Татьяна Хвостенко

Московский Монмартр. Жизнь вокруг городка художников на Верхней Масловке. Творческие будни создателей пролетарского искусства

Аристократам духа – моим дорогим современникам – сердечно и нижайше.

Татьяна Хвостенко

© Менделеева М. В., текст, 2025.

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Из воспоминаний Татьяны Хвостенко

Как появились первые дома художников

В 1925 году общее собрание художников Москвы приняло решение построить в Москве кооперативный дом. Деньги на коллективное строительство взялись достать Павел Радимов и Евгений Кацман.

Кацману позировали члены правительства: он умел, сохраняя несомненное сходство с моделью, создать приукрашенный образ и рисовал портреты ведущих партийных руководителей и советских военачальников. Во время сеансов художник вел с ними задушевные беседы.

Мастерскую Радимов и Кацман делили со Стефанией Уншлихт, женой заместителя наркомвоенмора Иосифа Уншлихта.

Стефания Арнольдовна была художницей. Когда они с мужем были в Польше, у их дочери случился приступ аппендицита. Во время операции в больнице неожиданно отключили свет, и девочка умерла на операционном столе. Стефания Арнольдовна места себе не могла найти после смерти дочери, и Уншлихт решил познакомить ее с художниками, чтобы работой она могла заглушить боль. Он выбрал Евгения Кацмана, Кацман позвал Радимова, и им троим, вместе со Стефанией, была выделена мастерская в Кремле.

Атмосфера в мастерской была почти семейной: к художникам частенько заходили Рыков, Бухарин, Томский, Рудзутак, Ворошилов, Демьян Бедный и даже Сталин. Некоторые приходили с женами.

Тринадцатого февраля 1929 года Кацман начал портрет Рыкова. «Некрасивый очень, – записал потом художник в дневнике, – но вместе с тем похож на Чехова. Лицо сложное для портрета, отличное. Глубокие морщины от носа к губам, глаза серо-голубые, позирует ужасно. Начал с чтения «Правды». Я сказал, что это редкие минуты, когда «Правду» приходится ненавидеть. Попросил позировать без газет. Просидели около часа».

Выбрав момент, Кацман и Радимов рассказали о проекте дома, где художники смогли бы жить по-человечески: ведь Рыков совсем недавно помог вахтанговцам со строительством их кооператива, дом за год выстроили.

– А вы как долго планируете строить? – спросил Рыков.

– Года полтора.

И Радимов стал говорить, что в этом же доме можно будет устраивать выставки не только художников, но и, например, собак, так что строительство окупится.

– Мы так и укажем в докладной записке, что это будут помещения для художников и собак.

Рыков смеялся.

Получив резолюцию на заявлении, подписанном большой группой художников, Радимов и Кацман стали «двигать» это заявление через Моссовет. На настоящий многоквартирный дом надежды было мало, проголосовали за строительство общежития. Но тут вступились наркомы Луначарский и Бубнов, и в Моссовете при повторном голосовании все-таки решили строить дом художников с мастерскими. На это строительство нищее Российское государство по просьбе Уншлихта и с разрешения Ворошилова выделило миллион рублей.

Начали делать эскизы, выбирать место; остановились на пустыре, оставшемся от сгоревшей кинофабрики Ханжонкова. Пустырь обступал вековой Петровский парк, где художники могли бы писать пейзажи; через несколько трамвайных остановок начинался лес, примыкавший к Тимирязевской сельхозакадемии. Сначала предполагалось построить несколько домов художников, выставочный зал и гараж. Но выделенных средств не хватало, и художникам пришлось доплачивать свои деньги.

В 1930 году вблизи восточных ворот центрального стадиона «Динамо» появился первый в Москве дом художников – дом № 15 на Верхней Масловке. Он возвышался над двухэтажными деревянными еще дореволюционными постройками. Совсем недавно в этом стародавнем уголке Москвы с могучими липами и кленами жили в основном цыгане знаменитого «Яра». Вечерами казалось, что вот-вот в этих патриархальных романтичных домиках с резными, как кружево, наличниками зажгутся свечи, а на просторные террасы выйдут цыгане в цветастых ярких нарядах и запоют знаменитый романс «Что так грустно?».

Вот первые жильцы дома № 15:

Е. А. Кацман, Е. А. Львов, С. Д. Тавасиев, скульптор В. А. Сергеев, Е. П. Шварц, С. С. Алешин, Г. М. Шегаль, П. Д. Покаржевский, К. Молчанов, Б. В. Иогансон, С. М. Луппов, Чашников, Белянин, Шестопалов, К. И. Максимов, Ф. К. Лехт, Е. Ряжский, Кутателадзе, А. К. Кибрик, Коршунов, Л. Н. Соловьев, К. А. Корыгин, Немов, Шухмин, А. М. Каневский, Н. М. и Н. Я. Никоновы.

Павел Радимов получил квартиру самым последним, на первом этаже.

Наша семья переехала на Масловку из Большого Тишинского переулка в 1934-м, когда мне исполнилось шесть лет. Нам дали квартиру в доме № 6 на Петровско-Разумовской аллее, построенном для художников-холостяков. Почему этот дом так называли, непонятно: почти все новоселы были семейными, а у некоторых уже и дети были. Дом выходил одной стороной к дороге, а другой – на не огороженный еще участок парка у стадиона «Динамо». Глухая окраина, за окном шумели вековые пихты и липы, из окон был виден большой пруд, где мы ловили карасей. На лугу у пруда паслись козы, останавливались табором цыгане; Иогансон, отец и Черемных писали там этюды. Под окном проходила узкая немощеная улица, вся в рытвинах и ухабах. После дождя образовывались большие лужи, по которым мы пускали кораблики.

Наш двор окружал деревянный забор из высокого редкого штакетника, так что с улицы было видно, что творится во дворе. Как-то мама, папа и я возвращались поздно и увидели, что у забора сложены какие-то вещи. Мы позвали дворника Степана и… предотвратили кражу у Константина Александровича Вялова.

Обитатели Масловки

Они живут в моей памяти, ведь когда-то я встречала их ежедневно.

Вот Игорь Эммануилович Грабарь – маленький, толстенький, в очках с тонкой оправой, он еле втискивался в крошечный лифт, а я забивалась в угол, чтобы закрылись дверцы.

Сергей Васильевич Герасимов. Голова с оттопыренными ушами крепко сидит на прямой упругой шее. Он что-то шумно рассказывает, буравя взглядом собеседника.

Павел Петрович Соколов-Скаля – немного прищуренные карие глаза, аккуратная небольшая голова венчает громадную фигуру, глянцевитые сапоги туго обтягивают икры. Он казался мне Гулливером среди лилипутов, держался независимо и на все имел свое мнение; если ему что-то не нравилось, прекращал спор единственной фразой.

А вот в проеме входной двери появляется Василий Алексеевич Ватагин в своей черной бархатной шапочке. Слышу его голос, тихий, слабый после тяжелой работы в мастерской…

Вот подкатывает к дому черная «Волга». Из нее выходит хозяин – красивый, улыбчивый Георгий Васильевич Нерода.

Легко и весело сбегает по лестнице элегантный Федор Семенович Богородский: пальто с бобровым воротником, начищенные до блеска ботинки – все по последней моде. Роскошная шевелюра с заметной проседью.

Часто художники, встречаясь на лестнице, останавливались, чтобы обменяться новостями. Обычно Богородский задерживался на третьем этаже с супругами Серафимой Рянгиной и Борисом Яковлевым. Не только меня удивляла эта пара. Она – небольшого роста, с плохой фигурой и кривыми ногами, с плоским невыразительным лицом. Он – красивый и интеллигентный. Рянгина входила во все комиссии и стояла, как говорится, у руля. Когда она умерла, Борис Николаевич женился на сравнительно молодой Валентине Васильевне Курильцевой, искусствоведе. На другой день после свадьбы я услышала на лестнице, как Федор Семенович добродушно подкалывал смущенного новобрачного:

– Ну что, Боря? Усики и волосы подкрасил, хочешь моложе казаться?

И добавил что-то традиционное насчет «рогов». Боря только слабо отбивался от шутливой атаки Богородского.

Были на Масловке и жильцы другого склада. Помню Владимира Евграфовича Татлина: худой, немного сгорбленный, с серо-охристыми седоватыми волосами, внимательные глаза, а под глазами мешки. Одет в вязаную жилетку и черные обвисшие брюки, он молча, едва кивнув головой, проходит мимо веселой братии, обсуждающей во дворе последние новости в МОСХе и во «Всекохудожнике».

Около десяти утра из второго подъезда выходили Гавриил Никитович Горелов с женой Татьяной Николаевной; они направлялись в мастерскую. Горелов – в прошлом ученик Ильи Ефимовича Репина, он дружил с моим отцом, очень любил меня и охотно со мной беседовал, хотя с другими был немногословен.

Наши дворники

Мы очень любили наших дворников, Степана и дядю Васю. У Степана было четверо детей и большое хозяйство: во дворе стоял одноэтажный дом с большим сараем, где помещались корова, коза и множество кур. Там же хранились огромные маски репрессированного скульптора Николая Шалимова. Я дружила с дочкой Степана Шурой. Степан слыл очень добрым человеком (был из раскулаченных), во время войны он меня подкармливал молоком. Двор Степан содержал в образцовом порядке, и именно он посадил липы. Уже давно нет ни забора, ни одноэтажного дома, ни Степана и его доброй жены, а липы выросли и превратились в огромные деревья, цветут, благоухают.

Кроме Степана, в подвале дома № 15 жил дядя Вася с двумя дочками. У него была ломовая лошадь с телегой, на которой он зимой вывозил со двора снег, а летом возил уголь для отопления дома. Он часто сажал нас в телегу и катал вокруг «Динамо». В его каморку можно было пробраться, только перелезая через кучи угля. Однажды, это было под Новый год, подвыпившие два Федора – Шурпин и Решетников – попросили у него телегу. Впрягшись в нее под хохот всего двора, они покатили вдоль трамвайной линии по Масловке, а вернувшись, почему-то решили затащить телегу в коридор. В просторных коридорах пятнадцатого дома часто работали молодые художники, рисовавшие к праздникам вождей. Увидев портреты, наши герои сбегали в мастерскую за красками и стали переписывать их, ловкими мазками придавая вождям карикатурный вид. Но этого им показалось мало. Бросив взгляд на большую картину «У гроба Кирова» (вокруг гроба стояли Сталин, Молотов, Калинин, Ворошилов), они занялись ею: дописали у Кирова руку, которая тянулась к Сталину и как бы тащила его в гроб. Увидев утром такое превращение, авторы пришли в ужас. Они стали спешно счищать и записывать эти художества, но, когда принимали картину на выставку, при боковом освещении просматривалась тянущаяся к Сталину рука Кирова. Членов совета это повергло в шок, ведь сие грозило ни много ни мало расстрелом. Картину уничтожили, и все обошлось.

Столовая, клуб и женсовет

Чтобы облегчить быт художников, в доме с первых же дней создали общественную столовую. Штаб столовой состоял из жен художников; заведующей стала жена Николая Митрофановича Никонова Наталья Яковлевна. Благодаря ее усилиям столовая пользовалась успехом: ненадолго прервав работу в мастерских и не выходя из дома, художники, да и их семьи, могли в любое время получить вкусный обед за очень небольшую плату. Деньги на содержание столовой частично давало государство.

Радимов и Кацман познакомились с молодыми художниками Тимковым и Лактионовым. Поскольку ребята отчаянно нуждались, коллектив художников решил бесплатно кормить их в своей столовой, а потом добился для них направления в Академию. Впоследствии Тимков и Лактионов стали известными художниками.

Масловка постепенно обживалась: приобрели большую библиотеку по искусству, затем открылся детский сад. На втором этаже, над столовой, оборудовали комнату, где собирались молодые люди, играли в шашки или шахматы, танцевали. А зимой во дворе заливали каток, и первые фигуристы Москвы – художник Константин Молчанов и жена скульптора Ткачева Ирина – восхищали своим необыкновенным мастерством многочисленных зрителей.

Когда началась Отечественная война, Наталья Яковлевна продолжала заведовать столовой. Вместе с ней работали Мария Петровна Молчанова, Лидия Гавриловна Валева, Александра Яковлевна Хвостенко, Софья Петровна Бенькова-Крайнева, Мария Васильевна Кузнецова-Волжская. Маруся Молчанова стояла на раздаче. Экономили каждую ложку супа, каждый грамм хлеба. Задолго до обеда выстраивалась очередь с кастрюльками и бидонами; старикам и детям первым отпускали обед. Если оставалась лишняя порция, отдавали тому, кто больше всех нуждался.

Женщины Масловки – женсовет – вообще всегда готовы были прийти на помощь тем, кто нуждался. Я помню, как Василию Васильевичу Крайневу купили вскладчину валенки (у него болели ноги) и торжественно преподнесли. Седовласый старик плакал как ребенок.

В нашем подъезде жил скульптор, болгарский коммунист, соратник Димитрова Валентин Цаневич Валев. Выше среднего роста, крепкого телосложения, с густой черной шевелюрой, он казался сильным человеком, а волевой подбородок и горящие глаза лишь усиливали это впечатление. После победы в Великой Отечественной войне он мечтал о скором возвращении в любимую Болгарию, но внезапно умер: оторвался тромб. Последние его слова были о семье: две дочки остались с женой Валева Лидией Гавриловной, не имевшей никакой профессии. Женсовет не оставил осиротевшую семью: обошли с подписным листом всех художников городка и собрали Валевым деньги. Сергей Васильевич Герасимов, который всегда откликался на подобные просьбы, и в этом случае оказался первым. Другие художники подхватили почин: И. Э. Грабарь, В. Ватагин, Г. Горелов, Б. Яковлев, В. Яковлев, Ф. Модоров, Б. Иогансон, В. Одинцов, Ю. Пименов, Г. Нерода, В. Сварог, да всех и не перечислишь. Дружное братство художников не оставляло в беде своих товарищей.

До войны, в 1938–1939 годах, на Масловке была не только столовая, но и клуб художников. Заведовала клубом тоже Наталья Яковлевна. Там часто устраивались пышные ужины с танцами, игрой на гитаре, пением и декламацией. Художники любили там бывать. Из пятнадцатого дома в клуб приходили Е. Львов, Н. Покаржевский, К. Максимов, В. Яковлев, Ф. Кононов, Якубени, Шестопалов, П. Мещеряков, К. Корин, Е. Перельман, Чашников, Ф. Немов, К. Лехт, Цырлесон, Симанович, Ф. Шурпин, С. Луппов, К. Молчанов, А. Тихомиров. Часто бывали там В. Хвостенко, В. Сварог, Ф. Богородский, С. Рянгина, Е. Мешкова, А. Морозов и другие, жившие в шестом и восьмом домах.

Наталья Яковлевна была душой этих встреч. Она привлекала своим обаянием и добротой, создавала атмосферу покоя и дружелюбия. Вокруг нее всегда вились молодые обожатели, притязания которых она шутливо отвергала.

В клубе всегда было весело и интересно: обсуждали свежие творческие новости, делились впечатлениями о самых разных вещах и событиях, много шутили, смеялись. Неутомимая Наталья Яковлевна угощала сибирскими пельменями, которые лепили дети и взрослые, пирогами, чаем из самовара. Все это выглядело празднично, по-домашнему тепло. Тут же позировали натурщицы. Это были в основном жены репрессированных военных, которых пригревала Наталья Яковлевна, давая возможность заработать, так как везде им в работе отказывали.

Наши соседи Никоновы

История супружества Никоновых интересна и достаточно драматична. Николай Митрофанович, белый офицер тридцати трех лет от роду, в 1921 году прибыл в Красноярск и получил задание разместить своих солдат по квартирам. В одной из квартир ему открыла дверь молодая девушка, стройная, с живыми карими глазами, с черными косами до пояса. Она поразила его своей осанкой и красотой, и Никонов остался жить в этой квартире.

Николай Митрофанович влюбился в девушку и решил просить ее руки. Почти двухметрового роста, стройный, с проседью в густых волосах, он был старше ее на двенадцать лет. Оказалось, что хозяева квартиры не родители и даже не родственники Наташи, она у них работала, и они ее не отпускали, не желали терять работницу. Тогда влюбленные решили тайно уехать и обвенчаться. Николай Митрофанович сорвал погоны, отказался бежать за границу через Монголию и вступил в ряды Красной армии. Его известная картина в Третьяковской галерее «Въезд красных в Красноярск в 1920 году» рассказывает об этом событии. В ней он изобразил себя рядом с молодой женой.

Наталья Яковлевна была безгранично предана мужу, делила с ним и горе, и радость нелегкой жизни. Я часто бывала у них, ведь отец дружил с Николашей. И в Москве, и в Песках мы жили рядом. Наталья Яковлевна выглядела очень колоритно. Ее отец, цыган из Молдавии, был сослан за конокрадство в Сибирь. Там он женился на сибирячке, и они родили Наташу. Статная, подтянутая, она носила длинные, до полу, шуршащие юбки самых невероятных расцветок и туфли на высоких каблуках. Она слыла прекрасной хозяйкой, вкусно готовила, а ее консервированные огурцы, помидоры и грибы с рябиной, черемухой, разными листиками смотрелись как красивые натюрморты.

Такие разные «высокие гости»

Однажды во двор пятнадцатого дома въехали две большие черные машины. Из одной вышел Семен Михайлович Буденный и по-военному отдал всем собравшимся честь. За ним шли два его внука. Зевак собралось очень много. Навстречу Буденному выбежал скульптор Сосланбек Тавасиев. Он, суетясь, проводил гостя в свою мастерскую на первом этаже, где делал конную статую Фрунзе. Моделью служила настоящая лошадь, которая жила в мастерской Тавасиева.

А в июне 1945 года на стадион «Динамо» приезжал Сталин. Его маршрут проходил мимо наших домов. Улица – сплошные колдобины, лужи, заборов не было. В одну ночь покрасили с фасадов все дома, выходящие на Петровско-Разумовскую аллею, закрыли щитами помойки. Во дворы поставили пушки-самоходки. Нас всех загнали в квартиры, взяв подписку, что мы даже не будем подходить к окнам.

За десять лет до этого, в 1934 году или в начале 1935-го, у нас в гостях побывал Циолковский. Хотя он приезжал в Москву только один раз, незадолго до своей смерти, он нашел для нас время. Я помню, как мы, дети, сидя на высоком зеленом заборе, который огораживал наш дом, ждали великого человека.

И вот я его увидела. Он был одет в крылатку грязно-черно-седого цвета, на голове была шляпа с большими полями, тулью которой покрывала широкая лента, вся в разводах. Глаза закрывали очки, с которых спускались многочисленные веревочки. Из-под шляпы торчали во все стороны волосы. На ногах – какие-то опорки с разного цвета шнурками.

Он держался прямо и шел быстро, походка его была четкой. Рядом шла худенькая невысокая женщина, тоже в шляпе с тульей и, кажется, в пенсне. Меня поразили ее туфли на высоком каблуке (такие носили еще до революции курсистки).

Увидев эту странную процессию, мы почему-то стали кричать на его сестру: «Пиковая дама! Пиковая дама!» и бросать камни. Тут появился мой отец: «Дети, как вам не стыдно! Это великий ученый, великий человек!» При этом он поднял вверх указательный палец: «Запомните, вы видите великого человека России!»

Меня домой не пустили. Папа пригласил Георгия Васильевича Нероду, о чем они говорили, я не знаю, но вскоре Нерода и папа уже провожали Циолковского. Мы уже не веселились, а, притихшие, смотрели им вслед.

Яков Айзикович Рапопорт

Циолковского и его сестру привел к нам Яков Айзикович Рапопорт. Моя мама работала вместе с его женой, Еленой Владимировной, в Свердловском университете, а Яков Айзикович дружил с моим отцом и часто приходил к нам домой. Рапопорт самозабвенно любил Константина Эдуардовича Циолковского и был так ему предан, что тратил почти всю свою небольшую зарплату на поддержку буквально голодавшего тогда Циолковского. Рапопорт считал его не только гением, но и своим учителем. Он не получил никакого специального образования и работал простым рабочим-слесарем на заводе, тем не менее помогал Циолковскому рассчитывать орбиты полетов ракет, да так, что и сейчас специалисты удивляются точности расчетов. Яков Айзикович обладал удивительной способностью в уме оперировать огромными цифрами. Он мог в уме умножать, делить, возводить в степень, извлекать корни и так далее.

Всю неделю, кроме воскресенья, Рапопорт работал, а в выходной ездил в Калугу. На собственную семью, на жену и дочку, времени не оставалось.

Из-за Рапопорта мама и папа часто ругались. Мама была на стороне жены Рапопорта и говорила, что Яков бросил семью «ради этого сумасшедшего». «Ты ничего не понимаешь, Шурочка, – говорил папа. – Очень скоро настанет время, когда его гениальные теории осуществятся. Но мы с тобой не доживем, а вот Танюша увидит». И эти слова моего отца сбылись.

Однажды Яков Айзикович поехал в Калугу вместе с моим отцом. Я помню, что они купили несколько связок баранок, сахар, картошку, какие-то конфеты… По возвращении в Москву папа был очень задумчив и взволнован, с восхищением рассказывал художникам о «встрече с великим провидцем», но ему не верили: «Вася, ты, как все художники, преувеличиваешь». Но папа потом не один раз еще ездил с Рапопортом в Калугу.

Яков Айзикович в первые дни Великой Отечественной войны пошел на фронт добровольцем. Он просил моих родителей взять стол, который ему когда-то подарил Циолковский. Стол мы оставили на даче, и во время войны он пропал.

Якова Айзиковича я с тех пор не видела. Мама уверяла, что Рапопорт прошел всю войну солдатом и что его спас якобы какой-то талисман, подаренный Циолковским. Этот талисман Яков Айзикович носил в кармане гимнастерки у сердца и потом не расставался с ним всю свою долгую-долгую жизнь. Но папа говорил, что этот «талисман» – просто лист бумаги, на котором Циолковский начертил орбиту для полета в космос, а Якова Айзиковича хранил Бог, чтобы он продолжил дело Константина Эдуардовича.

Пивная «Радимовка»

Напротив мастерских первого дома художников на Масловке стоял маленький домик с вывеской «Пиво». Это была знаменитая пивная «Радимовка», названная так потому, что Павел Радимов как-то устроил в ней свою персональную выставку для «пьяниц» нашего района. Они, по его уверению, нуждались в духовной пище. Когда часть работ пропала, он даже обрадовался: раз его картины так быстро стянули, значит, они нравятся народу.

Уже от ближайшей к дому трамвайной остановки можно было услышать возбужденные голоса и звон стаканов, доносившиеся из пивной. Там царила непринужденная атмосфера, все плавало в сизом табачном дыму.

В «Радимовку» заходили практически все художники. У каждого был любимый столик и свое как бы закрепленное за ним место. Ели раков, воблу, шоколад, пили шампанское, пиво – что кому нравилось. За стойкой хозяйничали две дородные тети, которые знали всех обитателей Масловки и их материальные возможности: у кого продалась картина, у кого день получки. В этой пивной, по-видимому, единственной в своем роде, часто отпускали в кредит. А еще в «Радимовку» шли как в сберкассу, чтобы взять взаймы, и никому не было отказа. Продавщицы вели записи долгов, которые иногда растягивались на год, но художникам они доверяли, хотя и себя не обижали. Туда ежедневно наведывались Георгий Нисский, Аркадий Лобанов, Николай Ромадин, Федор Шурпин, Федор Решетников, Павел Радимов, Николай Сысоев, Виктор Васин.

Георгий Нисский, как правило, приходил с двумя собачками, которых повсюду таскал в рюкзаке. В пивной он их выпускал, и собачонки тут же занимали место за столиком; даже если Нисский надолго уходил, они смирно сидели, ожидая его возвращения.

Аркадий Лобанов демонстрировал свой излюбленный номер: в сапогах, с брюками внахлест, он взбирался на пивную бочку и под громкие ритмичные хлопки товарищей отбивал чечетку. Затем возлияния продолжались в его мастерской, куда он всех радушно приглашал, правда, не с пустыми руками. Расчет его оправдывался – поутру он сдавал посуду, чтобы снова оказаться в «Радимовке». Однако каким бы он ни был пьяным, после гостей мыл полы, чтобы назавтра работать в чистоте. Как-то, придя в «Радимовку», Лобанов с возмущением рассказывал о своем посещении соцбытотдела в МОСХе, где на похороны художников давали 100 рублей. Он просил, чтобы ему дали их сейчас… «А потом они мне не будут нужны», – с горечью говорил он и не понимал, почему все в пивной по этому поводу дружно смеялись.

Завсегдатай «Радимовки» Фраткин, живший в пятнадцатом доме, в изрядном подпитии направлял свои стопы в подвал своего же дома к вдове дворника дяди Мити. Он шел через двор в одном исподнем, издавая в ночи призывные звуки любви. Лифтерша в ужасе бежала вслед, восклицая: «Батюшки-светы! Что это с нашим художником, прости его, Господи!» Радимов, случалось, тоже перебирал и еле шел домой. По дороге он останавливался у телеграфного столба и, обхватив его руками, читал вперемежку свои стихи и стихи Горация. Я уводила его домой,  если в этот момент мне случалось пройти мимо.

Пивная просуществовала около тридцати лет. Потом ее перенесли дальше по Верхней Масловке. Прежних продавцов убрали, а новые не давали в кредит. Туда уже наши заслуженные художники и академики не ходили.

Когда дом, где прежде была пивная, снесли, художники как-то сразу разобщились, стали выпивать в мастерских. Но это было уже не то. Деньги теперь занимали друг у друга, жены по этому поводу скандалили, и кто пил, стал пить в одиночку. В мастерские потянулись всякие темные люди. Такие посещения часто плохо кончались. Сильно, до потери памяти избили в собственной мастерской академика Нисского. Художника поместили в дом престарелых, где он, так никого и не узнавая, умер.

Сейчас, когда на месте пивной стоит большой новый дом, вряд ли кто-нибудь помнит, что здесь, в знаменитой «Радимовке», решались творческие проблемы, назначались художественные советы, сводились личные счеты, – проходила большая часть жизни многих известных художников России.

Любимые натурщики Масловки

До войны в цехе натуры на Масловке было много натурщиков, которые позировали разным художникам, но речь пойдет о самых любимых. Одним из них был Владимир Иванович, прозванный Невкушаю. Он часто позировал папе, когда тот рисовал матросов и рабочих, ездил с нами летом на дачу, которую мы снимали под Звенигородом (там жили тогда многие художники). Невкушаю прозвали так за особую любовь к изысканному слогу. Когда его приглашали на чай, например, он говорил: «Я чай не вкушаю, а вкушаю только молочко». «Сегодня погода не благоприятствует произрастанию грибов», – говаривал он, когда было сухо и жарко. Придя однажды на Новый год к Богородскому, спросил:

– Федор Семенович, Новый год встречали хорошо?

– Да, – ответил тот.

– А шампанское вкушали?

– Да.

– Тогда Новый год для вас будет удачным.

В картине Бориса Владимировича Иогансона «На старом уральском заводе» папе очень нравился сидящий рабочий, которого Иогансон написал с Владимира Ивановича. Иогансон дал ему полную свободу в выборе позы, только попросил сидеть свесив руки; так его и написал. А один из друзей Владимира Ивановича (к сожалению, я забыла его фамилию) позировал «для буржуя». Эти натурщики, в отличие от многих современных, являлись истинными любителями живописи, близкими друзьями и помощниками художников.

В 1943 году, когда художественная школа приехала из эвакуации, я училась рисунку у Александра Осиповича Барща. К нам «на портрет» пришла худенькая, маленькая старушка с покрасневшим носом, в черной бархатной, обтягивающей голову шапочке с большим пером и в калошах, подвязанных веревками. Это была знаменитая Станислава Осипович. О ней ходили легенды, художники ее боготворили: когда-то она поражала всех необыкновенной красотой. У нас в школе ее любили. Вела она себя очень тихо, в перерывах всегда сидела в уголке, скромно поджав ноги. Часто засыпала во время сеанса, но ее не будили. Подкармливали натурщицу в нашей столовой. Педагоги ценили ее бесконечную преданность искусству и, жалея старушку, все время приглашали позировать. Такой я ее запомнила, и таким ее образ запечатлен на одном из первых моих рисунков. Бывая в Третьяковке, мы с друзьями восхищались сделанными с нее «ню» и, сами юные, не могли осмыслить тогда, каким суровым было то время. Осипович не любила рассказывать о нем, да мы и не поощряли ее к этому, о чем можно только пожалеть: ведь она считалась любимой натурщицей Коненкова, Голубкиной, Мухиной, Сарры Лебедевой и других замечательных мастеров.

Не менее знаменитой была Лида Логинова. Лида приехала в Москву из деревни в 1933 году, по объявлению пошла позировать в архитектурный институт, где преподавали А. Гончаров, В. Фаворский, М. Лейзеров, Р. Фальк. Однажды Фальк сказал ей: «Ты так прекрасна, что, если б жила в Париже, он был бы у твоих ног». Сарра Лебедева называла ее «наш романтик». Лида, не получив образования, умела только расписываться. Стесняясь этого, она иногда просила меня: «Танюша, напиши заявление, мне некогда». Я, конечно, все понимала, но никогда не признавалась в этом и не выдавала ее. Ее обожал плакатист Виктор Иванов и помогал ей материально до самой своей смерти. Она позировала и в студии у Нивинского. Бруни, Митурич, другие художники сделали с нее многие свои произведения.

В трудные годы войны в неотапливаемых ледяных мастерских она позировала Аде Магидсон, Нине Нисс-Гольдман. Тенета написал с нее Лизу Чайкину. Впоследствии она позировала в МИПИДИ, там я с ней и познакомилась. Она была очень хороша и, несмотря на свою неграмотность, умна. Наш студент Емельян Кулебякин женился на ней, но вскоре умер. Умерла вслед за ним и она, унеся с собой частицу нашего искусства, с которым ежедневно соприкасалась.

Почетный гражданин города Иваново

В доме № 8 на первом этаже жил очень интересный художник-пейзажист Саша Морозов, почетный гражданин города Иваново. По тем временам он имел большую квартиру, которая состояла из одной огромной комнаты, служившей ему одновременно мастерской. К ней примыкала просторная застекленная терраса, выходившая в небольшой садик.

Саша самозабвенно любил животных, чем и прославился на Масловке. У него жила ворона Варька. Днем она свободно летала по нашему двору, но ночевать непременно возвращалась в мастерскую к Морозову. Она откликалась на его зов и тут же летела домой. Саша жил бедно, питался скудно, но Варьке ни в чем не отказывал. Он специально ходил на базар за мясом, рыбой и клюквой для своей любимицы. Когда Варька заболела, Саша поместил ее в ветеринарную больницу на улице Юннатов и навещал ее там.

Как-то, возвращаясь с рынка, он увидел, что огромный детина собирается отрубить курице голову. Он умолил его продать ему птицу. Назвал ее Чернушка. В мастерской стояла кадка с высоким экзотическим цветком. Чернушка взлетала на него и спала там, как на насесте, но иногда забиралась к Саше в постель и клала голову на подушку рядом с его головой. Чернушка неслась, и яйца Саша раздавал детям. Она прожила у него восемь лет. Летом Сашина живность гордо прогуливалась по садику. Там еще был кот и множество кошек. Морозов ходил с бидончиком в ближнюю столовую и собирал объедки для своих питомцев. На Масловке смеялись и считали его чокнутым.

Саша очень любил слушать классическую музыку; для компании приглашал Клаву Девинову-Нюренберг и соседку по квартире Галю Садкову. Варька при гостях начинала нервничать, бегать и однажды принялась клевать Сашины ноги. Он прикрыл их полотенцем, тогда Варька стала таскать спички по одной и бросать на пол, поглядывая, как на это будет реагировать Морозов. Она ревновала его ко всем знакомым. Когда Саша писал Масловку, Варька садилась на подрамник и не слетала, пока он не закончит этюд. Масловку Саша писал часто и, я думаю, прославил ее на многие годы. Он собирал старые стулья с помойки и ставил на них свои этюды для просмотра.

А еще у Саши был коронный номер на наших «капустниках». Звучала музыка из «Лебединого озера», и вдруг выплывал толстый лебедь в пачке с лохматой головой Морозова. Под дружный хохот он выделывал всевозможные па, стоя на одной ноге, и медленно опускал руки, складывая их на толстой талии, – изображал смерть лебедя. Его вызывали несколько раз и однажды преподнесли огромный букет.

Когда Саша получил признание как художник, ему предложили переехать из его убогой квартиры в новую и выделили просторную светлую мастерскую. Но это его не обрадовало. Напротив, Саша буквально плакал как ребенок. «Почему я должен уезжать?» – рыдая, спрашивал он. Варька каркала, предчувствуя беду; она кружилась во дворе, била крыльями и истошно кричала.

Смирившись с переездом, Саша решил пристроить Варьку в стаю ворон. Для приманки стал класть на форточку вареные яйца. Слетавшиеся вороны проглатывали их, но били и клевали Варьку. Они не только не принимали ее в свою стаю, но просто пытались уничтожить. Она стала для них чужаком. Я не знаю, как Саша поступил дальше. С его отъездом Варька пропала, и мы ее больше не видели. Говорят, она прилетала несколько раз, но к тому времени дом снесли, и как-то, покружив над обломками, Варька улетела навсегда. На новой квартире он был очень одинок, и к нему после многолетнего перерыва стали наезжать родственники. Они не понимали его творчества; брат из Иванова, с родины Саши, говорил: «Это ты намалевал? Я бы сам так мог намазать эдакую ерунду. Твои картины просто говно».  «Если тебе все это не нравится, уезжай отсюда», – отвечал Саша. – «Ты дай мне апельсин и 25 рублей, тогда уеду». Сашу все это очень травмировало.

