка, беги за ним, чтоб живо собрался, и тут же — ко мне! Маша, пойдешь со мной. Будешь визжать — дам хорошую оплеуху, — пригрозила Лиза.

И ее мир рушился, но она собралась с силами очень быстро. И уже новые замыслы клубились в голове, обретали очертания. Коли оказаться за границей — очень ли нужен там старый и бестолковый супруг? Да и княгиня Ухтомская там не больно нужна. Тут же выстроилась новая последовательность: господин Морозов, княгиня, супруг, последний — Матвеич.

Она и не подозревала, что умеет так быстро собираться в дорогу. Все ее драгоценности лежали в ларчиках, каждая на своем месте, — Лиза любила порядок. Скопленные из тех, что давались на булавки, деньги хранились в тайничке — две с лишним тысячи золотых империалов. Оставалось собрать столовое серебро, простое и позолоченное, которого набралось чуть ли не полтора пуда. Лиза, как примерная хозяйка, держала его под замком и выдавала только для больших приемов. Она приказала позвать кучера Фролку с мешками из-под овса, и он снес все это добро в экипаж.

Когда Лиза опять спустилась в сени, там шел мужской разговор о лошадях и о том, кто поедет в экипаже, кто — верхом. Санька, очень испуганный странными речами, стоял под охраной Матвеича и каторжной рожи — Полкашки. Лизе бросилась в глаза Полкашкина левая рука, обмотанная холщовыми полосами. Она подумала — хорошо, что собаки не правую подрали, при нужде этот человек сможет стрелять из пистолета.

— Верхом ездить умеешь? — спросил Саньку Лисицын.

— Нет, — честно признался Санька.

— Я возьму его в экипаж! Оставлять его тут нельзя, понимаешь? Нельзя! — сказала Лиза мужу. Она прекрасно понимала, что выйдет, если Санька заговорит, да еще словесно обрисует всех беглецов. А что господин Шапошников, он же сильф Световид, первым делом примется искать фигуранта, чтобы допросить его, она не сомневалась.

— Бери, — сразу согласился Лисицын. — Сколько-нибудь с нами проедет.

— Да, мой друг.

Лиза поняла мужа с полуслова. И он видел это, и видел ее спокойствие, и ему показалось, что из беды можно как-то выкарабкаться. Главное — доехать поскорее до Гатчины, а там найдутся добрые люди, помогут сменить лошадей, недаром Лисицын, зная, что государыня не вечна, стал заводить связи при «молодом дворе». И — вперед, в Лифляндию, в Курляндию, к Либавскому порту, который, сказывали, этой зимой не замерз!

— Вам нельзя тут оставаться, — сказала Саньке Лиза, и он кивнул, хотя ничего не разумел в происходящем. — Ах ты Господи! Фролка, Фролка! Надо взять Желанного и Любезного! Без них нельзя!

Породистые рысаки — это живые деньги, и весьма немалые.

— Оседлай их, Фролка! — велел Лисицын.

— Нет, что ты? Или у нас лошадей под верх не осталось? — возмутилась Лиза. — Ну, сочтемся? Сколько нас?

Получилось — в экипаже она сама, да Лисицын, да княгиня Ухтомская, причитающая о своих драгоценностях, да господин Морозов; больше не поместится, потому что место займут мешки с серебром и прочее имущество; а верхами — Матвеич, Полкашка, еще два человека Матвеича, пока что безымянных, да дворецкий Иван Данилыч, знающий слишком много, чтобы его оставлять. Да еще Фролка и Юшка, которого решили посадить на одну из упряжных лошадей форейтором. Всего — одиннадцать душ.

Решено было и всех лошадей из конюшни забрать — заводные кони в таком деле не помеха.

— Едем, благословясь, — сказал Лисицын. — Сестра, не ной! Я тебе новые побрякушки выиграю!

— Позор, позор… — твердила Ухтомская.

— Ванюшка, вот тебе два рубля, — говорила меж тем самому разумному из лакеев Лиза. — Деньги немалые. Следи, чтобы никто из дома до вечера не выходил. Коли кто вздумает сбежать — догоняй, ворочай, живого или мертвого.

— Это правильно, — одобрил Матвеич. Лиза глянула на него свысока — в одобрении этого человека она не нуждалась.

Наконец экипаж тронулся с места. Всадники поскакали следом.

Глава двадцать четвертая

Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин, прозванный много лет назад Григорием Вторым, жил в особом корпусе Зимнего дворца, выходившем на Миллионную, и по количеству экипажей, заполнивших улицу, можно было судить о его положении при дворе. Когда в свете подозревали, что князь впал в немилость у государыни, все визиты прекращались. Когда же выяснялось, что тревога была ложной, визитеры мчались к нему, обгоняя друг дружку, и каретами своими совершенно запирали улицу, так что и пешком пройти было трудно.

Последнее такое бедствие случилось не так давно, когда государыня приблизила флигель-адьютанта Александра Ермолова. Новый фаворит старался вредить князю, а тот был слишком горд и уверен в себе, чтобы оправдываться, да и натуру давней своей подруги хорошо знал. Государыня могла увлечься и явить сгоряча большую щедрость, но собирать сведения о близких к ней людях и делать выводы тоже умела. Опала, смутившая даже иностранных дипломатов, оказалась недолгой. В конце концов Потемкин вернул прежнее положение при дворе, Ермолов же был удален и даже отправлен путешествовать за границу.

Повадки Светлейшего всем были известны, и придворные знали, когда ему не следует докучать. Пребывая в хандре, князь делался причудлив и невежлив. Поэтому по Миллионной можно было проехать без затруднений.

С началом дурного расположения духа спальня князя преобразилась — знакомые с его затеями служители растащили мебель к стенам и высвободили посередке достаточно места, чтобы соревновались в высоких прыжках ярмарочные прыгуны или выстроился ямщицкий хор. Сам хозяин спальни полулежал на огромной кровати, перестилать которую запретил, так что среди смятых простынь валялось самое разнообразное его имущество, включая недогрызенные соленые огурцы и бриллианты без оправы. На прикроватном столике соседствовали большой ананас, миска с тертой редькой и овальный портрет государыни, обыкновенно носимый Светлейшим на груди.

В спальне шло сражение князя с хандрой, которая пока что одолевала.

Светлые кудрявые волосы Потемкина, третий день не чесаные, разметались по плечам, лицо малость опухло, он хмурился, невзирая на потешное зрелище, своего рода диковинку, которую кто-то из приближенных отыскал еще на Масленицу в балагане.

Светлейший пытался развлечься борьбой двух карликов, которые, схватившись, приплясывали, делали друг другу подножки, подпрыгивали и повизгивали. Это была новая забава, которой он собирался потчевать гостей: карлики, окончив драку, скидывали частично пестрое тряпье и оказывались одним человеком, который, имея пришитые к заду две тряпичные головы и там же расположенные четыре ручонки, весьма ловко ходил на прямых ногах, упираясь руками в пол.

— Не смешно, сударь, — сказал по-французски человек в черном, для коего нарочно установили в комнате черный стул и выставили на стол черный кубок.

— Полагаешь, Мосенька? — по-русски спросил Григорий Александрович. Мосс его отлично понял.

— Уныло. Долго и невнятно.

— Сам ты уныл и невнятен. Вот ты и есть моя хандра во плоти. А государыне, может, понравится, — Светлейший перешел на французский.

— Государыня не любит уродов.

— Так то не урод, а ловкач.

— Однако ж не смешной, а скучный.

— Ты прав, черный черт, разлюбезная моя хандра. Убрать дурака, — распорядился Светлейший. — А вы, господин Мосс, уверены, что новый сатирический журнал, который уже обошелся нам чуть ли не в полтысячи рублей, развеселит Ее Величество?

— Это славная игрушка. Весь двор будет разгадывать шарады наших типографщиков, ваше сиятельство. Это игрушка опасная, потому первые номера будут в большой моде.

— Для того чтобы выпускать эту твою «Кабалистическую почту» хотя бы год, нужен штат сыщиков человек с полсотни — разнюхивать, кто проворовался да которая с чужим мужем спит. Мне денег-то не жаль, я больше во дворце за час проиграю, чем журналишка в год обойдется. Да ведь шутка, как девица, хороша, покамест она свеженькая, ежели ее год подряд повторять — надоест, и читатель затоскует: ну, еще один судья взятки берет, еще одна дура мужу рога наставила, скучно!

— Вы изволили читать гранки первых номеров и от души веселились…

— Хорошо веселье! — воскликнул Светлейший. — Дансерку убили, полиция никак до правды не докопается, а твои типографщики, вишь, самые умные! Откуда разнюхали, что девка была брюхата? Кого заподозрили? Да любезный наш Степан Иванович тут же встрянет, и выйдет им эта журнальная затея боком.

Мосс преспокойно достал черную табакерку и взял понюшку табака, чихнул, покрутил носом, промокнул ноздри черным платком, обшитым черными кружевами.

— Так ведь то и потребно, — сказал он. — Шум надобен, шум. Иначе выйдет, как с этим плясуном двуглавым — потоптался, распрямился, поклонился, а публика, посмеявшись, тут же и забыла. Шутка должна быть остра, зла и опасна, тогда только от нее будет польза. Впрочем, главный из типографщиков домогался встречи с вашим сиятельством. Пусть он вас убеждает, а я посижу, послушаю да посмеюсь. Это будет забавнее вашего уродца.

— То бишь не ты меня, а я тебя смешить буду? Так кто из нас кому должен деньги платить? — возмутился Потемкин и тут же рассмеялся. — Нет, ты из всех шутов — редчайший и необыкновеннейший, сударь! Где твой типографщик?

— В прихожей. Готов развлекать ваше сиятельство.

— Вели позвать. Пусть развлекает!

Вошел Световид, одетый богато, в дорогом хорошем парике, который даже не всякий парикмахер распознал бы. Войдя, поклонился с ловкостью придворного кавалера, невзирая на большой сверток под мышкой.

— Это типографщик? — спросил озадаченный Светлейший. — А что ж не чумазый? Да его можно с государыней за карточный стол сажать! Кто таков?

— Господин Ша, — ответил Мосс. — Далее выговорить не могу. Рекомендую — он мой соблазнитель. «Кабалистическая почта» и переписка сильфов — порождение его извращенного рассудка. Он уговорил меня, как кавалерист — деревенскую девку.

— Ваше сиятельство, позвольте мне самому рекомендоваться, — сказал Световид тоном человека, побывавшего во многих смутных обстоятельствах и умеющего уверенно говорить с самыми разными людьми. — Я — Тропинин Дмитрий Иванович, сын майора Тропинина, к вашим услугам. Господин Мосс был так любезен, что очень быстро устроил эту встречу, и ежели ваше сиятельство ищет сегодня развлечений — у меня есть славная история, в коей участвуют и злодеи, и типографщики, и дансеры, и гвардейцы.

Его французский язык был безупречен.

— Весь Петербург знает, что коли вы, сударь, целыми днями сидите дома без штанов, облачившись в турецкий халат, в обществе чудаков и уродов, то вас непременно следует развлекать, — заметил Мосс.