Удивительно, как в темной, неграмотной семье мог родиться и вырасти такой гигант живописи, как Морозов.

Сейчас он очень стар. После триумфа на персональной выставке он не бывает в мастерской. Ему уже тяжело, да и все сверстники его поумирали. Как он? Что с ним? Никто не знает, сейчас никому нет дела до другого. Жизнь художников стала очень сложной, а старость для многих – тяжкое бремя. Я с грустью смотрю на ворон, летающих по нашему двору, и вспоминаю и Варьку, и доброго Сашу, – как их сейчас не хватает.

Наш сосед сверху – Георгий Васильевич Нерода

Георгий Васильевич жил на Масловке этажом выше нас. По утрам отец ему звонил:

– Говорит член-корреспондент, академик Хрю-хрю Хвостенко.

В ответ слышалось:

– Отвечает просто член Нерода.

Вся жизнь моего отца, Василия Вениаминовича, и Герг-Васа (так отец называл Нероду) прошла бок о бок – с юности до старости.

До войны наши «верхние» соседи жили открытым домом. В середине большой комнаты стоял стол, вокруг которого собирались друзья. Тогда почти ежедневно у Нероды бывали Шалимов, Шварц, Лавров, Максимов, Хвостенко, Сергеев, Мотовилов, Сварог, – люди, проверенные годами. Ходили друг к другу в гости, ездили вместе отдыхать в Крым, в Сочи и на другие курорты. Жены их тоже дружили. Это было крепкое сообщество единомышленников.

Чувствовали ли они себя счастливыми? Я думаю, что эти годы были самыми лучшими, самыми значимыми в их жизни. Такого творческого взлета их искусства не было потом уже никогда, хотя они жили и надеялись на продолжение.

Герг-Вас жил бурно, любил женщин, много ездил по стране, воздвигая бесконечные монументы Ленину, Сталину, Орджоникидзе, Фрунзе… Его мастерская была заставлена многочисленными скульптурными портретами советских деятелей. Нерода любил показывать фотографии своих работ.

Деньги он не считал и ни в чем себе не отказывал, но и бедным помогал не скупясь, натуру имел широкую. Незадолго до своей смерти папа не раз говорил Георгию Васильевичу: «Хватит работать на «мамоню», пора подумать о душе». Но Нерода его не слышал. Хотя ведь были и памятник Пушкину, и памятник-бюст Жуковскому…

Георгий Васильевич родился в Чернигове, в то время очень тихом провинциальном городе, утопающем в садах. Кругом раскинулись имения известных дворянских семей. Большие города – это одна жизнь, а маленькие – другая, тихая. В Чернигове все знали друг друга. Семья Нероды занимала особое положение, потому что отец Георгия, Василий Васильевич, был начальником железнодорожной станции. Мать, Александра Гавриловна, занималась воспитанием троих детей. Жили они в центре, в красивом особняке с мезонином. Старший сын, Владимир, потом поехал учиться в Санкт-Петербург и стал инженером. Дочь, Анна, ходила в Черниговскую гимназию. А Георгий рано начал рисовать, и отец решил послать его в Москву, в Училище живописи, ваяния и зодчества.

В 1907 году Георгий блестяще сдал экзамены и поступил в класс профессора Волнухина. В этот же год вместе с ним поступили Александр Хвостенко, Павел Корин, Михаил Черемных, Андрей Худяков, – с тех дней началась их дружба. А немного позже в училище поступил и мой отец.

Во время Гражданской войны красные, отбив у белых Чернигов, начали расстреливать всех, кто был связан с белой армией. Василий Васильевич при белых оставался заведующим железной дорогой, поэтому его схватили и расстреляли. Депеша, посланная А. В. Луначарским в его защиту, опоздала.

Но письменный отзыв Луначарского о работах Георгия Нероды, в частности, о скульптурном портрете Ленина, спас Георгия Васильевича, когда его самого вызвали в ГПУ в 1937-м.

Георгий Васильевич боялся репрессий не только из-за расстрела отца. Была, оказывается, и другая причина…

Когда после красных в Чернигов вошли петлюровцы, среди арестованных оказался и Георгий Нерода. Всех заперли в подвале, и, скорее всего, их ждал расстрел. Однако, узнав, что Нерода – художник, ему предложили создать эскиз формы для армии Петлюры. Форма должна быть узнаваема, и главным ее атрибутом следовало сделать шапку. Срок был дан кратчайший, а обещанная награда – освобождение из-под стражи. Нероде запомнилось, что, когда ему принесли бумагу, карандаши и краски, то он сразу же принялся за дело. О последствиях не думал, захваченный творческой задачей. Идея пришла как-то сразу, и наутро уже был готов эскиз.

Характерный головной убор петлюровцев – гладкая, обтягивающая голову шапка со свисающей на затылок частью, напоминающей вытянутый треугольник, с кистью на самом конце – всем известна по фильмам и фотографиям Гражданской войны.

Наверное, работа понравилась кому-то из окружения Петлюры или, быть может, самому Петлюре, поскольку Георгия Нероду вскоре после этого выпустили на свободу.

А я-то никак не могла понять, зачем Нерода все время делает портреты вождей. Конечно, имея такое в прошлом – расстрелянного отца, форму для петлюровцев, да еще и жену – дочь священника (деда Натальи Федоровны, тоже священника, в 1920-е годы сбросили с поезда), еще как будешь стараться, чтобы защитить себя и свою семью.

Кукольный театр

Еще до революции каждое лето в черниговский дом родителей Георгия Васильевича Нероды съезжалась столичная молодежь из Москвы и Петербурга. В доме становилось шумно и весело. Гости пели, музицировали на рояле, рисовали и даже организовали музыкальный кукольный театр, который приобрел такую известность, что на спектакли собирались многие жители Чернигова и его окрестностей; приезжала богатая знать из соседних имений. Наталья Федоровна Автономова, ставшая впоследствии женой Георгия Нероды, придумывала и шила для кукол платья (она училась в Строгановке на декоративном отделении), мой отец соорудил пищик и вещал голосами разных Петрушек. Владимир, старший брат Георгия Нероды, сочинял музыку, а их друг Георгий Шалимов, также живший в Чернигове и учившийся в Училище живописи, ваяния и зодчества, делал кукол. Частой гостьей была и молоденькая Наталия Сац, впоследствии создательница первого детского театра в Москве. Может быть, идею детского театра ей подсказали спектакли театра Нероды. В репертуаре значились басни Крылова, сказки Андерсена, А. Толстого, русская сказка «Медведь и девочка» и пьесы собственного сочинения Сац. Сцену заполняли гномы, арлекины, петрушки, среди персонажей был и некий «кузнец Обиралов» – дань злобе дня.

Впоследствии, когда Георгий Шалимов и мой отец оказались на туркестанском фронте, они создали там кукольный театр для бойцов Красной армии и с ним переезжали из части в часть, показывая смешные сцены борьбы Красной армии с бандами басмачей. Тексты писали сообща, иллюстрируя их плакатами с призывами покончить с басмачами и другими бандами – врагами советской власти.

Наташа Сац и Наташа Розенель

Недалеко от Чернигова находилось имение знаменитого композитора Ильи Саца – автора музыки к уникальному спектаклю раннего Московского Художественного театра «Синяя птица», который был поставлен молодым Станиславским, Немировичем-Данченко и их любимым учеником Сулержицким. Владимир Нерода был влюблен в дочь Саца, Наташу. Наталья Ильинична Сац, в отличие от своего рано умершего отца, прожила почти сто лет бурной и тяжелой жизни, до конца дней сохранив талант и оптимизм.

На любовь Владимира Нероды Наташа Сац не ответила, поскольку сама была влюблена в своего приятеля Митю Розенеля, женой которого впоследствии и стала. У Мити был брат-большевик, занимавшийся перевозом нелегальной литературы из Европы в Россию. Однажды, когда он перевозил еще и большую сумму денег, его выследили и убили. У него осталась вдова – тоже Наташа, впоследствии вышедшая замуж за наркома Луначарского, который часто гостил в семье Сац. Эта Наташа – Наталья Александровна Розенель – в 20-е годы стала одной из ведущих актрис московского Малого театра, где успешно играла в пьесах самого Луначарского, чем, кстати, вызывала беспощадные насмешки Демьяна Бедного, на которые сам Луначарский отвечал не менее остроумно и ядовито. Потом, после смерти Луначарского, она как-то отошла от театра, но написала интересные воспоминания «Память сердца» – в издании книги репродуцирован ее портрет работы Михаила Вербова. Умерла Наталья Александровна в 1970 году сравнительно нестарой. Покоится она на Новодевичьем кладбище, на аллее, где похоронены Чехов, Немирович-Данченко, Качалов, Москвин, Коонен, Таиров, Берсенев.

Владимир Васильевич Нерода

Братья Нерода и Василий Хвостенко были частыми гостями в семье Сац и до, и после революции. Отец написал прекрасный портрет Натальи Ильиничны Сац, который Владимир Нерода увез в Петербург и не расставался с ним всю жизнь, портрет висел у него в овальной старинной золотой раме в гостиной. И любовь к Наталье Сац он пронес через всю жизнь, был ее другом и советником во всех начинаниях, в частности – в создании первого в Европе и мире музыкального детского театра. Он приезжал на все премьеры, на все генеральные репетиции.

Образование у Владимира Нероды было техническое, но он страстно любил классическую музыку и в конце концов стал известным в Ленинграде педагогом по вокалу. Он был любимцем артистов Мариинского театра, знал всех, не пропускал ни одного спектакля. Владимир Нерода был духовно близок с моим дядей Владимиром Хвостенко, известным теоретиком музыки, написавшим учебник по гармонии, по которому учатся студенты не только России, но и мира.

Я не знаю, как Владимир Нерода познакомился с Дмитрием Шостаковичем, но он был не только большим другом этого композитора, он его просто обожал и всячески популяризировал его творчество. Владимир стал одним из инициаторов организации исполнения «Героической симфонии» Шостаковича в блокадном Ленинграде. Когда голодные, обессиленные люди в нетопленом, холодном зале аплодировали музыке – это было ощущение Бога, Его величия. Совершенно очевидно, что они получили невиданный заряд жизненной энергии.

И Владимиру Нероде сила музыки Шостаковича помогла перенести блокаду. Он выжил и все последующие годы был верен Шостаковичу и его таланту.

От Харбина до Парижа

Дядя Натальи Федоровны Нероды, жены Георгия Васильевича, в 1895 году уехал в Харбин, на строительство КВЖД. Этот город славился множеством кафе, где выступали японские танцовщицы. В одну из них дядя Натальи Федоровны так влюбился, что вскоре предложил ей руку и сердце. Они прожили вместе до 1916 года. Строительство железной дороги заканчивалось, и надо было возвращаться в Россию. Дядя умолял жену-японку поехать вместе с ним, но она была непреклонна. Тогда он попросил отдать ему хотя бы одного из троих детей и получил двоих – старшего Павла и младшую Нами. Так Нами и Павел оказались в России. Нами, которую здесь стали звать Еленой, была миниатюрной женщиной с присущими японкам манерами. Когда она смеялась, вокруг глаз образовывались лучики, а губы были всегда плотно сжаты, и казалось, что она не смеется, а как-то загадочно улыбается.

Нами часто приходила в гости к своей двоюродной сестре, в семью Нероды, мой отец был от нее, как говорится, без ума. Он научил ее ретуши, и она стала классным специалистом-ретушером. Но эта тихая хрупкая японочка так и осталась одна, не сумела устроить свою личную жизнь.

А Павел стал моряком. Когда случилась революция, он со своим кораблем оказался в Турции, а потом уехал во Францию. Там женился, у него родились две девочки. Он все время пытался узнать о судьбе Нами, но разыскал ее только когда пришла хрущевская «оттепель», через Нероду, и прислал приглашение приехать в Париж. Но Нами не пустили, а через месяц Павел умер; так брат и сестра и не встретились. Зато дочери Павла – Ксения и Ирина – приезжали в Москву, к Нероде; с москвичами они и потом поддерживали связь.

Нами умерла, завещав свое имущество племянницам, которые его так и не смогли получить.

И еще о Харбине

Во время поездки в Австрию я познакомилась с очень интересной женщиной – Людмилой Хейсу. Ей было тогда уже почти сто лет, но она не потеряла своего обаяния: прекрасно сохранившаяся внешность, живой голос, заразительный смех, раскрепощенные движения – все это просто завораживало. Детство и юность ее прошли в Харбине.

Вспомнив о дяде Натальи Федоровны, о его жене-японке и о Нами, я стала расспрашивать ее про Харбин, про строительство КВЖД. И вот что она мне рассказала.

Так как эта дорога была русско-китайской, то русские власти настояли, чтобы железнодорожные станции и дома в Харбине были построены в русско-китайском стиле. Вскоре здесь появились русские архитекторы и инженеры, Харбин был разделен на сферы влияния. Сначала рядом с пристанью появились хорошие большие магазины, и здесь стали селиться русские, приехавшие строить железную дорогу; потом для них построили совершенно новый русский город. Прекрасные дома классического стиля, окруженные большими роскошными садами, школы, магазины, детские сады, кафе, театр-варьете и другие здания – все эти постройки придавали городу вид богатого и роскошного, вид города нового типа. В Харбине было много разнообразных колоний: русско-крестьянская, русско-еврейская, польская, немецкая, армянская, грузинская. Недалеко от Харбина находился Модягол, в котором жило бедное русское население, обслуживавшее богатых русских. В пригороде под названием Нахаловка в дешевых квартирах ютились портнихи и мастеровые – тоже обслуживающий персонал богатых русских, живущих в Харбине.

На окружающих город сопках обитали нищие китайцы, которых называли «хункузами». Кормились хункузы воровством и даже воровали детей. С ними не знали как бороться, и только японцы, оккупировавшие в 1936 году Маньчжурию, быстро покончили с хункузами, уничтожив их поселения.

Я вспомнила о Вертинском:

– А вы его знали?

– Да. Мне было 18 лет, когда я впервые его увидела. У него был собственный ночной клуб, который назывался «Ренессанс»; здесь он, в сопровождении цыганского табора, пел песни собственного сочинения. Это было сказочно, неповторимо. Вертинский всегда выступал во фраке с красивой гвоздикой в петлице – утром с красной, вечером с белой. Он имел колоссальный успех, ночной клуб всегда был переполнен.

В Харбине был театр, в котором Вертинский время от времени также давал концерты. Театральная программа здесь была разнообразной, показывали оперу, балет, но задействованы были в основном русские артисты. Харбин слыл культурным городом, здесь имелся университет, в котором могли учиться и русские, и японцы, и китайцы. Жизнь в Харбине протекала спокойно, размеренно. Моральный дух общества был высок, и, если кто-нибудь «терял лицо», с ним просто никто больше не имел дела.

Юрий Георгиевич Нерода и кое-что о памятниках

Сын Георгия Васильевича и Натальи Федоровны Юра Нерода – особенно дорогой для меня человек. Он мой ровесник, свидетель всей моей жизни. И наши отцы, и мы жили почти одной семьей, дружили, учились, страдали, радовались.

В 1939 году Юрия Нероду призвали в ряды Красной армии. Так как он был спортсменом (занимался боксом), его оставили служить в Москве, в Черниговских казармах. Но в начале мая 1941 года полк неожиданно передислоцировали в Белоруссию. Многие понимали, что приближается война, и Юрий говорил об этом родителям. Неправда, будто никто не знал, что Гитлер готовит наступление на СССР, его ждали уже в сороковом году; среди солдат ходили упорные слухи о войне. Ребята с Масловки очутились в разных точках страны еще до ее начала: Саша Радимов, близкий друг Юрия, оказался в Севастополе, Сережа Луппов – под Москвой, Юрий – в Белоруссии.

Юрий попал в окружение, а выйдя из него, стал после контузии фактически инвалидом. Однако он все силы отдавал скульптуре, и вскоре его работа в дереве «Партизан» завоевала признание. Его приняли в Союз художников, он стал принимать участие в выставках, у него появились друзья-скульпторы, его имя стало часто появляться на страницах газет и журналов. И мне хочется поподробнее рассказать о его творчестве.

Юра любил работать с разным материалом: с камнем, с гипсом… Его портреты из мрамора стали выставляться на выставках в Манеже, но коронное его дело в искусстве – памятники. Он участвовал во многих конкурсах и побеждал в них. Казалось, что его творчество станет известным в стране и останется для потомков.

И Георгий Васильевич, и Юрий Георгиевич, отец и сын, в своих творческих поисках, в работе своей испытали немало горечи и ущемлений из-за чиновников от искусства. В 1971 году, в Женеве, в парке Европейского отдела ООН готовились к открытию памятника «Успеху человечества в освоении космоса посвящается»: восьмиметровая скульптура, изображающая летящего человека. Это – совместная работа Юрия Нероды и архитекторов Михаила Барща и Александра Колчина. У Юры была сложная задача: сделать как бы и портрет Юрия Гагарина, и в то же время обобщенный образ. И он справился с ней.

Памятник установили, и Юра ждал приезда правительственной делегации СССР для передачи подарка от советского правительства Европейскому отделу Организации Объединенных Наций. Он сам был в составе делегации, а возглавляла ее министр культуры Екатерина Фурцева. Назначили и день открытия памятника. Но буквально накануне этого дня при завершении космического полета и спуске на землю корабля «Союз-11» погибли три космонавта: Волков, Добровольский и Пацаев. В посольство пришло распоряжение немедленно прекратить подготовку передачи памятника впредь до особого распоряжения. Какое может быть открытие, когда Москва хоронит космонавтов? Торжество быстро отменили, и Юра уехал в Москву.

На эту работу у Юры ушло столько сил, что он очень нуждался в отдыхе. Он уехал в Сочи. И вдруг приходит сообщение: в Женеву срочно выехала советская делегация. Стало известно, что США готовят высадку астронавтов на Луну, поэтому решено было срочно напомнить миру, чей гражданин первым оказался в космосе, и открыть памятник в Женеве. Во главе делегации опять была Фурцева, а вот о Юрии Нероде забыли. Помпезное открытие состоялось в его отсутствие. Там были американские и наши космонавты, политики, пресса, только автора монумента не было. Что сказать… Скульптор порой всю жизнь идет к такому триумфу: самому показать свое детище международному сообществу. Но скульптору Нероде не повезло.

В нашем ремесле вообще велико влияние непредвиденного случая.

В 1964 году правительство приняло решение поставить в Москве, на развилке Дорогомиловской улицы и Кутузовского проспекта, памятник Победы в Отечественной войне 1812 года. Сначала академик Н.В. Томский представил памятник Кутузову: скульптор изобразил полководца верхом на коне. Модель была показана Хрущеву, но ожидаемого одобрения не последовало. Никита Сергеевич вдруг заявил, что Кутузов предпочитал ездить в бричке и на коне его изображать не следует. После этого на проект памятника был объявлен Всесоюзный конкурс.

В нем принял участие и Юрий Нерода, вместе с архитекторами М. Бубновым, В. Давиденко, В. Лазаревым. Их проект оказался в тройке лидеров, разделив первое – третье места. Далее должен был состояться второй тур конкурса, но до него дело так и не дошло. В стране сменилась власть. Хрущева сняли, его место занял Брежнев, и вместо нового памятника решили установить на Кутузовском проспекте Триумфальную арку, стоявшую некогда на площади Белорусского вокзала, а на развилке магистралей поставить обелиск городу-герою Москве, который и стоит по сей день.

Юрий Нерода участвовал в конкурсе на лучший проект памятника Юрию Гагарину в Москве. В 1972 году для его установки была предложена площадь, названная именем Гагарина. Надо заметить, что во всех заказных конкурсах премий не давали, просто авторы проекта, занявшего первое место, получали право на сооружение памятника. В этом конкурсе приняли участие многие скульпторы: Юрий Орехов, Павел Бондаренко, Эрнст Неизвестный и другие. Нерода участвовал в конкурсе вместе с заслуженным архитектором, лауреатом Государственной премии России, дважды лауреатом премии Совета министров СССР (этой чести удостаивались за наиболее выдающиеся проекты и их строительство) Виталием Владимировичем Лазаревым. Они представили проект, который предусматривал решение площади в двух уровнях, что давало возможность всем видеть фигуру Гагарина, парящего в небе над площадью и людьми. Сооружение памятника планировалось уже после гибели первого космонавта, и в проектном решении Нероды и Лазарева слышался отзвук происшедшей трагедии.

Мы считали, что близко и хорошо знаем Юру, а оказалось, что даже и не подозревали о силе его таланта. Образ Гагарина для Юры стал почти святым – он представил первопроходца космоса в образе русского богатыря, благородного человека.

Этот замысел очень заинтересовал Эрнста Неизвестного. Во время организации выставки конкурсных проектов он подошел к Виталию Лазареву познакомиться и сказал, что ему очень нравится нарисованная панорама монументальной композиции и весь проект в целом. Эрнст показал, где вывешен его проект, выполненный совместно с Владимиром Кубасовым, и чувствовалось, что сам он не очень удовлетворен полученным результатом.

Несмотря на то что было представлено много интересных проектов, выбрали самый, на мой взгляд, неинтересный – Павла Бондаренко, в то время директора Государственного художественного института им. В. Сурикова. Этот огромный памятник, сделанный из титана, стоит и по сей день на площади Гагарина. Павел Иванович Бондаренко был народным художником СССР, членом-корреспондентом Академии художеств СССР, лауреатом премии им. Дж. Неру, профессором. Но никто сейчас не скажет, где еще стоят его скульптуры и чем они хороши. Почему он так высоко вознесся? Какие силы его поддерживали? Оказывается, все было просто. Его «тянул» Чечулин – Герой Социалистического Труда, крупнейший зодчий страны. Вся архитектура, все новые проекты были в его руках. Вот что мне рассказала как-то Нина Ильинична Нисс-Гольдман с обычным своим добродушным юмором. У Дмитрия Николаевича Чечулина была жена, добрая, славная «дылда», с которой он прожил всю жизнь. Детей у них не было, зато была любимая племянница, которую они удочерили. Бондаренко за ней ухаживал, но жениться не собирался. Тогда Чечулин зазвал однажды его в комнату, снял со стены ружье и сказал: «Чего ходишь, а не женишься? Женись, а то сейчас укокошу». Бондаренко женился на племяннице всесильного деятеля, и Чечулин дал его творчеству «зеленую улицу». Так закончился тот, с позволения сказать, конкурс. Но теперь у нас в России все знают Эрнста Неизвестного, Юрия Нероду и других скульпторов, у них есть твердое творческое имя, и никто не знает Павла Бондаренко, оставившего нам так много титана на площади Гагарина.

А Юрий Нерода создал еще несколько очень интересных произведений. Таков, к примеру, «Вечный огонь» в Южном Йемене, в городе Аден, посвященный жертвам революции. И опять сомнения: сейчас Южный и Северный Йемен объединились – не разделит ли Юрин памятник участь памятников царского времени у нас в России после 1917 года? Ведь памятники первыми страдают от перемены власти.

Чудом сохранился памятник Чернышевскому работы Юрия Нероды на Покровском бульваре в Москве. Подогнали к нему кран, чтобы стащить, ведь Чернышевский сделан из бронзы, а бронза – ценный металл. Но – не удалось.

Федор Семенович Богородский

Однажды весенним утром 1940 года у нас во дворе заиграла скрипка. Она пела с каким-то болезненным надрывом, в звуках было что-то бесконечно тоскливое.

Первые деньги сбросили сверху, из окна Чернышевой. Мы побежали домой. Я не помню, сколько дала моя мать. Юре Горелову дали рубль. Он подошел к музыканту, положил деньги и спросил:

– Почему вы здесь играете?

– Ты думаешь, что я играю для тебя? Для вас? Для себя? – грустно сказал скрипач, похожий на Паганини. – Нет. Я играю для моего друга Федора Богородского. Видишь, из окон смотрят на меня художники, они еще не одеты, скрипка разбудила их, а его я не вижу. Он не хочет видеть меня, но по звуку моей скрипки наверняка знает, что это я.

Звуки уносились далеко за пределы двора. Наконец он кончил играть, положил скрипку в футляр, подобрал деньги и ушел. Больше я его не видела. Папа говорил, что встретил его как-то раз на нашей площадке. Он стучал в дверь к Федору Богородскому, но дверь так и не открыли.

Федор Семенович Богородский был нашим соседом. Он рассказывал забавные истории, ходил на руках, показывал фокусы с картами. У него была великолепная память на имена, даты, места.

Каждое утро, выходя из своей квартиры, я видела на соседней двери бронзовую табличку: «Профессор Федор Семенович Богородский. С. В. Разумовская».

Федор Семенович любил показывать большие семейные альбомы с фотографиями отца-адвоката, матери, сестер. Были особые альбомы с фотографиями Федора Семеновича среди соратников по партии, в кругу художников АХРРа, ОСТа, МХТ и других объединений, рядом с Горьким, Маяковским, рядом с Булганиным, Кагановичем, Ворошиловым. Когда кто-нибудь из запечатленных на фотографиях умирал, Федор Семенович доставал заветный альбом и над головой почившего аккуратно рисовал крест. Жена Богородского Софья Васильевна не пропускала ни одних похорон.

Софья Васильевна, искусствовед, дочь известного хирурга Разумовского, была второй женой Богородского. Помню, как она въезжала в наш дом: несколько подвод, груженных всяческим скарбом, на одной из них – огромный рояль. Жильцы дома, увидев саму Софью Васильевну, только переглядывались и пожимали плечами: чем же эта тонкогубая невзрачная женщина прельстила Богородского, красавца и большого ценителя женщин?

Веру Павловну Кузнецову, свою прежнюю жену, миловидную блондинку с добрыми серыми глазами, Федор Семенович устроил в издательство «Советский художник», где она потом проработала старшим редактором до своей смерти. Ее там любили. Бывая в издательстве, я всегда заглядывала к ней, и мы долго беседовали обо всем на свете. Вера Павловна дружила с дочерью Шаляпина Ириной, и у нее в доме хранилась коллекция картин и старинная мебель, принадлежавшая Ирине. После смерти Веры Павловны все это было расхищено. Софья Васильевна Разумовская интересовалась у меня судьбой картин Веры Павловны, но я ничем не могла ей помочь.

С началом войны Богородские с сыном Васильком уехали в эвакуацию в село Богородское. Там Василька не стало.

Федор Семенович появился в Москве в 1942 году, когда самое тяжелое для города время миновало. Тем не менее, к великому изумлению художников, он получил медаль «За оборону Москвы», а позднее и другие награды, в том числе и медаль «За оборону Сталинграда». Вскоре вернулась в Москву и Софья Васильевна. У Богородских родился сын Митя, и жизнь пошла своим чередом.

В своей книге воспоминаний Богородский много раз упоминает моего отца. Он называет его по-дружески просто Васей, – казалось, он любил и уважал моих родителей.

Однажды он, как всегда, вышел в халате на лестничную площадку за газетой. Просматривая ее на ходу, обратился к моей матери, как раз выходившей из своей квартиры:

– Посмотрите, Шурочка, вот еще группа врачей-вредителей.

Мама заглянула в статью и в списке вредителей увидела фамилию своей давнишней знакомой Близнянской, которую всегда считала честным и порядочным человеком.

– Федор Семенович, это провокация. Уверена, опять работает пятая колонна, – сказала мама и получила в ответ:

– Я давно знал, что вы плохо относитесь к советской власти.

Мама испугалась. Тут на лестницу вышел отец, а вслед за ним и я.

– Вася, – сказал Федор Семенович, – а твоя жена, оказывается, враг народа. Я давно это подозревал. Пойду звонить.

Тут я бросилась в открытую дверь квартиры Богородских, вырвала с корнем телефонный шнур и запустила аппаратом в Богородского. Что тут началось! Папа и мама валялись у него в ногах. Папа плакал.

Прошло несколько дней. Родители каждую ночь ждали ареста, прислушиваясь к любому шороху, к любому звуку.

А потом к нам зашел Богородский:

– Ну и умница же вы, Александра Яковлевна. Оказывается, врачи не виноваты, почитайте. И он протянул газету.

Мир был восстановлен, но остались страх и неловкость.

Федор Семенович был членом-корреспондентом Академии художеств и мечтал стать действительным академиком. Когда он баллотировался в первый раз, ему не хватило голосов. К повторному голосованию Федор Семенович тщательно готовился: каждый «академик» обрабатывался отдельно. Богородский был общителен, и, казалось, его все любили – и Кукрыниксы, и С. Герасимов, и А. Пластов, и Д. Шмаринов, и Н. Томский… И всем им Федор Семенович оказывал множество услуг.

Наступил день выборов, и оказалось, что «за» подано всего два белых шара, остальные черные – «против». И каждый из академиков потом уверял, что белый шар бросил именно он. Этого удара Богородский не перенес.

Федор Семенович тяжело болел. У него оказалась опухоль мозга. Как-то меня оставили посидеть около больного. Он попросил:

– Сходи, пожалуйста, к Михаилу Александровичу, скажи, что я умираю и прошу его зайти.

Я побежала в соседний дом, к Кузнецову-Волжскому:

– Дядя Миша, Федор Семенович умирает!

Дядя Миша помрачнел:

– Передай ему, пусть умрет непрощенным.

1937 год. Памяти друзей

С подачи Богородского посадили многих художников. Вернулись немногие, один из вернувшихся – Михаил Александрович Кузнецов-Волжский. Он и рассказал о роли Богородского в судьбах многих людей.

Замечательный рисовальщик и портретист Константин Максимов был очень общительным, он часто бывал и у нас, и у Нероды. Они вместе учились в Училище живописи, ваяния и зодчества, в мастерской К. А. Коровина и С. В. Малютина.

Жена Константина Ивановича, Мария Михайловна, была похожа на Любовь Орлову и тоже была артисткой – пела, танцевала, играла на гитаре и на фортепиано. Их сын Сережа, внешне – копия отца, поступил в Училище памяти 1905 года вместе с Юрой Неродой, сыном Георгия Васильевича. Хозяйство у Максимовых вела бабушка, Пелагея Ивановна, и, когда Нероды еще не жили на Масловке, Юру часто отправляли к Максимовым, зная, что за ним там всегда присмотрят.

Константина Ивановича Максимова и его жену арестовали в 1937-м. На Масловке говорили – якобы за связь с Чехословакией: у Максимовых там были друзья, и они, естественно, переписывались.

Вслед за Максимовым взяли Леонида Лаврова. Когда еще разрешалось ездить за границу, в 20-е годы, Лавров уехал во Францию. Там он женился на француженке, у них родилась дочь. В 1936 году Лавровы вернулись в Россию, в 1937-м арестовали и Леонида, и его жену.

На Лубянке Лаврову устроили очную ставку с Максимовым. В комнату под руки ввели человека, которого, видимо, так били, что он не мог самостоятельно передвигаться. Это был Константин Иванович. Заметив Лаврова, он не узнал его. Стали спрашивать, верно ли, что он и Лавров делали подкоп под Мавзолей, Максимов твердил: «Да, да, все это было…», из горла его вслед словам вырывались бессвязные хрипы. Когда Лавров говорил ему: «Костя, что ты несешь? Опомнись! Приди в себя!» – Максимов в ответ лишь невнятно бормотал. Все это рассказал сам Леонид Лавров, когда через 25 лет вернулся из лагеря.

…На Масловке каждую ночь ждали – кто будет следующим. Семьи замкнулись, дети, которые прежде дружили, стали сторониться друг друга. Страх, державший в напряжении людей, прекрасно запомнила и обрисовала дочь Давида Марковича Девинова-Нюренберга Айя: «Проснувшись утром, думали: сегодня миновало! Папа сразу шел в мастерские (дом напротив) узнать, кого взяли ночью. Я была маленькая, но не могу забыть, как мама рассматривала на кухне коробок спичек: художника, нарисовавшего этикетку, накануне ночью взяли. В изображении демонстрации под огромным красным знаменем кто-то увидел иную композицию, а именно – коршуна, набросившегося на толпу».

А трагедия продолжалась. Александр Григорьев писал замечательные по живописи полотна на русскую тему. Он жил один, был удивительно мягок и добр, любил детей. Помню, у него был туберкулез. Его арестовали, и он умер от туберкулеза на этапе.

Вскоре арестовали и Клуциса, сильного, красивого, энергичного нашего друга и соседа (он жил за стенкой квартиры Нероды). Плакаты Клуциса папа считал гениальными.

Потом пришла очередь венгерского коммуниста Келя (настоящее его имя Шандор Эк).

1937 год прошел по Масловке асфальтовым катком. Многие погибли, кто-то сошел с ума, оставшиеся сидели тихонько и не высовывались. Художники были буквально парализованы страхом.

Сережа Максимов вскоре после ареста родителей сошел с ума.

Когда арестовали Лавровых, их маленькая дочь осталась дома одна. Участковый милиционер, который якобы должен был следить за квартирой, попытался изнасиловать ребенка, и девочка голая выбежала на мороз. Обмороженная, она попала в больницу, где вскоре умерла. Жена Лаврова погибла в лагерях.