— Будет тебе, Моська, на слона брехать, — по-русски отрубил Потемкин. — Постой, сударь… то есть как это — Тропинин? Тропинина я знавал!

— Я его сын, ваше сиятельство. Но отца и мать не помню. И я охотно бы развлек вас нашей семейной историей, которая будет почище готического романа.

— Сказывай, — подумав, приказал Потемкин. — Да по-русски. А то этот мой Моська непременно рассуждения примется вставлять. Оно хоть и остроумно, да обременительно.

— Ваше сиятельство, вся эта история с сатирическим журналом понадобилась мне для того, чтобы вывести на чистую воду семейство обманщиков и убийц. Но велик Господь — я достиг цели иным способом. Мне не пришлось пугать злодеев журнальными статейками, чтобы они переполошились и понаделали роковых ошибок. Теперь доказательства вины их у меня в руках, благоволите посмотреть…

Световид с поклоном протянул Потемкину два конверта. Тот вынул сложенные бумаги, развернул, прочитал первые строчки.

— Да это ж духовные! Два завещания!

— Да, ваше сиятельство. Искал я следы одного завещания, а Господь послал сразу два.

— Раб Божий Петр… роду Лисицыных… кто он тебе?

— Родной дед, ваше сиятельство. А второе завещание — госпожи Захарьиной, родной моей бабки.

— И Захарьину помню, причудливая была дама. Постой, что ты врешь! Она ж бездетной скончалась!

— У нее была дочь от моего покойного деда. При себе она дитя держать не могла, девицу дед воспитал. Все знали, что матушка — его дочь, а от кого — он скрывал. Он выдал ее замуж за майора Тропинина, а когда родители мои скончались — растил меня в своем доме и дал хорошее образование. С госпожой Захарьиной он условился, что ее имущество будет завещано дочери, а в случае ее смерти перейдет ко мне. Но, как я понимаю, тогда ее здоровье пошатнулось, она стала заговариваться, и дед здраво рассудил, что лучше завещание держать у себя. Так они и лежали вместе, эти два завещания, до той ночи, когда дед скончался. Другие его дети, Николай Лисицын и дочь Марья, в замужестве княгиня Ухтомская, знали, что большую часть имущества дед завещал мне, и заготовили подложное завещание. Один из служителей, подкупленный ими, тайно известил их, что дед близок к кончине, и они приехали, чтобы сразу забрать истинное завещание и подменить фальшивым. Прозвание этого человека — Яков Матвеев. Но другой служитель, преданный и деду моему, и мне, сумел вынести оба конверта из спальни. За ним погнались, его ранили, он провалился под лед. Преследователи решили, что и завещание погибло вместе с ним. Но он чудом спасся — лед под ним треснул уже на мелководье, а рядом случился добрый человек, который вытащил. Дело было на Васильевском острове, в том его конце, где живет простой народ, мещане, доктора там и теперь редко встречаются, а тогда — тем паче. Раненый умер, а оба конверта, случайно угодив в кучу старых журналов, пролежали там до сего дня. А сегодня чудом попали ко мне.

— И точно — готический роман, — согласился Потемкин. — То бишь справедливость восторжествовала?

Световид, вспомнив Цицерона, невольно улыбнулся.

— Она восторжествовала с большим опозданием, ваше сиятельство. За это время господин Лисицын с сестрицей успели наделать дел. Ворованное впрок не идет — они, обокрав меня, на том остановиться не сумели. О том, что в подложном завещании они обворовали и свою сестру Екатерину, в замужестве Васильеву, я уж молчу. Но она, на беду свою, вышла замуж за богатого человека, и ее дочь Марфа недавно унаследовала от деда по отцовской линии целое состояние. Тут мои родственники и забеспокоились — как его прибрать к рукам…

— Марфа Васильева?

— Да, ваше сиятельство, та самая.

— Сядь, — сказал наконец Светлейший. — Господин Мосс, распорядитесь, чтобы никого ко мне не пускали. Прелюбопытное дельце!

— Я обещал вам славное развлечение, — напомнил Мосс и вышел из спальни.

— Надеюсь не наскучить вашему сиятельству этой давней семейной склокой. Итак, я, на манер заправского сочинителя, вывожу на сцену родного своего дядюшку Николая Петровича Лисицына. Избавившись от настоящего завещания отца и явив миру фальшивое, он унаследовал более половины всего имущества, но впрок ему это не пошло. Он вскоре женился на молодой девушке, однако детей у них не случилось. Он играл — и играл неудачливо. Он продавал крепостных. Но это еще полбеды. Он вынужден был покровительствовать тому человеку, Матвееву, который вызвал его в дом, где умирал дед, а потом сам гнался за служителем, спасшим завещание, и сам его смертельно ранил. Иметь такого приятеля порой полезно, однако чаще опасно. Вместо того чтобы избавиться любыми средствами от Матвеева, он вздумал его употребить в дело. Несколько лет назад, коли помните, вся столица говорила о двух дерзких ограблениях в богатых домах. Я тогда уже заподозрил Матвеева, добывавшего деньги для хозяина, пытался собрать доказательства, но не сумел. У Лисицына хватило денег, чтобы подкупить нужных людей.

— Лисицын возглавил шайку преступников? — удивился князь.

— Полагаю, его вынудил Матвеев и не оставил ему пути для отступления. Ему это было удобно — после смерти деда моего Лисицын дал ему вольную, но если бы он не имел в лице дядюшки покровителя, его шайка очень скоро была бы изловлена. Другая его покровительница — княгиня Ухтомская. Замужество ввело ее в высший свет, и она, бывая в домах нашей знати, высматривала все ходы и выходы, запоминала, где какие дорогие безделушки. А людей себе этот Матвеев подбирал со знанием дела и даже с артистическим вкусом — он завербовал, например, бывшего фигуранта Егора Волчкова, который был очень ловок, да впридачу и быстроног. Именно Волчков недавно отправил на тот свет дансерку Степанову. Да и другого человека, фигуранта Шляпкина, чуть не погубил — Шляпкин видел его в тот вечер в театре за кулисами и заподозрил неладное.

— Помню Степанову. Чем она-то Лисицыну не угодила?

— Сейчас растолкую. Лисицын то ссорился, то мирился с сестрой своей, княгиней Ухтомской. Похоже, что княгиня взяла у него в долг деньги, а отдавать по-родственному не хотела. Другая сестра, Васильева, с ним не ссорилась, но была слабого здоровья, так что мысль о ее кончине Лисицына посещала. Я ему в голову не заглядывал, но сужу по плодам его трудов.

— Хороши труды! Ну, брат Моська, доставил ты мне развлечение… — проворчал князь. — Разрежь, Тропинин, ананас. Надобно закусить твои басни.

— Охотно, ваше сиятельство.

Световид, ловко управляясь с ножом, приготовил несколько полукруглых ломтиков. Князь взял разом два, съел и поморщился.

— Неудачный попался. Ну так что же?

— Вот что мы имеем в итоге. Господин Лисицын, проигравшись и увязнув в нелепом судебном процессе, решил пополнить кошелек за счет родни. В случае смерти сестер он — главный наследник. Ему было ясно, что нельзя допускать появления прочих наследников — как видите, он весьма опытен по этой части. Он подкупил слугу Ореста Ухтомского и узнал, что тот повенчался на дансерке Глафире Степановой и что она брюхата. Убивая дансерку, он разом избавлялся от наследника Ореста Ухтомского и от него самого, да еще вместе с братом Платоном. Сейчас братья в каземате Петропавловской крепости по обвинению в убийстве Степановой и старого священника, отца Мисаила, и Лисицын позаботился об уликах. Они должны были быть лишены за такие преступления чинов и званий, их ждала сибирская каторга.

— Горячо же он любит родных племянников. И что же, против них есть доказательства?

— Доказательства, предъявленные полиции, суть фальшивы и подстроены. Главное — показания подкупленного слуги, которого Лисицын прячет в своем имении. В смерти священника они ежели и виновны, то погубили его ненароком. Ваше сиятельство, я прошу вас выручить из беды князей Ухтомских. Они картежники, моты, вертопрахи — словом, обычные гвардейцы. Одна ваша записка к господину Рылееву решит их судьбу. Я для того тут, чтобы просить за невиновных. Хотя я сам долгое время считал, что это они наняли убийцу, а потом пошли на другое убийство, чтобы никто и никогда не узнал о браке. При мне — церковная книга с записью о том венчании. Он только не решался представить матушке свою супругу.

— Это — церковная книга? — Потемкин ткнул пальцем в сверток.

— Она самая, ваше сиятельство.

— Мосс! Ты знал, что мне для развлечения подана будет церковная книга?! — по-французски возмутился князь.

— По мне, годится все, что выводит из хандры, ваше сиятельство, — преспокойно отвечал Мосс.

— Уйди с глаз долой! Господи, прости мою душу грешную…

Световид глядел на него спокойно и с любопытством. Мосс же пропал — словно его в спальне и не бывало.

— Дожил… — проворчал Потемкин. — Этот черт наравне с уродами церковной книгой меня потчует… Чего и ждать от черной хандры! Тропинин, открой сам на нужном месте, покажи…

— Извольте, ваше сиятельство.

— Так… Сгубили бедную девку, и с дитятей вместе, — проворчал князь, прочитав запись о венчании Ореста Ухтомского и Глафиры Степановой.

— Человек, убивший дансерку, Егор Волчков, находится у меня в доме, лежит раненый. Наконец-то господину Лисицыну пришло на ум, что от клевретов и наемников надобно избавляться. Нам удалось его спасти, и он готов рассказать правду о своих нанимателях. Да, господин Лисицын разумно устроил покушение на его жизнь, чтобы уж все концы в воду. Но Господь управил иначе. Продолжать ли, ваше сиятельство?

— Продолжай, сударь…

— Старшая сестра Лисицына, Марья Ухтомская, осталась бы единственной хозяйкой всего имущества князей Ухтомских — и несколько времени спустя господин Лисицын и от нее бы избавился. Ему это несложно. Но деньги были ему необходимы немедленно — и он озаботился судьбой младшей сестры, госпожи Васильевой. Ее единственная дочь унаследовала немалые деньги от бабки по отцовской линии. В случае смерти дочери Васильева — единственная наследница, а сама она очень слабого здоровья, и это всем известно. Отрава была подмешана в малиновое варенье, которое бедная девица обожала. Этой же отравой Волчков угостил Шляпкина.

— Мосс, вылезай! Вылезайте, сударь! — крикнул Светлейший.

— В любой миг могу предоставить свидетелей. Итак, вот мой список. Это бывший фигурант балетной труппы Каменного театра Егор Волчков, который, отстав от ремесла, принялся за новое и стал исполнителем приказов господина Лисицына, убил Глафиру Степанову и пытался отравить фигуранта Трофима Шляпкина, имевшего на него подозрение. Это Трофим Шляпкин, который знает, кто его отравил, и покажет на него. Это дансерка Анна Платова — ее хотели обвинить в отравлении девицы Васильевой, но она видела, как и кому передавали яд возле васильевского дома, она может опознать того человека и женщину, которая подмешала яд в варенье. Волчков лежит у меня тяжело раненный. Шляпкин также у меня, под присмотром. Платову мне на поруки не отдали, она сидит в подвале с воровками и шлюхами с Сенного рынка, хотя виновна только в бабьей дурости. Довольно одного вашего слова, чтобы ее отпустили. Есть еще свидетель — уж не знаю, жив ли он сейчас…

— Что за свидетель?

— Еще один фигурант, Румянцев, он с перстнем, который ваше сиятельство изволили выиграть у госпожи Лисицыной, сумел было достичь ее доверия, но его, сдается, или перекупили, или просто заперли в доме, или еще чего с ним сотворили. Этого предъявить пока не могу. Польза от него такая — он подсказал, что Степанова могла быть повенчана с Орестом Ухтомским. А тогда я сообразил, кто их тайно повенчал. Это — бывший иерей домового храма Летнего дворца, отец Мисаил, который приятельствовал с моим покойным дедом и чуть ли не крестил его дочерей. Младшие Ухтомские знали его, и он их хорошо знал. Вообразите себе романтическое венчание ночью, в старой домовой церкви, в полуразрушенном дворце…

— Да уж воображаю…

Надо полагать, Потемкин вспомнил другое венчание, тоже тайное, тоже ночное, и тяжко вздохнул. Световид ждал, пока князь заговорит, но тот нахмурился и уставился на миску с тертой редькой. Потом взял пригоршню и стал жевать, морщась.

— Отчего ты пришел ко мне со всем этим вздором, Тропинин? — вдруг спросил он.

— Оттого, что невинные сидят в заточнии. И оттого, что этот вздор появится в «Кабалистической почте», которой вы изволите покровительствовать, ваше сиятельство. Но ежели проворовавшийся чиновник или рогатый муж не совершают уголовного преступления, то действия господина Лисицына должны наконец привлечь внимание господина обер-полицмейстера. То, что Лисицын велел следить за моим домом, еще не преступление, но убийство фигуранта Каменного театра Бориса Надеждина должно быть наказано. Надеждина и его спутницу выследили, когда они несли мне оба этих завещания. Его зарезали, ей удалось бежать. Далее — поняв, что теперь за него возьмутся не на шутку, Лисицын может натворить бед и уничтожить тех, кто может дать против него показания. Я пришел для того, что только вы, ваше сиятельство, можете приказать немедленно и без проволочек взять его под арест. Если не поспешить, погибнут невинные люди.

— Так, — сказал Потемкин. — А ежели не прикажу, а заместо того позову сюда плясунов или даже устрою роговую музыку? Что на это скажешь? Пропечатаешь меня в своем журналишке? Пошел вон, надоел.

Князь опять потянулся к тертой редьке и стал ее есть руками.

— Благодарю, ваше сиятельство. Теперь, получив ясный ответ, я буду рассчитывать только на себя и друзей, — Световид встал, взял конверты и поклонился. — Покорный слуга вашего сиятельства.

— Стой! — крикнул Потемкин, когда Световид уже взялся за дверную ручку. — Стой, тебе говорят! Более ничего не скажешь?

Видя, что странный посетитель намерен преспокойно удалиться, как будто заходил в лавку и не нашел там нужного товара, и не взывает о милости, князь был несколько озадачен.

Дверь уже отворилась, когда он, при всей лени и хандре, пылкий и стремительный, вскочил с постели. Халат распахнулся, исподнего под халатом не было.

Световид посмотрел на князя бестрепетно и с тем любопытством, с которым человек, лишенный страха перед насекомыми, глядит на какое-нибудь причудливое многоногое создание, бредущее по оконному стеклу.

— Весьма благодарен вашему сиятельству за поддержку «Кабалистической почты», — сказал он. — Позвольте откланяться.

— Ты флегматического темперамента? — вдруг спросил Потемкин.

— Возможно, ваше сиятельство.

— Ступай сюда, сядь. Как вышло, что Ухтомские убили отца Мисаила?

— Они пришли к нему ночью, чтобы выяснить, кому он рассказал про тайное венчание. После смерти Степановой и похорон оба были возбуждены, сердиты, кричали на старика. А я еще раньше, сообразив из рассказов Румянцева, кто повенчал Ореста Ухтомского на Глафире Степановой, понял, что отцу Мисаилу угрожает опасность. И отправил человека охранять его. Когда князья Ухтомские подняли крик, вошел мой человек. Отец Мисаил, поняв, что будет драка, встал между, его оттолкнули, кто — не понять. То есть Ухтомские по-своему виновны в смерти священника, хотя они его не убивали.

— Вы доставили мне занятное развлечение, господин Мосс. Вот уж не думал, что смерть дансерки может меня столь увлечь, — Потемкин усмехнулся. — Коли ты наследник Захарьиной, то ждет тебя немалая склока с ее дальней родней, которая сейчас распоряжается имуществом.

— На то подьячие есть, ваше сиятельство. За деньги они с этой склокой справятся в две недели, а я знаю порядочных. Отыщут свидетелей, при которых завещание было подписано.

— Хочешь быть представлен ко двору?

— Как вашему сиятельству будет угодно. Меня более беспокоит судьба «Кабалистической почты». У меня скоро будет довольно денег для десятка таких журналов, но его статьи изрядно остры, а если там будет напечатана история семейства Лисицыных, даже не называя имен, то, с одной стороны, разберут и две тысячи журнальных книжек, а с другой — те, у кого совесть нечиста, сильно переполошатся…

Светлейший усмехнулся.

— Хотя Мосс и толковал мне о великой пользе вашего журнала, но сейчас для него не время, — сказал он. — Государыня от одного слова «журнал» в возмущение приходит. Ты Федора Кречетова знаешь?

— Кто ж из типографщиков его не знает?

— И что о нем говорят?

— Говорят — обо всем человечестве печется, а себе лишнюю пару исподнего купить не на что. Учит искать блаженство в добре, а чудачит и ни в одном ремесле долго не задерживается — сказывали, даже в столичной полиции год прослужил.

— О том, что тайное общество просветителей собрал — слыхал?

— Да какое ж оно тайное, когда про него вся полиция знает? — удивился Световид. — Да бог с ним, всегда были охотники построить рай на всей земле, не умея сделать этого в собственном доме.

— Он выпустил журнал «Не все и не ничего» — видал, поди? Набил туда битком безумных идей — а государыня, сам знаешь, за журналами особо присматривает. И издание, где бы призывали ограничить ее монаршую власть, ей в России без надобности. После первого номера и закрыли журналишку. Так что твои «Кабалистические письма» сейчас и вовсе некстати.

— А что Кречетов?

— Ничего — наконец засел дома и взялся за переводы. Статочно, малость поумнел. Так что оставь пока эту затею, Тропинин. Утешайся тем, что она меня несколько развлекла. А коли есть новые статейки, вели мне прислать — может, посмеюсь.

— Они у господина Мосса.

— Это не я, а он, хандра моя во плоти, — главный покровитель «Каббалистической почты». Когда он выпросил у меня перстень с солитером, я и подумать не мог, какую кашу вы с ним завариваете, — сказал Светлейший. — И по сей день вспомнить не могу эту Лисицыну. Ни лица, ни прелестей.

— Ваше сиятельство, я хочу возместить все расходы на «Каббалистическую почту», — поглядев на большие напольные часы, сказал Световид. — А перстень, который дал мне господин Мосс, я верну в ближайшем времени.

— Он знал всю вашу историю?

— Да, знал.

— Перстень, сдается, ваш фамильный? Забирайте!

— Пусть он останется вам, ваше сиятельство, на память об этом приключении.

— Там весьма почтенный солитер.

— Ну и что?

— Доподлинно флегматик. Что ж ты материнскую родню не умел сыскать?

— Кабы я знал, что госпожа Захарьина — мне родная бабка, сразу бы к ней побежал, и уж она бы правды добилась. Ее и покойная государыня очень любила, и ныне царствующая. Но я узнал это лишь теперь, из ее завещания. Покойный дед умел тайны хранить. А она скончалась через два месяца после деда, уверенная, что я еще не вернулся из Парижа.

— У нее была репутация неприступного бастиона… — задумчиво сказал Потемкин. — Выходит, в молодости она была хороша собой?

— Вы изволите искать в моей физиономии черты бабкиной красоты? — спросил Световид. — Я, сказывали, скорее в батюшку покойного уродился.

Мосс во все время этой русской беседы сидел на черном стуле и листал книжку в черном переплете, жалея, очевидно, что нет еще книг с черными страницами. Дважды приотворялась дверь, и Мосс вполголоса говорил тому незримому, кто за ней прятался, что его сиятельство занят государственным делом. На третий раз он выслушал почти беззвучный доклад и подошел к господину.

— Ваше сиятельство, ищут господина Ша. Я знаю того человека, который прибежал и ждет в прихожей. Это один из типографщиков.

— Меня, здесь? — переспросил Световид, сразу перейдя на французский.

— Да, сударь.

Мосс всем видом дал понять — дело серьезное.

— Тащи его сюда, и без китайских церемоний, — князь запахнул халат.

Через несколько минут быстро вошел Дальновид, поклонился с ловкостью придворного кавалера и посмотрел на Световида, словно прося разрешения заговорить.

— Ваше сиятельство, сотрудник мой, Роман Никитин, острое перо и талант добывать сведения, — рекомендовал Световид.

— Что там у тебя, Никитин? — спросил князь.

— Говори прямо и кратко.

— Лисицыны бежали! Догадались, что завещание нашло законного наследника, и на воре шапка загорелась! Бежать решили в Курляндию, оттуда морем — куда-нибудь подальше от России. Миловида… Госпожа Суходольская подслушала их, сумела вырваться из лисицынского дома и, рискуя жизнью, прибежала к нам. Ее преследовали, она стреляла, и нам пришлось стрелять, чтобы спасти ее.

— Все убежали? — спросил Световид.

— Так вышло, что к ним приехала княгиня Ухтомская, они и ее прихватили. Говорил же я, что она в этом деле с завещанием увязла по самые уши! И головорезов своих Лисицын взял, и лучших лошадей, и обоих рысаков. Когда прибежала Миловида, они как раз узлы вязали, надобно спешить!

— Я пошлю к обер-полицмейстеру, — сказал Потемкин. — Это его ремесло — мазуриков догонять.

— Ваше сиятельство, я сам должен изловить убийцу, — возразил Световид. — Изловить и представить властям. Это мой долг — и очень давний… Тем более, я сделаю это быстрее полицейских, ведь я и мои люди знаем неприятеля в лицо.

— Сколько вас?

— Пятеро, ваше сиятельство.

— Ты сдурел? Пятеро! Мало! Бери моих гайдуков, все равно без дела сидят. Господин Мосс, поди, вели им собираться. И с лошадьми! И при оружии! Живо! Полдюжины дам — но чтоб мне первому про все доложил. Понял, Тропинин?

Когда на Миллионной, где Световид с Дальновидом ждали, сидя в санах, обещанных гайдуков, появились всадники, окно второго этажа дворцового корпуса отворилось. В окне стоял Потемкин в распахнутом халате.