Мария Максимова вернулась через четверть века. Директор 221-й школы, где училась моя дочь Маша, предложила Марии Михайловне место преподавателя музыки и пения. Ее любили, и она не утратила любви к людям. Мы с ней виделись, иногда Мария Михайловна забирала Машу из школы. Сохранившиеся картины Константина Максимова Мария Михайловна завещала директору школы, потом мне удалось устроить их в Кемеровскую картинную галерею.

Но многие из вернувшихся навсегда выбились из жизни, и ни «братья-живописцы», ни искусство вообще спасти их уже не могли. Их судьбы никому не известны и не интересны.

Михаил Александрович Кузнецов-Волжский

Михаил Александрович Кузнецов-Волжский был небольшого роста, с круглым лицом, обрамленным пушистыми баками. Большие залысины на лбу кончались седоватыми кудрями. Серые прищуренные глаза и четкие полные губы всегда улыбались.

Он курил трубку. У него был целый набор трубок, и он с любовью рассказывал историю появления каждой.

Михаил Александрович чем-то напоминал одного из завсегдатаев Пиквикского клуба. Одевался он весьма оригинально: носил блузу из бархата, а под ней жилетку, на которой висела массивная цепь с часами. Галифе заправлял в какие-то особенные ботфорты со шпорами, звеневшими при ходьбе.

Будучи заядлым охотником и великолепным рассказчиком, он прилично «загибал», часто выдавая мнимое за истинное. Саму охоту у него подменяла процедура сборов: Михаил Александрович тщательно выбирал ружье, – а их у него было несколько, разных марок, даже, кажется, имелся «винчестер». Были финки, клинки, карманные ножи, расписные котелки, фляги, кружки и многое другое. Когда в полной охотничьей амуниции, с карабином за плечами, в кожаной куртке с перекинутым через грудь патронташем он выходил из дома, вид имел комичный, так как был довольно полный и неповоротливый. На охоту Михаил Александрович, как правило, или опаздывал, или не попадал, но возвращался домой довольный. Как-то вернулся со связкой куропаток.

– На, Муся, поджарь, – весело сказал жене.

К несчастью или удивлению, Мария Васильевна обнаружила на одной из куропаток ярлык с ценой…

Кузнецов-Волжский был самой колоритной фигурой на Масловке. Я как-то спросила у отца: «Почему дядя Миша не похож на других художников?» – «Да потому, что он цыган. Предки его цыгане, и у него в крови все цыганское. Он не может быть другим».

Ученик В. Н. Бакшеева, он показывал ему почти каждую новую работу, и похвала учителя была самой дорогой наградой. Его лирические пейзажи, густые по цвету, напоминали по манере Крымова, которого он очень любил и тоже считал своим учителем.

Когда началась война, Михаил Александрович организовал из художников бригады по тушению зажигалок. Он, мой отец и Нерода залезали на крышу нашего дома, где был приготовлен песок. Однажды при налете немецкого самолета отец схватил пиджаком зажигательную бомбу и собрался было бросить ее во двор. Михаил Александрович закричал: «Погоди, там дети!» Но зажигалка, описав дугу, уже плюхнулась прямо посередине двора. Мы, дети, с криком «ура!» бросились к ней, а матери в ужасе – за нами.

Мы не ходили в бомбоубежище, которое находилось в подвале мастерских, – отец этому противился: погибать, так вместе. Стекла на окнах дома содрогались от стрельбы зениток. Мы собирали во дворе трассирующие пули и играли ими. Когда фашисты рвались к Москве, Михаил Александрович пошел записываться в народное ополчение, но на фронт его не взяли. Помню, как художники маршировали около «Динамо», где их учили стрелять, бросать гранаты.

Зимой 1941 года мой отец с Михаилом Александровичем поехали на фронт под Ржев и Клин. Они написали много работ, которые затем издали отдельным альбомом. В это время наша семья переехала к Михаилу Александровичу в деревянный дом (№ 8) со старинными изразцовыми печами и каминами. Мы их топили, ломая для этого заборы и собирая всякий хлам.

Было голодно, и мама с Марией Васильевной ездили в деревню менять вещи на продукты. Мы ходили по заснеженным полям, собирали листья капусты и колоски пшеницы, ржи и овса. Михаил Александрович нашел ручную старинную мельницу. Высушенные колоски лущили, зерна мололи и из муки варили похлебку. Картошку ели со шкуркой. Под Новый 1942-й год устроили праздничный стол – ели блины, испеченные на льняном масле. Радости не было границ.

Однажды мама прибежала домой и шепотом сообщила отцу, что Миша арестован по чьему-то злобному доносу – он якобы ждал немцев.

Вскоре к Марии Васильевне пришла незнакомая женщина и рассказала, что она день и ночь ходит вокруг «страшного дома» на Лубянке, пытаясь узнать об участи арестованного мужа. Как-то ночью к ее ногам упал спичечный коробок. В нем оказалась записка на клочке бумаги: «Того, кто прочтет эту записку, прошу передать моей жене Марии Васильевне Кузнецовой-Волжской, живущей на Верхней Масловке, что меня отправляют по этапу в Воркуту. Осужден на 10 лет». Мария Васильевна тут же собралась в дорогу. Она долго отсутствовала, а когда вернулась, рассказала, что в вагоне познакомилась с женщиной, которая была направлена в Воркуту главным врачом тюремной психоневрологической больницы. Мария Васильевна умоляла ее спасти Мишу. Доктор обещала помочь, если, конечно, Михаил Александрович живым доберется до Воркуты. Потом Муся узнала, что в дороге, прямо на этапе, умер от чахотки друг Миши – художник Александр Григорьев, а художник Ражин умер в горьковской тюрьме на пересылке.

Михаила Александровича спас тулуп, который ему сунула Муся при аресте. Он же спас его и в Воркуте. Заключенных сутки держали под открытым небом на морозе, заставив стоять на коленях, и, если кто-нибудь поднимался, стреляли без предупреждения. Михаил Александрович подстелил под колени тулуп.

После долгих мытарств по лагерям Михаил Александрович оказался в тюремной психиатрической больнице, где пробыл восемь лет. В тяжелые годы он не пал духом, писал маленькие пейзажи Воркуты… А доктор оказалась порядочным, хорошим человеком. Она даже переправляла Марии Васильевне пейзажи, написанные Михаилом Александровичем. Все это он рассказал отцу после освобождения.

Как-то под Вербное воскресенье, или в Чистый четверг, мы с отцом, Михаилом Александровичем и Михаилом Черемных, возвращаясь из старообрядческой церкви в Калитниках, шли через Лубянскую площадь.

– Слышишь, как гудят машины? – спросил меня Михаил Александрович. – А вот там, видишь, где часы, – он показал на дом НКВД, – наверху за стеной прогулочная площадка для заключенных. Ни единый звук не доходит туда. Там стоит мертвая тишина.

В последние годы жизни Михаил Александрович увлекся работой по охране памятников архитектуры и культуры. Выступая на одном из совещаний, он очень разволновался, ему стало плохо, и через несколько часов он умер.

Николай Сергеевич Козочкин

Мы с папой иногда заходили к Козочкиным, они жили на Масловке там же, где и художники Кузнецов-Волжский, Абалаков, Арендт, Горелов, Морозов, – в деревянном старом двухэтажном доме (№ 8). Я помню Николая Сергеевича уже очень пожилым человеком, а его жену – худенькой и почему-то одетой в черное плюшевое пальто. Блестящий колорист, Козочкин писал небольшие натюрморты в духе голландцев, живопись его была очень тонкая, и каждая картина выглядела как материально ощутимая драгоценность. Любимый ученик Абрама Ефимовича Архипова, он боготворил своего учителя. В его мастерской висел портрет Архипова с кистью в руке. Иногда Козочкин благоговейно доставал из красивого футляра эту уже полуистертую кисть, подаренную ему самим мастером.

Он рассказывал, что, глядя на работы Абрама Ефимовича, можно подумать, что писал он легко и быстро. На самом же деле он писал очень медленно, переделывая одно и то же место по нескольку раз. И тончайшие детали, и крупные мазки писал только одной кистью. И именно той, что показывал Николай Сергеевич, он написал лучшие свои вещи.

Когда Козочкина просили рассказать что-нибудь из своей жизни, он тушевался, а если и рассказывал, то немногословно:

– Однажды я пошел на открытие выставки, где висела моя картина «Поющие мужики». Какой-то зритель, стоящий у нее, вдруг саркастически спросил: «А что они поют?» Я растерялся. Тут мимо проходили члены правительства. Услышав ехидный вопрос, Климент Ефремович Ворошилов ответил за меня: «Как что поют? Конечно "Интернационал"!»

Козочкин преподавал в Художественном училище памяти 1905 года. Он дружил с Василием Николаевичем Бакшеевым, который оказал на него большое влияние. Как-то Козочкин показал ему небольшой натюрморт с белой смородиной, Бакшеев посмотрел и сказал: «Да это ландрин какой-то!» Козочкин тут же уничтожил холст, хотя впоследствии жалел об этом.

Еще Николай Сергеевич дружил с художником Куприным. Помню, как-то он рассказывал эпизод о своем посещении Куприна:

– Прихожу я к нему, а он грустный почему-то. «Александр Васильевич, что случилось?» – говорю. – «Да вот, разочаровался в человеке. Один врач лечил меня, и я подарил ему свою лучшую вещь. Однажды он пригласил меня домой. Хорошо встретили. Повели смотреть новую кухню, и вдруг вижу, что на мою работу ставят кофейник! Это так меня расстроило, что я стал думать, для чего я работаю. Мои работы никому не нужны!..»

В последние годы жизни, когда Козочкин тяжело заболел, его очень поддерживала дружба с Сергеем Герасимовым, Александром Куприным, Василием Хвостенко и Василием Бакшеевым.

Николай Михайлович Ромадин

Много лет я дружила с Николаем Михайловичем Ромадиным. Дружба началась еще в мастерской дома № 1 на Масловке. Ромадин работал на четвертом этаже, где и мой отец, только мастерская Ромадина была в начале коридора, а отца – в конце.

Выйдя из лифта, я проходила мимо мастерской Николая Михайловича, дверь которой всегда была открыта, и виден был стол, обычно уставленный бутылками водки и коньяка, красивыми старинными рюмками и чашками. Однажды я увидела его в компании с Нисским и Федором Шурпиным – они о чем-то громко спорили. Я хотела проскользнуть незамеченной, но Ромадин окликнул меня:

– Танечка, иди к нам. Как ты думаешь, кто из нас великий художник?

Я не растерялась и ответила:

– Все.

– Тогда давай выпьем за трех великих художников!

Я с ними выпила и ушла. Когда я возвращалась, в мастерской, изрядно подвыпившие, сидели Георгий Нисский и Николай Михайлович.

– Таня! – снова позвал меня Николай Михайлович. – Выпей с нами за двух самых хороших художников.

Я опять выпила рюмку. Вскоре дядя Жора, как я обычно звала Нисского, ушел. Тогда Николай Михайлович встал, протянул мне бокал и сказал: «А теперь, Таня, выпьем за самого великого художника, за меня!» Мне ничего не оставалось, как поддержать его тост. Так началась наша дружба.

Надо сказать, выпивал он каждый день и часто посылал меня за коньяком. Николай Михайлович угощал меня шоколадом, показывал этюды и сетовал, что его мало ценят друзья-художники. Когда у него появлялись деньги, он покупал картины, фарфор, старинную мебель, драгоценности. На пальце Ромадин носил перстень с прекрасным сердоликом.

В мастерской Николая Михайловича висели его любимые небольшие этюды. Он мне показывал рисунки Александра Иванова, которого боготворил, свою прекрасную библиотеку по искусству.

Когда Уффици купила его автопортрет, он был очень горд, пригласил меня смотреть фотографии церемонии передачи картины, а потом неожиданно сказал: «Сядь, я хочу рассказать тебе о моем детстве».

Ромадин родился на Волге. С 11 лет начал работать, а в 14 уже кормил всю семью, хотя был в ней седьмым ребенком. Купил два дома с садом, корову. Он работал в губернском военкомате. В семье к его стараниям относились безразлично; когда он приходил с работы, его даже не кормили. Однажды он принес зарплату и сказал: «Вот, мама, я принес тебе деньги – миллион (в 1918–1919 годах это была обычная зарплата служащего), а ты даже не можешь меня накормить». Мать ответила: «Не надо мне твоего миллиона». Николай хотел было отдать деньги отцу, но услышал тот же ответ. Тогда он надел чистую рубашку и навсегда ушел из дома. Сел на камень у Волги и почувствовал себя совершенно свободным.

Николай рассчитался в военкомате и решил пойти учиться рисовать – это была его давнишняя мечта; с девяти лет он уже хорошо рисовал. Его приняли в художественную школу в Самаре, за один год он прошел три курса.

Но заветной целью была все-таки Москва. Туда Николай ехал в товарном вагоне на ящике с селедкой и весь ею пропах. В Москве он переоделся в свою последнюю рубашку и пошел искать пристанище.

Жил на Разгуляе, на чердаке старого дома, спал на опилках. Наконец Николай попал в Третьяковку. Душа его была счастлива! Больше всего ему понравился не Репин и не Суриков, а Врубель. Шел 1923 год.

Николай Михайлович говорил: «Душа – вот самое главное для художника. Ее невозможно приобрести. С ней надо родиться». И еще: «Жена должна беречь художника». К сожалению, ему этого недоставало в жизни.

В его мастерской стояли два застекленных шкафа с египетскими и греческими скульптурами, которые он привез из поездок. На шкафах – вазы из старого русского фарфора с росписью золотом. Рядом с диваном, накрытым ковром, стоял столик со старинным подносом.

Мы пили чай с коньяком и трюфелями. Повсюду лежали колонковые кисти, этюды, один из них зимний, удивительный по настроению. «Знаешь, как я назвал картину? «Тоска». Ни огонька, никого, все мертво. Тени от луны, ночь светлая, а деревья я написал с натуры, правую сторону, красиво и верно. А за этот маленький этюд Волги Голованов предлагал любую работу, он из этих мест. А тот этюд – "Родина". Смотри, ничего нет, а как верно. Все светло, красиво».

Над диваном висели фотографии Толстого, Куприна, небольшие работы Николая Михайловича «Обнаженная», «Лошадка», ветка цветущей яблони на фоне серо-голубого неба, море с желтыми берегами.

Ромадин открыл дверь в кладовую, зажег свет и показал: «Смотри, как много у меня работ, все на картонках, работ сто будет». Он влез на лестницу. «Смотри направо, налево, наверху, видишь сколько? Надо только закончить некоторые. Знаешь, что-то нет настроения. Ноги стали слабеть».

Мы закрыли дверь, и он стал разворачивать работы в рамках. «Смотри, вот красивая работа, осталось только закончить, все основное заложено». На картоне, больше метра, был нарисован весенний пейзаж с пересеченными высокими берегами. Справа в зелени утопает крыша небольшого дома; на берегу, на пригорке, всюду в свете весеннего дня – черемуха и голубая вода. Чувствуется нежный запах пробуждения природы.

В мастерской было уютно, тепло. На меня смотрели лики с древних икон. На стене – автопортрет: молодое мужественное лицо. «Знаешь, хотел дать в монографию не этот в коричневой гамме портрет, а который в Третьяковке, тот удачнее, да все никак не мог его снять». На прощание Николай Михайлович подарил мне большую монографию со множеством цветных репродукций, напечатанную в Германии. Было это незадолго до его смерти.

Я знала его дочь Нину, но ни ее, ни сына Мишу я за все время в мастерской не видела. Родственники его не жаловали. У него был тяжелый характер. Иногда он звонил поздно и говорил: «У меня тоска, подойди ко мне».

Однажды он показал мне картину Федотова. Это был этюд к «Вдовушке». «Откуда у вас это?» – изумилась я.

Он рассказал, что на Кутузовском проспекте жил один доктор, при нем экономка. Он умер, вскоре умерла и экономка, завещав все добро своим племянникам из Белоруссии. Когда пришел нотариус и собрались племянники в валенках с калошами (дело было зимой), открыли дверь квартиры – и все онемели: в комнатах штабелями лежали картины Федотова, Левицкого, Репина, Сурикова, Крамского, Левитана, Айвазовского. На полу стояли семнадцать царских кубков, – а в Эрмитаже их только два! Ящики шкафов оказались забиты миниатюрами на золоте, уникальными ювелирными изделиями. Там же лежала знаменитая Панагия, украденная еще до революции из Грановитой палаты Кремля. Она считалась одним из чудес света.

Я слушала, раскрыв рот:

– А что дальше?

– Не перебивай! – Он не любил, когда его перебивали. – Меня пригласили экспертом.

– Все эти вещи поступили в музей, – догадалась я.

– Нет. Их расхищали все, начиная с Генриха Попова, начальника управления Министерства культуры, и кончая сотрудниками отдела охраны памятников. А Панагия попала к дочке Брежнева, говорят, с нее и начались разоблачения. Я купил «Вдовушку», Жора Нисский приобрел небольшой портрет кисти Левицкого. Часть работ купила жена Покрышкина. Много купил Мочальский, ты же знаешь, какая у него жена жадная. А что с остальными, я не знаю. Вообще, нам, экспертам, заткнули рты. Одно кольцо, которое принадлежало Ришелье, взяла какая-то женщина. Ее убили из-за него. С этого и началось при Андропове расследование: тот доктор, кажется, был главным врачом КГБ, и когда он видел картину или фарфор, или старинное золото, владельца сажали, а вещи попадали к нему.

Многое еще поведал мне Николай Михайлович. Он, несмотря на плохое самочувствие, был одержим мечтой поехать к отцу Алипию в мужской монастырь под Псковом. Рассказал мне, что настоятель монастыря Алипий – его ученик, что он приглашает его к себе, ведь весь монастырь расписан им, Алипием. Эти росписи очень хотел посмотреть Николай Михайлович; он и меня звал с собой, но поездка так и не состоялась. Умер игумен Алипий, а вскоре не стало и Николая Михайловича.

Его мастерскую отдали сыну Михаилу, но, к сожалению, он в ней редко бывает. Все время он проводит за границей. Побывав на Международном конгрессе в Париже, я увидела Мишу в ЮНЕСКО – он выставлял там свои полотна на продажу. Рядом стояли слепки с Венеры – груди, спина, живот были разрисованы различными рисунками. Я была просто в шоке, а мне рассказали, что Миша устраивает такие выставки часто. И, представьте себе, этих Венер, раскрашенных яблоками, бананами и другими подобными вещами, покупают, и неплохо.

Я подошла к Мише (он меня, конечно, не узнал) и полюбопытствовала: кто разрешает эти выставки? Он ответил, что в ЮНЕСКО есть специальный отдел, но туда не пускают кого попало. Да, подумала я, как это все далеко от творчества его отца. Уверена, что если бы Ромадин был жив и узнал, во что превратил его сын торс знаменитой Венеры, то наверняка даже не поверил бы. А сейчас эти «торсы» стоят во многих домах, это нравится богатым бизнесменам.

Фридрих Карлович Лехт

В доме № 15, напротив квартиры Евгения Кацмана, жил живописец и скульптор Фридрих Карлович Лехт, эстонец по национальности, лютеранин по вероисповеданию.

Лехт был очень красив, а его интеллигентные манеры выделяли его из разношерстной толпы прочих обитателей Масловки. Его жена Софья Ивановна была ему под стать: умная, веселая, всегда улыбающаяся, она находилась в хороших отношениях со всеми женами художников. У них было трое детей, но я помню только двоих – прекрасных спортсменов, велосипедистов, футболистов, веселых и увлеченных. По воскресеньям для всех желающих они устраивали во дворе разные спортивные игры.

Фридрих Лехт родился в 1887 году в городе Порохов Псковской губернии. В 1906 году он окончил с малой серебряной медалью рисовальную школу Императорского общества поощрения художеств, где директором был Рерих, а в 1914 году – Высшее художественное училище при Академии художеств в Петрограде. Его дипломной работой был проект памятника Александру II, а диплом ему выдал Александр Бенуа.

Во время Гражданской войны он добровольцем пошел в Красную армию. В 1919 году был принят в члены РКП(б). В 1920 году был избран членом Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов.

С 1921 года Лехт занимал ответственные должности по художественно-изобразительной линии в Наркомпросе. Одно время он был заместителем директора Третьяковской галереи, а потом директором Театра им. К. Станиславского. В 1933 году он стал директором выставочного управления «Всекохудожника» и членом художественного жюри по конкурсу на Дворец Советов. Он был членом президиума АХРР, и когда Главискусство решило направить в колхозы и индустриальные центры художников, Лехт одним из первых поехал на стройку Березняковского химкомбината. Он всегда делал все четко, все доводил до конца, и в своих работах полностью запечатлел историю строительства, начиная с первых ударов лопаты и кончая пуском комбината.

Он был военным человеком с железной логикой и дисциплиной, любил индустрию, шел своей дорогой, ни с кем не советовался и был убежден, что соблюдает интересы широких народных масс.

Им созданы надгробный памятник Бауману в Москве и фонтаны на Московском ипподроме, мозаичные панно на станции «Автозаводская» в московском метро (это совместно с художниками Бардиченко и Покровским).

Работы Лехта есть в Третьяковке и в музеях других городов нашей страны.

У Лехтов была дача в Песках, и там я подружилась с его внучкой Элей. Когда в 1949 году Фридрих Карлович уехал в Эстонию, дачу продали, и мы с Элей потеряли друг друга. Встретились мы много лет спустя, и Эля мне сказала:

– Знаешь, у меня есть записи моего деда. Их мало, но, может быть, они тебе пригодятся. Я бы хотела оставить хоть какую-нибудь, пусть небольшую, память о нем.

Я с радостью согласилась вставить их в эту книгу.

Из записей Фридриха Лехта

«Праздновали 1-ю годовщину Октябрьской революции в Петрограде. Формалисты, пробравшиеся к руководству отдела изобразительных искусств Наркомпроса, захватили такие важные объекты, как Дворцовая площадь, Исаакиевская площадь (Н. Альтман), Дворцовая набережная (Д. Штеренберг), Невский проспект (формалистическое панно на здании Публичной библиотеки, городской думы и др.) и некоторые другие важные части города. Массовый зритель неоднократно выражал решительный протест против формалистических уродств!

Я совместно с художником Герардовым составил проект оформления Рождественского совета депутатов на Суворовском проспекте. Огромные панно, покрывавшие весь фасад с колоннами, в виде триптиха в натуре – были выполнены мною одним без участия Герардова (он в это же время оформлял резиновую фабрику «Треугольник», где он был постоянным художником). Удачно окончив работу к сроку, я установил их на месте; комиссии райкома и райсовета одобрили всю работу, признав ее отличной, которую я выполнил в реалистическом плане с большим воодушевлением.

Потом, учитывая опыт этого праздника, исполком Петроградского совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов принял специальное постановление о передаче дела для подготовки первомайских торжеств особой комиссии, о снятии формалистического памятника Перовской и о недопущении футуристов из отдела изобразительных искусств к участию в украшении Петрограда.

(…)

Демобилизовавшись в марте 1921 года, я был направлен как коммунист-художник заведовать ИЗО художественного подотдела Губполитпросвета в Москве.

В «наследии» оставленном моими предшественниками из лагеря формалистов остались многочисленные незавершенные заказы, на которые были затрачены большие суммы народных средств, в то время как молодая Советская республика переживала неимоверные финансовые затруднения. Необходимо было срочно производить сокращение расходов, в первую очередь ликвидировать заказы: беспредметное, безыдейное искусство "новаторов"-формалистов, сомнительная продукция которых засоряла общественные здания (ресторан «Ампир» в Петровском проезде – худ. Лентулов и Герман Федоров); скульптура Лавинского – безыдейные спирали из жести, перевитые веревками и деревянными конструкциями, ничего не выражавшими, кроме разве что только того, что материал был испорчен и хаотическая груда металла и др. материалы занимали место в помещении). Я бы мог привести еще много примеров, но они не заслуживают того внимания, чтобы о них упоминать.

Все это было мною ликвидировано как не нужное и даже вредное.

На стволах деревьев Александровского сада у Кремля оставались следы красной и синей краски, оставшиеся от прошлогодних оформлений, так же и на стенах Охотного ряда – желтые и зеленые треугольники, свидетельствовавшие о последствиях неразумного расходования государственных средств. Пришлось «смывать» следы формалистического руководства.

В пятую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции в 1922 году, несмотря на значительные материальные затруднения, переживаемые нашей страной, Советская власть отпустила средства на оформление Москвы и других городов, но взяла под свой непосредственный контроль идейное и художественное направление. Юбилейная комиссия, образованная Московским комитетом Коммунистической партии большевиков, руководила подбором кадров и утверждала проекты художественного оформления города.

На меня было возложено составление проектов оформления Красной площади, районных площадей, вокзалов и крупнейших общественных зданий в центре: Моссовет, Большой театр и др. Кроме того, на меня возложили обязанность утверждать проекты праздничного оформления предприятий и контроль за идейным и художественным их выполнением.

Мне был дан следующий наказ: "Не допускать формализма!" К 5-й годовщине Советской власти Москва должна быть украшена реалистическими идейными произведениями скульптуры и живописными панно, отображающими политику нашей партии, героическую борьбу рабочих и крестьян, отстоявших Советскую власть.

На Красной площади у древних стен Кремля была установлена 5-метровая скульптура «Рабочего», экспрессией лица и поднятием руки выражавшая праздничное приветствие, обращенное к народу.

Кроме скульптуры, мною было написано большое живописное панно "Красная армия на страже СССР" (одно из четырех больших панно, установленных на Красной площади).

Фигура «Рабочего» на Красной площади оставалась неразобранной до 1924 года. Разобрана в связи с сооружением на этом месте Мавзолея Ленина. Эскиз «Рабочего» хранится в Музее Революции СССР.

В предоктябрьские дни 1922 г., в связи с юбилейной датой, в Москве на Тверской ул. в бывшем Английском клубе велась срочная работа по ремонту и реконструкции помещения, предназначенного под выставку "Красная Москва".

Эта выставка первоначально предполагалась временной, но в связи с огромным интересом зрителей и постоянным пополнением новыми экспонатами (документы, картины, скульптуры, натурные экспонаты, рисунки и другие исторические материалы) выставку не закрыли, а расширили, открыли новые залы. К концу 1923 года на выставке оказались собранными исторические ценности и большая коллекция реалистических произведений искусства, там велась большая политико-воспитательная работа среди трудящихся. Возникла необходимость временную выставку превратить в Музей Революции.

Во главе этого начинания был замечательный энтузиаст и поклонник реализма, старый большевик Сергей Иванович Мицкевич. Советский меценат, подобно Третьякову он собирал произведения искусства, в которых отражалась жизнь, быт и борьба трудящихся против угнетателей. Он был первым собирателем реалистического революционного искусства, а в Третьяковской галерее в это время приобретались преимущественно формалистические произведения.

Советская власть утвердила предложение С. И. Мицкевича, преобразовав выставку "Красная Москва" в постоянно действующий Музей Революции СССР.

В период создания и развития Музея Революции у руководства изобразительным искусством Наркомпроса группировались формалисты, поддерживаемые покойным наркомом А. В. Луначарским. Они тогда все еще имели большое влияние, но их безыдейное трюкаческое искусство для Музея Революции было неприемлемо, поэтому музей опирался на новую организацию художников АХРР, ибо последняя вела энергичную борьбу с формализмом за Советское идейное реалистическое искусство, за искусство, отражающее советскую идеологию, советскую действительность.

Поэтому не случайно, а закономерно в состав Художественного совета Музея Революции были введены художники-реалисты, члены АРХХ: народный художник Касаткин, художник Журавлев, Лехт, Григорьев и искусствовед Бакушинский.

Конечно, при наличии двух линий на заседаниях Художественного совета возникали горячие споры. На одном из заседаний в 1930 году мы понесли тяжелую утрату: первый народный художник СССР Касаткин зачитывал волновавший его документ, в конце чтения ему вдруг стало плохо, он упал, потерял сознание, а через несколько минут его не стало. Прибывший врач констатировал смерть от кровоизлияния в мозг. Так художник Касаткин умер на посту, выполняя общественную работу, защищая идейное реалистическое искусство.

(…)

На площади в гор. Харькове в 1920 году был поставлен «памятник» В. И. Ленину. Вместо реального человеческого образа на постаменте стояла грубая угловатая геометризированная фигура, обработанная кубистическим приемом, с торчащим из голени выступом. Для придания идейности на грудной клетке был нацеплен серп и молот (кстати, единственная условно-реальная часть памятника).

Рабочий класс и трудящиеся гор. Харькова перед открытием V Всеукраинского съезда Советов высказывали свое неудовлетворение наличием в городе антихудожественного "памятника"-монумента. Учтя пожелания трудящихся, по решению Советской власти Украины формалистический монумент был разобран в ночь перед открытием съезда. Наутро делегаты, отправляясь на первое заседание, были обрадованы, не обнаружив на площади даже следов издевательского монумента. Так позорно закончилось формалистическое трюкачество в Харькове».

Георгий Григорьевич Нисский

Дядя Жора Нисский – заметная фигура на Масловке. Чем-то он напоминал мне известного актера Крючкова: волевое лицо, крупный подбородок, морщины, небольшие внимательные глаза, упрямые складки вокруг рта. Его свободную, вразвалку, походку можно было узнать, как говорится, за версту. Зимой он ходил в белом распахнутом полушубке военных лет, вязаном свитере, черной морской мичманке с «крабом» и небрежно накинутым на шею ярко-красным шарфом. Очень хорошо написал его в этом наряде Макс Бирштейн.

Он любил романтику, много путешествовал на собственной яхте. Зимовала эта яхта в нашем доме на седьмом этаже, а летом красовалась у причала Южного порта Москвы-реки. Оттуда Нисский уходил через Оку на Волгу. Возвращался загорелым, живым, с большим запасом удивительных историй и впечатлений от живописных приволжских деревень, пейзажей Камы, Оки, Волги. Рассказывать он мог без конца.

С утра обычно уже был подшофе, и я не могла понять, когда он работает, – ведь трезвым я его видела редко. Меня он почему-то привечал и часто приглашал в мастерскую. Я ему загрунтовала под живопись несколько холстов. Он любил тянущий грунт, который мы вместе делали из творога и яиц. Писал он очень быстро, почти никогда не переписывая и не переделывая свои холсты.

Ежегодно Нисский уезжал в дома творчества, чаще всего в Палангу или в Дзинтари, пользуясь, как академик, бесплатными путевками. Вернувшись на Масловку, писал все по памяти, а памятью он обладал феноменальной. Все его картины написаны без единого этюда.

Часто по вечерам мы с дядей Жорой бродили вокруг «Динамо», и он восхищался, как прекрасна наша Масловка, обращал мое внимание на разные детали: как много вокруг тем, только, к сожалению, художники этого не замечают. Он всматривался в окружающее, а придя в мастерскую, быстро писал сюжет. Это был заход солнца через телеграфные линии или шоссе с машинами и елями по сторонам, небольшие жанры, наше «Динамо». В это время он увлеченно писал темперой, гуашью и акварелью; делал небольшие листы. Листы эти очень выразительны, лаконичны и в то же время живописны. Ежедневно он просил одолжить ему рубль или два. Я никогда ему не отказывала, хотя рубль зачастую у меня был последним. После смерти дяди Жоры оказалось, что он был очень богат.

Мне кажется, падение Нисского началось, когда он вдруг развелся с Верой Дмитриевной Латониной, прекрасной художницей и милым интеллигентным человеком, и женился на злобной толстой журналистке из редакции «Правды». Георгий стал много пить, он почти перестал рисовать, связался с какими-то темными людьми. Его обаяние сразу пропало: красное небритое лицо, отекшие глаза, нос сливой сделали его похожим на пьяницу-шкипера. Его стали чураться, так как он все время просил взаймы. Он часто заходил к Басову, где постоянно находился и Петр Мальцев; они пили вместе, и это закончилось трагически.

Маринисты

Георгий Нисский входил в группу маринистов, образовавшуюся в 60-х годах в МОСХе при секции живописи: Василий Васильевич Крайнев, Василий Васильевич Мешков, Алексей Яковлевич Кольцов, Макс Аввадьевич Бирштейн, Владимир Федорович Штраних, Игорь Павлович Рубан, Илья Львович Кац и Даниил Яковлевич Черкес. Их объединил Иван Филиппович Титов, в то время секретарь Союза художников СССР. Он обеспечивал творческие командировки, а также закупки и заказы. В группе были и молодые художники – Галя Барщ, Сева Бурлаков, Костя Дорохов, Виталий Давыдов и другие. О них хорошо написано в книгах Рубана.

У маринистов имелись свои излюбленные регионы. Давыдов выбрал для своего творчества Дальний Восток, Барщ ездила за полярный круг на Баренцево море, Крайнев писал только Крайний Север. Художники часто плавали на больших морских судах за границу: в Италию, Грецию, Африку, Индию, ходили по Северному морскому пути. Все эти командировки, поездки оплачивались государством. К маринистам часто пристраивались такие художники, как Таир Салахов.

Мы, рядовые художники, за все платили. 25 процентов с продажи картин шло в Художественный фонд, а лавры пожинали наши «боссы» – партийные и хозяйственные руководители. В Гурзуфе и Хосте Таир Салахов жил как барин, в отдельном домике вместе со своей челядью; все ему приносили в номер. Даже для купания имел отдельное место, огороженное проволокой. Я помню, как Таня Радимова, перейдя салаховскую «границу», стала писать этюд. Вдруг появился Таир и стал ее гнать. Таня спокойно сказала, что, пока не закончит этюд, никуда не уйдет. Ее просто выволокли за загородку.

Гурзуф, Хосту вечно оккупировали директора фондов, их любовницы, какие-то зубные врачи и другие «нужные» люди, но только не художники.

Александр Алексеевич Коробов…

Александр Алексеевич Коробов считался аборигеном Масловки. Он жил в той части первого, построенного в 20-х годах дома художников, где вдоль длиннющих коридоров расположились мастерские. Подсобные помещения – комнатушки по 8–12 метров – заселили тогда молодые художники со своими семьями, недавние выпускники ВХУТЕМАСа. В этом гигантском семейном производственном общежитии, в малюсенькой каморке, никогда не видевшей солнца, Коробов прожил более двадцати лет вместе с двумя детьми и женой Раечкой, которая здесь же и умерла.

Школьные и студенческие годы молодого художника пришлись на послеоктябрьское время. Тем не менее он совершенно не воспринимал ни героику Гражданской войны, ни энтузиазма сталинских пятилеток. В 30-е годы персонажами его картин оставались деревенские ребятишки, прилаживающие к дереву скворечник или идущие проселочной дорогой осенним утром в школу; пригожая крестьянка, поднимающаяся от реки с полными ведрами на коромысле; молодая провинциалка, купающая своего малыша или провожающая сына первый раз в школу, – все то, что любил и чем дорожил Коробов с детства, проведенного в городе Дорогобуже Смоленской губернии. Пробиться на официальные выставки с такими работами удавалось трудно и редко, как и получить заказ или продать картину.

Непризнание, бедность, арест в 1938 году брата и сестры сделали общительного, увлекающегося юношу, с воодушевлением декламировавшего Есенина на студенческих вечерах, замкнутым, молчаливым, иногда раздражительным человеком. Но он остался верен себе, писал только то, что хотел, много и упорно работал, подолгу вынашивая свои замыслы, делал многочисленные подготовительные этюды и рисунки, придирчиво искал типажи.

Александр Алексеевич, будучи непритязательным в быту, сторонился хмельных компаний, много читал, музыку любил только серьезную. Близких друзей у него было немного – художники К. Дорохов, Н. Фомичев, Д. Лебедев, Плахинский, мой отец. С папой они работали в первые месяцы Отечественной войны над плакатами. Первый военный плакат, появившийся на улицах Москвы, создали и напечатали Хвостенко и Коробов. Эта работа прервалась в ноябре, когда, явившись за очередным заданием на Старую площадь в ЦК, художники не нашли здания: в него угодила немецкая бомба во время ночного налета.

Вскоре Коробова мобилизовали, он участвовал в контрнаступлении под Москвой. А потом его направили в редакцию армейской газеты, и до конца войны художник-лейтенант Коробов оформлял армейские клубы, выставки, газеты.

Война поразила его масштабом жертв и разрушений. Единственная картина, которую он написал под впечатлением увиденного на войне, изображала безымянную солдатскую могилу у дороги, по которой бредет женщина с ребенком к своему родному пепелищу.

Вернувшись после войны на Масловку, Коробов застал здесь большие перемены. Положение художника, заказы, оценка работ, участие в выставках зависели теперь от почетных званий, правительственных наград. Получившие «бронь» от военной обязанности бывшие его однокашники – Решетников, Гапоненко, Одинцов, Шурпин и другие – сориентировались, написали своих сталиных, отвоевав место под солнцем. Тематика же Александра Алексеевича оставалась неизменной: крестьянские ребятишки, молодые женщины в русских костюмах, стая лебедей, покидающих печальную родину, архитектурные пейзажи старинных храмов Коломенского, Кижей, Пскова, Смоленска. Скромный сероватый колорит подчеркивает лирическое настроение художника, его ностальгию по той уходящей России, которую он любил.

…и Комитет по охране памятников

Но в 60-е годы имя Коробова становится известным и даже популярным в кругах российской интеллигенции. Этот скромный, беззащитный, казалось бы, человек возглавляет общественную комиссию по охране памятников при правлении МОСХа и тут вдруг проявляет качества настоящего бойца и организатора. Его страстные, глубоко обоснованные выступления в защиту памятников звучат по радио и телевидению, публикуются в журналах и газетах. Вокруг комиссии объединялись архитекторы, студенты, журналисты, писатели, реставраторы. Движение набирало силу, с ним начали считаться официальные власти.

Коробов стал одним из членов-учредителей Всероссийского общества по охране памятников истории и культуры. Первый проект устава общества, переданный через писателя С. Михалкова Н. С. Хрущеву, потерпел фиаско. Хрущев собственноручно порвал его и при этом топал ногами, чем напугал и расстроил С. Михалкова. Но Коробова испугать не удалось.

Впечатляет перечень памятников, которые были спасены от разрушения в Москве, Вологде, Ростове Великом, Карелии, Ярославле, Твери и других краях России благодаря личному вмешательству Александра Алексеевича.

Он продолжал бороться даже тогда, когда без ответа оставались коллективные обращения крупных ученых, видных деятелей культуры. Так было с Зарядьем, где по проекту Чечулина при строительстве гостиницы «Россия» предполагалось взорвать все окружавшие ее храмы. Коробов добился прямой встречи с Чечулиным и в присутствии высокопоставленных партийных чинов вынудил архитектора дать слово, что храмы будут сохранены.

Против генерального плана застройки центра Москвы протестовала большая группа художников, в том числе Илья Глазунов. По этому плану, разработанному титулованными архитекторами Посохиным, Чечулиным, Белопольским и утвержденному власть имущими, Москва навсегда лишалась своего лица: уничтожалась старая застройка улиц Кирова (Мясницкой), Кропоткинской (Пречистенки), Метростроевской (Остоженки), Пятницкой, Богдана Хмельницкого (Маросейки), Чернышевского (Покровки), Герцена (Большой Никитской) и др. Как бы выглядели эти улицы, можно судить по новой застройке площади Октября (Калужской). На площади Пушкина, у Никитских ворот и в других местах центра Москвы планировалось соорудить шестидесяти-стоэтажные небоскребы. К истории вокруг этого чудовищного плана подключились такие фигуры, как Суслов, Гришин (члены Политбюро), Щелоков (министр МВД).

Генеральный план застройки удалось отменить. Появилось специальное постановление, регламентирующее строительство в центре Москвы. В борьбе за сохранение Москвы художники использовали личные связи Ильи Глазунова, написавшего портрет Щелокова. Тот попросил художников сделать специальные планшеты, на которых можно было увидеть будущую Москву, в частности Кремль, прежде чем горе-архитекторам удалось бы осуществить свое черное дело.

Планшеты, подготовленные художниками, рассматривались и изучались на очередном заседании Политбюро, и новый план застройки центра Москвы вовремя отменили. Улицы и площади города даже не подозревали, какая участь им была бы уготована, не будь Коробова. После победы художники, бескорыстно работавшие в комиссии во спасение Москвы, обнаружили, что с ее помощью можно извлечь кое-что и для себя. Им удалось образовать Комитет по охране памятников. На улице Рылеева (Гагаринский переулок) они получили от государства особняк, охрану, машины, обслугу и довольствие, стали издавать журнал «Наше наследие», и все за государственный счет. А Коробова не пустили даже на порог, избавившись от него, как от назойливой мухи. Импозантный партократ, спокойный, улыбающийся В. А. Петербуржцев возглавил Центральный совет по охране памятников. Для солидности в Совет включили академиков и высокопоставленных чиновников; зарплата всех устраивала, персональные машины – тоже. На просьбы посетителей отвечали улыбками, обещали помочь. И только. Все замерло и остановилось. Художников туда не пустили.

Они создали свое общество по охране памятников культуры и архитектуры при Союзе художников СССР. Его возглавил академик Д. А. Шмаринов. Туда вошли Н. Пластов, А. Горский, Т. Салахов, И. Бруни. Коробова туда тоже не пригласили – не хватило званий и чинов. Зато многие художники получили и чины, и звания через это общество.

Но усилия и настойчивость Александра Алексеевича не пропали даром: старые дворянские усадьбы ремонтируются, церкви наконец венчают золотые купола. Вновь высится на Красной площади Казанский собор благодаря покойному подвижнику архитектору Барановскому, успевшему перед сносом собора сделать его подробные обмеры и чертежи. Московские улицы получили свои исконные названия: Тверская, Зарядье, Остоженка. Они-то помнят, кому обязаны этим…

Константин Гаврилович Дорохов и «капустники»

Я познакомилась с Константином Гавриловичем, когда стала студенткой Суриковского института. Как-то мои друзья Федя Февейский и Володя Воронцов пригласили меня на репетицию «капустника», который раз в полгода устраивали на Масловке. На него собирались не только художники, но и музыканты, архитекторы, артисты. Попасть на «капустник» было нелегко, а готовил их Дорохов – его все звали Костей, хотя он был намного старше нас.

Костя придумывал замысловатые трюки и пародии на известных художников. Так, Александр Герасимов слыл человеком жадным. И вот сцена: ему выдают гонорар мелочью – мешок денег. Он пытается их пересчитать, но сбивается, начинает снова и в конце концов взваливает тяжеленный мешок на плечи и, еле-еле передвигаясь, уходит со сцены под хохот зрителей. Этой сцене, впрочем, соответствовал реальный эпизод из жизни А. Герасимова, когда он получал гонорар во «Всекохудожнике».

Федя Февейский тонким голосом пел арию скульптора, ваяющего статую:

Ах ты, душка, моя красотка,

Что ты ваяешь, не понимаешь…

И далее басом:

Я все ваяю, я понимаю,

Пуповину я ваяю…

И припев:

Шуры-муры пуповина, терр… ягодица.

В зале стоял гомерический хохот.

Константин Гаврилович – Костя – блондин среднего роста, в очках, с доброй застенчивой улыбкой, ничем приметным на первый взгляд не выделялся. Мы сразу подружились, и я стала часто забегать к нему в мастерскую в первом доме Масловки. Там всегда стоял шум, бурлило веселье. Костя блистал остроумием, его шуткам и выдумкам не было конца.

С первого дня знакомства он становился сразу близким и родным. Он мог писать в нашем присутствии, забывая про все. Мы, студенты, толклись у него в мастерской в тесноте, но он никогда не выгонял нас – по-видимому, не любил одиночества.

Помню, я стояла среди кучи овощей, а Костя быстро построил из них ряды, как на рынке, попросил меня подождать и убежал. Я стала отбирать и раскладывать капусту, морковь, свеклу. Вскоре появился Костя с перцем, зеленью, помидорами. Оказывается, для натюрморта ему чего-то не хватало, он взял такси, съездил на рынок и привез все это в мастерскую. Он разложил овощи так ловко, что получилась видимость изобилия.

Он писал быстро, густыми мазками без разбавителя, его цветовая палитра получалась необыкновенно красивой. Краски лежали на холсте большими яркими пятнами; фактура картины делалась плотной, густой. Большой холст он записывал и заканчивал в течение четырех-пяти дней.

Во время войны Дорохов защищал Малую землю и чудом остался в живых. Иногда, в память о Севастополе, он надевал морской китель. Он дружил с Михаилом Михайловичем Сапегиным, который тоже защищал Севастополь. Михаил Михайлович носил морскую офицерскую форму. Оба они любили говорить о море. Часто к ним присоединялся и Владимир Федорович Штраних.

Я часто слышала, как Сапегин с тревогой в голосе спрашивал: «Костя, как ты?» Костя отшучивался и переводил разговор на другую тему. Я думала, что это касалось его жены Шурочки. Штраних рассказывал, что она влюбилась в киевского архитектора Добровольского, который часто приезжал в Москву, чтобы с ней повидаться. Они встречались у Штраниха. Добровольский просил ее уйти от Кости, но Шурочка жалела мужа, и у них был сын Сережа.

Однажды во дворе я увидела бегущую Шурочку. Она крикнула мне, что с Костей плохо, и попросила вызвать «Скорую». Я побежала звонить. Когда я поднялась в мастерскую, Кости уже не стало. Мы не могли говорить. Шура все смотрела на его руку и повторяла: «Таня! Часы идут, а Кости уже нет». Она осталась одна, несмотря на уговоры Добровольского.

Я никогда не слышала, чтобы Константин Гаврилович жаловался на здоровье, – казалось, его у него с избытком. Но потом я поняла истинный смысл вопросов Сапегина. При вскрытии выяснилось, что Костя перенес на ногах несколько инфарктов.

Я не пошла на похороны, мне хотелось сохранить его в памяти веселым и безмятежным.

Василий Васильевич Крайнев

На первом этаже нашего дома в небольшой чистенькой квартирке жила семья Василия Васильевича Крайнева. Его жена, Софья Петровна, была сестрой известного художника Бенькова. Живая, подвижная, с непреклонным характером, она всю жизнь посвятила мужу. Когда мы с папой заходили к Крайневым, она всегда угощала нас вкусным кофе с молоком, который долго кипел, пока не покрывался румяной корочкой.

Василий Васильевич любил Север, часто ездил туда работать на пленэре. Возможно, из-за холода у него развилась редкая болезнь, сохли сухожилия на руках и ногах. Он мужественно переносил это. Руки отказывали, но он ни на день не откладывал работу в мастерской. Сначала он левой рукой вкладывал кисть в правую, потом и левая рука обессилела.

Однажды Василий Васильевич попросил меня проводить его в мастерскую. Я замерла, когда он стал ногами выдавливать краски на большую палитру, лежавшую на полу. К кисти Софья Петровна приладила большой черенок. Василий Васильевич попросил меня вставить эту импровизированную кисть ему под мышку. Он начал писать, и я была потрясена – широкой щетинной кистью в негнущихся руках Василий Васильевич выписывал тончайшие нюансы. Он писал свой любимый северный пейзаж: на переднем плане темно-синее море, плывущие по нему рыбачьи баркасы, вдали – скалы. Красивая картина в темных тонах.

Прошло много лет, но у меня перед глазами так и стоит этот седовласый несгибаемый старик с горящими как угли, глазами и с бессильно повисшими руками.

Папа называл его «укором совести Масловки».

Давид Маркович Девинов-Нюренберг

Я смотрю на старую фотографию – Давид Маркович в военной форме с наградами, а выправка у него совсем не военная. Однако, несмотря на кажущуюся внешнюю хрупкость, он был необыкновенно сильным, кочергу легко мог завязать узлом, – что и проделывал на глазах у изумленных зрителей.

Юношей Давид Маркович участвовал в Первой мировой войне, был тяжело ранен и награжден за храбрость Георгиевским крестом. В 1918 году он добровольно вступил в елизаветградский революционный отряд стрелкомкрасноармейцем, а в 1920-м демобилизовался, не сделав никакой военной карьеры.

В молодости он был человеком веселым и отчаянным, что импонировало женщинам. Из-за своей первой жены Зинаиды он дрался на дуэли с ее тогдашним мужем. Со второй своей женой, Клавдией, Давид Маркович встретился в Туапсе в 1930 году, и потом они уже всю жизнь не разлучались. Это была дружная, приветливая семья: Давид Маркович, интеллигентный, блистательно остроумный и жизнерадостный, красавица-мама Клавдия Георгиевна Образцова и три чудные девочки – Айя, Лена и Аня.

До того как переехать на Масловку, они жили на Остоженке в огромной комнате с роскошными дубовыми паркетными полами (почему-то особенно запомнившимися Айе), с большими окнами и широкими мраморными подоконниками, на которых любили сидеть дети, созерцая Остоженку. Всегда с нетерпением ждали майских и октябрьских демонстраций, когда особенно интересно было наблюдать яркий поток людей, двигавшихся по улице.

Давид был щеголем, любил хорошо одеваться. Он носил красивые костюмы, был неизменно весел и приветлив, и никому не приходило в голову, что семья его жила трудно. Знания он имел всеобъемлющие. Собирал книги, встроенные шкафы буквально были забиты уникальными изданиями. Читал по памяти стихи Гумилева, Блока, Ахматовой, Эдгара По.

После революции Давид учился в Николаеве, потом в Одессе, а в 20-х годах – в Москве, во ВХУТЕМАСе.

В 1922 году Давид Маркович вступил в АХРР. Свои работы художник стал подписывать псевдонимом Девинов-Нюренберг, чтобы не было путаницы с его братом, тоже художником и искусствоведом. В течение какого-то времени он входил в ОМХ, возглавлявшийся А. Лентуловым, и даже ездил в командировки с удостоверением члена ОМХ. В командировки Давид Маркович часто брал с собой жену и Айю. В 1933 году они приехали в Новосибирск, где Нюренбергу заказали панно. Жить было негде. В очереди за хлебом разговорились с человеком, который предложил им временный кров, – это был писатель Эмиль Кроткий. Они подружились. Кроткий очень полюбил Айю и даже оставался с ней, когда родителей не было дома. Вскоре после отъезда Нюренбергов из Новосибирска Кроткого арестовали, и они ничего не знали о его дальнейшей судьбе. Только потом стало известно, что он все же вернулся из лагерей и в 1960 году умер.

Сам Давид Маркович не проявлял, на взгляд многих, должной осторожности и осмотрительности. У него хранились фото с Троцким – до тех пор, пока жена в страхе за семью не уничтожила «улики». В семье Давид Маркович говорил то, что думал, и у детей не было иллюзий.

Как-то днем к Девиновым заглянули обычные агенты Госстраха. Маленькая Айя, решив, что за папой «пришли», в ужасе бросилась к ним и закричала: «Не надо папу штрафовать, не надо!»

О живописной манере Нюренберга в те годы дает представление «Автопортрет», написанный в 1926 году: светлый силуэт лица подчеркивается глубокими теплыми темно-коричневыми тонами окружения и фона. Крупные мазки и колорит свидетельствуют об увлечении Девинова Рембрандтом.

На Масловке мастерской у Давида Марковича не было, он работал в большой комнате, выходящей окнами на стадион. А его дети всегда с охотой и старанием наводили в этой комнате порядок: они с большим уважением относились к работе отца, ведь они выросли среди живописи, бесед и размышлений об искусстве.

Давид Маркович дружил с Владимиром Татлиным. Подружились они еще до того, как поселились в одном доме на Масловке (и даже в одном подъезде). Виделись Татлин с Девиновым почти ежедневно, играли на бильярде, который Татлин сделал сам и который занимал почти всю комнату, – ночью бильярдный стол становился кроватью. Татлин жил на шестом, а Девинов на пятом этаже, и обычно Татлин приглашал друга в гости, стуча по трубе. Давид брал с собой какую-нибудь еду и поднимался наверх.

У Татлина устраивались домашние концерты: Петр Толкач играл на гитаре, Татлин – на бандуре, а Давид пел своим негромким, но выразительным голосом русские романсы, а иногда и шутливые залихватские куплеты. Бандуру Татлин сделал своими руками, сейчас этот инструмент находится в музее Глинки в Москве.

После войны Татлин стал все больше увлекаться театром, что, вероятно, давало простор его стремлению конструировать, работать с разными материалами. Он делал все сам – достаточно сложные декорации из дерева, предназначенные для вращающейся сцены, и даже какие-то детали к ней, эскизы костюмов, и, конечно, сам расписывал декорации. Иногда ему нужно было что-то быстро раскрасить, например осенние листья, и тогда все, в том числе дети Давида, сидели за столом и раскрашивали. В этой комнате не было ничего, кроме стола и висящего на стене велосипеда сына, погибшего на войне.

Сейчас, по прошествии многих лет, я поняла, почему Девинова и Татлина связывала такая дружба, – никто из них не пытался извлечь из этих отношений выгоду, корысть. Обоих так называемые друзья-художники сознательно отодвигали в тень, боясь конкуренции, а Татлин и Девинов были, в отличие от карьеристов, скромны, по-настоящему любили искусство и служили ему, несмотря на нелегкий, подчас неустроенный повседневный быт.

Во время войны Нюренберги эвакуировались в деревню Старый Буян Кировской области. Давид Маркович тяжело заболел – сказалось ранение. Клавдия буквально спасла его от смерти. Они завели небольшой огород и козу, которая ходила за Давидом как собака. Давид Маркович постоянно писал и делал зарисовки, но живописных работ этого периода не сохранилось, осталось только множество рисунков.

В последующие годы он писал натюрморты – букеты, розы, сирень, пионы, композиции с рыбами, птицами, фруктами. Удивительны по колориту его пейзажи – деревья, небольшие домики, небеса, заливные луга. Давид Маркович любил писать портреты друзей, которые тут же дарил. А жизнь его семьи можно проследить по портретам дочерей – маленькие девочки, школьницы, барышни. Некоторые так и остались незаконченными – девочки не любили позировать. Портреты написаны со сходством, каждый в своей цветовой гамме. Композиция традиционная, манера письма свободная, мягкая. Они и сейчас висят в квартире Девиновых-Нюренберг: большой «Портрет Айи с дедом», двойной портрет Елены и Анны за пианино «В четыре руки» и другие.

Творчество Давида Девинова-Нюренберга – истинно и подкупающе, как и сама личность этого незаурядного, яркого человека. И замечательно, что не только дочери его стали художниками, но и дети дочерей – Всеволод, Елена и Аглая – наделены этим даром.

Василий Семенович Сварог

С отцом и Михаилом Михайловичем Черемных мы часто заходили в квартиру-мастерскую их общего друга Василия Семеновича Сварога, которая находилась в небольшом особнячке около Тишинского рынка. В мастерской было уютно. Мягкий свет лился сверху, из окна в потолке, освещая большую комнату, обставленную красивой старинной мебелью палисандрового дерева. На стенах висели прекрасные акварели в изысканных рамах.

Сварог часто рисовал интерьер мастерской, особенно при вечернем свете: синие окна, коричневые оттенки деревянных деталей мебели создавали удивительную гармонию с золотистым цветом, который давало электрическое освещение. Василий Семенович писал щетинными кистями большого размера, смешивая краски на старинной овальной палитре. Мазок его был виртуозным. Писал обычно враз, почти не делая карандашного рисунка. При работе с акварелью он сначала увлажнял лист и писал по мокрому. Но работал и по сухому.

Он умел добиваться сходства в несколько мазков, работая быстро; две-три розы в прозрачном стеклянном стакане он исполнял виртуозно, делая свет-тень, рефлекс, иногда и блик в один мазок. При этом цветы у него благоухали и жили. По виртуозности мазка в акварели ему не было равных. Он был блестящим рисовальщиком.

Лариса Семеновна, жена Сварога, двоюродная сестра моей матери, красивая крупная женщина, дружила с Ниной Александровной Черемных. Родилась Лариса Семеновна в Сибири, в Балаганске, куда ее отца сослали на вечное поселение за революционную деятельность. Сильная, бескомпромиссная, она заправляла всем домом. Василий Семенович часто ее писал сидящей в кресле, в комнате с кобальтовыми обоями.

У Сварогов бывали друзья отца Ларисы – Куйбышев, Молотов, семья Шверников, Ворошилов, Н. Д. Виноградов. Иногда Сварог ходил в тир вместе с Ворошиловым. Вероятно, это и навело его на тему картины «Горький и Ворошилов в тире» – эта картина Василия Семеновича сейчас в Третьяковской галерее.

Дом Сварогов притягивал к себе и художников, и писателей, и поэтов, и музыкантов. Там бывали Максим Горький, Корней Чуковский, Михаил и Александр Роммы, Мария Исааковна Ромм, Ирина Шаляпина.

Свароги, Черемных и мои родители дружили всю жизнь. Эта дружба продолжалась и на Верхней Масловке, там мы жили в одном доме и в одном подъезде со Сварогами.

Сварог виртуозно играл на гитаре; их у него было две – прекрасные инструменты, принадлежавшие раньше, как он говорил, знаменитым цыганам. Любил он цыганские романсы, пел их вполголоса. Вместе с художниками Толкачом и Косьминым, игравшим на гуслях, они устраивали настоящие концерты. В. Н. Яковлев, обладая блестящей памятью, читал наизусть не только стихи, но и прозу – Пушкина, Достоевского. Пока все слушали, Черемных и Сварог делали наброски, писали акварелью. Жаль, что со смертью Сварогов рисунки пропали.

Бывали вечера и другого, так сказать, жанра. Как-то к нам пришел Михаил Михайлович Черемных и, о чем-то посовещавшись с отцом, стал просить у мамы платки. Надо сказать, у нее была страсть собирать редкие старинные платки.

Отец с дядей Мишей что-то репетировали, примеряли платки, ходили к Георгию Васильевичу Нероде, который вырезал из дерева кукол. Наталья Федоровна, его жена, их раскрашивала. Готовилось что-то необычное.

И вот долгожданный день наступил. Меня одели в розовое платье с оборками, и мы отправились к Сварогам, жившим этажом выше, на одной площадке с Неродами. Двери оказались открытыми настежь. Пахло пирогами. Уже пришли В. Н. Яковлев, В. В. Мешков, Екатерина Мешкова, Вера Павловна Кузнецова, Костя Вялов с Лелей Мельниковой и еще много гостей, которых я не знала. Расхаживал Шухмин в галифе, что-то сосредоточенно рассказывая Татлину. Кого-то ждали.

Наконец в дверях появился худощавый, высокого роста человек в черной шляпе с большими полями, оттенявшей бледное лицо. Гладкие длинные волосы неровно подстрижены на концах, шея обмотана черным шарфом, в руках – крепкая палка с серебряным набалдашником. Человек улыбался, обнажая прокуренные зубы со щербинкой посередине. Чем-то он напоминал фокусника. Это был Николай Георгиевич Шалимов, или попросту Шалимка, друг Михаила Михайловича Черемных. В руках у него был большой мешок, из которого торчали бубенчики, издававшие при ходьбе мелодичный звон. «Ну, все готово, – сказал Михаил Михайлович. – Прошу садиться». Все расселись за большим прямоугольным столом, который занимал почти всю комнату. Нерода, Черемных, Хвостенко, Шалимов удалились в маленькую комнату. Сварог взял в руки гитару, и комнату наполнили звуки цыганского напева. Мы с Шурой, сыном домработницы Васены, пристроились под столом – это было наше законное место. Появились отец, Михаил Михайлович, Георгий Васильевич в накинутых на плечи цветастых платках и с большими бумажными розами в волосах. Поскольку мой отец был лысым, розу прикрепили к его голове веревочкой. Под звуки гитары он заговорил пронзительным голосом Петрушки: «Ах ты, моя кошечка ненаглядная», – пытаясь обнять Михаила Михайловича. И другим, низким: «Пошел вон, болван». Тут выплыло одеяло, которое держали два сына Васены, а наверху куклы выделывали уморительные коленца. Папа комментировал их действия и озвучивал пищиком на разные голоса. Здесь веселились солдаты и черти, и попы, и страшные чудовища. Всех заткнул за пояс Петрушка, которого изображал Михаил Михайлович.

Гости смеялись до упаду. Михаил Михайлович с отцом стали плясать нечто цыганское, поднимая юбки так высоко, что все могли лицезреть их волосатые ноги. Нина Александровна Черемных все говорила: «Хватит, хватит» – и тащила Михаила Михайловича домой. Мы с Шурой, нахохотавшись, так и заснули под столом.

Василий Семенович умер после тяжелой болезни. Вскоре умерла и его жена Лариса. Нина Александровна Черемных ухаживала за ней до ее последних дней. Впоследствии в их квартиру въехал художник Евгений Ильин – старый партиец из комсомольцев двадцатых годов.

Произведения Василия Семеновича разобрали родственники. Свароги переписывались со многими выдающимися людьми своего времени, но их большой архив, к сожалению, пропал.

Домовая летопись

У многих художников, живших в нашем доме, не было наследников, и мне пришло в голову поискать необходимые сведения о них в домовой книге. Обратилась в домоуправление – и вот я уже листаю пожелтевшие страницы потрепанной книги 1936 года.

Первое, что бросилось в глаза, – отсутствие там имен некоторых репрессированных художников и членов их семей, как будто они никогда и не жили в доме № 6. Зато в некоторых квартирах значились прописанными люди, которых подлинные жильцы в глаза не видели и даже не подозревали, что с ними, в их квартирах, живет кто-то еще. Дело в том, что и до, и после войны получить московскую прописку было очень сложно. Даже близких родственников прописывали с трудом. Так вот, по нашей домовой книге в квартире № 5 в нашем подъезде, где жила семья И. Э. Грабаря, был прописан и «долго жил» скульптор Николай Васильевич Томский с женой и сыном. Будущий президент и академик приехал в Москву из Кирова, но никто из нас и в глаза его на Масловке не видел. И таких «мертвых душ» было много почти в каждой квартире.

Обнаружила я и другие «чудеса». В квартиры репрессированных художников вселялись те, кто писал на них доносы. Напротив Девиновых-Нюренбергов жила семья венгерского коммуниста Келя. После его ареста квартиру отдали Тамаре Вебер и ее мужу Егору Ряжскому. В квартиру № 49 после ареста ее хозяина Петра Федоровича Осипова въехал Дмитрий Налбандян с женой и сыном. Потом Петр Федорович вернулся после окончания срока, но ненадолго: вскоре его снова арестовали, а в квартире поселились искусствовед В. В. Курильцева и ее муж И. М. Гурвич. Интересно, что все «новоселы» были из одних и тех же городов. Чаще всего это были бывшие жители Куйбышева, Челябинска, Свердловска, Кирова, и только Налбандян был из Еревана.

Сейчас уже всем известно, как Налбандян стал академиком: ему покровительствовал всесильный Лаврентий Берия. Поэтому многие почитали за честь поговорить с ним, мило раскланяться, а он снисходительно похлопывал собратьев-художников по плечу, «дружески» обнимал женщин, говоря им при этом всякие сальности.

Дмитрий Аркадьевич Налбандян и наша мастерская

Однажды, зайдя в мастерскую отца, я обнаружила там Дмитрия Аркадьевича. Увидев мое замешательство, он объявил, что получил эту мастерскую для работы.

– Но отец еще не умер, – сказала я.

Папа был очень болен и уже год лежал в больнице им. Боткина, ему удалили селезенку. Но такие детали Налбандяна не интересовали, он по-хозяйски расхаживал по мастерской, расставлял свои вещи, вешал ковры:

– Ну и что ж, мы поместимся, как ты думаешь, котеночек?

Он всех женщин и девушек называл «котеночками».

К нему зачастили молодые девицы, с которыми он спал и скандалил, совершенно меня не стесняясь.

– Ты слышала, котеночек, она от меня беременна! Разве это возможно?

Я была в ужасе.

Отец получил мастерскую до войны, он делил ее с художником Ароном Ржезниковым. Ржезников погиб на фронте, и мастерскую всю оставили отцу. И вот при нем, еще живом, сюда вселяют Налбандяна! Я плакала в бессильной ярости.

Отцу и матери удалось сохранить половину мастерской, хотя это стоило многих усилий. Родители Налбандяна смертельно боялись, запрещали мне с ним ссориться, просили помалкивать…

Я почти каждый день наблюдала, как Налбандян работает. К нему ходил один и тот же натурщик по прозвищу Жак, среднего роста, смуглый. Масловка шутила: у него уши как у Сталина.

Жак приходил с небольшим чемоданчиком, в котором лежал китель и брюки с лампасами – он позировал Налбандяну для образа вождя. Сначала это был Сталин, потом Хрущев, потом Брежнев.

Дмитрий Аркадьевич натягивал холст, на котором была особым образом отпечатана фотография Сталина. Для антуража Налбандян поставил книжный шкаф, Жак позировал на фоне книг, в полной амуниции и в позе, соответствующей фотографии.

Потом этот портрет вождя обошел все выставки. Дмитрий Аркадьевич стал лауреатом Сталинской премии.

По-видимому, о высоком покровителе Налбандяна все хорошо знали, ведь его выдвигали, за него голосовали такие киты искусства, как Кукрыниксы, Д. А. Шмаринов, Н. В. Томский, А. П. Кибальников, В. Е. Цигаль, В. П. Ефанов и многие другие. А народ прозвал академика Налбандяна «Налбандрянь», академика Дмитрия Алексеевича Шмаринова «Дипломентий Аблысеевич Кошмаринов» и так далее.

Москва осенью 1941-го

Наш дом тогда опустел. Помню, как 16 октября мы с отцом проходили мимо Дома Красной армии и остановились у ларька, где выдавали табак и спички всем желающим. Стояла ясная погода, в небе кружил немецкий самолет, разбрасывая листовки, и они белым ковром покрывали асфальт.

Мы шли попрощаться с бабушкой, которая жила на Мещанской. Папа просил ее забрать меня, так как собирался на фронт, но бабушка отказалась.

Папа все-таки решил нас с мамой эвакуировать, но было поздно: выехать было невозможно, поезда ходить перестали. Мама слегла, а я была рада, что осталась в Москве. Что переживали родители, я не понимала, а ведь уже слышна была канонада, немцы были близко.

По нашей аллее день и ночь шли танки, а художники рыли окопы, тренировались в стрельбе и метании гранат – готовились к обороне города. Тут же, у стадиона «Динамо», обучали ополченцев.

Бомбоубежище было в подвале мастерских, там стояли раскладушки для ночевки. Во время одной из бомбежек мы с мамой оказались на соседней раскладушке с женой Налбандяна. Она сказала маме, что не боится прихода немцев, ей ничего не угрожает, – ведь внешне она очень похожа на немку.

Действительно, она была статной блондинкой с голубыми глазами и крупными чертами лица. А сам Дмитрий Аркадьевич в панике закопал свой партбилет и другие документы, он-то очень боялся прихода немцев. И, вернувшись из эвакуации, никак не мог вспомнить, где именно он его закопал.