— Эй! Тропинин! Заводных лошадей возьми! Лучших! Слышишь, флегматик? Спосылай кого-нибудь за заводными!

— Слышу, ваше сиятельство, — отвечал Световид.

Глава двадцать пятая

Говорить уже было не о чем — все выкрикнули при сборах. Лисицын сидел угрюмый, княгиня наконец расплакалась, но утешений ни от кого не дождалась, Лиза глядела в окошко. А Санька молчал оттого, что ни черта не понимал, а спросить боялся, и впрямь — страшновато задавать вопросы господину, у которого промеж колен торчит не модная трость, а охотничье ружье.

Все было похоже на дурной сон, в котором черти тащат тебя в ад и сопротивление бесполезно. Он понимал, что надо бы удрать, и это очень просто — открыть дверцу экипажа и выброситься в снег. Никто ради него останавливаться не станет.

Но он медлил, медлил… Он не понимал, до какой степени им может владеть страх. До сих пор фигуранту Румянцеву особо трусить не приходилось. Самое страшное — опоздав на репетицию или спутав фигуры в танце, получить нагоняй от надзирателя Вебера, три раза нагоняй завершался оплеухой. Да и то, так себе — Вебер понимал, что выбить зубы фигуранту нетрудно, но потом придется отвечать в дирекции за членовредительство. Кому нужен беззубый танцовщик? А в обучение этого танцовщика, между прочим, казенные деньги вложены!

Мир, в котором обитала береговая стража, ограниченный сзади необъятной холстиной с горами и морями, спереди залом, в котором громоздятся друг на дружку сотни рож, образин и харь, с боков уборными, где можно сыграть в дурака или нарваться на очередную проделку, а сверху и снизу, как у всего человечества, небесами и преисподней, — этот мир был, в сущности, безопасен. Вопроса, жизнь или смерть, в нем никогда не звучало. Можно было прожить в нем сорок лет, ни разу не узнав страха, разве что в старости, предсмертного.

Санька просто не был готов к потрясениям. Он не знал, что от потрясений руки-ноги отказываются слушаться, а голова работает очень плохо.

Мужчины в экипаже сели на переднее сиденье, спиной к движению, дамы — на заднее. И все завернулись, укутались потеплее, каждый берег свое тепло, словно рассчитывал — на много ли часов пути его хватит.

Лисицын постучал в переднее окошечко, но экипаж не мог двигаться быстрее — кони не крылаты. Фролка нахлестывал их, совсем одурев, — балованный кучер, привыкший красоваться на столичных улицах и тоже не понимающий, отчего в голове с перепугу всего одна мысль: вперед, вперед!

Но столичные улицы прямы — такими начертал их на плане Петр Великий. А лесная дорога, выбранная Лисицыным, пряма, да не совсем, и способна делать неожиданные повороты. В лесу их сразу и не разглядишь.

— Куда мы свернули? — вдруг спросила Лиза.

— К Пулкову. Если катить по большой дороге — нас слишком многие запомнят, колымага-то приметная, — ответил Лисицын. — Поедем в объезд, да там, где нас не увидят. Это Матвеич хорошо выдумал.

Уже не меньше часа ехали по лесной дороге, и как-то сама собой растаяла бдительность — кони пошли медленнее. До Гатчины оставалось еще часа три — видать, Матвеич приказал Фролке поберечь лошадей, ведь главное было — скорее убраться из Санкт-Петербурга.

Лиза уже строила планы европейских дел. Она понимала, что женщине за тридцать трудно начать жизнь сначала — с одной стороны, годы, которые скрыть все труднее, и только то платье, которое на себе, и куча старомодных драгоценностей, которые не так просто будет продать, и совершенно неподходящие спутники. Но, с другой стороны, то, что она считала горем, оказалось удачей, — у нее не было детей, которые, держась за подол, мешают заниматься делами. А освободиться от мужа несложно.

Лиза была знакома с курляндцами, служившими в Санкт-Петербурге, и знала, что они люди расчетливые. Да и мало радости — выходить замуж за курляндского барона и хоронить себя в глухой провинции. В том, что новое замужество необходимо, она не сомневалась. Пожалуй, имело смысл сперва пробиваться в Варшаву. Это уже Европа, там можно завести подходящие знакомства. Конечно, вокруг женщины, которая заводит знакомства, непременно будут виться авантюристы, ну да и от них польза бывает. Главное — не зевать.

Сказывали, когда Карла-Эрнеста Курляндского, младшего сынка пресловутого герцога Бирона, фаворита царицы Анны, за всевозможные подвиги упекли, наконец, в парижскую Бастилию, то, раскапывая кучи фальшивых векселей и бумаг с поддельными подписями, обнаружили, что Бирон-младший пользовался особыми чернилами, которые имели свойство исчезать с бумаги. Потом коробочку с порошком, из которого получали чернила, привезли государыне, и она сама их из любопытства опробовала. Это изобретение очень полезно для подписывания ненужных в будущем документов — и неплохо бы у новых знакомцев разжиться такой коробочкой… чего бы сие ни стоило… а то все Фролка да Фролка…

Вспомнив кучера, Лиза посмотрела на Саньку — красавчик имел такой удивительной красоты ноги, что, может, стоило бы его оставить при себе, на эти ноги немало дам клюнет…

Эта мысль немного развеселила Лизу. Может, все не так уж и плохо, подумала она, а супруга следует придержать при себе до поры, когда не появится более подходящий кандидат. Замужней женщине куда легче искать жениха, чем незамужней.

И не вспоминать про особняк на Фонтанке! Забыть, словно его и не было. Женщина в ее положении не имеет права на прошлое. Забыть напрочь — этому она выучилась отменно. Забыть. Поменять сытое благополучное прошлое на лихое будущее, а без этого промена будущего вовсе не случится, этот закон она тоже знала…

— Братец, слышишь? — вдруг спросила Ухтомская. — Господи, что ж это делается? Матушка Богородица, помоги, выноси!

Было ли это копытным перестуком? Лиза не могла разобрать, да и супруг вслушивался довольно долго.

— Нас преследуют, — вдруг сказал Лисицын. — Черт!

— Вели Фролке гнать шибче! — воскликнула Лиза.

— Какой же я дурак… Верхом надо было уходить! — закричал Лисицын. — И к чертям вас, баб! Ничего бы с вами не сделалось!

С окошком экипажа поравнялся Матвеич и показал рукой назад. Слов уже не требовалось — и впрямь погоня.

— Как они нас выследили так скоро? — в отчаянии спросил Лисицын. — Как? Кто донес?

Матвеич исчез, кони прибавили ходу. Тяжелый экипаж занесло на повороте, он накренился, но выправился, покатил дальше. Полверсты кони одолели, казалось, единым махом, но следующий поворот оказался роковым. Экипаж снова накренился, его сильно занесло вправо, и огромная колымага, повалившись набок, еще проехала вперед и уперлась в дерево. Седоки повалились друг на дружку. Лиза и княгиня закричали.

Дверца, что оказалась наверху, отворилась, Полкашка протянул руку.

— Вылезайте! — велел он. — Дурак ваш Фролка! Поворотить не сумел! Живо, живо!

— Меня, меня! — потребовал Лисицын, хватаясь за руку, пока Лиза и княгиня Ухтомская барахтались, запутавшись в юбках и шубах.

Санька оказался под тяжеленными мешками, сильно ушибся, но вывернулся как-то и даже выдернул Лизу, чьи ноги застряли среди каких-то коробок. Лисицын уже лез вверх, брыкаясь, ища толстыми ногами опоры, которой не было. Лиза еле увернулась от его сапога. Когда Полкашка с трудом вытянул его наружу, Санька подставил Лизе руки, чтобы она встала на сцепленные замком кисти. Пышная дама — с немалым трудом выкарабкалась настолько, чтобы сесть, свесив ноги в экипаж.

Лисицын, по колено в снегу, кричал Матвеичу, что кто-то должен уступить ему свою оседланную лошадь и сесть на неоседланную заводную. Фролка звал на помощь — его придавило экипажем. Упряжные лошади бились и буянили. Одни только Желанный и Любезный, привязанные сзади, стояли смирно, опустив головы, — непривычные к долгим прогулкам холеные рысаки устали.

— В лес, все в лес! — выкрикивал Матвеич. — Держись за стремя, барин! Там разберемся! Васька, прыгай в экипаж! Тащи оттуда все, что подвернется!

Его подручный, молодой ловкий парень, перескочил с седла на стенку экипажа и, бесцеремонно схватив Лизу, сбросил ее в снег.

— Подавай ружья! Потом все мешки и узлы! — сказал он Саньке. — Живо, живо!

Плохо соображая, тот стал хватать что попало. Ларец распахнулся, золотые монеты полетели и пропали в княгининых юбках.

Ухтомской наконец удалось сперва сесть, потом встать на ноги. Она раздавила каблуком стекло той дверцы, что оказалась внизу, поцарапала ногу и закричала — не столько от боли, сколько от ужаса: нога застряла, и вытаскивать ее было страшно.

— Братец! Яшенька! — звала она. — Люди! Выручайте! Тащите меня отсюда!

Но всем было не до нее. Васька, соскочив вниз, с Санькиной помощью вытолкнул вверх здоровый мешок с серебром, и тут же этот мешок пропал — кто-то перехватил его и пристроил перед собой на седле.

Лиза встала, тяжело дыша, отряхнула снег. Нужно было прятаться в лесу, но ее деньги, ее бриллианты — все еще оставалось в экипаже. Из дыры на месте дверцы показалась Санькина голова.

— Все, все выкидывайте! — закричала Лиза. Голова исчезла. Внутри стала громко ругаться княгиня Ухтомская — она требовала, чтобы Санька высвободил ее ногу.

Тогда Лиза поспешила на помощь Фролке. Кучер был детина здоровенный, мог бы вытащить взбесившуюся княгиню, а тогда бы удалось выбросить из экипажа и ценности.

Всадники показались из-за поворота. Они скакали по двое в ряд, больше не позволяла дорога, и приближались неотвратимо, как Божья кара.

Лиза протянула руки Фролке, он ухватился, она потащила — и высвободила кучера.

— Как ты, цел? — спросила она. — Руки, ноги?

— Цел, — сказал Фролка. — Держись за меня, хозяйка!

Как он ни был напуган, а сообразил, что Лиза в пышных юбках не может скакать по сугробам. Фролка подхватил ее на руки и потащил в лес. Там уже перекликались Матвеич, Полкашка, Юшка, Лисицын.

Васька вылез из экипажа в последнюю минуту. Он вытащил мешок с серебром, высыпал из ларчика драгоценности и спрятал за пазуху, а ларчиком запустил в погоню. Соскочив с экипажа, он тоже побежал в лес.

— Стой, стой! — кричали ему, и тут грянул первый выстрел.

Санька, оставшийся в перевернутом экипаже с княгиней Ухтомской, уже совсем потерял соображение. Княгиня, видя крах всей затеи, уцепилась за него, как утопающий за соломинку, и умоляла себя спасти. Гремели выстрелы, звучала ругань, ржали кони, незримые бойцы призывали обходить справа и слева, спешиваться, не лезть на рожон. Санька узнал звонкий голос Никитина, рвавшегося в атаку.

Нутро экипажа было бы самым безопасным местом, если бы Ухтомская не принялась оглушительно визжать.

— Там бабы, — совсем рядом сказал Келлер. — Надо их вытащить.

— Успеем, — ответили ему. — Никуда не денутся. Не лезь, у них могут быть пистолеты.

— Пистолеты, — повторила Ухтомская. — Ну да! Они тут!

И стала шарить по стенкам экипажа.

Голоса удалялись. Санька набрался мужества и высунулся.

На дороге уже никого не было — только лошади. Погоня углубилась в лес.

Тогда он ухватился поудобнее и, помогая себе руками, выпрыгнул из экипажа. Княгиня умоляла о помощи, но было не до нее. Нужно бежать, бежать прочь без оглядки. Он прислушался — стреляли справа, стало быть, бежать нужно влево. И он пробежал с полсотни шагов, когда из-за елей на дорогу выскочил всадник в тяжелой епанче и с пистолетом.

— Стой!

Санька кинулся в лес, проскочил между заснеженными ветками, упал, куда-то покатился, влетел в яму под выворотнем, утонул с головой в рыхлом снегу. Это было убежище — холодное, опасное, и все же убежище. Если свернуться клубком, сжаться, как дитя в материнской утробе, втянуть ноги под шубу, то, может, удастся переждать беду.

В том, что сильфы его по головке не погладят, Санька даже не сомневался. Менее всего он думал о Лизе, своих спутниках, княгине Ухтомской. Даже о Марфиньке он не тревожился — она была одной из веревочек, составивших сеть, в которую как-то непонятно угодил Санька. Надо было выдираться — и что значили поцелуи невинных губок в минуту смертельной опасности? Ничего!

В ту самую минуту, когда Санька проклял всеми известными гадкими словами госпожу Лисицыну, Лиза стояла на поляне — единственная женщина среди мужчин. Рядом Фролка, напротив — супруг, между ней и супругом оказался Матвеич. Юшка и Васька сидели верхом, Полкашка и его приятель Гришка Сыч держали коней.

— Нужно пробираться в Гатчину, — говорил Лисицын. — Не жить же нам тут в медвежьей берлоге! У нас нет ни овса для лошадей, ни провианта для нас.

— Гатчина далеко, верст тридцать, — отвечала Лиза. — А идти лесом. А ночь надвигается. Лучше сесть в засаду. Погоня невелика, десяток конных. А у нас пуль и пороха хватит на полк! Нужно подстрелить, сколько сможем. Слышишь, Матвеич!

— Лиза, не лезь не в свое дело. До Гатчины мы доберемся, пусть хоть к утру, — гнул свое перепуганный супруг.

— А ну как туда уже отправили курьера? — спросила она. — А ну как нас там уже поджидают? Нужно перебить эту погоню — кто бы ее ни послал!

— Это щенок.

— Тем более!

Лиза уже была в отчаянии — мужчины не понимали простых вещей. Ненаглядный супруг вместо того, чтобы обсудить план действий, таращился с надеждой на Матвеича — авось плешивый черт выручит, как выручил той ночью, взяв на себя все труды и предъявив наутро результат.

Матвеич посмотрел на Лисицына, посмотрел на Лизу. У него был свой хитрый замысел — сделать круг по лесу, вернуться к экипажу и забрать все, что можно. А там немало — и главным образом красавцы рысаки, которые ему самому страх как нравились. С такой добычей он бы повел людей — и тех, кого увлек в погоню, и тех, кто остался в столице, — куда-нибудь подальше от Санкт-Петербурга, можно бы даже в Муром. Его служба Лисицыным, в сущности, завершилась, больше они ему ничего не могли дать.

Началась она, когда княгиня Ухтомская хорошо ему заплатила, чтобы предупредил, когда Петр Васильевич соберется помирать. Потом, в ту бурную ночь, Николай Лисицын посулил золотой империал, если Матвеич, тогда еще молодой лакей Яшка, догонит беглого Евсея Ивановича. Он не догнал, но, как ему казалось, отправил на тот свет и схоронил на невском дне. Две недели спустя Матвеич получил вольную, но у него хватало ума не покидать Лисицыных — это был кров, защита, убежище. Им деваться некуда — он знал слишком много. И в трудные дни, когда князья Ухтомские или Николай Петрович проигрывались начисто, они все были необходимы друг другу, так и жили, терпя друг друга по необходимости.

Матвеичу раньше не приходилось выбирать между братом и сестрой, он как-то исхитрялся обоим угодить, но явно предпочитал господина Лисицына княгине Ухтомской. Брат был тугодум и охотно присваивал себе чужие замыслы, это Матвеича устраивало. Он знал, что при нужде сумеет внушить Лисицыну мысли, которые в тот момент необходимы. А княгиня, хоть и звала Яшенькой, сварлива и упряма, да и ее сынки доверия Матвеичу не внушали.

А сейчас как раз приходилось выбирать, но не между братом и сестрой, а между мужем и женой. Госпожа Лисицына говорила разумно, да послушать — значит признать ее право командовать. Такая командирша Матвеичу была ни к чему, ему собственного ума хватало. Достаточно одного господина Лисицына, который, став опытным игроком, мог бы в трудное время карточным промыслом прокормить ватагу.

Лиза уже кричала на мужа. Лисицын, ошалев, то называл ее дурой, то умолял прийти в себя. Матвеич наблюдал. Мысль устроить засаду ему нравилась более, чем искать в ночном лесу дорогу в Гатчину. Только не нравилось, что высказана она женщиной, явившей наконец свой ум и жажду власти. Матвеич бы предпочел хозяина — посмирнее и поглупее — и то до поры.

Он резко повернулся к Лизе, шагнул вперед, взмахнул рукой — и женщина, не успев отшатнуться, захрипела, схватилась за горло, и вместо слов изо рта вылетела кровь.

Лисицын, остолбенев, смотрел, как у жены подкашиваются ноги, как она не столь падает, сколь ложится на снег, разметав юбки и пытаясь зажать перерезанное горло.

Но крови в человеке не так уж много — с полведра. А пока стоишь, разинув рот, жизнь покидает женщину, с которой столько лет ложился в одну постель; женщину, которой почитай что не изменял, с дворовыми девками разве; женщину, которая целовала и ластилась, готовила на ночь целебное питье…

И прочие стоят, не шелохнутся, и дурак Фролка смотрит точно так же, разинув рот, не в состоянии пальцем двинуть.

Все — покинула. Нет больше той женщины. Есть труп и кровь, которая скоро застынет, замерзнет и тем скрепит смерть, словно бы красносургучная печать.

— Матвеич, что это?.. — без голоса спросил Лисицын. И услышал в ответ:

— Обуза, барин.

Глава двадцать шестая

Сборы в погоню были стремительны. Как будто сильфы ждали только знака. Пока Тимошка бегал за лошадьми, Выспрепар и Григорий Фомич заряжали пистолеты и ружья. Им помогала Миловида, причем оказалось, что эта пухленькая дама управляется с оружием не хуже мужчин. Федька, забившись в палевую комнатку, подальше от шума, видеть никого не желала и была даже недовольна, когда к ней заскочила босая Миловида и, опустившись на колени, вытащила туго сидевший нижний ящик комода. Тут Федька догадалась, что палевая комнатка была когда-то ее жилищем: в ящике оказались смотанные попарно дамские чулки, и шелковые, и шерстяные, а также сорочки и прочее исподнее.

Она так и не причесалась, пушистые волосы торчали дыбом, взор был безумный. Выхватив клубочек шерстяных чулок, Миловида села рядом с Бянкиной и быстро их натянула. Потом она отодвинула комод. Оказалось, он прижимал к стене довольно большой лук, из тех, которыми развлекается летом на прогулках светское общество. При луке был и колчан с оперенными стрелами. Взяв это странное добро, Миловида выскочила из комнаты.

Федька вышла в гостиную, молча подошла к столу, сгребла разложенные страницы Борискиного словаря и унесла их к себе. На нее не обратили внимания. Она услышала голос Световида, отдававшего распоряжения и требовавшего подходящей одежды — не скакать же по дорогам в парадном фраке и шелковых чулках. Голос был ей неприятен — она хотела тишины и потому сидела безмолвно, со словарем на коленях, как будто этим могла удержать Борискину душу возле себя.

На улице, к большому удивлению соседей, уже ждали шестеро гайдуков Светлейшего князя — плечистые молодцы, отменные наездники, очень довольные неожиданным развлечением. Поверх мундиров со шнурами, на манер гусарских, на них были плотные тяжелые епанчи. Задержка возникла из-за Миловиды — она непременно хотела ехать вместе с мужчинами.

— Обидно, право! — кричала она. — Все это дело я вместе с вами провела, а теперь дома оставляете? Нет, я тоже хочу видеть наше торжество!

Световид, быстро переодевшийся, в коротком полушубке, без парика, стоял перед ней и пытался внушить, что этот разговор — одна трата времени.

— Нет, нет, я хочу быть вместе с тобой, я пригожусь! — убеждала она. — Я в санях поеду!

— В каких санях?

— А Пахомыч на что?

Федька думала, что вот сейчас все уберутся — и она останется одна — со своим первым настоящим горем за всю жизнь. Но она переоценила собственное смирение перед лицом смерти. Молиться за новопреставленного раба Божия Бориса — дело правильное, и никто не помешает ей ставить за упокой свечки, подавать милостыню и заказывать поминания хоть до конца дней. Но отомстить за смерть друга, истинного друга, можно лишь сейчас!

В душе словно что-то взорвалось, полыхнуло светом, рассыпалось искрами. Вдруг стало ясно, что нужно делать. Федька быстро натянула подбитые мехом сапоги, а мужского костюма она и не снимала. Накинув полушубок, она поспешила на крыльцо и ахнула — всадников уже не было, умчались! Стояли только сани, в которые усаживалась сердитая Миловида, укрывала ноги полстью, а Пахомыч уже готовился ударить кнутом по конскому крупу. Федька кинулась к саням и шлепнулась рядом с ней.

— Ги-и-ись! — вскрикнул Пахомыч, и сильная лошадь, его гордость и лучшее имущество, взяла разбег.

Миловида, в мужском тулупе, замотанная платком, даже не посмотрела на Федьку.

— Скорее, Пахомыч, скорее, миленький! — повторяла она. — Ах, кабы и для меня лошадь привели!

Федька покосилась — трудно было представить эту женщину в ее неуклюжих юбках верхом. Но, зная Световида, можно догадаться — все сильфы обучены тому, что помогает и в драке, и в погоне.

Видимо, Пахомыч получил от Световида точные указания насчет дорог и поворотов. Он остановился только у шлагбаума на заставе. Солдат, заведовавший этим устройством, как видно, уже получил от сильфов вознаграждение — на вопросы Пахомыча отвечал быстро и толково.