Евгений Евган, его дочь Ира и Иван Максимович Семенов

Я часто видела Ивана Максимовича Семенова на Масловке, гуляющего со своей совершенно слепой женой. Он трогательно ухаживал за ней. Видела его и в Союзе художников, где он выступал на съездах, собраниях, диспутах. Никому и в голову не приходило, что этот добрый, скромный и мягкий человек был очень одинок.

Иван Максимович часто вспоминал своего друга, художника-сатирика Евгения Николаевича Евгана, с которым они когда-то вместе работали в журнале «Крокодил», а потом вместе ушли на фронт.

Евгений Николаевич Евган родился в небольшом городке Балахне, под Горьким, 21 июня 1905 года в семье фотографа. Он нигде не учился ни музыке, ни рисованию, но с юных лет ощутил огромную тягу к искусству; прекрасно играл на мандолине, аккордеоне, а потом и на фортепиано. Он хотел учиться, но жизнь распорядилась иначе: Евгений приехал в Москву, устроился на работу в Главпочтамте, где несколько лет работал художником-оформителем.

Как-то раз на Главпочтамт пришел известный художник Михаил Черемных. Рассматривая оформление почтамта к какому-то празднику, он обратил внимание на остроумные карикатуры на темы из жизни этого огромного по тем временам заведения.

– Кто это рисовал? – поинтересовался он.

К нему подвели застенчивого молодого человека, который робко представился:

– Женя.

Надо сказать, что Черемных очень любил молодежь и всячески помогал молодым художникам.

– Хочешь учиться? – спросил он.

– Да, – ответил Женя.

– Тогда приходи со своими рисунками ко мне в мастерскую.

Женя пришел к Черемных, и тот, посмотрев рисунки, посоветовал пойти на курсы повышения квалификации при Строгановском училище. Вскоре Евгений стал там учиться. Андрей Гончаров заметил одаренного художника, стал опекать, он называл Евгения «карикатурным трибуном». Впоследствии Гончаров и Евган работали вместе в «Детгизе», в «Крокодиле», а затем во фронтовой газете – прошли вместе всю жизнь.

В журнал «Крокодил» Евгения в 1936 году привел Иван Семенов. Познакомились они в редакции «Комсомольской правды», и Семенову сразу понравился молодой, но тогда уже известный художник-график. Сам Иван Максимович уже год как работал в этом самом популярном тогда сатирическом журнале страны, а у Евгения был незаурядный талант карикатуриста. В результате Евган тоже оказался в «Крокодиле» и быстро приобрел репутацию одного из лучших карикатуристов того времени (30–40-х годов). Кстати, настоящая фамилия Евгения Николаевича – Рапопорт, Евган – это псевдоним, составленный из начальных букв его имени – Евг – и начальных букв имени его любимой жены – Ан.

Веселый и остроумный Евган сразу стал душой коллектива, вокруг него образовалась веселая компания молодых писателей, поэтов, художников, композиторов, фоторепортеров… А у него не было даже угла, где бы он мог работать. Втроем – с женой Анной и дочкой Ирочкой – они жили в 13-метровой комнате в огромной коммунальной квартире, где было еще 8 семей. Анна Савельевна была его второй женой, они познакомились, когда оба работали на Главпочтамте – она была телеграфисткой. Красивая, стройная, голубоглазая, с золотыми волосами…

В той огромной коммуналке соседи были дружные, помогали друг другу, вместе справляли праздники и дни рождения. К каждому торжеству Евгений выпускал юмористическую газету. Страдал он лишь оттого, что не высыпался, так как рисовал по ночам, когда все спали. В крохотную комнату Евгана любили приходить молодые художники – Иван Семенов, Виктор Васильев, Константин Ротов. Друзья часто устраивали вечера – пели, рассказывали смешные истории, анекдоты. Иван Максимович приносил Ире конфеты «Мишка в шоколаде», а художник Михайлов впоследствии с фронта прислал Ире шуточное посвящение:

На чужой картине, но не Левитана,

Я пишу Иришке, дочери Евгана,

И чтоб та Иришка, дочь родного друга,

Знала бы, что книжка лучшая подруга.

Евгений был хорошим другом, семьянином, любящим мужем и отцом. Он был веселым и вместе с тем очень скромным, за что его любили женщины. У него установились прекрасные отношения с художницей Верой Ипполитовной Араловой. Евган познакомился с ней на курсах марксизма-ленинизма. Как-то к празднику Евгений выпустил стенгазету, в которой нарисовал Веру с двумя негритятами (отцом ее детей Джима и Тома был актер-негр Ллойд Паттерсон)[1]. Показывая ей рисунок, он сказал:

– Знаешь, я никак не могу вспомнить твое лицо!

– Это очень просто! – сказала Вера Аралова и нарисовала вместо лица треугольник.

В 1941 году три друга, три товарища, вместе работавшие в «Крокодиле» – Виктор Васильев, Иван Семенов и Евгений Евган – ушли на фронт. Позже на фронте они познакомились с Михаилом Максимовым и приняли его в свою компанию. Максимов – тот самый молодой лейтенант, что написал свой вариант слов песни «Синенький скромный платочек…» для Клавдии Шульженко. Он переделал польский романс, вставив туда реалии нашей войны: «Строчит пулеметчик за синий платочек, что был на плечах дорогих». И песня на слова Максимова стала символом Великой Отечественной.

Ни Евган, ни его друзья не были готовы к войне, но считали, что у них есть самое главное – мужество, стойкость, любовь к человеку. «Время само диктовало, что надо писать, что делать», – часто повторял Евган.

На Волховском фронте ежедневно выходила хорошо иллюстрированная газета. Евган рисовал карикатуры, рассказывал о последних новостях на фронте, сочинял статьи и листовки. Солдаты газету ждали, слава о ней расходилась по всему фронту.

Евгений очень волновался за судьбу Анны и Иры. Помимо работы во фронтовой газете, он ухитрялся еще и писать рассказы для детей, иллюстрировал их, посылал в журнал «Мурзилка», писал рассказы и для журнала «Балфлот». Небольшие гонорары за них получала Анна. Зная тяжелое положение семьи, Евган старался послать домой с кем-нибудь то кусок мыла, то баночку консервов, и, конечно же, писал и писал письма, полные любви и нежности к жене и дочери. А еще в небольшую тетрадку он записывал лирические песни, сложенные на фронте его товарищами, частушки, шуточные посвящения, поговорки. В минуты затишья Евган играл на аккордеоне, пел песни любимого им Вертинского и песни из своей тетрадки, те самые, сочиненные на фронте. Но в тетрадке были и стихи, посвященные самому Евгению Евгану. Вот одно из них – его автор А. Петров:

Я ждал тебя… хлестал осенний дождь,

Во тьме я слышал дальние гудки,

И мне казалось – ты сейчас войдешь,

И я коснусь рукой твоей руки.

В железной печке клокотал огонь,

И лес шумел под ветром и дождем,

Тогда Евган со скуки взял гармонь,

И песню затянули мы вдвоем.

Мы пели о разлуке, о Москве.

Москва, Москва – созвездие огней!

И если б жизнь была на волоске, —

То все равно бы вспомнили о ней.

…Грустит гармонь, шумит осенний дождь,

Стекает с крыши талая вода,

И ты ко мне, пожалуй, не придешь

ни в эту ночь, ни завтра…

…никогда.

Волховский фронт,

октябрь 1942 г.

Войну Евгений Николаевич Евган закончил в чине капитана.

Однако еще до конца войны, 19 января 1945 года, за мужественную работу во фронтовых газетах Евгения Евгана наградили командировкой в Москву. После встречи с женой и возвращения на фронт он написал ей:

«Когда задумываешься, то кажется, если бы я остался в Москве, то чувствовал бы себя не в своей тарелке, об этом сужу по Карабанову, Семенову и другим. Так что, черт его знает, что лучше. Подожди возражать, я знаю, что ты уже выпустила когти и хочешь упрекнуть меня в том, что я «рвусь» домой, – нет! Не говори так, но уж раз суждено мне было еще раз уехать, то уж дослужу честно Родине до конца – даю честное слово и сберегу себя для Тебя, ради этого я и хочу жить и работать и вернуться таким же здоровым и любящим. Отчасти я доволен, что еду на этот фронт, а не на Восток, а это, как я тебе уже говорил, гораздо хуже. Ну, будь здорова, моя родная. Целую крепко. Твой Евган».

Он не боялся смерти, нет. Но после командировки в Москву и посещения МОСХа понял, что многое изменилось за годы войны. Среди художников произошел раскол, появились «кланы». Художники-приспособленцы, доставшие «бронь» и оставшиеся в столице, времени зря не теряли. Они получали звания заслуженных деятелей искусств, народных художников СССР и РСФСР, медали и ордена, мастерские. Быстрым ходом шло расслоение общества художников. На выставки стали принимать картины только по блату, нужно было заводить знакомства и связи. Евган увидел своими глазами то, что уже слышал от фронтовых товарищей, и демобилизация стала пугать его. По этому поводу он советовался с друзьями, об этом писал Анне. Его приглашали остаться в армии, предлагали поехать с семьей в Белоруссию, где давали работу и квартиру, а Михаил Максимов звал к себе в Ленинград. Но Евган решил вернуться в Москву, где не было ни квартиры, ни мастерской – а ведь именно мастерская считалась показателем «респектабельности» современного советского художника. Ему негде было показать свои работы, некуда было пригласить художников на чашку чая… В это время уже построили роскошные мастерские на Масловке, но для Евгана там места не нашлось. По приезде в Москву он работал как вол, чтобы скопить немного денег и купить хоть небольшую комнатушку для работы.

Наконец его друг, Александр Моисеевич Эскин, основатель Дома актера, оставил ему комнату, в которой до этого жил с женой и дочкой. Отсутствие удобств – печное отопление, заготовка топлива – не смутили Евгана, он был рад и такой комнатушке и считал это за благо. Но жилось трудно. Что не смогли сделать война и фронт, сделал МОСХ и художники, стоявшие у власти. Евган вернулся из другого мира, оттуда, где дорожили фронтовым братством, дружбой и любовью, и оказался чужим среди чиновников от искусства. Постоянные неурядицы сломили фронтовика. Он стал болеть, хотя и старался держаться, боясь расстроить близких.

4 октября 1948 года он умер в мастерской от инфаркта, ему было всего 43 года. Когда Виктор Васильев пришел его навестить и увидел друга мертвым, он тут же сам получил инфаркт.

А Иван Максимович Семенов до конца своих дней помогал семье своего друга – Анне Савельевне и Ире.

Ира была всесторонне одаренным человеком. Она занималась живописью в Доме пионеров у Василия Александровича Воронцова. С ней вместе учились Саша Шилов, впоследствии ставший известным художником, и Игорь Агапов, мой будущий сокурсник. Игорь почему-то звал Иру только по фамилии. Однажды, уже через много лет, когда Игорь встретился с Ирой, он обнял ее и сказал своей жене Ирме Шиманской: «Ирма, то моя любовь – Евган».

Еще Ира училась в музыкальной школе и очень хорошо играла на фортепиано. Мой отец любил музыку, и когда я приходила домой с Ириной, он просил ее сыграть «что-нибудь из Бетховена». В последний год жизни моего отца Ира, когда оставалась с ним дома одна, играла по его просьбе фрагменты из 7-й симфонии Бетховена.

Ира хотела стать архитектором, но в Архитектурный не поступила и пошла на механический факультет Технологического института. После смерти отца они жили очень трудно, Иван Максимович Семенов искал пути, чтобы добиться для Иры и Анны Савельевны квартиры на Масловке. Семенов приглашал Иру в ЦДРИ или в какой-нибудь ресторан, чтобы подкормить чем-нибудь вкусным, доставить радость дочери друга. Но у Иры на рестораны просто не хватало времени. Бывало, она приходила на Масловку, приносила Семенову свои курсовые проекты, так к ее приходу он покупал конфеты и горой выставлял их на стол. Забота Ивана Максимовича вспоминается Ире как луч света в нелегкое время молодости – Семенов тогда для многих был просто недосягаем.

После института Ира проработала 30 лет на московском заводе счетно-аналитических машин инженером-конструктором. Она вышла замуж, и мы много лет не виделись. Как-то осенью к нам в гости пришла Оля Валева и попросила меня позаниматься рисованием с сыном Иры – Никитой. Я согласилась (в то время, не имея работы, я готовила молодежь в художественные институты). И вот пришли Ира с Никитой. Она мало изменилась, осталась такой же обаятельной, какой была много лет назад. А Никита был похож на бабушку Анну – рыжеватый, с веснушками, обсыпавшими все лицо, и с застенчивой улыбкой. Было ему 18 лет, он очень хотел рисовать, а пока работал гардеробщиком на стадионе в Лужниках. Когда я увидела его рисунки, я сразу вспомнила Евгения Евгана – те же остроумные карикатуры, та же пластика, тот же летящий почерк – и поняла, что Никита продолжит дело своего деда. Он меня часто не слушал, спорил, но я его учила «вкусовым качествам», культуре рисунка. Мне тогда казалось, что Никита воспринимает все не так, как другие, и жизнь показала, что я была права. Сейчас он работает в телекомпании «Совершенно секретно», стал автором многих передач. До 1997 года был автором, режиссером и руководителем программы «Двойной портрет»; его оригинальные программы «Дядя Сэм», «Тоталитарное искусство Советского Союза и Германии», «Об островах Швеции» и «Под Казанью», «Королевский полк в Швеции и Кремлевский полк» запомнились многим. Теперь уже не он со мной, а я с ним советуюсь…

Анатолий Андреевич Пассан-Сапков

Анатолий Андреевич Пассан-Сапков жил с женой и дочерью в доме № 3 в одной комнате, служившей ему также и мастерской. Его жена Жозя, цветущая, черноглазая, с толстой косой вокруг головы, писала акварелью пейзажи.

Анатолий Андреевич ходил обычно в спортивной куртке, опираясь на палку, – он воевал под Севастополем и Одессой и после ранения потерял ногу.

Я дружила с этой семьей. Мы ездили с Анатолием Андреевичем в Киргизию, на Иссык-Куль, поднимались на перевал, с которого была видна далекая Алма-Ата. Деятельный и общительный, он любил дальние поездки, постоянно искал новых впечатлений.

Дневниковые записи Анатолия Андреевича я нашла на масловской помойке. Прочитав их, поняла, что читатель увидит в них черты характера художника и человека, увидит его увлеченность морем, строгость и пытливость в поисках тем и переносе их на полотно, узнает многое, что присуще натуре творческого человека.

«Для художника перо не столь привычный инструмент, как кисть или карандаш, поэтому мне гораздо легче написать десяток этюдов, чем рассказать о своей работе. Но мысли о творчестве, о связях искусства с жизнью, о возникающих в процессе создания картин трудностях и путях их преодоления живут в каждом из нас, и этими мыслями я хотел бы поделиться с читателями.

Вот уже более 15 лет я работаю над картинами, посвященными морю, его стихийной величавой мощи, а также тем мужественным людям, которые связали с ним свою жизнь. Побывал я на Балтике, на Севере и на Каспии, плавал по многим рекам нашей страны. Но более всего я люблю и знаю Черное море, особенно строгую и величавую красоту Севастополя, а также Одессу с ее обширным портом, как бы вобравшим в себя всю многоликость разнообразных судов и их экипажей. Издавна привлекает меня на первый взгляд простая, будничная, но вместе с тем полная подлинной романтики жизнь военных моряков и пограничников, где обычная ежедневная служба и учеба подчас тесно сплетается с героическим подвигом.

Отправляясь в творческие командировки на море, я, как правило, еду на длительное время, на три и более месяцев, для того чтобы полнее и глубже познакомиться с жизнью, выбрать из нее наиболее интересный и ценный материал для картин.

Мне представляется, что с наскока, с ходу, в кратковременной поездке очень трудно отделить случайное, малозначительное от важного и существенного. Конечно, далеко не всегда замыслы, идеи картины рождаются во время поездок, нередко бывает так, что образ произведения в своих основных чертах складывается ранее, но непосредственное длительное знакомство с самой реальной жизнью всегда вносит в этот первоначальный замысел существенные изменения и уточнения.

В 1957 году меня заинтересовал случай спасения группы рыбаков с помощью вертолета, о чем я узнал из газет. Вскоре я на основе имевшихся у меня этюдов написал первый вариант картины на эту тему: "Помощь пришла вовремя", но после поездки на море, ближе познакомившись с характером работы вертолетов, написав значительное количество этюдов, я переработал эту картину и написал, на мой взгляд, гораздо более удачный ее вариант «Спасение», экспонировавшийся на одной из московских выставок. А через год на основе непосредственных живых наблюдений создал и картину «Ученье», где стремился показать взаимодействие наших подводных лодок и вертолетов.

Во время поездок я пишу много этюдов. Некоторые этюды, особенно там, где много деталей обстановки, которые мне нужны, я пишу два-три сеанса, иногда делаю специальные штудировочные зарисовки деталей, но, как правило, большинство моих этюдов односеансные, так как море очень изменчиво и писать его надо сразу. Движение облаков, состояние неба, характер освещения влияет на структуру волн, цвет воды и т.п. Все это подчас приходится не только фиксировать в этюдах, но и удерживать в своей зрительной памяти.

Кроме основной темы, ради которой отправляешься в командировку, пишешь попутно все, что нравится. Эти «попутные» этюды нередко в дальнейшем также находят применение, о котором сначала даже не предполагаешь.

Так, например, в картине «Спасение» мною был использован этюд скал, написанный задолго до создания картины. Некоторые наиболее удачные этюды имеют и самостоятельное значение. Они показывались на выставках, нравятся зрителям и моим товарищам художникам. Правда, многие и многие картины и этюды до сих пор не нашли применения, но они мне помогли глубже и полнее узнать и творчески освоить окружающую жизнь и природу.

Как ни странно, но нередко получается так, что, вновь приехав на уже знакомое место, например, в Севастополь или Одессу, где, кажется, знаешь все – каждый причал, каждую тумбу, каждого работающего человека, ты вдруг вновь открываешь новую и интересную точку зрения, новый своеобразный пейзаж, совершенно оригинальное, ранее не замеченное сочетание предметов, цветов и оттенков.

Наряду с маринами работаю я и над пейзажными мотивами. Довелось мне побывать на Урале, величавой красотой природы которого я очарован. Результаты поездки нашли свое воплощение в серии этюдов, на основе которых я сейчас работаю над триптихом "Уральская целина".

В одну из своих недавних поездок я побывал у моряков-пограничников, несущих службу в районе устья Дуная. Моряки вообще народ очень гостеприимный, а пограничники в особенности, и я в этом убедился на личном опыте.

Попав на корабль, представившись командиру и познакомившись с экипажем, я сразу как бы включился в естественный ход жизни коллектива, стал на корабле своим человеком.

Среди матросов нашлись любители искусства – посыпался град вопросов о событиях художественной жизни в Москве, о новых выставках, о новых кинофильмах, книгах, статьях в газетах. Тут же появились и самодеятельные художники, которые не замедлили показать столичному гостю свои работы.

Надо сказать, что интересы наших краснофлотцев сейчас намного шире, чем было это хотя бы 10 лет назад. Вопросы искусства привлекают теперь уже не одного-двух любителей живописи, а всю команду, причем интерес проявляется не только к творчеству того или иного отдельного художника, но и к состоянию искусства в целом. Нередко можно услышать вопрос о том, что такое абстракционизм, формализм, чем характеризуется реалистический метод в искусстве и т. п.

Когда мне пришлось как-то проводить беседу о художниках, работающих над военно-морскими темами, все слушали очень заинтересованно, а в конце беседы последовала лавина разнообразных вопросов.

Дружеское общение с командой, наблюдение за ее повседневной жизнью, за учебой и работой, в часы выполнения ответственных заданий и в часы отдыха дают возможность глубже и многограннее раскрыть характер человеческих взаимоотношений на кораблях нашего военно-морского флота.

В ряде своих этюдов – "Подъем флага", «Сигнальщики», "У автомата", "Во время обеда", "Визит дружбы" – я стремился отразить не только внешнюю (в целом очень живописную) сторону жизни и быта наших военных моряков, но и показать ту глубокую внутреннюю спаянность команды, преданность своему долгу, сознательный характер, дисциплину, которые им присущи.

В будущих картинах я надеюсь, используя большой материал своих наблюдений, этюдов, создать глубокие и яркие образы жизни наших моряков-пограничников, показать зрителям всю красоту и романтику их нелегкого, но благородного труда по охране наших границ».

Константин Александрович Вялов

Помню его в серой фуражке и в сером плаще, идущего тихой походкой. К концу жизни он стал плохо видеть и, казалось, никого не узнавал.

В мастерской Константина Александровича хранилось множество холстов. Повсюду стояли маленькие этюды и большого размера неоконченные пейзажи Крыма с цветущими абрикосами и морем. Я не могла понять, почему он не делает персональной выставки. Лишь после смерти художника все прояснилось.

Реставрируя работы Константина Вялова 20–30-х годов, я обнаружила, что все они порезаны. «Что это?» – спросила я у его родственницы тети Лены. Оказалось, что, когда в Третьяковской галерее расправлялись с живописью 20-х годов, Вялов вытащил свои работы из кучи картин, подлежащих уничтожению, и унес домой. Действительно, на обратной стороне порезанных работ стоял красный знак галереи. Я ужаснулась, узнав об этом. Так вот почему он не сделал выставки, вот чего боялся…

В Союзе художников СССР предложили сделать выставку Вялова. Я отреставрировала многие работы дяди Кости, и мы с тетей Леной подготовили посмертную выставку. Она прошла с триумфом – в небольшом выставочном зале на улице Горького, 25. К сожалению, не было стенограммы открытия, но кое-что из выступлений я записала.

Открывал выставку Сергей Алексеевич Лучишкин:

«Мы встречаемся здесь с творчеством удивительного художника и человека, моего большого друга Кости Вялова. К сожалению, он так и не увидел своей выставки. Здесь его творчество представлено не в полном объеме. Как мы знаем, многие уникальные работы Вялова пропали. Мне, как его другу, хочется сказать: мы все, учащиеся ВХУТЕМАСа, были близки друг другу по намерениям и желаниям. Нас всех объединила революция. Мы, вхутемасовцы, жили одной семьей. Эта дружба помогла нам сплотиться вокруг искусства. По окончании ВХУТЕМАСа, после дискуссионной выставки 1923 года, Костя стал не только участником, но и организатором Общества станковистов. Костя Вялов – явление в советском изобразительном искусстве, необходимо хоть сейчас, после его смерти, отметить его вклад. Костя был душой нашей группы. Одно время, когда Вильямс был заместителем Музея живописной культуры, мы все там встречались. Когда же получили мастерские на Масловке, Костя решил продолжить эту традицию. Он заметил, что если стучать по отопительной трубе, то стук слышен по всему дому. Вечером он обычно этим стуком подавал сигнал для сбора всех у него в мастерской.

Сегодня, открывая выставку, мы видим, что пройдет она, безусловно, успешно».

Потом говорил Степан Ильич Дудник:

«Когда я пришел на выставку, я понял, что все вещи, представленные на ней, – очень тонкие, духовные, – ясно показывают, как двигалось наше искусство начиная с 20-х годов. Каждая картина несет определенный настрой, убедительна. В работах сосредоточено образное представление того периода.

Свердловск, Сибирь, Туркмения. Костя был неутомимым путешественником, искателем новых впечатлений. Вспоминаю, как в Новокузнецке он как-то собрал всех нас, – были там Евгений Ильин, Паша Судаков и я. Костя угощал нас горячими сардельками. "Где ты их варил?" – спросил Паша. "Вкусно? Я их просто опустил в горячую ванну и вот угощаю", – смеясь, ответил Костя.

Эта простая история не относится к искусству, но показывает натуру Вялова. Вялов – это целая эпоха. Художник и человек, он никогда никому не завидовал. Вялов, Дейнека, Лучишкин, Адливанкин – они все как братья близнецы. Вызывает большое уважение его гражданская позиция.

Он выбирал объектом своего творчества крайние точки нашей страны: Крайний Север, Крайний Юг, Черное море, Северный Ледовитый океан. Костя – романтик. Жаль, что так поздно мы это увидели и поняли».

Последним выступал Алексей Яковлевич Кольцов – от живописной секции, его всегда включали во все комиссии:

«Вялов принадлежал к счастливой когорте. Здесь очень маленькая часть работ из тех, которые он создал за свою жизнь. Много он создал вещей, посвященных морякам. Жаль, что к открытию не приготовили ни билетов, ни афиши. Он много сделал, и хотелось, чтобы это было широко показано…»

На открытие выставки Вялова никто из секретарей Союза художников СССР и РСФСР, руководителей Академии художеств не пришел. Правление Союза художников и его председатель Таир Салахов ничего не сделали, чтобы купить хотя бы одну работу Вялова. До сих пор картины его лежат в запаснике Министерства культуры России.

После смерти Константина Александровича Вялова его родственница тетя Лена попросила меня помочь с установкой памятника. Мы купили белую мраморную глыбу; я сделала эскиз и здесь же, на Масловке, заказала резчику по камню барельеф дяди Кости в профиль. Памятник мы с тетей Леной установили на могиле художника на Ваганьковском кладбище. Чтобы уберечь от разрушения, я покрыла его ганозисом. Иногда я прихожу к могиле Константина Александровича, кладу на могилу цветы… И пусть дяде Косте земля будет пухом.

Третьяковская галерея и Каракалпакский музей искусств

Однажды к нам пришел приехавший в Москву директор Каракалпакского музея искусств в Нукусе Игорь Витальевич Савицкий – худой, изможденный человек. Он показал мне миниатюры моего отца 20-х годов.

– Где вы их взяли?! – удивилась я.

– В Третьяковской галерее. Я их спас от уничтожения, – ответил Савицкий.

У него оказалось много таких работ разных авторов. Оставив их на хранение, он пошел за следующими. «Как он только не боится?» – подумала я.

Вскоре Игорь Витальевич умер от рака горла. По-видимому, зная, что ему осталось мало жить, Савицкий считал своим долгом спасти все, что еще можно было спасти. Сейчас Нукус располагает одной из лучших картинных галерей.

Самуил Яковлевич Адливанкин

В четвертом подъезде нашего дома жил Самоша Адливанкин – честный, искренний, одухотворенный как в жизни, так и в своем творчестве человек. Я часто видела его во дворе. Невысокий, довольно полный, с большой лысиной, круглым улыбающимся лицом, мягким носом и глазами с веселым прищуром, он походил на плюшевого медведя, а с возрастом стал ассоциироваться с любимым мною, да и всеми нами актером Евгением Леоновым. Что-то необъяснимо трогательное было в этом бесхитростном человеке, простом и очень мудром.

Я попросила мужа сфотографировать его. Из снимков он сделал небольшую книжку с портретом Самоши и подписал снимки его словами. Это было незадолго до смерти Самуила Яковлевича. Он уже не мог говорить, у него был рак горла, но он находил в себе силы шутить. В это время к нему часто приезжал Александр Александрович Дейнека. Их связывала, я бы сказала, даже не дружба, а истинная любовь. Для них Масловка была центром и смыслом всей жизни, ведь Дейнека никому не изливал душу. Здесь же, за бутылочкой коньяка, он как-то раскрывался и уже не походил на сурового, неприступного академика, директора МИПИДИ, каким я его знала в стенах института.

Однажды, встретившись со мной в нашем дворе, он повел меня к Самошеньке, как ласково называл Адливанкина. Но прежде дал денег и попросил купить чего-нибудь вкусненького и бутылку лучшего коньяка.

Через пятнадцать минут я принесла все это. Дверь мне открыл Самуил Яковлевич. В квартире стоял полумрак; на стене висели большие фотографии его любимой жены, сына Миши, погибшего на фронте, и три небольшие картины 20-х и 30-х годов. Позже его дочь Ева продала их в частную коллекцию в Киев.

Мы сели за небольшой столик, Дейнека налил три рюмки. Самоша сказал, что у него болит горло, и пить не стал. «Ну ладно, – сказал Александр Александрович, – пить не можешь, а петь ты еще можешь?» Засмеявшись, он стал рассказывать какую-то, на мой взгляд, чепуху. Потом они заговорили о своих молодых годах, о встречах в то далекое время, вспоминали общество «НОЖ» и своих друзей, которых с каждым годом становилось все меньше. А я думала: вот сидит маститый, всеми признанный академик, живущий в полном достатке, а перед ним – маленький, скромный, незаметный художник, у которого, можно сказать, часто и на хлеб нету денег. Почему Дейнека не может ему помочь? Ведь по одному его слову у Адливанкина появились бы выгодные договора. Я это поняла, попав как-то в мастерскую Адливанкина, которая находилась в первом доме на Масловке. Самоша тогда рисовал портреты, которые никак не вписывались в канонические рамки соцреализма. Из-под его кисти выходила, как я тогда думала, какая-то мазня в серо-коричневой гамме. Правда, стоило немного отойти – и на тебя смотрели выразительные лица, по-своему характерные и, должно быть, очень похожие на лица портретируемых. Один из таких портретов я недавно нашла на нашей помойке. На нем изображен молодой Костя Вялов. Портрет у меня взяла дочь Адливанкина Ева; где он сейчас, я не знаю. Портрет сделан на оргалите, я дала его на посмертную выставку Вялова – он открывал экспозицию.

Самоша умер. Незаметно прошли его похороны. Ева переехала из нашего дома и через несколько лет тоже умерла. Ее дочь Таня в наш дом не приходит.

А сейчас все понятнее становятся художественные достоинства картин Адливанкина, они очень высоко ценятся.

Плакатист Алексей Кокорекин

В восьмом доме жил известный плакатист, лауреат Сталинской премии Алексей Кокорекин.

В этот день мы ждали приезда Алексея Алексеевича из Индии. Ждали с нетерпением, ведь столько слышали об Индии, но никто даже и не мечтал туда попасть – международные связи тогда только зарождались. К поездке в Индию Кокорекин тщательно готовился, одних сувениров взял целую сумку.

И вот он прилетел. Художники толпами приходили посмотреть фотографии, рисунки, послушать рассказы об этой удивительной стране. Пришли и мы с подругой, Гулей Тавасиевой-Шубиной, дочерью известного скульптора Сосланбека Тавасиева.

Алексей взахлеб рассказывал, показывал все, что успел снять или зарисовать. Он даже снял похоронную процессию, хотя ему этого не разрешали и даже угрожали.

А потом вдруг Алексей Кокорекин заболел – то ли чумой, то ли холерой. Его срочно увезли в больницу, поползли всякие слухи. Умер доктор, лечивший его, умер второй доктор. Приехали машины «Скорой помощи». Из дома, где он жил, стали забирать всех подряд в инфекционную больницу, что на Соколиной горе.

Начались выяснения, кто к нему ходил после приезда, кому он что дарил. Паника росла. Кто-то приезжал к нему из других городов. В это время мы с отцом вернулись из Киева, и нам прямо на вокзале сделали прививки.

Умер Алексей в мучениях. Никто из нас так и не понял, чем он болел. В нашем городке художников все как-то притихли. Галя Барщ в это время шила пальто в ателье, так ей не хотели его отдавать, потому что жена Леши Кокорекина там же шила свои платья.

Паника продолжалась около месяца. И вдруг все кончилось так же неожиданно, как и началось, только мягкого, добродушного и жизнерадостного Леши уже не было с нами. Все его плакаты погибли в дезинфекционных камерах, а жена Лера и дочка больше не бывали в доме № 8. Квартира Леши так и стояла пустой вплоть до сноса дома[2].

Художники, бывшие с Алексеем Кокорекиным в Индии, предположили, что непонятную болезнь напустили на него брамины за то, что он фотографировал похоронную процессию закрытой касты. Так ли это было, я не знаю до сих пор[3].

Аркадий Александрович Пластов

Еще до войны, когда я была совсем маленькой девочкой, мы с отцом пошли на открытие выставки. Мне очень понравилась картина «Купание коней», и я попросила папу рассказать об этом художнике.

Аркадий Александрович Пластов учился вместе с моим отцом в Московском училище живописи, ваяния и зодчества на факультете скульптуры. Потом Пластов куда-то исчез, и долго о нем ничего не было слышно. А теперь – неожиданно! – выступил как живописец.

– И смотри, какую великую вещь он сделал!

А Аркадий Александрович после училища уехал в родную деревню Прислониху. Время было трудное, работы не было, и он раскрашивал одеяла «под ковры». Заработком его кормилась вся семья.

Привычка жить скромно и экономно сохранилась на всю жизнь, и поэтому, бывало, Аркадий Александрович попадал в совершенно анекдотические ситуации. Как-то раз в Италии, зайдя в один из бесчисленных магазинов, он выбрал себе недорогой черный костюм и захотел купить такой же и сыну Николаю. Продавец сочувственно засуетился и принес еще один костюм. Довольный покупкой, Аркадий Александрович вернулся в гостиницу и, чтобы похвастаться перед друзьями-туристами замечательным приобретением, решил его примерить… и костюм прямо на глазах расползся по швам! Расстроенный Аркадий Александрович вернул покупки в магазин – оказывается, это были костюмы для покойников. Все потом хохотали над этой историей, и Аркадий Александрович – вместе со всеми.

Впервые я увидела Аркадия Александровича уже после войны на Масловке. Это был среднего роста крепкий человек в костюме простого покроя и в немодных ботинках. Волевое лицо будто вырублено из дерева, по правой щеке от виска до подбородка тянулся шрам. Говорил он окая, по-простонародному. Я ему почему-то понравилась, и он пригласил меня к себе в мастерскую.