— Так и есть, сударыня, Псковской дорогой поскакали, — сказал Пахомыч. — Но там они у каждого пня свернуть могут.

— Не у всякого, мой голубчик, — возразила Миловида. — У Лисицыных экипаж огромный, его по тропам не протащить. Будут ехать прямо и прямо…

— Коли не избавятся от экипажа, — сказал разумный Пахомыч. — Вместе с бабами…

— Туда ей и дорога! — воскликнула Миловида.

Федька молчала. Она поняла-таки, что Бориску убил человек, посланный господином Лисицыным, которого сейчас сильфы преследовали. Поняла она и то, что следить за домом Световида стали недавно. Третье понимание связано с исчезновением Румянцева. Он навел Лисицына на жилище врага.

Но думать о Саньке не хотелось. Слишком жива обида. И Борискина смерть оказалась таким потрясением, что уже не до танцев под снегопадом и прочих приятностей, связанных с ним. Все это не просто осталось в прошлом и словно было погребено под плотным белым снегом, а будет ли когда откопано — бог весть.

— Гони, Пахомыч! — приказала Миловида и повернулась к Федьке. — Ты знаешь ее, Фадетта?

— Нет.

— А я три года у нее в чтицах прослужила! В доме она — главная! Всеми вертит! Коли ее бросят вместе с экипажем — ты ведь поможешь мне ее изловить?

— Ты служила в доме Лисицыных?

— Да!

Если бы не скорбь, Федька бы живо сопоставила рассказы Дальновида, Световида и теперешнюю ярость Миловиды. А так — едва ль не версту проехали, пока она сообразила спросить:

— Румянцев у них?

— С собой потащили! И как бы по дороге не забыли в сугробе, с них станется!

— Господи Иисусе!

— Пахомыч, светик, гони!

Сани летели, звенели бубенцы, и все у Федьки в голове смешалось — беда и погоня, горе и злость. Она остро позавидовала Миловиде — у той все было просто! Мчалась вслед за друзьями, которых любила, чтобы наказать врагов, которых ненавидела. Она, сдается, была той, кого Световид принял в сестры.

А у Федьки в голове и душе образовалось противостояние — мертвый Бориска, истинный друг, против живого Саньки, из-за которого Бориска погиб. Кто бы мог предсказать, что в береговой страже разыграются такие страсти? Столкнулись две мысли, равно невероятные: сохранить верность Бориске, невзирая ни на что, и именно теперь, разжившись приданым, заполучить наконец Румянцева, невзирая ни на что!

— Не бойся! — крикнула Миловида. — Никогда ничего не бойся! Мы их догоним! Веришь?

— Да.

— Держи!

Она сунула Федьке в руку пистолет.

— А ты?

— У меня тоже есть. Выспрепар выучил меня стрелять из лука и из пистолета. Он знаток! Дальновид славно бьется на шпагах, Выспрепар стреляет как сам Феб!

Менее всего Выспрепар с его вывороченными губами, двойным подбородком, не в меру острым носом был похож на прекрасного греческого бога; во всяком случае, с балетным Фебом не имел ничего общего. А Миловида, очевидно, возомнила себя Дианой-охотницей, и это было смешно — с пышной грудью и не поддающейся шнурованью талией… Вот Федька была бы истинной Дианой, это и Световид говорил, а он видел все ее достоинства…

Вдруг осознав, что думает о какой-то ерунде, фигурантка резко отвернулась и стала смотреть на мелькающие деревья и верстовые столбы. Это разумнее, а если бы еще вспомнились молитвы, то хоть совесть была бы почище. Но из молитв на ум приходила лишь одна: «Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое, победы православным христианам на супротивные даруя и Твое сохраняя крестом Твоим жительство». Краткая молитва, и можно ее повторять хоть до одурения, и правильная молитва — победа необходима!

Навстречу бойко неслись ямщицкие сани, двуконные запряжки. Кричи не кричи — останавливаться не станут. Ямщики на государевой службе, им не велено тратить время на разговоры. Под тулупом у каждого — мундир с гербом на груди, и они этим дорожат.

Наконец попались возы с бревнами. Пахомыч придержал лошадь — длинные концы заносило, и ехать мимо возов следовало с осторожностью.

— Спроси мужиков, не попадался им навстречу большой экипаж темно-голубого цвета, — потребовала Миловида. — Запряжка гнедая, шестериком!

Пахомыч крикнул, возчики нестройно отвечали, что такой не попадался, а они с Александровской слободы идут.

— Куда ж они подевались? — сама себя спросила Миловида. — Пахомыч, голубчик, ты в здешних местах бывал? Ведь в Гатчину не одна прямая дорога ведет?

— Прямая-то одна, но можно ехать огородами, — сказал, обернувшись, Пахомыч. — Можно свернуть к Пулкову, да мы проскочили поворот.

— Где оно, Пулково?

— Вон там, впереди. Кабы не деревья, мы бы и новый храм Божий на горе увидели. Только дурак будет чесать по прямой проезжей дороге, где все его видят!

— Ты прав, Пахомыч. Должно быть, Световид догадался…

— Так что, ворочаться?

— Нет. Кати вперед. Коли что, мы их за Пулковым перехватим.

— Эй, эй! — закричал Пахомыч мерину. — Н-но, н-но! Пошел, детинушка! Врешь, не уйдешь!

Азарт погони заразителен — вот только Федька не желала впускать его в душу. Она словно копила ту силу, которая нужна, чтобы своими руками покарать убийцу Бориски. Расплещешь силу — в нужный миг и рука не поднимется.

За высокими елями, чьи разлапистые ветки у земли были длиной чуть не в сажень, грянули два выстрела.

— Стреляют, слышишь? Стреляют! — закричала Миловида. — Там — наши! Пахомушка, гони! Ну, будет дело!

Только безумная может радоваться перестрелке, подумала Федька, только совсем безумная.

— Там! — Миловида махнула рукой вправо. — Пахомушка, сворачивай!

— Да как же? Опрокинемся!

— Сани — не экипаж, а мы — не фарфоровые! Сворачивай в лес!

— Эх! — заорал извозчик и, высмотрев тропу, направил мерина между деревьями, поворотив так круто, что Федька с Миловидой чуть не улетели в еловые ветки.

Давно не езженная, присыпанная на два вершка снегом тропа была узка — только-только крестьянским саням впору. Легкие городские санки Пахомыча неслись по ней без затруднений, а вот экипаж бы не протиснулся.

— Что за черт, мы назад, что ли, катим? — изумилась Миловида.

— Не мы — тропа…

Лесным дорожкам закон не писан, кто и как их проложил, отчего вздумал, будто им положено петлять, — тайна великая. Миловида завертелась, пытаясь понять, куда движутся сани. Меж тем прозвучали еще три выстрела, и совсем близко раздался крик.

— Туда, туда! — велела Миловида.

— Застрянем!

— Не застрянем! Наши гонят их по лесу — а мы навпереймы! Фадетта, они хотят пешком уйти в Курляндию! Знаешь, сколько это верст? Шестьсот! — Миловида расхохоталась диким хохотом. — По пояс в снегу!

Если бы Бянкина хоть раз в жизни видела узника, обретшего свободу, она поняла бы буйное поведение Миловиды.

Мерин потащил санки по нетронутому снегу — не так скоро, как желалось бы. Миловида достала пистолет.

— Гляди, гляди, вот он!

Меж деревьев мелькнул и пропал всадник. За ним проскакал другой.

— Это Дальновид! Держись, Дальновид! Пахомыч, заворачивай! Вон, вон туда, в просвет!

Миловида встала в санях, держась за плечо Пахомыча. Впереди оказалась поляна. Там стояли две лошади, а всадники, сцепившись, катались по снегу. Федька тоже встала — и тоже опознала Дальновида, потерявшего в пылу погони шапку. Его противник был вооружен длинным ножом, и Дальновид старался отвести руку с лезвием от горла, но трудно было хрупкому сильфу управиться с крепким детиной.

И, как на грех, санки застряли. Федька соскочила в снег и, высоко задирая ноги, побежала к Дальновиду. За спиной громыхнул выстрел, Федька обернулась — Миловида стояла с дымящимся пистолетом. А драка в снегу меж тем продолжалась. Безумная сильфида, так хвалившаяся своей ловкостью, промахнулась.

Дальновид уже оказался внизу и едва удерживал руку с ножом. Федька, размахивая пистолетом, скакала по глубокому снегу, с ужасом понимая, что не успеет. Вдруг противник скатился с сильфа, словно бы скинутый незримой силой. Тут же Дальновид, упершись рукой, вскинулся на колени. И Федька, подбежав, увидела, что из шеи неприятеля торчит оперенная стрела, а он за эту стрелу держится.

Миловида стояла в санях с луком в левой руке.

— Так-то оно надежнее будет! — крикнула она. — Где Световид, где все?

Ответом были два выстрела, один за другим, грянувшие совсем близко.

Дальновид склонился над раненым и отнял у него нож.

— Черт знает что! — воскликнул он. — Крови вроде немного, а что-то ты ему крепко повредила!

— Он жив? — спросила, подбежав, Федька.

— Жив! Вязать надо.

— Чем?

— У Пахомыча всегда с собой полно всяких веревок.

— Застрял я! — крикнул Пахомыч. — На корневище, что ли, налетел! Без подмоги не выдерусь!

— Экий ты статуй нечестивый! Сейчас помогу! Стереги его, Фадетта. Коли что — стреляй, — и Дальновид побежал к саням.

— Этот и есть главный злодей? — спросил он, подавая Миловиде руку, чтобы свести ее с саней.

— Нет, это Полкашка. Хорошо, что не ушел!

— Чудом не ушел! Пахомыч, слезай, будем сани вызволять. Да веревки доставай. Я тебя знаю, у тебя под сиденьями целый амбар добра. Что, Миловида, справедливость торжествует?

Пухленькая сильфида в мужицком тулупе, хорошо знакомом Дальновиду, потому что в нем не раз исполнялась роль дворника с лопатой, быстро обняла сильфа и поцеловала в щеку.

— Погоди, я Пахомычу помогу, — сказал он. — И к нашим. Они там Лисицына с каким-то плешивым в яму загнали, отстреливаются. Их кучер гайдука ранил, Выспрепар какого-то урода подстрелил. Все прекрасно!

Федька смотрела на раненого, опустив пистолет. Она узнала его и страх как боялась, что если прицелится, то выстрелит.

Это был он — убийца, зарезавший Бориску и гнавшийся за ней самой до Смоленского кладбища. Господь услышал молитву и отдал злодея ей в руки. Не в беззащитные руки, а в вооруженные!

Но из злодеевой шеи торчала стрела. Выстрел, спасший Дальновида, оказался роковым для Федьки — она не могла пристрелить раненого. Злодей, видно, что-то понял — он открыл глаза и уставился на Федьку. И он попытался что-то сказать, но не вышло — только понапрасну дергались губы, открывая беззубые десны.

— Лежи тихо, ирод, — сказала Федька. — Не то пристрелю.