Большая комната была как бы разделена на две части. На одной – в беспорядке навалены коробки с красками, подрамники, валяются молотки, стамески, гвозди, лежат книги. На другой – только чистый натянутый холст, возле него на табуретке – палитра с кистями. Краски были выдавлены аккуратно, понемногу каждого цвета.

За холстом стоял старый диван. Аркадий Александрович поднял сиденье, внутренности дивана были забиты множеством вещей. Я с удивлением смотрела, как Аркадий Александрович достает коробки с красками, рисунки, какие-то вещи…

Так он добрался до небольшого чемоданчика, вынул из кармана ключик, открыл его и достал роскошную коробку шоколадных конфет, которыми стал меня угощать. Я смущалась, а он говорил:

– Ну, чаво ты так, кушай!

Я взяла конфету. А он посмотрел на мои руки и заметил:

– У тебя очень хорошие руки, как раз такие мне нужны для картины. Приходи завтра, я напишу их.

Мои руки он потом рисовал не раз, в течение многих лет, для многих своих картин. А я с удовольствием ему позировала, мне было интересно наблюдать, как он пишет.

Однажды я нашла у нас во дворе большие старинные золотые часы с крышкой, массивной цепочкой и нанизанными на цепочку английскими булавками. Я пошла к Игорю Эммануиловичу Грабарю, он сказал, что часов не терял. Хозяина не находилось. Но как-то в мастерских старушка-вахтерша пожаловалась, что Аркадий Александрович очень на нее ругался:

– Ходят тут всякие, а у меня часы пропадают!

Я попросила передать ему, чтобы он зашел к нам домой. Он пришел вечером, меня не было дома. Он описал маме пропавшие часы, и она вручила ему мою находку. Утром он преподнес мне духи «Жди меня» и сказал, смеясь:

– Ты сделала большую глупость! Я бы на твоем месте никогда такие часы не отдал!

Он никогда не называл меня Таней, только Танечкой, при встрече целовал, расспрашивал про мои дела, что я рисую.

Меня всегда интересовала технология, которую каждый художник разрабатывает по-своему. Аркадий Александрович всегда сам приготовлял грунты. Два раза я это делала вместе с ним. Обычно он готовил клеево-масляный грунт, осторожно добавляя в него яйцо, потом снимал шероховатости шкуркой.

Он тщательно, скрупулезно собирал материал к картине, не упуская мелочей. На небольших обрезках холста писал детали: самовар, баранки, ковровую дорожку, бабочку, цветочек, чашки и т.д. Очень жалею, что так и не спросила у Аркадия Александровича, как у него рождается замысел.

Иногда по утрам, направляясь в мастерскую, мы с папой встречали Аркадия Александровича у телефона: приезжая из Прислонихи в Москву, он часами звонил из подъезда по своим делам. Приезжал он в основном в дни сессии Академии, на худсоветы и на выставки. В Москве он работал редко, он привозил с собой почти готовые вещи и здесь их заканчивал. На худсоветах он всегда выступал обоснованно, критиковал невзирая на лица, требовал от художника добросовестности и знания натуры. Поэтому всеобщей любовью он не пользовался, некоторые даже боялись показывать ему свои работы.

Как-то он рассказал мне такой эпизод:

«Пришел ко мне молодой художник Женя Яценко с поручением от Кибальникова – привести меня к нему немедленно. Идти я не хотел, но Женя настаивал. Прихожу, с порога спрашиваю:

– Ну, чего надо?

– Я, – говорит, – только что из Комитета по Ленинским премиям, хочу тебя обрадовать.

Тут я даже растерялся – не может быть, чтоб мне этакое присвоили! А Кибальников молча протягивает мне стакан с водкой. Я стою и про себя повторяю: "Не пей, не пей, не пей!" Молча повернулся и вышел, а Борода так и остался стоять со стаканом в протянутой руке».

Аркадий Александрович никогда не изменял своим принципам.

Писал он в основном крестьян, колхозников, сцены из их жизни. Вот еще одна его история:

«Как-то писал я этюд. Ко мне подошел колхозник, обошел меня, взглянул на холст и спрашивает:

– Ты Пластов?

– Да, – говорю.

А сам думаю – неужели меня уже стали узнавать колхозники? Спрашиваю:

– А ты откуда меня знаешь?

– А на рамке написана твоя фамилия.

Я расхохотался».

Однажды я поехала с выставкомом в Ульяновск смотреть работы для выставки «Большая Волга». Сын Аркадия Александровича Коля пригласил меня и еще двух художников в Прислониху. Когда-то Аркадий Александрович часто меня туда звал, но у меня по молодости все времени не находилось. Среди художников ходили слухи, что у Пластова в деревне чуть ли не вилла, что жил он там по-барски.

Осень, грязь, слякоть, мелкий нудный дождь. Мы долго ехали на «газике», наконец остановились у небольшого домика, неотличимого от соседних домиков. Маленькие окна, на подоконниках герань. На крыльце нас встретила нянюшка, которую я давно знала. Мы расцеловались.

Колина жена Лена и жена Аркадия Александровича Наталья Алексеевна усадили нас за стол, принялись угощать всякой деревенской снедью – помидорами, огурцами, грибами, сметаной. Было и парное молоко – Пластовы держали корову.

В этом доме никогда не было телевизора, вечерами всей семьей слушали пластинки с записями Шаляпина, концерты Чайковского, Баха, Рахманинова. Обстановка была простой и уютной, много книг – Майков, Блок, Тютчев, Пушкин.

В доме Пластовых часто живал друг Коли, ныне известный художник Ефим Зверьков. Аркадий Александрович был к нему привязан и, казалось, искренне его любил. Когда Аркадий Александрович умер, пропал и Зверьков.

Раньше я думала, что мотивы для своей живописи Аркадий Александрович черпал из окружающей Прислониху природы. Однако кругом были сжатые поля, простиравшиеся до бесконечности. А где же отец Коли писал березовые рощи? Коля сказал, что еще несколько лет назад отец ходил пешком за 10–15 километров на этюды и только в свои последние годы стал ездить на машине.

Мастерская Аркадия Александровича – большой бревенчатый дом, метров семьдесят, – была во дворе. Небольшие продолговатые высоко вырубленные окна напоминали окна коровника. На широких подоконниках – деревянные скульптурки из корешков. На мольберте стояла последняя картина Аркадия Александровича «Корова родила». Коля затопил чугунную печку, а я села разбирать стопки этюдов, написанных на кусках грунтованного холста. Здесь были портреты колхозников, колхозниц, стариков, детей… Натюрморты, пейзажи, просто какие-то отдельные предметы… За несколько часов я не успела просмотреть и половины. А в большом сундуке и коробках хранились небольшие альбомы с зарисовками простым или цветными карандашами. Часто на рисунках были пометки, какого цвета то или иное изображение. Мое внимание привлек рисуночек, сделанный быстро и коряво (видимо, было холодно): слева чуть наклоненные березки и кусочек поля, справа надпись «стадо». И я увидела картину «Немец пролетел» настолько ясно, будто она передо мной, хотя на рисунке не было ни убитого пастушка, ни стада. Мне стало вдруг понятно, как Аркадий Александрович писал свои картины.

По-видимому, толчком к созданию служило то или иное состояние природы, яркая деталь или сюжетный мотив. Когда-то, когда я позировала ему для картины «Мать», я спросила, как он компоновал эту работу.

– Знаешь, – сказал он, – мне очень понравились красные подушки.

Тогда я на его слова не обратила внимания. А сейчас мне ясен его метод: он поэтизировал детали.

Незадолго до его смерти я зашла к нему в мастерскую. Он говорил по телефону, и я заметила, что у него немного задерживается речь.

– Что с вами?

Он ответил любимой присказкой:

– Да чаво-чаво, ничаво.

О болезнях он говорить не любил, хотя явно плохо себя чувствовал.

Вскоре он уехал, а через несколько дней у него случилось кровоизлияние в мозг. Спустя два дня Аркадий Александрович скончался.

Мы с Колей съездили на кладбище. Среди полей у небольшого погоста росли кусты сирени. На могиле Аркадия Александровича стоит большой православный крест.

Александр Павлович Кибальников

Мастерская Кибальникова соседствовала с мастерской Чайкова. Он ходил тяжело дыша, опираясь на палку, и никогда не покрывал свою массивную голову с черными седеющими кудрями. Лицо его обрамляла густая борода, придавая скульптору сходство с библейскими персонажами. На Масловке его звали не иначе как Борода.

Как скульптор Кибальников заявил о себе удачно сделанным памятником Чернышевскому в Саратове. Вскоре после этого он перебрался в Москву и получил мастерскую на Масловке. Злые языки утверждали, что его быстрая карьера была связана с деятельностью жены, работавшей в отделе культуры ЦК. Нина Ильинична Нисс-Гольдман очень смешно изображала его в состоянии алкогольного куража и говорила, что почти все художники, получившие звания и власть, «изменяют своим бабам», а Кибальников, мотая головой, говорил: «Я свою бабу никогда не брошу».

Кибальников был талантливым скульптором. Его памятник Маяковскому получился особенно хорошо в двухметровом эскизе, но бесконечные доработки по замечаниям инстанций только ухудшили работу. Несмотря на это, памятник, установленный на площади Маяковского, стал украшением Москвы.

…Молодой художник Юрий Горелов шел через площадь Маяковского и увидел, что на ней стоят… три фигуры Маяковского. Горелов любил выпить, но чтобы троилось?! Он подошел к одной из скульптур и потрогал  – настоящая. Обошел остальные. Оказалось, что это стояли три отдельные модели памятника в натуральную величину. Находившийся поблизости рабочий объяснил, что «сейчас приедет Суслов и еще кто-то» выбирать из трех моделей одну для установки.

Никто не знал, что связывало «советского Родена», каковым считал себя Кибальников, со зловещим идеологом КПСС Сусловым, получившим в среде интеллигенции прозвище «серый кардинал». Раз в месяц, а то и в неделю Суслов приезжал к нему в мастерскую на Масловку. К встрече готовились заранее: задолго до приезда Суслова в подъездах уже стояли охранники из КГБ. Нам ограничивали выход из дома и даже запрещали смотреть в окна. Суслов с Кибальниковым играли в шахматы, пили коньяк, но Александр Павлович никогда не рассказывал об их беседах, и никто не мог разгадать тайну дружбы этих столь непохожих людей, хотя, по-видимому, своей головокружительной карьерой Кибальников был обязан именно Суслову.

Хотя Кибала, как еще называли его художники, и считал себя советским Роденом, к искусству Родена он был совершенно равнодушен. Нина Ильинична Нисс-Гольдман как-то решила проверить, дав Бороде книжку о Родене. Он ее перелистал, и взгляд его скользил по страницам с полным равнодушием. А показав Александру Павловичу новую книгу о Микеланджело, Нина Ильинична была поражена – из всей книги он отметил только «золотое сечение».

Как-то Кибальников с группой туристов-художников оказался в Париже; посещение города длилось лишь один день. Все бросились в Лувр, в музей Родена, осматривать город, и только Кибальников остался сидеть в пустом вагоне. Ничто его в Париже не заинтересовало, даже Роден, с которым он себя отождествлял.

И все же, несмотря на все его чудачества, Нина Ильинична Нисс-Гольдман любила Кибальникова за его природную талантливость, за его замечательный памятник Чернышевскому в Саратове, за стихийность его карьеры, но при этом всегда добавляла, что Кибальников – скульптор, не развивший свое дарование.

Пески – поселок художников. Наши соседи

Александр Васильевич Куприн

Александр Васильевич Куприн жил в Москве в доме купца Перцова. На входной двери висела табличка: «Тот мне друг, кто приходит вечером». С этой надписью связана одна история. Александр Васильевич в молодости, как и многие русские художники его поколения, стремился в Париж, чтобы познакомиться с мастерами живописи, поучиться у них, походить по музеям.

– Денег у меня не было, – рассказывал он мне, – и поэтому я запасся письмами, чтобы в Париже мне помогли недорого устроиться. Это были рекомендательные письма к известным художникам. Когда я приехал в Париж, то сразу же пошел к одному маэстро с таким письмом. Он открыл дверь, сказал по-французски: «светло» – и закрыл дверь передо мной. Подождав немного, видя, что дверь не открывается, я пошел к другому маэстро. Повторилась та же история. Так я разнес все письма и в конечном счете остался на улице. Вечером с горя пошел в художественное кафе. Каково же было мое изумление, когда мне навстречу с радостными возгласами направился один из художников, закрывший передо мной дверь. Оказалось, что в Париже среди художников не принято днем ходить в гости. В это время, когда светло, они работают, а уже вечером сидят в кафе, ходят по гостям. Поэтому я и повесил эту надпись. Днем я работаю и никогда никого не принимаю.

– А детей? – спросила я Александра Васильевича.

– А дети мне не мешают, если сидят тихо.

Русский художник, член общества «Бубновый валет», Александр Васильевич Куприн был очень близким и дорогим для меня человеком. Рядом с ним прошло мое детство в Песках. Александр Васильевич трогательно заботился обо мне, когда папа и мама в 1941 году оставили меня на время пожить у него в семье.

Он был высокоодаренной личностью – вдумчивый, погруженный в свой внутренний мир человек. Его карие глаза, иногда подернутые грустью, лучились на добром лице с конусообразной седой бородкой. Его жена Анастасия Трофимовна, худенькая курносенькая старушка, подстриженная под горшок, походила на ранние скульптуры Коненкова. Жили супруги очень дружно и тихо.

Куприн заикался, особенно в минуты волнения. Я как-то спросила его – с детства ли это? Нет, не с детства. Куприн стал заикаться после того, как у него на глазах, купаясь в Москве-реке, утонул единственный сын.

Мой папа и Василий Николаевич Бакшеев – и я вместе с ними – после этюдов часто заходили на дачу к Куприным. Нас всегда радушно встречала Анастасия Трофимовна, приглашала на террасу или в небольшую комнату. На столе всегда стоял самовар и лежали вкусные баранки. Иногда она посылала меня собирать малину с больших, выше моего роста, кустов или клубнику. За чаем Василий Николаевич Бакшеев и Александр Васильевич беседовали о живописи, музыке, которую Куприн очень любил, он считался большим ее знатоком. На даче в Песках у него была небольшая фисгармония и кабинетный черный рояль. Он играл каждый вечер, а когда я приходила к нему с братом Шуриком Грузенбергом[4], они исполняли классику в четыре руки.

В московской квартире Александра Васильевича стоял громоздкий орган, он занимал всю левую стену мастерской. Александр Васильевич перелагал для органа песни крымских татар. Пересказав фабулу песни, он начинал играть, покачиваясь из стороны в сторону, закрыв глаза.

В Крыму Куприн жил начиная с 20-х годов, до Великой Отечественной войны, очень любил Бахчисарай и дружил с крымскими татарами. Когда татар из Крыма выселили, он очень переживал, считал это великой несправедливостью и говорил, что без татар там уже все не то. И все же тоненькая ниточка связывала его с друзьями по Бахчисараю, Куприн посылал им деньги, письма, посылки с продовольствием и вещами… Прожив жизнь, я понимаю теперь всю человеческую ценность такого поступка: старый художник, сам ничего не имея, помогает еще более нищему другу – это редко вообще, а в наше время в особенности.

Александр Васильевич никогда не покупал масляных красок, тер их сам. Иногда мы, дети, ходили с ним в заброшенные карьеры за железной дорогой, где раньше добывали камень. Мы лазили по карьерам, собирая охру светлую, темную, красную, коричневую сиену, а также белую глину. Александр Васильевич растирал их на мраморной палитре каменным курантом. Из пергамента мы скручивали трубочки, потом выворачивали их так, чтобы получались крупные тубы. Крышечки делали из виндзоровских красок, и Александр Васильевич их зажимал кусочком тонкой жести. На тубу он наклеивал этикетку: название краски, где и когда был найден пигмент и сколько его использовано; выкрашивал цвет на тубе. Мы с удовольствием помогали ему: за работу он всегда угощал нас конфетами «Раковые шейки», которые специально держал в мастерской. Густые мазки и приглушенность тона в некоторых работах Александра Васильевича можно отнести на счет самодельных красок.

Писал он быстро, предметы получались весомыми, хотя он часто обводил все черным цветом и мешал с ним все краски. Завершив работу, брал нас с собой собирать цветы для будущего натюрморта. Он любил желтые цветы зонтообразной формы, полевые ромашки, желтые цветы с колбасками, медуницу, чертополох, цикорий и красную рябину. Набрав букет, Куприн ставил его в вазе на гладкий стол. Мазок ложился смело, четко и сразу на место. Ясность, точность и смелость в работе отличали Куприна от многих других художников. На первый взгляд кажется, что он уходит от натуры, на самом же деле все точно, вплоть до мельчайших деталей.

На даче Куприн разводил тыквы – разных форм, цветов и размеров; он написал с ними много прекрасных натюрмортов. Любил писать овощи и плоды, которые выращивал сам, и раздаривал отростки своих слив, утверждая, что «таких» больше нигде нет.

Александр Васильевич любил устанавливать натюрморты на рояле. Белая ваза со сколотым краем и поднос, который он писал в разном колорите, послужили для многих его натюрмортов. Среди дорогих его сердцу предметов был также кувшин с синими цветами. Куприн очень любил белое с синим. Белые кружки и блюдца, тарелки без рисунка, кофейник белый с орнаментом и несколько подносов – всеми этими вещами он очень дорожил и, заканчивая очередной натюрморт, ставил их на полку. Полки вдоль стен он сделал сам – из обструганных широких досок. На стенах висел его любимый пейзаж Коро «Ветреный день» и его собственные работы: «Бахчисарай», «Вечер», «Беосальская долина», небольшие пейзажи Крыма, виды его улочек, домов. С этих этюдов он сделал несколько повторений.

Так было после войны. До войны Александр Васильевич писал краской в протирку, особенно пейзажи, но к старости стал писать очень пастозно и работал подолгу. В Третьяковке есть его картина, написанная в этот период.

Александр Васильевич никогда не делал вещи напоказ. Подготовленные для выставок работы зачастую в экспозиции не попадали. Жил он очень скромно, его картины покупали крайне редко.

После войны Куприн часто общался с Александром Александровичем Осьмеркиным, который жил напротив нашей дачи. Осьмеркин приходил к Куприну, опираясь на свою любимую трость. Они вспоминали жизнь, «Бубновый валет», спорили о выставках и картинах, но чаще Александр Васильевич играл Рахманинова.

Куприн ушел из жизни незаметно, в 1960 году, вскоре после смерти жены. По прошествии трех с лишним десятков лет дальняя родственница Куприных Мария Ивановна Барабанова разобрала наконец старую переписку, хранившуюся у него на даче, и отдала мне пачку писем. Полагая, что об Александре Васильевиче и его семье я знала если не все, то почти все, я поразилась той картине жизни, которую открыли мне письма. Оказывается, круги многих бед, что непрестанно травмировали и разрушали доброе сердце и чистую душу милейшего Александра Васильевича, сходились на нем, начинаясь в судьбах близких и любимых людей.

В пачке было много писем тещи Куприна. Часть писем написана еще до того, как Анастасия Трофимовна вышла замуж за Александра Васильевича, и из них видно, в какой беспросветной нужде жили мать и сестра Насти, как собственная бедность не позволяла Насте ездить в Воронеж их навещать. А когда мать узнала, что ее любимая дочь выходит замуж, причем удачно, за хорошего человека и вдобавок за талантливого художника, сколько было радости и счастья! Слух о замужестве Насти просто поразил тогдашнее общество Воронежа, дав пищу сплетням и всевозможным слухам, поэтому свадьба Александра Васильевича и Анастасии Трофимовны прошла очень скромно, тихо, и они сразу же уехали в Москву, хотя в Воронеж писали почти ежедневно.

У многих родных Александра Васильевича судьба тоже оказалась незавидной. Любимая сестра Вера в поисках заработка переезжала из города в город, не находя подходящей работы. Ее письма полны слез, рассказов о болезнях, холоде, пустом желудке, пустых магазинах и пустом кармане. Денег нет, и только помощь Александра Васильевича дает ей возможность выжить. Веру это мучает, она извиняется за то, что Саша присылает ей деньги и посылки, но нужда преследует ее повсюду с беспощадностью эринии.

Брата Куприна, инженера Сергея, за что-то сослали на Урал, где он работал не по специальности и жил впроголодь. В письмах Сергея тоже сплошная тоска, переживания, болезни – беспросветная жизнь. Вероятно, во многом именно ради брата Александр Васильевич решил построить дачу в Песках – «сто первый километр» позволял после ссылки получить прописку. А главное, Куприн буквально разрывался, помогая родне всем, чем мог, поэтому жизнь подвела его к идее собрать близких под одной крышей, чтобы брат с женой и сестра с мужем смогли бы жить вместе с ним, – ему бы стало намного легче.

Сергей Васильевич, в свою очередь, писал письма, прошения в ОГПУ. Официальное обращение в Москву возымело некоторое действие, и его перевели в Челябинск главным энергетиком какого-то строительства. В уральских городах царил в те годы авитаминоз, но Сергей просит брата не об овощах и фруктах, а посодействовать в получении разрешения на радиоприемник. Сергей знал, что Александр Васильевич находился в нежной дружбе с семейством Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, но возможности и влияние Бонч-Бруевича в те годы, увы, были слишком малы.

Сергей Васильевич был женат на горбунье со странным именем Грипа, являвшей собой полный контраст красавцу мужу, на которого заглядывались многие женщины. Мало кто знал, что арест Сергея состоялся буквально накануне его свадьбы с очень красивой и умной девушкой, и испуганная невеста отреклась от арестованного жениха. В тюремной больнице за ним, умирающим, ухаживала медсестра-горбунья. По выходе из тюрьмы Сергей женился на ней, и они вместе уехали в ссылку на Урал. Сергей Васильевич прожил в браке с Грипой до самой ее смерти… Так сложилась судьба у некогда блестящего русского инженера Сергея Куприна.

У Куприна была еще и сестра Соня, которая уехала в Польшу и о судьбе которой он ничего не знал.

В конце концов перед Великой Отечественной войной и сестра Вера, и брат Сергей оказались на даче Александра Васильевича в Песках. Кроме них, там часто живала и семья Бонч-Бруевича. Вера и Сергей считали, что брат спас им жизнь, оказывая помощь и хлопоча о решении их проблем.

В 1946 году Веру по дороге к дому в Песках убили бандиты. Увидев случайно, что чью-то соседнюю дачу грабят, она решила поднять шум, – в ответ раздался выстрел. Шедший позади художник Владимир Люшин подбежал к Вере, но она была уже мертва. Через несколько лет умер и Сережа…

Владимир Александрович Васильев

Я часто бывала в квартире у Владимира Александровича Васильева, своего соседа по Пескам. Ученик Андреева, он окончил Училище живописи, ваяния и зодчества как скульптор, но после революции поступил во ВХУТЕМАС, где учился с Петром Вильямсом и Константином Вяловым. Окончив живописное отделение, получил звание живописца первой степени. Художник разностороннего дарования, он писал сложно разработанные по цвету и пространству типично московские мотивы: «Хоккей», «Улицы военной Москвы». Портреты отличались деликатностью, а по живописи смотрелись звучно и как-то нервно. Картины Владимир Александрович писал долго, продумывая и детально прорабатывая композицию. Вещи его считались конструктивными – ничего случайного и никаких излишеств. Какая-то деталь в самом обыденном сюжете очень органично связывала его с событиями современности. Так, в картине «Новое платье» сюжет прост: перед зеркалом стоит Дуся в новом платье и в солдатских сапогах. Ассоциация с недавно прошедшей войной напрашивается сама собой.

Владимир Александрович любил вертикали и строил на них свои композиции; даже в этюдах придерживался этого правила. Я помню, как он писал в Песках березовую рощу, писал очень медленно, но завершенная вещь гляделась так легко, будто написана была на одном дыхании. Даже маленький этюд благодаря вертикальным мазкам смотрелся как законченное произведение. Работы у Васильева выходили удивительно светлыми, хотя казалось, что палитра его довольно ограниченна.

Его очень любил А. А. Дейнека, с которым Владимира Александровича связывала не только многолетняя дружба, но и общность взглядов на искусство. Александр Дейнека часто бывал в доме Васильева. Здесь же собирались педагоги МИПИДИ Белашова, Зернова, Козлинский. Спорили, обсуждая разные проблемы, говорили об институте, о студентах. В доме Владимира Александровича жила девушка Дуся, помогавшая по хозяйству. Она послужила моделью для многих хороших портретов и картин: «Молодая семья», «Портрет Дуси»… Как-то за столом Дейнека, рассказывая о Рафаэле, забыл название картины. «Это "Сикстинская мадонна"», – сообщила Дуся, подавая жареного гуся. Александр Александрович воскликнул: «Володя! За вашу Дусю пять француженок отдам!»

Владимир Александрович преподавал в МИПИДИ композицию, потом был заведующим кафедрой керамики в Строгановском училище. «Умный, добрый и светлый художник», – говорили о нем его ученики. Он никогда не рисовался, оставался всю жизнь самим собой, а его искусство удивляло и радовало.

На даче в Песках на террасе лежал декоративный керамический лев. Его сделали в подарок Владимиру Александровичу ученики под руководством Ватагина.

После кончины Васильева его вдова Елена Николаевна осталась в квартире одна-одинешенька. Она очень постарела, совсем ослепла, а некогда великолепная квартира пришла в упадок, и только шкаф-горка, где вперемежку стояли небольшие скульптурки Владимира Александровича со скульптурками животных Ватагина, напоминала редким посетителям о прошлой жизни семьи Васильевых.

Увы, в 1987 году все оборвалось на трагической ноте. Любимая племянница Елены Николаевны Сюзанна, которой она подарила дачу в Песках, бросила слепую и беспомощную тетку одну в квартире. А вторая племянница – менее любимая, но более пронырливая, – сумела так обработать тетю Лелю, что та подарила ей квартиру, в которой она и прописалась со своими двумя детьми. До этого хоть соседи навещали тетю Лелю, принося ей еду, но племянница отвадила всех. Доведенная до отчаяния, ограбленная, униженная, заточенная одна в чужой теперь квартире, Елена Николаевна вышла однажды на балкон и на глазах у всего дома бросилась с седьмого этажа вниз. «Скорая помощь» оказалась ненужной. Теперь племянница сдает квартиру «новым русским», и никто не знает, как она распорядилась останками своей «любимой» тети.

Была ли трагедия престарелой женщины возмездием за грехи молодости? Ведь в свое время, еще до войны, Васильевы въехали в не принадлежавшую им квартиру, в которой жила тогда беспомощная, дряхлая мать художника Беренгова, что умирал в больнице от туберкулеза. Васильевы якобы стали ухаживать за старушкой, в результате чего несчастная среди зимы оказалась буквально на улице. Кое-как добравшись до Песков, она по очереди жила у друзей Беренгова – Завьялова, Куприна, Хвостенко и других художников. Вскоре она умерла, а роскошная квартира, обставленная старинной мебелью, с фарфором и драгоценностями, бесплатно перешла в собственность Васильевых, никогда не вспоминавших о своей благодетельнице.

Александр Александрович Дейнека

Александр Александрович Дейнека в 1946 году купил дачу в Песках и стал нашим соседом. Дом был запущенным, и Александр Александрович со всей энергией занялся его перестройкой. Из двух небольших комнат сделал мастерскую; лестница на второй этаж вела в светелку, где он любил отдыхать. Большое, во всю стену, окно мастерской, сделанное по его рисунку, напоминало витрину магазина. Перед окном он посадил голубую ель. Забор Александр Александрович тоже перестроил, соединив штакетник крест-накрест, как дранку под штукатурку. В мастерской у стены стояла тахта с красивым полосатым паласом, который он много раз писал, – известный натюрморт «Гладиолусы» написан на его фоне. На полу, на красивом пушистом ковре с розами обычно лежал, развалясь, серый сибирский кот. Кроме мольберта в мастерской стоял скульптурный станок. Александр Александрович любил резать скульптуры из дерева. Как-то при мне он сделал по памяти обнаженный женский торс. Иногда он мне говорил: «Ну, дай я посмотрю ногу. Тебе надо бросать живопись, иди в натурщицы. Не женское дело быть художником». Я тогда училась в Московской средней художественной школе, бурно ему возражала, иногда даже грубила, после чего мы по нескольку дней не разговаривали. Потом при встрече он, похлопывая меня по спине, говорил: «Ну, хватит дуться, пойдем пройдемся!» Мы шли на поляну, где паслись лошади; срывали траву и кормили жеребят.

Он остался в моей памяти человеком большой физической силы: фигура спортсмена – широкие плечи, узкие бедра. Коренастый, ниже среднего роста, он казался выше благодаря своей выправке. Носил черные костюмы и туфли на довольно высоком каблуке. Голова чуть продолговатая, огурцом, лысая, крупный нос, серые небольшие, но острые глаза, двойной массивный подбородок. Смеялся Александр Александрович оглушительно, в ряду крупных зубов поблескивал золотой. Ходил он, засунув руки в карманы, слегка покачиваясь. Характера был неровного: когда «взрывался» – словно буря проносилась, но довольно скоро наступало затишье.

Мне было очень интересно наблюдать, как он работал. Сначала делал подробный эскиз. Пропорции, динамика при изображении спортсменов или в многофигурной композиции продумывались им до мельчайших деталей. Цветовые отношения брал так точно, что, не задумываясь, все запечатленное в эскизе переносил в картину. Я помню, как он делал цветной картон для мозаики «Мальчики на пляже». Рисунок его получался тоже предельно точным.

Художник Г. М. Гордон, который еще молодым вместе с другими работал по эскизам Александра Александровича для парижской выставки, рассказал мне эпизод, характеризующий его как человека крутого и крайне требовательного. С эскиза Дейнеки делали большое панно. Платье на женской фигуре написали смесью кадмия, английской красной краски и краплака. Пришел Александр Александрович, посмотрел и сказал: «Разве это цвет для платья? Сделайте смесь кадмия с капутмортумом». Он заставил все смыть и написать снова.

Он очень любил витражи в пражском храме Святого Вита XIV века. «Знаешь, – вспоминал он, – там даже тени от фруктов сделаны так, будто это не муляжи, а живые плоды лежат на солнце. Буквы на книгах декоративны, ярки. Причем каждый витраж в своем колорите; один – в синем, другой – в фиолетовом, третий – в желто-золотом. И ничуть не разбивают плоскость стены, наоборот, дополняют ее». Дейнека делал свои мозаики тоже цветными, в них было много воздуха и света.

Александр Александрович не признавал разделения живописи на жанры и говорил, что настоящий художник должен уметь делать все. Многие наши известные художники, особенно хорошие рисовальщики, занимались скульптурой. Это относится и к Дейнеке. Его скульптуры монолитны, пластичны, выразительны. Он говорил: «Хочешь представить, как это будет выглядеть в живописи, вылепи из глины хотя бы маленькую скульптурку. Смотри, твой отец – прекрасный рисовальщик, а почему? Да потому, что он делает барельефы и рельефные миниатюры лучше многих скульпторов-профессионалов». Александр Александрович имел в виду всемирную выставку в Нью-Йорке, для которой отец лепил миниатюрные рельефы из пластмассы. «Возьми Володю Васильева, – продолжал Дейнека, – какие прелестные вещи он делает из керамики, как они пластичны, и в то же время в них как бы заложена большая форма, поэтому они и смотрятся монументально».

Дейнека организовал Московский институт прикладного и декоративного искусства, пригласил замечательных педагогов: Владимира Фаворского, Екатерину Белашову, Владимира Козлинского, Владимира Васильева, Виктора Васина, Павла Соколова-Скаля. Там были факультеты стекла, керамики, металла, дерева, монументальной живописи. В институте имелись хорошо оборудованные практические мастерские, где студенты могли не только учиться, но и зарабатывать себе на жизнь. Мы точили хрусталь для люстр, делали металлические изделия способом гальванопластики. Когда Александр Александрович брал большие заказы во флорентийской мозаике, исполнение их он поручал студентам. В мастерских создавались портреты ученых для конференц-зала МГУ и другие работы. Студенты любили Дейнеку и стремились попасть к нему в мастерскую, хотя он был очень строг, особенно с девушками.

У него было несколько любимых учеников, от которых, однако, он требовал полного послушания и покорности; в противном же случае был нетерпим и ироничен. Как-то Боря Пятницын делал мозаику, и что-то у него не получалось – он злился, ругался вслух. Почувствовав за спиной взгляд, обернулся и увидел беззвучно хохотавшего Александра Александровича. Боря покраснел, а Александр Александрович сказал: «Ну-ну, давай дальше». Фигура в мозаике стояла на одной ноге, и он ехидно спросил: «А вторая-то будет?» Все вокруг хохотали, а Борис чуть не плакал от обиды.

Как-то придя в класс, Дейнека увидел, что натурщица ежится в залатанном стареньком халате. «Раечка! Почему у вас такой халат?» Натурщица, растерявшись, пробормотала что-то невразумительное. Спустя несколько дней он появился в классе с великолепным шелковым халатом в руках. Спокойно кинув его Рае, сказал: «Дорогая, в нем вы будете еще более неотразимой».

Владимир Александрович Васильев любил рассказывать историю, которая родилась в недрах института.

Как-то на занятиях в своей мастерской он увидел карикатуру: одна из студенток идет рядом с кряжистым Дейнекой, который ведет за ручку амурчика с палитрой. «Что это значит?» – сурово спросил он. Студенты, сдерживая смех, стали объяснять… Завуч МИПИДИ Мария Антоновна невзлюбила одну из его студенток и всячески ее притесняла. Та пригрозила, что пожалуется директору Дейнеке. На следующий день Мария Антоновна ехидно спросила у нее: «Ну что, пожаловалась?» – «Да». – «Ну и что?» – «Он в меня влюбился». Мария Антоновна, приняв это заявление за правду, оставила студентку в покое. Зато студенты с любопытством наблюдали за развитием «романа». Девушка фантазировала вовсю: Александр Александрович от нее без ума и собирается подарить ей «Волгу» черного цвета, только она хочет голубую… Потом сообщила, что ждет ребенка… И ребенок родился. «А дальше что?» – заинтересовался Васильев. Следовало продолжение. Оказывается, эта студентка, заинтриговав всю кафедру, смело продолжала свое повествование. «Я очень честолюбивая, – говорила она сокурсникам, – а Александр Александрович теперь уже не директор МИПИДИ. Директор же Алешин не в моем вкусе». Мария Антоновна принялась за свое, но жаловаться к Алешину студентка не пошла, так как не хотела «изменять своим привязанностям».

На самом деле все и правда огорчились, когда Александру Александровичу пришлось уйти, – говорили, что он не согласился с чьим-то решением принять в институт студента без экзаменов.

В 1952 году, вскоре после ухода Дейнеки, институт расформировали, а на его базе создали Строгановское высшее художественно-промышленное училище.

Несмотря на общительный характер, Дейнека редко сходился с людьми по-настоящему, так как был очень резок в оценках и не шел ни на какие компромиссы. Своего любимого ученика Бориса Милюкова очень ценил за талант, но независимость Бориных суждений и поступков часто повергала его в ярость.

Я попросила Милюкова рассказать о Дейнеке, и он вспомнил запавший ему в память эпизод. Дейнека руководил монументальной мастерской в МИПИДИ, где учился Борис Милюков. Александр Александрович взял заказ на роспись двух панно для международной выставки в Брюсселе. Под его руководством и по его эскизам работу выполняли бывшие его студенты, которых он пригласил. Среди них оказался и Милюков. Дейнека поручил ему писать небо с облаками. Панно имели очень большие размеры, и Милюков работал на лесах. Сам же Александр Александрович закрасил лужайку перед зданием университета, изображенного на панно, какой-то ядовито-зеленой краской. Боря долго наблюдал за его работой, внутренне не соглашаясь с ярким открытым цветом, и всем своим видом пытался показать свое неодобрение. Это не ускользнуло от зоркого глаза Александра Александровича.

– Что, не нравится? – спросил он.

– Нет, – ответил Борис.

– Ну, возьми кисть да поправь!

Когда все ушли, Милюков стал подбирать цвет зелени. После долгих поисков развел красивый сложный цвет холодного оттенка, напоминающий французский, и так увлекся, что записал им весь низ панно. Утром пришел Дейнека.

– Разве это цвет? – ехидно спросил он.

– А что же?

– Говно это, а не цвет, – раздраженно ответил Александр Александрович.

Встав в любимую позу, сложив на груди руки, он даже побагровел от гнева. Это был удар по его самолюбию. Борис поднялся на леса, а Дейнека, увидев, что никто не смотрит, взял кисть и, разведя яркий цвет, мазнул несколько раз по холсту, отошел, посмотрел, да так и оставил написанный Борисом кусок.

Я не раз с разными просьбами обращалась к Александру Александровичу, когда он возглавлял Академию художеств, и никогда не получала отказа. Помню, как праздновали его 60-летие; желающих поздравить академика съехалось очень много. Я купила 60 роз и подарила ему; он был тронут и, расцеловав меня, сказал: «Ты всегда сделаешь так, что запомнится на всю жизнь». Вскоре после этого юбилея Дейнека стал болеть – его сильная шея на широких плечах так похудела, что художник стал казаться ниже ростом. Мощь, которая была так свойственна его облику, сменилась беззащитностью и какой-то обреченностью. Тяжелая болезнь в конце концов сломила могучий организм.

Прошло много времени; годы ученичества у такого мастера, каким был Дейнека, принесли плоды. Из созданного им Московского института прикладного и декоративного искусства вышло много хороших художников, скульпторов, прикладников: Андрей Васнецов, Борис Казаков, Алексей Штейман, Мерперт, Борис Милюков, Казарянц, Борис Тальберг, Руслан Кобозев, Игорь Пчельников, Ирина Лаврова, Дмитрий Жилинский, Нина Жилинская, Татьяна Соколова, Марта Жидкова.

Картины его любимого ученика Бориса Милюкова украшают художественные галереи многих стран мира. Борис говорил мне, что не хочет, в отличие от многих других художников, за бесценок отдавать свои произведения на Запад (хотя его просто одолевали «любители» искусств из Италии, Германии, Франции и других стран); что хочет оставить все в России, и я не стала его переубеждать. Не знаю дальнейшей судьбы его картин, но думаю, что по прошествии немногих лет картины Бориса Милюкова займут достойное место в лучших музеях у нас и за рубежом.

О моих авантюрах и тех, кто был рядом

Как я взрывала Манеж

В 1962 году, когда я стала популяризировать состав для сохранения камня – защитное покрытие ганозис, открытое моим отцом еще в 1935 году, – две мои работы в технике энкаустики были исключены из экспозиции выставки «Советская Россия» и вывезены из Манежа за несколько часов до ее открытия. Чтобы выставиться в Манеже, надо было пройти три тура художественных советов, в которые входили так называемые ведущие художники нашей страны. Справедливости ради надо сказать, что в выставочных комитетах и советах работали и порядочные, талантливые художники, такие, как Витя Попков, но их, к сожалению, было немного.

После отборочных туров по выставке проходился Главлит, чтобы не допустить в картинах какой-либо крамолы, и только потом картины развешивали. Манеж, естественно, не вмещал работ всех художников, и менее благонадежных отправляли в ссылку по дворцам культуры или в маленькие выставочные залы.

Мне позвонил доброжелатель и сказал, что мои работы сняли. Я побежала в мастерские. На моем четвертом этаже стояли Коля Пластов, Лидия Бродская, Гелий Коржев и зять художника Чернышева Андрей Горский. Я бросилась к Гелию Коржеву – он был председателем экспозиционной комиссии.

– Геля! Ты знаешь, что сняли мои работы?

– Да, это я дал указание, надо было повесить работу художника с периферии.

Разъяренная, я бросилась в атаку:

– Взял бы да снял своего «Одноглазого» и повесил бы художников с периферии! Бомбы на вас, паразитов, нет, чтобы всех взорвать.

«Одноглазым» мы называли его огромный портрет солдата с одним глазом. В слезах я побежала домой, за мной бросились Лидия Исааковна Бродская, Коля Пластов, и стали меня утешать. Я была в бессильной ярости.

В два часа ночи раздался телефонный звонок – звонил Виктор Попков.

– Таня, я должен тебя срочно видеть. Выходи к подъезду, я звоню из автомата.

Я вышла. Он уже сидел в такси и ждал меня.

– Таня! – сказал он. – Будь мужественна! Ты ведь не кончишь жизнь самоубийством?! Дай мне слово.

Я смотрела на него, ничего не понимая: он что, пьян?

– Ну, так вот. Манеж окружен машинами с брандспойтами, кругом КГБ. Тебя ждут завтра на открытии выставки.

– Да я и не собираюсь туда, мои работы ведь сняли, ты знаешь?

– Да, но поступило сообщение, что ты хочешь взорвать Манеж.

– Ты что? Откуда ты это взял?

– Художники, с которыми ты ругалась, написали на тебя донос в КГБ.

Промелькнула мысль на самом деле броситься с балкона, чтобы больше ничего не знать и не слышать. Мы поднялись к нам в квартиру; мама – в слезы. Виктор остался у нас. Через некоторое время позвонил председатель Московского союза художников (МОСХ) Дементий Алексеевич Шмаринов:

– Таня, что с тобой? Может, тебя положить в больницу?

Я объяснила ему ситуацию, в которой оказалась.

– Меня только что спрашивали, можешь ли ты бросить бомбу в Манеже. Я сказал, что это глупость и чушь.

Я поблагодарила Шмаринова за поддержку. И опять звонок с предложением положить меня в больницу – на сей раз от председателя профкома МОСХа Володи Юркина. Я передала трубку Виктору. О чем они говорили, я не знаю, но санитарная машина не приехала.

– Вот видишь, что ты наделала, – грустно сказал Виктор.

– Черт с ними, пусть они все подавятся этой выставкой, но у меня договор, ведь я пойду по миру.

– Не волнуйся, поможем.

В пять утра Виктор посадил меня на электричку:

– Я сообщу тебе, когда можно будет вернуться. Не волнуйся, попытаюсь все уладить.

Я уехала на дачу в Пески. На Масловке только и было разговоров, что про бомбу. Когда я спустя неделю приехала в Москву, художники засыпали меня вопросами. Придя в мастерскую, я увидела Володю Буланкина – он был членом партбюро МОСХа и моим учителем в институте.

– Таня! Что произошло? У нас на партбюро стоял о тебе вопрос.

– И что? – спросила я.

– У Веры Дрезниной, секретаря партбюро, спросили, сможет ли Хвостенко бросить бомбу. Она сказала: «Сможет».

Я онемела. В это время открылась парадная дверь, и в мастерскую буквально вплыла Вера. Я подошла к ней, плюнула ей в лицо и сказала:

– Вот так ты отблагодарила нашу семью и моего отца.

Вера была дальней родственницей моей матери. Когда встал вопрос о ее дипломе и распределении после окончания института, отец принял самое живое участие в ее судьбе. Он давал ей советы по дипломной работе, ходил к Константину Финогенову, просил, чтобы Веру оставили в Москве, приняли в Союз художников. Благодаря стараниям отца она получила мастерскую на Масловке.

Удивительно, Вера не стала оправдываться и объясняться со мной, а накинулась на Володю: как он смел рассказывать мне, посторонней, о том, что было на партбюро. Вера была партийным деятелем, благодаря этому объездила весь мир, устроила сына за границу. И сейчас живет припеваючи. Партия была снисходительна к недостатку таланта, поэтому Тышлер, Фальк, Татлин, Адливанкин, Юон, Куприн и многие, многие другие художники в партии не состояли.

После этой злосчастной выставки мои работы перестали покупать, не принимали на выставки, и я лишилась заработка. Но Виктор не оставил меня в беде: на художественных советах он отстаивал мою живопись, давал ей высокие оценки.

Художник Виктор Попков

С Виктором Попковым я познакомилась в Московском художественном институте им. В. И. Сурикова. Мы с ним как-то быстро нашли общий язык, а с его женой Кларой я познакомилась еще раньше, чем с ним.

Виктор входил в художественный совет живописного комбината, защищал нас, художников, защищал наши работы, даже если они не отвечали тем догмам, что проповедовали партийные деятели от искусства. Он быстро набирал творческую силу, а благодаря острому уму, небанальным суждениям и независимости стал лидером молодых художников.

Он много раз переписывал свои картины, делая к ним бесчисленные наброски и этюды. Помню такой случай: для своей новой композиции Витя вторично поехал в Ригу, так как тему он нашел именно там. В Риге он увидел, что захватившая его тема смотрится уже по-иному, натура не может естественно, как раньше, принять нужную позу. И уехал, так и не сделав ничего. Картина не получилась. Я спросила, разве здесь, у нас, нет подходящей для него модели? «Нет, – ответил он, – так могло быть только в Латвии. Жаль, что я не сделал всего вовремя».

У него в мастерской на стене можно было увидеть надпись, оставленную Ренато Гуттузо. Он очень ценил работы Вити и, приезжая в Москву, навещал его.

Для меня всегда оставалось загадкой, как Виктор мог все успевать: писать картины, встречаться с друзьями, ездить по стране, вести дневники и… много выпивать. Это, должно быть, давалось ему нелегко.

Как-то мы с ним пошли в мастерскую молодого художника Струлева, там изрядно выпили. Такси не попадалось, и мы с Витей шли пешком через всю Москву; он решил проводить меня до Масловки. Я хорошо запомнила эту ночь. Было холодно, светила луна. Вдруг Витя сказал:

– Знаешь, у меня какое-то нехорошее чувство, предчувствие беды.

– Брось думать об этом, – сказала я.

– Я Кларе и маме привез из Вологды два черных кружевных платка на случай моей смерти.

– Витька! Что ты говоришь! Куда делся твой оптимизм?

– За мной следят, я это не только чувствую, но знаю и уже проверил.

– Глупости, надо меньше пить, – сказала я.

– И ты туда же, – ответил он грустно. – Мы с Кларой все время ругаемся, она меня просто убивает. Вот увидишь, после моей смерти она сразу выйдет замуж.

Я молчала. Клара мне говорила, что Витя не дает ей денег, только три рубля в день; остальные тратит на работу и натурщиков. Клара очень раздражалась, у них дома происходили постоянные скандалы. Я не знала, на чью сторону встать.

Мы шли некоторое время молча.

– Таня, – опять начал Виктор, – ты не верь ни Толе Руткину, никому из моих, так сказать, друзей – фуфло они, дрянь, прилипалы. Знаешь, если я умру, сними с меня маску.

– Да ты что, с ума сошел, в конце концов?!

Он обнял меня, и мы тихо дошли до моего дома.

Спустя недели две я приехала в живописный комбинат, возле которого несколько минут назад произошла трагедия: инкассатор из машины в упор убил Витю. Он лежал у водосточной трубы. Все «друзья», бывшие с ним, – Толя Тимофеев и другие – разбежались; «Скорую» вызвала какая-то женщина со второго этажа. У Вити было прострелено легкое; он умер, не приходя в сознание. Как рассказывали, Виктор подошел к такси, в котором сидел инкассатор. Денег в машине не было, и почему инкассатор выстрелил, никто не мог понять. Он скрылся. Вскоре его нашли и посадили в тюрьму, а накануне суда он повесился.

Так оборвалась жизнь талантливейшего художника-живописца Виктора Попкова. Я знаю только, что Витя не любил ездить на такси, и, вероятно, все было подстроено умышленно. Я, как он просил, помогла снять с него посмертную маску и гипсовый слепок правой руки.

С помощью Ильи Глазунова устроили посмертную персональную выставку Попкова в Париже, но она почему-то прошла незаметно, – видимо, не пришло еще его время, и его творчество пока не оценено по достоинству. Я уговорила Клару продать часть работ в Кемеровскую картинную галерею. Но почти все ключевые картины в созданном Витей уникальном, неповторимом «строгом стиле», рисунки и даже эскизы были распроданы в частные коллекции.

На могиле Виктора стоит большой православный крест. Недавно я там была. Могила заросла, ее давно никто не навещал. Как он и говорил, Клара вскоре вышла замуж за секретаря Союза художников РСФСР. Сын Алеша спился.

Я стояла и думала… Сколько бы мог он еще сделать, ведь творческий путь его оборвался рано. Он вел дневники, которые исчезли в день его смерти. Возможно, когда-нибудь мы узнаем, о чем он думал и мечтал.

Московская средняя художественная школа

В 1939 году И. Э. Грабарь добился открытия в Москве средней художественной школы. Находилась она в центре столицы, на Каляевской улице (сейчас Долгоруковская). Первым директором школы стал Петр Тихонович Мещеряков. Со дня основания в школе работали Михаил Владимирович Добросердов, Александр Осипович Барщ, Константин Михайлович Молчанов (кстати, участник первой художественной выставки в Берлине в 1922 году), Василий Васильевич Почиталов, Акендин Петрович Шорчев, Сергей Павлович Михайлов.

В начале Великой Отечественной войны Мещеряков ушел на фронт, его заменил Николай Августович Каренберг, заместителем по учебной части стал Ашот Григорьевич Сукеасян. В то сложное время школу поддерживали К. Юон, И. Грабарь, В. Сварог, В. Яковлев и многие другие художники. Значительную помощь оказал ей Сергей Васильевич Герасимов.

В 1941 году школа эвакуировалась в Башкирию, в Воскресенск. Туда уехали многие педагоги, преподаватели общеобразовательных дисциплин, ученики с родителями. Часть учеников прямо оттуда ушла на фронт, и лишь единицы вернулись живыми.

Мне было пятнадцать лет, когда в семье решили отдать меня в художественную школу. Папа отвел меня к Василию Васильевичу Почиталову. Я сделала скульптуру солдата с матерью. Почиталов ласково со мной поговорил и дал новое задание. Я его выполнила. Так повторялось несколько раз. Когда школа вернулась из эвакуации, папа отвел меня на экзамен. Конкурса не было, так как в школу в Башкирии никто за эти годы не поступил и поэтому классы набирали заново. Я очень боялась провалиться – другие ребята были лучше подготовлены. Коля Андронов, Юра Звездкин, Паша Никонов и другие пришли из Дома пионеров и уже хорошо рисовали. Ко всеобщей радости, всех нас зачислили.

В 1943 году школа находилась в районе 1-й Мещанской улицы, в переулке Островского, рядом с небольшим рынком. Во время перемены мы бегали на рынок и выменивали сэкономленные кусочки сахара и хлеба на карандаши, бумагу и резинки. Когда рынок закрывался, на его площади ребята играли в футбол. Заядлыми футболистами считались Павел Никонов, Слава Филимонов и Игорь Агапов.

Николай Августович Каренберг каждого воспитанника знал лично, ко всем относился с любовью и пониманием. В школе нам давали рабочие карточки, нас одевали, обеспечивали мылом, обувью, красками. Мы жили как в большой дружной семье; часто наведывались в интернат, где жили приезжие ученики. Девочки шефствовали над мальчиками. Помню, я сшила черный халат Коле Терещенко, а моя подруга Марианна Оленева – Саше Фомкину. Мы не оставляли друг друга в беде. Когда тяжело заболел мой отец, ребята отдавали мне свои пайки хлеба и сахара, а я меняла их на лекарства.

В четвертом классе мы уже рисовали гипсовую голову с анатомическим обоснованием. Гипс был «спорным», считали, что рисование с него – консервативный, изживший себя метод, и только Молчанов пользовался гипсовыми слепками для постановки. И. Э. Грабарь, будучи директором Института истории искусств АН СССР, часто посещал школу, приглашал в свою мастерскую, рассказывал об искусстве живописи.

Среди школьных работ выделялись композиции Виктора Бабицина, живопись Киры Бахтеевой, Саши Суханова, а по рисунку особенно отличался Виктор Иванов. Семья Виктора была бедной, родители малограмотными. Они хотели, чтобы мальчик пошел учиться в школу ФЗО, но Константин Михайлович Молчанов настоял, чтобы его отдали в художественную школу.

Напротив Третьяковской галереи построили новое здание школы, и мы переехали в него. Помню, когда Третьяковка возвратилась из эвакуации, мы ходили смотреть, как развешивают картины. Однажды наш ученик Ганди Юмагузин пришел в интернат, пряча что-то под телогрейкой. Оказалось, он стащил из галереи «Сирень» Врубеля. Мы хором стали укорять Ганди, а он виновато объяснял: картина ему так понравилась, что он не мог удержаться. Мы потребовали, чтобы он немедленно вернул «Сирень» в Третьяковку на то место, откуда ее взял. Пересилив страх, мальчишка вернулся в галерею и положил картину на место. К счастью, никого не было, и никто не хватился пропажи.

Со мной училась Алла, дочь генерала Телегина. После войны Телегин был членом Военного совета Группы советских войск в Германии, заместителем маршала Жукова в Берлине. Позже был репрессирован, несколько лет провел в тюрьме. Алла поступила к нам в класс в конце войны. Красивая, доброжелательная и веселая белокурая, сероглазая девочка. Мы сразу как-то подружились. Она спокойно переносила все тяготы нашей, тогда нелегкой, жизни. Как-то мы пошли вместе на пятый этаж школы, где был расположен интернат. Там жили дети, оказавшиеся без родителей, многие были из других республик бескрайнего Союза. Убогая обстановка, голые стены, большие окна, пустые кровати, покрытые какими-то старыми одеялами, пустые тумбочки, холод в помещении – все это произвело на нас ужасное впечатление. Ведь мы все жили дома, хотя и было нелегко, но у нас были любящие родители и теплая, родная обстановка.

Я предполагаю, что дочь Телегина написала отцу о нашей школе и жизни интернатовцев. И вот неожиданно к подъезду школы подъехали две крытые брезентом машины. Мы бросились к окнам. Из машин стали выносить картины в золотых рамах (это были копии работ знаменитых мастеров XVII–XIX веков), гипсовые слепки, великолепные кубки, бокалы, старинную мебель (шкафы, кресла, диваны, столы), подушки, теплые одеяла, белье, занавески, мыло и еще многое другое. Но главное – книги по искусству в золотых переплетах, бумагу, краски. Все эти богатства, как потом выяснилось, нам прислал генерал Телегин.

Часть бумаг, книг оказались обгоревшими, но репродукции в них были замечательные. Наш директор Николай Августович Каренберг не знал, кого благодарить за эти чудеса, – школа после войны нуждалась буквально во всем. Военные молча смотрели на изумленных радостных ребят. Ко всему этому был приложен акт о передаче бесхозных вещей из разбомбленных зданий и учреждений Германии детской художественной школе и ее интернату. Тут же на пятом этаже стали развешивать картины, расставлять мебель, укомплектовывать библиотеку, обустраивать спальни и так далее. Наша школа приобрела прекрасный праздничный вид.

Так было несколько лет, пока один из учеников школы, Володя Мороз, не решил похитить картины и другие ценные вещи. В один из воскресных дней, когда ребята разъехались кто куда, он через открытые окна на веревках спустил и украл многое. Наутро обнаружили пропажу, вызвали милицию, но картин так и не нашли – они безвозвратно пропали. Мороза посадили в тюрьму, а стены школы стали опять голыми.

На общем собрании МСХШ решили, что «нашему фюреру» – Николаю Августовичу Каренбергу – в его день рождения разрешается выбрать лучшие работы учеников школы из «Золотого фонда». Так год за годом пополнялась его личная уникальная коллекция, и он при жизни сумел собрать и сохранить лучшие работы любимых учеников. А из нашей школы вышло много интересных художников: братья Ткачевы, братья Смолины, Т. Назаренко, Л. Решетникова, братья Никоновы, Ю. Королев, Б. Тальберг, К. Андронов, И. Шевандронова, Б. Окороков и другие талантливые и разные живописцы, скульпторы, архитекторы, которые стали костяком московской школы живописи – яркого явления в нашем искусстве. Их картины украшают ГТГ, Русский музей и многие другие хранилища живописи. Побывав в Италии, я увидела много произведений наших МСХШевцев в частных коллекциях. Среди них есть даже этюды, которые ребята писали летом на практике. Вероятно, все это попало сюда из коллекции нашего директора Н. А. Каренберга.

Сейчас старый фонд разграблен окончательно. К кому он попал, неизвестно.

…Иногда я проезжаю мимо нашей школы… Не слышно детского смеха, шуток, беготни, все как бы замерло – полная тишина. Вахтер меня даже не впустил – не положено. Фамилии учителей, которых я назвала, увы, уже никто не помнит. И мне стало грустно и тоскливо видеть, как умерло то, что так долго, по крохам собиралось и сохранялось.

Мне уже за 70 лет. Нас, МСХШевцев, жизнь раскидала по всей стране. Про Аллу Телегину я многие годы ничего не слышала, но надеюсь, если моя книга попадет ей в руки, пусть знает Алла, что память о ее добром, мудром отце у тех, кто учился в МСХШ, сохранилась до сих пор.

Известный портретист Всеволод Филимонов

Всеволода Филимонова любили и в школе, и в Институте им. Сурикова, который он блестяще окончил. Он рос в благополучной семье, его отец, Александр Александрович, был членом Союза писателей, по его сценариям поставлены фильмы «Первая перчатка», «Парень из тайги», «Кольца славы». Помню, как в художественной школе, не дождавшись окончания уроков, мы бегали смотреть фильм «Первая перчатка», а потом умоляли Всеволода достать автографы известных актеров Чередниченко и Переверзева. А еще родители Всеволода были неоднократными чемпионами страны по гребле на байдарках-одиночках; они выигрывали многие международные соревнования, поэтому впоследствии Всеволоду как художнику оказались близкими и спортивные темы.

Во время Великой Отечественной войны вся семья Филимоновых эвакуировалась в Грузию. Отец Всеволода работал военным корреспондентом, там завязалась его крепкая дружба с Чиаурели, Шатровым, Кулиджановым, которая сохранилась на всю жизнь. А Всеволод в кино снимался как актер.

Мы с Севой дружили еще со школьной скамьи, он и его жена Тамара часто навещали нас на даче в Песках. С женой он меня познакомил весьма своеобразно. Как-то я пришла в живописный комбинат и спросила Севу:

– Говорят, ты женился? Показал бы мне свою избранницу.

Он неожиданно открыл дверь в кабинет директора и впихнул меня туда. Я хотела вырваться, не понимая, в чем дело, но дверь за мной захлопнулась. Директора в кабинете не было, а встретила меня миловидная рыженькая худенькая девушка:

– Вы – Таня Хвостенко? А я Тамара Филимонова.

Всеволод был очень общительным, любил компании, часто ездил по стране в творческие командировки. Он участвовал в комплектовании выставок, в отборе картин для них. В Рязани он работал с Володей Стожаровым, в Воронеже – с Григорием Цейтлиным, на Алтай ездил с Виктором Кабановым, и везде он был желанным гостем, и все, с кем он общался, оставались для него друзьями на всю жизнь.

Он писал людей разных профессий. Однажды он пришел на художественный совет живописного комбината, где я работала, в форме капитана милиции. Сначала все оторопели, а потом стали хохотать, да так, что работу совета фактически сорвали. Этот розыгрыш возник не на пустом месте: вся милиция от Кремля до Шереметьева знала Севу, ему отдавали честь, когда он ехал на собственной машине.

Вместе с Григорием Цейтлиным, Петром Родиным и графиком Н. Петровым Всеволод ездил писать портреты на остров Даманский. С тех пор, когда кто-либо из военных, получив назначение в другие части, ехал через Москву, то обязательно заезжал к Севе. Сева умел не только радушно встретить героев Даманского, но и хорошо с ними повеселиться.

Портреты, которые писал Всеволод, закупило Министерство культуры СССР и распределило по музеям страны. А его портреты космонавтов, в частности, Леонова и американских космонавтов, взяли в Музей космонавтики.

Официальных наград Всеволод не имел никаких и, в общем, жил скромно. И вот однажды его премировали бесплатной поездкой в Италию. Произошло это в пору «железного занавеса», который мало кого «пропускал» за границу. Лев Котляров, ответственный за группу, видел, что Всеволод ничего не делает, а все выпивает и выпивает вместе с итальянцами. Он пожурил его:

– Если ты будешь продолжать так и дальше, то придется отправить тебя назад…

Всеволод рассмеялся:

– Смотри, останусь здесь насовсем.

Лев Серафимович надулся, но на Всеволода не донес.

Я часто вспоминаю случай, как мы со Всеволодом оказались однажды в магазине «Семена». Мне понравилась тяпка для окучивания картошки, и Всеволод, заметив это, предложил подарить мне «это чудовище»:

– Будешь им пользоваться вместо кисти, когда не станет нашего комбината вместе с Союзом СССР. Цени, пока я жив…

Умер Всеволод тихо и незаметно. Приехав на дачу на машине, он, заглушив двигатель, просто не вышел из нее.

Братья Смолины

В МСХШ Петя Смолин поступил в 1946 году. Это был маленький, худенький, болезненный ребенок, скромный и застенчивый; у него болело сердце, он был левшой. Но в учебе и творчестве он очень скоро стал лидером, Петины живописные, композиционные работы вывешивались в коридорах, их оставляли в золотом фонде школы. Его рисунки отличались каким-то необъяснимым обаянием и красотой. По общеобразовательным предметам он также получал одни пятерки.

Я по общеобразовательным дисциплинам училась плохо, поэтому меня оставили на второй год, и я попала в класс, где учился Петр Смолин. Я часто стала обращаться к нему за помощью, и он охотно мне помогал. Однажды он пригласил меня домой. Помню, что пришла в какой-то подвал; на пороге меня встретила небольшого роста кареглазая приветливая мама Пети. Она протянула руку и сказала: «Татьяна Николаевна», – и я с первого взгляда полюбила ее. У Татьяны Николаевны росли три сына: старший, Александр, Петя и маленький Андрюша – и все они хорошо рисовали. Саша хромал и носил протез – маленьким попал под трамвай. В доме не было отца, и единственным кормильцем семьи была мать; Петя, как круглый отличник, получал стипендию.

Я стала приходить в эту милую семью, где движущей силой жизни было искусство. Петя по окончании МСХШ сразу же поступил в МГХИ им. Сурикова, и его необычайная трудоспособность, талант сразу выделили его среди сокурсников. Я же поступила в МИПИДИ. Наши пути на время разошлись, и я перестала бывать у Смолиных.

Когда Петя окончил институт, за отличную учебу его премировали путевкой в Индию; такую же путевку заработал другой талантливый ученик Таир Салахов. Но Петю и Таира не выпускали за границу – у обоих отцы были «врагами народа».

Я никогда не спрашивала у Пети, что случилось с его родным отцом, – он не любил говорить о своей жизни. Но его мама рассказала мне, что Александр Петрович Смолин работал главным инженером дальней авиации при Главной ставке и имел звание генерала. Потом его перевели главным инженером Туполевского комплекса и вдруг в 1938 году демобилизовали. Он написал письмо Ворошилову, и его восстановили на службе; Смолин стал старшим преподавателем академии им. Жуковского. Но вскоре последовал арест.

Генерала приговорили к высшей мере наказания – расстрелу, но он написал письмо Сталину, и расстрел заменили на 10 лет лишения свободы без права переписки. А Татьяна Николаевна получила из ГПУ извещение, что ее муж расстрелян. Началась война; Татьяна Николаевна с детьми эвакуировалась в Сибирь, а Смолина-отца сослали в Котлас. Там он быстро освоил строительство дорог и мостов.

Первым прошение о реабилитации отца в КГБ подал Таир Салахов. И я помню тот день, когда радостный Таир сообщил ребятам, что его расстрелянный отец реабилитирован.

Когда директора нашего института Александра Александровича Дейнеку обвинили в космополитизме, формализме, лишили академического звания и сняли с должности директора, институт потерял самостоятельность и вскоре буквально развалился; вместе с Дейнекой ушли лучшие художники. Помещение отняли, преподавателей разогнали, а нам для продолжения учебы предложили поехать в Ленинград в училище Штиглица.

Мой отец тяжело болел, денег в семье не хватало, и я не поехала в Ленинград. Отец упросил Федора Модорова, директора МГХИ им. Сурикова, взять меня к себе – так пути Господни опять привели меня в семью Смолиных. Но у них уже появился отец: им оказался известный врач Борис Павлович Малиновский.

Вот как это произошло.

Тяжело заболел Андрюша, и Борис Павлович буквально спас его от смерти. Андрюша стал поправляться. За время его болезни дети очень привязались к доктору и радовались каждому его приходу. А он влюбился в маму героической семьи и вскоре женился на ней. Татьяна Николаевна родила четвертого сына – Пашу – и была счастлива. Нищета, голод, болезни ушли в прошлое.

Шло время, я окончила институт, и опять наши пути разошлись. Я стала заниматься энкаустикой; мы с отцом готовились к персональной выставке и все время работали в Песках. Однажды я заболела, и мама позвала ко мне соседа-врача, который жил уединенно напротив нашей дачи. Это был… известный детский врач Борис Павлович Малиновский. Я начала поправляться, а Борис Павлович стал приходить к моим родителям на чашку чая. Они говорили о жизни, о наших общих знакомых «врагах народа»: Близнянской, у которой в роддоме я родилась, о знаменитом детском докторе Четверякове и других. Я как-то сказала, что знаю Петю и Сашу Смолиных…

Борис Павлович тяжело болел, у него был рак. Он философски воспринимал уход из жизни и поэтому считал, что каждый день, подаренный ему Богом, – это благо, а наша гостеприимная семья как могла скрашивала его одиночество. Он сам себе делал уколы, сам себя поддерживал; жил один, никто к нему не приезжал. И однажды он рассказал маме историю своей трагедии. Когда Петя рассказал дома, что Салахов подал на реабилитацию своего отца, Борис Павлович посоветовал Татьяне Николаевне сделать то же: «Ведь Петю – сына "врага народа" после окончания института никуда не пустят. Ему всюду закроют дорогу, хотя, возможно, он будет создавать гениальные картины. А Индии, которой его премировали за отличную учебу, ему не видать как своих ушей».

Татьяна Николаевна подала в КГБ заявление о реабилитации первого мужа – Смолина Александра Петровича. И в один прекрасный день раздался стук в дверь – на пороге стоял незнакомый пожилой человек. Это был Александр Петрович Смолин. Что чувствовала и переживала семья, сказать трудно. Ясно было одно – надо делать выбор.

Семья Смолиных стала постепенно привыкать к своему отцу. А Малиновский увлекся другой женщиной и ушел.

Я звонила Смолиным, но никогда не рассказывала им о той трагедии, которую молча переживал Борис Павлович и которой я стала невольной свидетельницей. Я знала, что Петя, Саша, Андрей, Павел и их мама также были несчастливы.

Жизненная драма усугублялась тем, что Александр Петрович не переносил живопись сыновей – она раздражала его. Зато к потолку и на стенах квартиры он прикрепил модели новых самолетов и вертолетов. Несмотря на тюрьмы и лагеря, он по-прежнему верил партии большевиков и лично Сталину.