— И-эх! И-эх! — вскрикивали разом Дальновид с Пахомычем, приподнимая сани и высвобождая их из нечаянной ловушки. Наконец получилось, и Пахомыч повел под уздцы серого мерина туда, где Федька сторожила убийцу. Дальновид шел следом и чесал в затылке. Вид у него был озадаченный.

Миловида же стояла среди невысоких елок, боясь сделать шаг, — снегу там было выше колена, а она пустилась в погоню в тех самых туфлях на трехвершковых тоненьких каблуках, в которых ходила по лисицынскому дому, исполняя обязанности чтицы, а потом бежала вдоль Фонтанки.

Дальновид был опытен во многих делах, но вязать пленников ему, сдается, еще не доводилось. Да и злодей от предсмертного отчаяния стал брыкаться. Кое-как его спутали и уложили в санях. Потом Пахомыч, мужичище крепкий, вернулся за Миловидой и на руках принес ее, чтобы усадить рядом с пленником.

— Ступайте туда! — велел, показав рукой, Дальновид. — Да поскорее! Я — к нашим!

Он поймал свою лошадь и ловко вскочил в седло.

— Я с тобой! — закричала Федька. Она боялась оставаться с убийцей — а ну как пройдет оцепенение и проснется ярость?

— Сумеешь?

— Световид выучил!

— Успел?! Погоди…

Дальновид поймал поводья коня, принадлежавшего убийце, и не дал ему сойти с места, пока Федька забиралась в седло. Стременные путлища оказались длинноваты, она не знала, что с ними делать, а Дальновиду тоже не пришло в голову их укоротить, как это сделал Световид. Он поскакал вперед, и Федька поскакала следом, не так уверенно, как на первом своем уроке конной езды, но без особого страха.

Поляна, где они оказались, была куда больше той, на которой взяли в плен убийцу. И там, похоже, дело уже шло к концу. Григорий Фомич охранял двоих связанных мужчин, один был кругломордый красавчик кучер, другой — чернявый, с окровавленным лицом. Тут же стояли лошади.

— А, Дальновид? Поезжай туда, там где-то кричала Ухтомская, — сказал Выспрепар, заряжавший пистолеты. — Надобно дуру изловить, не то пропадет. Совсем рехнулась.

— А что Лисицын?

— Окружили. Его клеврета ранили. Заряды у них еще не кончились. Ничего, сейчас их Световид оттуда выковыряет.

За Ухтомской, которой каким-то чудом удалось выбраться из экипажа, пришлось погоняться — поняв, что от нее не отстанут, она затаилась под елью. Дальновид хвалился, что умеет ходить в лесу по следу, что его этому мастерству учил сам Световид, а того — покойный дед, знатный охотник. Но взрытый тяжелыми стегаными юбками снег оказался лжецом — поди додумайся, в которую сторону бежала оставившая широкую борозду дама.

— А если не поймаем? — спросила Федька.

— Лучше бы поймать. Она может замерзнуть насмерть — и это для нее еще не худшая судьба. Может каким-то неимоверным чудом выбрести на дорогу и добраться до Гатчины. Оттуда мы ее вытащим, но не сразу и с приключениями. А когда вытащим, ей за многое придется ответить. Хотя касательно отравления — ох, не она, сдается мне, виновата! Да ведь Световида не разубедишь! Стой…

Дальновид достал пистолет из седельной кобуры и выстрелил в середину ели. Под тяжелыми заснеженными ветками кто-то вскрикнул, завозился.

— Ты ее ранил!

— Нет, Фадетта. Я выше головы стрелял. Вот разве что она потащилась в лес, сперва велев всчесать себе космы на аршин вверх, как носили десять лет назад. Заезжай справа…

Выходить из-под ели княгиня Ухтомская наотрез отказалась.

— Заговаривай ей зубы, — шепнул Дальновид. — Обещай хоть черта в ступе, только чтобы она отвечала. Говори, что есть сильный покровитель, замолвит слово за ее сынов. Ври, что хочешь…

Сам он соскользнул с коня и пошел в обход, широкой дугой.

Федька же действительно принялась нести чушь, повторяя доводы Дальновида, и даже государыню с ее царственным милосердием приплела, когда под елью началась истинная война с криками и матерной руганью. Раздвигая ветки, высунулся Дальновид.

— Сюда! — крикнул он и, когда Федька подъехала, дал ей веревку. — Отступай, тяни, сейчас мы ее светлость вытащим! Так, сказывали, раньше татары в полон уводили — привяжут арканом в седельной луке, хошь не хошь — беги следом!

Когда злую, как целая преисподняя чертей, княгиню доставили на поляну, уже темнело, и Потап мастерил факелы.

— Слава те, Господи, вот и вы, — сказал он.

— Где гайдуки? — спросил Дальновид.

— Пленных увели. Ох, и сердит же господин Лисицын! Истинный турка-делибаш!

— Где Световид?

Потап огляделся по сторонам.

— С гайдуками поехал, поди, коли тут его нет. И господин Выспрепар с ним.

— Всех мы выловили?

— Нет, не всех. Плясун пропал. И госпожу Лисицыну не отыскали. Ловок же он, коли умудрился ее вывести по лесу к жилью.

— Надо бы сыскать.

— Надо, — согласилась Миловида, сидевшая тут же в санях, рядом с раненым; он еще жил, а стрелу она обломила, оставив полтора вершка древка. — Однако ж ночь на носу. И ничего мы не найдем в потемках. Должно быть, не бывает в свете полной победы.

Сейчас она уже не имела безумного вида, угомонилась, притихла.

— Я твой должник навеки, — сказал Дальновид, подъехав к саням и спешившись.

— Просто диво, что я сдуру взяла с собой лук. Ни один пистолет не имеет такой меткости.

— Да, ни один.

Они замолчали, словно не зная, что бы еще сказать. Федька с высоты седла глядела на них и хмурилась. Ей очень не нравилось, что Световид ускакал, не сказав ей ни единого слова ободрения. То, что пропал Румянцев, ей тоже не нравилось. Кончился бой, в котором все просто, вот — наши, вот — враги, и вновь вернулись сложности и недоразумения жизни, и вспомнился Бориска, бедный Бориска, и странная мысль родилась: считать ли стрелу в горле достаточным возмездием?

Двое мужчин было в ее жизни, и один лежал сейчас мертвый на съезжей Васильевского острова, а второй сгинул в зимнем лесу. Он бежал с женщиной, виновницей многих бед, и сам немало нагрешил. Судьба его туманна, но вместо тревоги Федька ощущала нечто иное; если выразить одним словом: поделом!

Однако и тревога имела место — она хотела видеть Световида, хладнокровного и рассудительного, чтобы он, хотя его поучения в последнее время вызывали у Федьки большое недовольство, сказал что-то умное, успокоил, усмехнулся и объяснил, что никакой беды с Румянцевым не случится, и эту страницу жизненной книги лучше бы перевернуть навеки. И напомнил бы о приданом, с которым и не такого жениха можно заполучить… хотя он вряд ли стал бы говорить о женихах с женщиной, потерявшей друга…

— Потап Ильич, он точно ускакал с гайдуками? — спросила Федька.

— А куда бы ему еще деваться? — вопросом же ответил Потап. — И мы сейчас покатим следом. Там на дороге перевернутый экипаж был, они его, поди, под тюрьму на колесах приспособили. Так что надобно придумать, как дам везти.

Он имел в виду, что Миловида, княгиня Ухтомская и раненый в санях могут не поместиться — одни юбки Ухтомской чего стоили.

Княгиня со связанными впереди руками стояла у санок под присмотром Никитина. Но сильфу было довольно того, что он держит в руке конец веревки. Сам он смотрел на Миловиду, хотя мрак уже съедал очертания ее круглого личика.

Потап меж тем стал зажигать факелы.

— Держите, сударь, — первый факел он вручил Дальновиду. — И вы, — сударыня.

Федька взяла второй факел, а третий он оставил себе, были еще и запасные. Огонь, озарявший лица, произвел неожиданное действие.

— Александра Михайловна… — тихо сказал Дальновид. — Я человек нелепый и непутевый. Я сочинитель и искатель приключений. Но у меня есть одно доброе качество — я не пью водки. Не допустите, чтобы я его лишился…

— Ты сбрел с ума, — ответила Миловида.

— Коли я вам не противен… а я уж давно… лучшей, чем вы, не знаю…

— Это будет бешеная семейка, почти как в Миробродовой комедии. Муж — сочинитель, жена — французские басни переводит и за книжками света Божьего не видит. Нужно ли так смешить людей? — спросила Миловида. — Оттого лишь, что я удачно пустила стрелу?..

— Нет, нет! — закричал Дальновид. — Сашенька, нет!

И это «нет» оказалось тем тайным знаком, тем чуть ли не гласом Божьим, который словно бы отверз Федьке некое тайное зрение и пробудил загадочные способности. «Нет» означало — тут сейчас была сказана неправда, не верю, душа кричит: все не так! Она повернула коня и, подняв повыше факел, поскакала в лес.

— Стой, куда? — заорал ей вслед Потап.

Но умный конь уносил по тропе, которой она перед собой не видела; уносил скоро и ловко, не задевая о деревья на изгибах и поворотах. Чутье, до сих пор молчавшее, подсказывало ей: а теперь прямо, а теперь направо. Словно бы вдали звучала музыка и звала — та, недосягаемая, дуэт Прометея и Пандоры.

В музыке, которая на сей раз пренебрегла звуками, всеми этими диезами, бемолями и аккордами, жили двое — разбудивший божественным огнем девичью душу Прометей и впервые увидевшая мир Пандора. Она исследовала мир, трогала его, удивлялась ему, он вел ее, учил, опекал, ласкал и вдруг сам сделался для нее целым миром. Но ни один сочинитель чакон и пассакайлей, сарабанд и мюзетт не мог бы передать звуками того страха, который несла эта развалившаяся на бессвязные, противоречащие друг другу, звуки и заново воплотившаяся в ином качестве музыка. Если бы Федька могла хоть минуту подумать, она бы нашла имя состоянию своему: наваждение.

Но она скакала ночным лесом, скакала на поиски, а чего — сама себе признаться боялась, до того глупа была ее мысль и нелепа тревога. И случилось истинное чудо — вдруг из-за деревьев с криком: «Стойте, ради Христа, стойте!» — явился человек и едва не кинулся под конские копыта. Огонь факела осветил его лицо — это был Санька Румянцев.

Федька уставилась на него, как будто он опустился в лес прямо с нарисованных облаков, на глуаре, подножие которого было украшено деревянными позолоченными крыльями. Посмотрела, махнула факелом и — промчалась мимо. Это лицо было из какой-то другой жизни, из балета, который шел в совершенно другом театре. До чужих спектаклей Федьке не было дела.

— Да стой же, Федька, стой! — кричал вслед Санька, измученный, перепуганный, потерявшийся.

Но беспокойство о нем было бы несуразным, да и не могло зародиться в душе, вместившей сейчас совсем иную тревогу. Словно сам Господь бросил коню под копыта нужную тропу. Она вывела на поляну.

Снег был разрыт, как будто плясали и дрались кони. Свет от факела полетел по ней — и взгляду явилась картина: лазоревое сверкающее даже ночью пятно, причудливо разметавшееся, и рядом — черное, как скорбная человеческая фигура.

Федька подъехала, очертания стали четче, фигуры — вразумительнее. Она увидела лежащую женщину с неподвижным мертвым лицом. Женщина смотрела незрячими глазами в ночное небо — мира страстей человеческих для нее уже не существовало. А рядом сидел на снегу Шапошников, держал ее за руки, смотрел в лицо и тоже не двигался. Неподалеку валялись его шапка и погасший факел.

— Световид? — спросила Федька.

Он не ответил.

И тут Федька все поняла. Если бы в снегу лежал мертвый Санька Румянцев — она тоже села бы рядом и молчала, глядя ему в лицо, и молила Бога об одном — чтобы поскорее перестать ощущать себя и уснуть. Мороз — отменный помощник. И, сказывали, те, кто замерз во сне, улыбаются…

Это уже было однажды — страстное желание прервать собственную жизнь усилием воли! И способ избран тот же — выйти из дому, не одевшись, а потом шагать, и шагать, и шагать, обнимая себя руками, и упасть в снег, и потерпеть холод еще немного. Такое возможно, если умирает любовь, а ты спешишь ей вдогонку.

Но той Федьки, что хотела бы отдать душу и жизнь за любимого, на свете больше не было, и из ее души вылупилась другая — больше, сильнее, умнее и яростнее прежней. А скорлупки — наступить, чтобы хрустнули, и — все…

Она соскочила с коня и подбежала к мертвой Лизе и уходящему из мира живых Световиду. Допустить этого она не могла!

— Дурак! Болван! — закричала Федька, схватив Шапошникова за плечо и тряся изо всех сил. — Опомнись!

— Нет, — тихо ответил Световид.

Теперь стала ясна истинная причина его ненависти к Лисицыну, отнявшему все — и богатство, и любимую невесту. То, что заставляло его жить, пропало, рухнуло. Он не сумел спасти — и если вместе не жить, то хоть умереть. Теперь-то уж вовсе напрасно бы старались Дальновид, Выспрепар и Миловида, рассказывая ему правду о Лизе. Он знать не желал правды — и смерть Лизы его от правды освободила. Теперь она была той, с которой его разлучили, восемнадцатилетней, чистой, безгрешной. Все ее замыслы, все ее дела стали вдруг недействительны. А он, с сединой в коротко стриженных волосах, — был сейчас двадцатилетним. А ночь — вообще вечной, как та, что ждет за могилой.

— Не смей! Не пущу! Не дам! — выкрикивала Федька. — Помогите! Дальновид! Сюда, ко мне!

Ответа не было. А Световид наклонился вперед и лег всем телом на мертвую Лизу, лицом, губами — к ледяной крови.

— Господи, да что же это? Световид! Дмитрий Иваныч! Господи, Господи…

Федька понимала, что ее крик могут не услышать. Впору было подпалить лес, чтобы столб огня стал знаком для Дальновида и Потапа.

И вдруг Бянкина поняла, что может сделать. Воткнув в снег факел, она побежала к коню. Чей он — она понятия не имела, но при седле были кобуры-ольстры. Моля Бога, чтобы в них нашелся хоть один пистолет, Федька провела рукой — и ощутила округлую рукоять.

Она вытащила оружие, попыталась выстрелить — он оказался разряжен. Второй не дал осечки, громкий выстрел пронесся над лесом, и пуля улетела куда-то к луне.

Световид не шелохнулся. Федька подошла, хотела погладить по плечу, но удержалась. Она сама ударила бы того, кто в такую минуту вздумал ее ласкать. Молча взяв факел, она вскарабкалась на лошадь и подняла огонь над головой, чтобы его было видно издали.

Сильфы слышали выстрел, они должны забеспокоиться и прилететь. А она будет ждать — потому что может сделать для Световида только это. Ждать и молиться, чтобы факел не погас.

Оба окаменели — она с факелом, он над телом мертвой невесты. Сколько это длилось — уму непостижимо, минуты и секунды не годятся для этого состояния человеческой души. Но что-то произошло — Световид пошевелился, сел, повернул голову, уставился на огонь.

Федька смотрела на него неотрывно. Два взгляда образовали незримую нить, которая натянулась, задрожала, и от одних глаз к другим потекла жизнь.

Эпилог

Давали «Прибытие Венеры на остров Кипр». Последний спектакль в Каменном театре — на лето публика разъезжалась.

Перед самым началом Анюта Платова подошла к занавесу и выглянула в нарочно устроенную дырочку — хотела убедиться, что купец Шерстобитов, заменивший в ее хозяйстве откупщика Красовецкого, сидит в ложе и готов любоваться ее плавной выступкой и прелестными ручками. Но глядела она недолго — отбежала в глубь сцены, туда, где у греческого пейзажа с храмом на холме, вплотную к морским волнам, уже стояла береговая стража.

Санька, одетый сатиром, в коричневых штанах и кафтанчике, с фальшивой леопардовой шкурой через плечо, увидев, что дансерка спешит к нему, даже испугался — пусть весь театр знает про их амуры, но зачем так-то открыто?

Но Анюта была в смятении и обратилась к фигуранткам.

— Матушки мои, или я умом тронулась, или в ложе сидит наша Федька!

— Где? — первым спросил Васька-Бес, а Малаша побежала к дырочке.

— Слева!

— Ты сдурела!

Вслед за Малашей поспешили Наталья и Анисья Буревая. Потолкавшись сперва, они поочередно выглянули в зал и прибежали к заднику с докладом: точно Федька Бянкина!

— Платье на ней — как у княгини, вся грудь в алмазах! И рядом кавалер — глядит князем! — выпучив глаза, говорила Наталья. — В соседней ложе княгиня Голицына — и она с нашей-то Федькой уж так угодливо разговаривает!

— Так это что же? Мы думали, ее какой-то урод на содержание взял? А он на ней женился! — поразился Трофим Шляпкин.

— С любовницей-то княгиня и рядом бы не села, задрамши нос из ложи бы выскочила, — подтвердил Сенька. — Супружница, стало быть… Слышь, Румянцев?

— Не урод, братцы, не урод, то-то и беда! — выпалила Анюта. — Знатный кавалер, такому свистнуть — все наши девки сбегутся, счастливы будут услужить! Статный, плечистый, взгляд — соколиный! Там за ними еще пара сидит, как голубки, и еще кавалер — все богато одеты!

— И все-то ты в дырку разглядела, — съязвил Бес. — Вот ведь рябой нашей вороне удача…

— Да я бы с ней и спьяну не лег, — гордо объявил Петрушка. — На роже черти горох молотили…

Румянцев молчал. Про чертей и горох он много лет назад сказал первым — от него и пошла эта присказка.

Федька после того лесного побоища пропала, да так основательно, что театральное начальство обыскалось. Даже жалование не приехала забрать. Санька, которого несколько раз тягали в управу благочиния и выспрашивали о его похождениях, даже спросить о ней боялся. При первом же допросе у него отобрали роковой перстень — сказали, что не беспутному фигуранту носить на пальчике целое состояние. Единственное, что он узнал, — судьбу Марфиньки. Докторам-немцам удалось ее исцелить, но не очень удачно, и Красовецкий повез ее поправляться в Италию. Поговаривали, что перед отъездом он на ней повенчался.

Театральное начальство, не имея от Федьки никаких сведений и подав в полицию явочную, некоторое время спустя прекратило этим делом заниматься, из чего следовало — жива, цела, как-то о себе известила. Береговая стража, обсудив это, придумала Федьке брюхатость с родами и более о ней не толковала — других забот хватало. И вот ведь где вынырнула…

Приехала полюбоваться на Румянцева в роли восьмого сатира, предпоследнего с краю…

— По местам, по местам! — закричал, пробегая, танцмейстер. — Начинаем!

Береговая стража, разбежавшись и став в фигуры, замерла. Оркестр, проверявший, как настроены инструменты, смолк. И зазвучала увертюра старого доброго балета с монументальными чаконами, завершающими каждый акт.

Балет был, в сущности, ни о чем — подобие сюжета служило оправой для дивертисмента, в котором Санька был поочередно пьяным сатиром, пастухом и греческим моряком — успевай только переодеваться! Береговая стража, которую балетмейстер загонял вконец, ждала антракта, как манны небесной. И, когда опустился занавес, разбежалась по своим половинам — мужской и женской.

Костюмеры заранее разнесли приготовленные костюмы. Рассиживаться было некогда — береговая стража стала поспешно переодеваться.

Васька-Бес стоял со спущенными штанами, когда дверь приоткрылась и в уборную заглянул парнишка, сын истопника.

— Дяденька Бес, тебе записка.

— Я те! — прикрикнул на него Васька. Парнишка отскочил, сложенный листок упал на пол.

Бес подобрал записку, развернул, прочитал, шевеля губами, и рассмеялся.

— Ну, прощай, береговая стража! — крикнул он. — Сколько ты крови у меня высосала! Все! Есть Господь на небесах! Ухожу!

— Куда? — спросил изумленный Трофим.

— Куда зовут!

И Бес прочитал те несколько строк, что были в записке:

«Коли ты, Вася, хочешь жизнь свою переменить и сделаться человеком уважаемым, я рада буду услужить тебе в этом. Приходи в любое время в Конюшенную, спроси дом господина Тропинина. Там тебя ждут и всегда тебе будут рады. Мой муж поможет тебе определиться в любую должность, к которой ты способен. А коли придешь с невестой, я приму ее и из своего дома снаряжу под венец.

Федора Тропинина».

— Матерь Божья… — прошептал Сенька-красавчик. — Вот те и рябая образина…

— Ну, Господи, благослови! — воскликнул Васька, подтягивая штаны. — Не поминайте лихом, братцы!

И шагнул к двери.

— Ты куда, дурень? — крикнул вслед Петрушка.

— Свататься! К Малашке!

Не дожидаясь глумливых советов, Бес выскочил из уборной.

Санька сидел на табурете безмолвно и почти не дыша. Вот ведь как все странно обернулось… Куда ж подевалась Федькина любовь? Могла ведь она, став богатой замужней дамой, хоть что-то сделать для человека, по которому четыре года тосковала и томилась! А нет же — Ваське-Бесу протежирует! Единственному! Прочих — забыла, и с фигурантом Румянцевым вместе… Но почему Ваське? Неужто меж ними что-то было настолько тайно, что береговая стража не пронюхала? Теперь Васька, женившись на Малашке, в гору пойдет. В лучшие дома танцевальным учителем позовут. Может, в Театральную школу возьмут или в Москву, в Петровский театр, не танцевать, а самому танцы ставить. Там, в Москве, с этим попроще… А тот, кого любила, так и сгниет в фигурантах! За что?..

В дверь заглянул надзиратель Вебер, обвел взглядом полуодетых танцовщиков, хмыкнул, погрозил кулаком:

— Ишь, расселись! Антракт кончается, а они тут сидят! Живо, живо, живо! Господа береговая стража — через пять минут ваш выход!

Content

Дарья Плещеева
Береговая стража

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Эпилог