Я знала, что, когда арестовали отца Смолиных, Андрей еще не родился, а Петя и Саша были крошками, что жили они бедно, хотя отец занимал высокий пост. Он был кристально честным человеком, принципиальным, искренне верившим в дело партии.

А Малиновский благословлял годы счастья, которые подарила ему судьба, связав его жизнь с Татьяной Николаевной, ее детьми и их общим сыном Павлом. Все это он рассказал моей маме перед самой смертью.

Петя съездил в Индию и привез оттуда много прекрасных полотен, которые произвели фурор в институте и на выставке. Он вступил в МОСХ. На выставках стали появляться совместные работы Пети и Саши – «братьев Смолиных». Они съездили в Дагестан, и картины на темы жизни аварцев, аварских девушек опять всколыхнули общественность – о них писала пресса, вышли альбомы с репродукциями. Имя братьев Смолиных стало известно не только в СССР, но и за рубежом.

Но семья Смолиных жила так же тихо и незаметно, как и прежде, и вскоре их стали забывать, их творчество замалчивали, хотя работы появлялись на выставках регулярно.

Накопив денег, Петя и Саша купили квартиру в доме художников на Брянской улице. Они так и не женились. Жили и творили вдвоем; работали, не входя ни в какие группировки, советы и выставкомы. Их редкие картины, появлявшиеся на всесоюзных выставках, оценивались неоднозначно, часто вызывая скандалы и неодобрение высоких чинов. Но братья шли своей дорогой.

Тем временем Андрей окончил ВГИК – он увлекался кино; подрос и Павел. Он окончил МСХШ им. Сурикова и рано женился; у него родилось четверо детей. Павел изменил живописи, пошел по другому пути; он стал глубоко верующим человеком.

Умерла Татьяна Николаевна. Ее смерть тяжело отразилась на жизни и творчестве Петра и Александра – они совсем замкнулись друг на друге и нигде не показывались. А если и выходили в люди, то «друзья»-художники не очень-то их и жаловали. Но братья не изменяли своим взглядам и привычкам. Я им тоже в последнее время как-то перестала звонить. И вот уже умер и Саша – человек, к которому я в молодости была неравнодушна…

А Петя? Я как-то встретила его у своего дома, но он меня не узнал.

В 1998 году вся Масловка всколыхнулась: Зураб Церетели, президент Академии художеств, сделал широкий жест и предложил принять шестьдесят человек в Российскую академию художеств. В их число попали Татьяна Назаренко, Наталья Нестерова, Игорь Абросов. Среди них были и Петя Смолин, и многие другие ученики МСХШ. Я позвонила Пете, поздравив его не только с «академиком», но и с прекрасной выставкой, которая проходила в это время в частной галерее «Плеяда». Там экспонировались работы, созданные им еще вместе с Сашей. Они посвятили ее зверям. Основой выставки был петух, который экспонировался в Манеже и вызвал бурю негодования у многих масловцев. Эта «Звериная выставка» сделана в лучшие годы жизни и творчества братьев Смолиных. Я рада, что все эти картины купил русский меценат Николай Васильевич Шутов. Дай Бог, чтобы у них была вторая долгая жизнь.

Поговорив с Петей, я поняла, что Сашу ему никто не заменит.

– Сейчас у меня единственная радость, – сказал Петя, – маленький Антон, сын Паши. Хотя у него есть еще и дочери, но только Антон, который часто остается со мной, может помочь мне заглушить боль утраты.

Петя спросил, можно ли посмертно присвоить Саше звание академика. Я не знала, что ему ответить… Мне было грустно, что художники в годы развития демократии в России приняли «подачку» от Академии в конце своего творческого пути, когда они уже, увы, стали старыми и беспомощными. Так называемое почетное звание академика – просто штамп.

Прошло время, и жизнь расставила все на свои места. Теперь очевидно, что братья Смолины останутся в истории искусства 50–70-х годов – их произведения уже стали классикой.

Несчастливая дача

Борис Павлович Малиновский жил в Песках на бывшей даче художника-портретиста Соколова, ученика Репина (к сожалению, я не помню его имени и отчества). Соколов, построив этот двухэтажный красивый дом, вскоре умер, а дачу завещал своей молодой любовнице Фросе, статной синеглазой блондинке с лицом аристократки, которую подобрал буквально на улице во время раскулачивания. Сначала на лето она сдала дачу Александру Александровичу Осмеркину, а потом в ней поселился Малиновский. После его смерти Фрося продала дачу и уехала из Песков навсегда.

Папа всегда уверял маму, что эта дача несчастливая, «тяжелорукая». В ней, по его уверению, случаются несчастья. И папино предсказание вскоре сбылось. Дачу купил мой педагог по МИПИДИ, профессор, ученик великого Матвеева, Владимир Иванович Дерунов.

Трагедия произошла, когда арестовали старшего сына Владимира Ивановича, Мишу, за связь с диссидентами, в частности с Андреем Синявским. Миша был приговорен к 10 годам тюрьмы. Его отца-профессора, заведующего кафедрой МИПИДИ, после этого исключили из КПСС и лишили званий. Хотя на суде отец отказался от Миши и публично проклял своего непутевого сына, никому это не помогло. Младший сын Деруновых, Володя, принял сторону родителей. Вскоре умер отец, а за ним и мать. Миша и Синявский, не отсидев положенного срока, были выдворены за границу. Я узнала, что еще в тюрьме Миша полюбил красивую умную девушку, которая, разделив его судьбу, уехала с ним во Францию, где они и сейчас живут вместе. На похороны своих родителей Миша не приезжал, по-видимому, не смог пережить проклятия родителей. Не общается он и с братом.

Семейство Эйзлер

Помню, как к нам в гости на Масловку еще до войны приходила пианистка Елизавета Ефимовна Эйзлер. Эта организованная, собранная худенькая женщина покоряла всех своей по-детски непосредственной, застенчивой улыбкой, а ее мелодичный, как колокольчик, смех звенел и переливался в наших небольших комнатках.

Мама говорила, что Елизавета однажды упала и сломала обе руки. После этой травмы она не могла выступать в концертах, хотя, когда она к нам приходила, папа всегда просил ее сыграть Первый концерт Чайковского. Рояль занимал почти всю комнату. На импровизированный концерт собирались наши старые друзья: Георгий Нерода с женой, Михаил Черемных, Мария Исааковна Ромм с сыновьями Шурой и Мурой (Мура – это в будущем знаменитый кинорежиссер Михаил Ромм). Они приезжали с Корнеем Чуковским, другом Елизаветы Ефимовны, и Абрамом Ефимовичем Эйзлером.

Ефим Эйзлер

Елизавета и Абрам Ефимовичи были детьми скрипача Ефима Эйзлера, и музыка составляла неотъемлемую часть жизни их семьи. Ефим дружил с Витольдом Португаловым, основателем русской скрипичной школы. Оба они были выходцами из знаменитого класса профессора Леопольда Ауэра – одного из центров мирового скрипичного искусства. У Ауэра учились такие известные музыканты, как Е. Цимбалист, Я. Хейфиц, М. Полякин, его занятия посещали А. Глазунов, С. Рахманинов, Р. Глиэр.

Эйзлеры были родом из Полтавы, их предки жили здесь с конца XVIII века. Полтавская губерния считалась самым экологически чистым местом на Украине. Замечательный климат, жаркое сухое лето и сравнительно мягкая зима, девственные леса, плодородная земля, сочные пастбища и луга, а также целебный воздух, способствовавший долголетию, привлекали сюда богатое русское купечество, видевшее возможности края. Продукты из Полтавской губернии высоко ценились в Петербурге – в столицу завозили муку, сахар, молочные продукты, воск, мед.

Дом Эйзлеров был всегда открыт для всех, здесь устраивались музыкальные концерты, кукольные спектакли. А когда играл Ефим, в доме собиралась интеллигенция не только города, приезжали и из окрестных имений – писатели, художники, музыканты. Постоянным гостем Эйзлеров был Владимир Галактионович Короленко, большой почитатель и знаток музыки. Он еще с Петербурга поддерживал теплую дружбу с Ефимом, часто бывал на концертах Петербургского императорского оркестра, где Эйзлер был первой скрипкой. Еще Эйзлеры дружили с семьей Александра Саца, отца композитора Ильи Саца и Наталии Сац, – они жили в окрестностях города Чернигова.

Летом вся семья Эйзлеров собиралась в Полтаве. Часто в Полтаву приезжал брат Ефима, петербургский адвокат, известный своей работой у знаменитого химика Дмитрия Ивановича Менделеева. За успешное проведение различных процессуальных дел, в том числе правовых, связанных с приоритетом создания Периодической системы, ему отписали много земли, в частности и в Крыму, где разрабатывались мраморные залежи. Он был очень богат и занимался благотворительностью – так, он финансировал кружок, организованный Митрофаном Петровичем Беляевым. «Беляевский кружок» возглавлял Римский-Корсаков, туда входили его любимый ученик Александр Глазунов, братья Блюменфельды, композиторы Лядов, Черепнин и другие. Часто посещал его знаменитый критик, идеолог «Могучей кучки» Стасов, здесь пели Шаляпин, Собинов, Антонина Васильевна Нежданова. На вечерах бывали и художники; частым гостем был всеобщий любимец Константин Коровин. Кружок просуществовал с 1885 по 1903 год.

В доме Эйзлеров в Полтаве имелась большая коллекция картин русских и западных художников, некоторые картины реставрировал мой отец еще до революции.

Когда Ефим Эйзлер умер от язвы желудка (в то время эта болезнь была почти неизлечима), его брат оплатил учебу своих племянников, Абрама и Лизы.

Абрам Эйзлер, его жены и дети

Абрам Ефимович Эйзлер блестяще сдал экзамен в Петербургский технологический университет, попав туда по пятипроцентной квоте. После окончания университета он остался работать в Петербурге, в Палате мер и весов, основанной Д. И. Менделеевым, а потом купил толевый завод.

Однажды Абрам Ефимович поехал кататься на велосипеде по городу, хотя катался неважно, и – упал. Поднявшись, увидел лежавшую невдалеке в траве молодую девушку, которая отдыхала после игры в теннис. Ее красота была настолько ослепительной, что «велосипедист» просто потерял дар речи. Так состоялось знакомство, а в 1920 году Абрам Ефимович женился на Нине Алексеевне Юдиной. В 1923 году у них родилась дочь Ариадна, которую дома звали Бубой.

Нина Алексеевна более 30 лет проработала в Ленинграде, в Институте имени Бехтерева научным сотрудником и одновременно переводчицей – она знала в совершенстве английский, французский, немецкий языки. Происходила она из богатого купеческого рода, девичья фамилия ее бабушки Анны Ивановны – Бейтфус, а прабабушка, тоже Анна Ивановна, была Третьяковой; каждое лето Анна Ивановна Третьякова с прислугой и детьми уезжала в Ниццу, играть в казино, где «благополучно» проиграла почти все состояние. По рассказу Бубы, когда Нина во время революции решила бежать со своим женихом за границу, ей вручили уцелевшие фамильные драгоценности. Женихом был какой-то аристократ, звали его Вадим, фамилии его Буба не знала. На финляндской границе беглецов арестовали; его расстреляли сразу, а Нину, отняв драгоценности, отпустили, она вернулась в Петербург. Выйдя замуж за Абрама (а у него в то золотое время имелась машина и красивая квартира в старинном доме на углу Кирочной и Фортунатовской улиц), Нина, как уже говорилось, в 1923 году родила Бубу. Через несколько лет они развелись, но остались в прекрасных отношениях. Буба часто жила у тети Лизы, а Нина Алексеевна вышла второй раз замуж – за Евгения Владимировича Агитова, крупного инженера-конструктора, автомобилестроителя.

Со второй женой – знаменитой петроградской красавицей Еленой Осокиной – Абрам Эйзлер познакомился позже. Ко времени знакомства оба были разведены, у Елены рос сын Андрей. Об отце Елены мне известно очень мало, знаю только, что он был кадровым военным, генерал-губернатором Пятигорска. Верный царедворец, он был очень жесток к вольнодумцам, за что и поплатился жизнью: его зверски убили. Женой его была турецкая княжна, Елена родилась от этого смешанного брака. У Елены были две подруги – две красавицы сестры Тернавцевы, слава о которых вышла далеко за пределы Петербурга. Первая – Ирина Валентиновна – была в первом браке женой Павла Павловича Щеголева, историка-медиевиста, сына Павла Елисеевича Щеголева. Вторым ее мужем стал талантливый художник Натан Альтман. Вторая – Мария Валентиновна – была женой художника-карикатуриста Бронислава Малаховского, впоследствии репрессированного. Все они дружили; собираясь вечерами, читали стихи; частым их гостем был Борис Осипович Волошин. Вокруг этих подруг и объединялась творческая молодежь. Лена и Абрам полюбили друг друга, у них родилась дочь Маша, которая унаследовала от своей бабушки-княжны мечтательные глаза. Всю заботу о Машином воспитании родители переложили на сестру Абрама Лизу. Тетя Лиза любила обеих девочек и часто «к Маше» брала и Бубу, они росли вместе. Буба любила подтрунивать над маленькой сестренкой и как-то назвала ее слюнтяйкой. Маше было всего полтора года, но она вдруг взяла в руки нож и бросилась на Бубу. К счастью, все обошлось благополучно…

Елизавета Эйзлер

Лиза поступила в Петербургскую консерваторию. Директором консерватории был знаменитый композитор Александр Глазунов, ему тогда было 47 лет. Он оценил талант Елизаветы. Но Лиза обожала другого преподавателя – основателя русской школы игры на фортепиано Леонида Николаева, который впоследствии прославился как выдающийся пианист и композитор, создавший одну из крупнейших пианистических школ. Леонид Владимирович не был увлечен Лизой, но она пронесла свою любовь к нему через всю свою жизнь.

Однажды Лизе привели маленького мальчика. После того как он сыграл свое сочинение, Глазунов спросил: «Вам понравилась игра?» Лиза была в восторге. «Вот и замечательно, – сказал Глазунов, – теперь вы будете с ним заниматься». Этим мальчиком был Дмитрий Шостакович; так, по совету своего покровителя, Лиза стала первой учительницей великого композитора. И потом, на протяжении всей ее долгой творческой жизни, Дмитрий Дмитриевич Шостакович ее не оставлял: он давал ей советы, приглашал на концерты в Ленинград. Иногда они встречались в доме Владимира Нероды, куда Шостакович приходил со своими новыми сочинениями. Елизавета Ефимовна играла их на рояле, а Шостакович и Владимир внимательно слушали, внося что-то новое, но и прислушиваясь к мнению Елизаветы Ефимовны.

А Глазунов был не только педагогом Лизы, он ее искренне любил. Вот что написал Александр Константинович на своем фото, подаренном ей: «Всесторонне талантливой лауреатке Елизавете Ефимовне Эйзлер на память от искреннего ценителя ее дарования, душевно преданного А. Глазунова. 16 мая 1912 года».

Елизавета – веселая, красивая, с прекрасным характером – пользовалась большим успехом, привлекала внимание талантливых людей. Ее любили Сергей Рахманинов и Федор Шаляпин, которому она часто аккомпанировала. Мой отец, Василий Вениаминович Хвостенко, одно время очень увлекся Елизаветой Эйзлер, но она не ответила взаимностью. У нее он познакомился с Неждановой, дружба с которой потом продолжалась всю жизнь. Когда Нежданова вышла замуж за Николая Семеновича Голованова, отец подарил им в день свадьбы первые свои энкаустические работы. Это были два небольших натюрморта на мраморе.

Елизавета Ефимовна Эйзлер до войны была бессменным руководителем Ленинградской капеллы.

Война и эвакуация

В Ленинграде вся семья Эйзлеров жила вместе. Незадолго до войны родители Маши развелись, но тоже сохранили теплые дружеские отношения.

Наступил 1941 год. Началась война, все связи сразу оборвались. В Ленинграде шла эвакуация. Уже в первые недели войны Натану Альтману, мужу Ирины Валентиновны, выделили два купе в вагоне для ученых, артистов, художников, музыкантов. Уезжал последний поезд из блокадного Ленинграда. Альтман предложил Абраму Эйзлеру купе для Елены с детьми, но Лена отказалась ехать – она не могла оставить сына Андрея. Решили, что поедет тетя Лиза с Бубой и маленькой Машей. С собой взяли, как им казалось, все необходимое. Все находились в состоянии смятения, ведь никто не знал, когда кончится война, что будет с Ленинградом, что ожидает его жителей.

Ехали через Горький, Уфу, Пермь. Елизавету с детьми должна была встретить в Горьком Нина Алексеевна, мама Бубы, – она оказалась там вместе с мужем еще до войны, Евгения Агитова направили туда на большой автомобильный завод. До Горького ехали больше месяца – железную дорогу бомбили, и поезд все время останавливался. Расставание с сестрами Ириной Валентиновной и Марией Валентиновной было печальным, думали, что расстаются навсегда: Альтман и Малаховский с женами ехали дальше, в Пермь.

В Горьком тетю Лизу с детьми, как и было условлено, встретила Нина Алексеевна. К этому времени ее муж стал главным конструктором на Автозаводе им. Молотова. Был радушным прием, но условия жизни в Горьком оказались тяжелыми: голод, холод, болезни, отсутствие света (сидели при коптилках). Елизавета Ефимовна вспоминала, что хотя и трудно им в то время жилось, не было денег, не хватало продуктов, но всех согревала дружба и сплоченность. Она нашла себе занятие: стала создавать при школах кружки по вокалу, музыке и с ними выезжала в госпитали, на предприятия.

В Горьком они прожили около трех лет. Елизавета Ефимовна рассказывала моему отцу о трагической встрече с графиней Урусовой, которую волей судьбы занесло в эти края. Ее нашли босую, хотя была зима, оборванную, пораженную педикулезом. Ее помыли, как могли одели, постригли, накормили, но вся эта помощь была «каплей в море».

Буба хотела пойти на курсы медсестер, но Елизавета Ефимовна ее отговорила и предложила быть у нее секретарем. У Бубы появилось много свободного времени, и она начала ходить в кино, на концерты самодеятельности, где и познакомилась со своим будущем мужем. Она вышла замуж за доктора, который служил в армии Андерса[5]. Буба забеременела, муж уехал сначала в Польшу, а потом в Австрию. Когда кончилась война, ее в конце концов, после долгих мытарств, выпустили к мужу за границу. Так Буба оказалась в Австрии.

После войны в Песках

После войны, в 1948 году, неожиданно к нам на дачу в Пески приехала пожилая женщина с маленькой девочкой Машей. Это была Елизавета Ефимовна. Папа обрадовался ее приезду и сразу как-то ожил. Они вспоминали прошлое, своих друзей. Только через несколько дней Елизавета Ефимовна рассказала моей маме драматическую историю, приведшую ее к нам.

А произошло вот что. Арестовали Абрама Ефимовича, ее брата. Он жил вдвоем с дочкой Машей; мать Маши, Елена, погибла в блокадном Ленинграде. Когда пришли за Абрамом, он сумел лишь сообщить Лизе по телефону, что, по-видимому, будет арестован и что она должна срочно забрать Машу из школы, чтобы та не попала в интернат для детей репрессированных. В дверь уже ломились… Елизавета Ефимовна помчалась в школу, забрала Машу и, боясь ареста, решила исчезнуть из Москвы хотя бы на время. Но куда? Она вспомнила про нас, но телефон в нашей квартире молчал, и она пошла к Неродам. От них Елизавета Ефимовна узнала, что мой отец серьезно болен, что мы живем на даче. Многие друзья Георгия Васильевича также находились под арестом, оставаться у них было небезопасно, и решено было отправить Елизавету Ефимовну с Машей в Пески. Так она очутилась у нас и прожила с нами несколько лет.

Помню, как в гостях у наших соседей Елизавета Ефимовна играла на рояле «Лунную сонату» Бетховена. Глядя на нее, мы искренне жалели и ее, и ее загубленный талант. Отец, как мог, утешал ее, а она с неизменной улыбкой говорила: «Знаешь, Вася, теперь вы все мне стали еще ближе и роднее». Веря в предначертание судьбы, Елизавета Ефимовна любила повторять: «Само собой ничего не может произойти». Она говорила, что в тюрьме молитвы брата о ней услышал Василий Блаженный (в молодости это была кличка моего отца). Вот он, дескать, и помог ей в эти трудные годы.

После ареста Абрама Ефимовича Елизавета Эйзлер очень нуждалась. Мы ей тоже не могли особенно помочь. Тяжело болел отец, и только огород на даче как-то спасал нас от голода. Мы сажали картошку, выращивали овощи, держали кур. Так мы жили несколько лет, меняя оставшиеся вещи на молоко, хлеб и другие продукты.

Елизавета Ефимовна получала 27 рублей пенсии, мизерную сумму. А она в Министерстве культуры в послевоенные годы бесплатно занималась «восстановлением» музыкальной культуры России. Кто-то посоветовал ей обратиться к министру, она написала в министерство. И однажды на имя Елизаветы Ефимовны пришел конверт с поздравительной открыткой с Днем 8 Марта и уведомлением на получение 25 рублей единовременного пособия. Поздравление было с припиской, сделанной рукой самой Фурцевой: «Я не в состоянии увеличить Вам пенсию, а министерство не благотворительный фонд, надо было работать». Как-то в разговоре с Дмитрием Шостаковичем Елизавета Ефимовна с присущим ей юмором рассказала об этом эпизоде, и Шостакович начал ежемесячно присылать ей по 25 рублей. Удивительно, но, как мы видим, горе всегда сплачивало интеллигенцию.

Машу друзья тоже не оставили в беде. Ирина Валентиновна Альтман приносила ей книги, покупала тетради, записала ее в библиотеку, ведь детям репрессированных ходу в нее не было.

Наш дачный дом был летним, но в первую военную зиму школы в Москве не работали, и меня пришлось оставить в Песках. В 1941 году стояли страшные морозы. Чтобы не замерзнуть, я спала с собакой по прозвищу Дамка; за кусок жмыха работала в колхозе и училась в местной школе. Когда Елизавета Ефимовна сказала, что хочет остаться в Песках на зиму, мои родители пришли в ужас. «Но ведь это лучше, чем в тюрьме на Соловках», – говорила она. И выжила, и спасла Машу. Она никогда не жаловалась, безропотно переносила все тяготы своей нелегкой судьбы; умела собираться, ее мысль всегда работала четко.

Елизавета Ефимовна много лет дружила с Еленой Григорьевой, дочерью полковника царской армии Григорьева (Елена училась во Франции у известного художника Боннара, стала сама известным художником). Лиза с Леной Григорьевой встретились много лет спустя в дачном поселке художников в Песках, и я помню, как они в четыре руки играли на рояле. Они с грустью вспоминали свое безоблачное детство, город Полтаву…

Абрам Эйзлер и Корней Чуковский

С юношеских лет Абрам Эйзлер дружил с Чуковским.

Узнав о неожиданном аресте Абрама Ефимовича, Корней Иванович сразу приехал к нему домой. Не застав никого, он стал разыскивать Елизавету Ефимовну и узнал через детей писателя Казакевича, с которыми дружила Маша, что она уехала к скульптору Георгию Нероде. Там ему сказали, что Елизавета с Машей в Песках, у Хвостенко.

Тетя Лиза носила передачи в Лефортово. Корней Иванович передал для своего арестованного друга деньги, тулуп и валенки.

После приговора Абрама Ефимовича сослали в Инту, где он работал в шахте. О том, как он там существовал, видно из его короткой дневниковой записки: «Это была уже не тюрьма, а лагерная жизнь, превосходящая своей беспощадностью все, что известно из жизни "людоедов и крыс"».

В далекой Инте, где бушевала пурга и стояли пятидесятиградусные морозы, тулуп и валенки Корнея Чуковского оказались бесценным подарком.

После смерти Сталина Абрам Ефимович сразу же подал на реабилитацию и был реабилитирован. Вернулся домой он абсолютно больным человеком, но духом не пал, хотя и был совершенно неузнаваем. Из красивого статного человека он превратился в седого, сгорбленного старика. Все, что осталось от него прежнего, так это глаза, они так же искрились.

О тюремной жизни в Инте, где заключенные работали в угольных шахтах в невыносимых условиях вечной мерзлоты, он рассказывал остроумно и смешно, «в лицах»; ужасам заточения придавал юмористическую окраску, видно, хотел быстрее все забыть, вычеркнуть из своей жизни этот период, как страшный, кошмарный сон.

Его дочь от первого брака Бубочка-Ариадна уже жила в Вене, ее муж был известным зубным врачом. Дела у него шли успешно, и Ариадна предложила материальную помощь не только отцу, но и Маше, которая уже вышла замуж и только что родила мальчика. Так Маша с мужем Аркадием и с отцом оказались у Бубы в Вене.

Австрия встретила их сурово. Не было денег, работы, жилья. Несколько лет они мучились и не могли встать на ноги, несмотря на помощь Бубы, у которой в то время тоже появились материальные затруднения. Одно время Абрам Ефимович собирался даже вернуться в Россию, но со временем все вошло в свою колею, появилась работа, деньги. Они решили купить хороший дом, машину, ведь все это было необходимо. Маша много денег вложила в обучение сына: он учился в Америке, затем в Англии.

В 1962 году, до своего окончательного отъезда в Австрию, Абрам Ефимович навестил своего старого друга – вскоре после 80-летнего юбилея Корнея Ивановича. Об этой встрече он подробно написал в письме к Бубе в Вену:

22 июля 1962 года

«(…) Я получил от Корнея Ивановича приглашение и в позапрошлое воскресенье посетил его в Переделкино, в 25-и километрах езды от Москвы на электричке. Я нашел его нисколько не изменившимся, как-никак ему пошел девятый десяток. У него прекрасная дача в два этажа с верандами и балконами, вокруг которых густые лесонасаждения. Его рабочий кабинет на втором этаже с дверью на балкон, всегда открытой. (…) Недавно он успел слетать в Лондон на вручение ему диплома почетного доктора. Его там облачили в мантию и одели в конфедератку. При встрече со мной он надел ее и смеялся над тем, как он похож на кардинала. Затем рассказал о том, что в Оксфорде и в Кембридже читал лекции на русском языке, а коренным англичанам на их родном наречии. Английским языком он владеет в совершенстве.

К своему юбилею он получил более 2000 писем, как из учреждений, так и от частных лиц. Некоторые из них стали объектами его критических замечаний, главным образом, из-за грамматических ошибок. Некоторые из них невозможно было читать без гомерического смеха.

Мне было оказано большое гостеприимство. Мы гуляли, ему нужно было много гулять на свежем воздухе, беседовали на темы, связанные с воспоминаниями, которые имеют уже пятидесятилетнюю историю. Он был очень радостным и благодарил за подарки, которые ему были кстати в связи с поездкой к "гордым британцам". При случае я тебе постараюсь прислать работу, за которую он получил Ленинскую премию, тема ее "Мастерство Н. А. Некрасова". Я уверен, что он сделает трогательную надпись. Он живо интересовался всеми делами, даже спросил, не нужна ли мне его помощь в квартирных делах. Я не только не отказался, но и без лишнего жеманства поблагодарил его, и мы условились, что я дам ему знать, как только в этом будет необходимость. У него своя машина, и он поедет «воевать» за лучшее из возможных вариантов.

(…)Вероятно, эту поездку мы сделаем совместно.

Я целую тебя и деток крепко, искренне. Сашу обнимаю и желаю вам всем здоровья. Юрику списать долг, а математику и специалисту по извлечению корней математических успехов и дедовский привет и благословение.

Ваш папа.»[6]

Встреча с Корнеем Чуковским, о которой Абрам Ефимович подробно рассказал в письме к дочери, оказалась последней.

Абрам Эйзлер и нелегальная литература

Один из друзей попросил Абрама Ефимовича переправить за границу рукопись о жизни в лагерях. Я помню, как он рассказывал эту историю:

«И вот поезд остановился, в вагон зашли двое пограничников. "Ваши документы!" Я подал паспорт. Вернув его, они начали делать обыск в купе. Посмотрев все мои вещи, распороли подушку. Я стоял красный как рак и не знал, что делать, – рукопись находилась у меня в брюках. Увидев, что в подушке ничего нет, они принялись за матрац. От неожиданности я сел на лавку.

– Вам что, плохо? – спросили они.

– Да, немного, – ответил я.

– Вот, попейте воды и вставайте, – сказал молодой пограничник. – Может, вас высадить?

– Да нет, ничего, сейчас пройдет.

– Ну, счастливого пути!

– Спасибо!

Когда они ушли, меня всего трясло. Ведь за перевоз «крамолы» давали срок, да еще какой!»

Так он провозил несколько раз не только свои записи, документы, но и рукописи сокамерников, погибших в тюрьмах и лагерях.

Аркадий, муж Маши

В мае 1999 года в моей квартире раздался звонок. Заведующая литературной частью театра «Ромен» Галина Андреевна Савченко сообщила, что в субботу в театре дают концерт в мою честь.

– А что все-таки случилось? – в недоумении спросила я.

– Вам что-нибудь говорит фамилия Эйзлер? Недавно мы были в Австрии, в Вене, на гастролях. Гуляя по городу, зашли в один из магазинов, где познакомились с одним милым человеком и пригласили его на концерт, а он, в свою очередь, пригласил нас к себе домой. В его квартире мы увидели прекрасные картины и поинтересовались, кто их автор. В ответ хозяин протянул нам «Новую газету» со статьей «Тайна противоядия» и с портретом художницы-изобретателя Татьяны Хвостенко, спасающей памятники культуры от подсоса грунтовых вод[7]. «Татьяна Хвостенко – давняя знакомая моей семьи, – пояснил хозяин дома. – А это картины ее отца, Василия Вениаминовича. Мне бы очень хотелось разыскать ее. Не могли бы вы мне, кстати, помочь в этом?» А я когда-то слышала от Николая Сличенко, что он встречался с вами и вы покрывали его «Мерседес» своим уникальным защитным составом. Я поняла, что эта статья написана именно о вас, и пообещала по возвращении в Москву узнать ваш телефон. Как видите, я это сделала.

Вскоре раздался второй неожиданный звонок.

– Алло, это Татьяна Васильевна?

– Да, кто говорит?

– Это я, Аркадий Эйзлер, из Австрии.

– Аркадий! Как я рада тебя слышать. А где Маша?

– Она здесь, рядом, но она очень больна. Знаешь, Таня, мы когда-то давно были в Москве, хотели разыскать тебя, но все было напрасно. Как ты?

Я стала рассказывать про свою работу, про свою дочь Машу, про внука, что не бедствую, что еще работаю, что пишу книги, но не имею возможности их издавать. О том, что в одной из своих книг написала и о них – о Елизавете Ефимовне, о Маше и о нем самом. Тогда он сказал, что может мне помочь издать эту книгу, что я должна приехать в Австрию, что он меня ждет и в ближайшее время вышлет приглашение: «Долг платежом красен». (Дело в том, что мой папа, нежно любя Елизавету Ефимовну Эйзлер, постоянно дарил ей ко дню рождения свои работы. Но Эйзлерам не разрешали взять их с собой в Вену, и тогда я, будучи членом Союза художников, сделала им дарственную и тем самым помогла вывезти произведения отца.)

Аркадий сдержал слово, прислал вызов, но меня в Вену не пустили. Приглашение пришло от строительной фирмы, которая была связана с московским Метростроем. А что может делать в Австрии женщина в возрасте 70 лет? Никого не интересует, что я единственный специалист в мире, осушающий здания и сооружения. Идут люди в метро, и никто не знает, что, не будь моего метода и уникальных составов, вода уже давно бы залила станцию «Белорусская», что моими усилиями осушена станция «Краснопресненская», которая долгое время была закрыта для входа и выхода…

Я позвонила Аркадию, сказала, что мне в визе в Австрию отказано.

– Не волнуйся, – успокоил он, – мы пришлем тебе гостевое приглашение.

И вот я в Вене. Город произвел на меня сильное впечатление. Красивые дома в стиле «модерн» стоят все отреставрированные, покрашенные; на площадях множество клумб с необычайным разнообразием цветов. Всюду чистота и порядок; даже машины едут как-то по-особому, спокойно. Огромное количество кафе, магазинов – все радует глаз художника. Увидев большую трубу с золотым шаром и цветными вставками, я поинтересовалась у Аркадия, что это за сооружение. «Это знаменитая мусоропереработка, превращенная архитектором Хундертвассером в произведение архитектурного искусства». Хундертвассер создал новые пластические формы зданий, где стены не имеют прямых углов. Впитав идеи испанца Антонио Гауди, он делал проекты, в которых, помимо архитектурных элементов, применял повсеместно раскраску: зигзаги, то сужаясь, то расширяясь, создают иллюзию текучести форм.

Я снова и снова восхищалась архитектурой этого города, где ничто не повторяется, все разное: дома с разнообразными окнами, наличниками, колоннами, золотые скульптуры, необычная планировка кафе, ресторанов, магазинов – все подчинено творческой художественной мысли, замыслу художника нового века.

Я прожила у Аркадия две недели. До его отъезда из Москвы я видела его всего два раза, и мне хотелось узнать о нем побольше. Прочитав мой рассказ из будущей книги о художнике Михаиле Вербове, он вдруг сказал:

– Таня, ведь я когда-то учился вокалу у Нины Александровны Вербовой в Институте Гнесиных. Имеет ли она какое-нибудь отношение к этому художнику?

– Да, – ответила я, – это его родная сестра, читай дальше.

Нина Александровна Вербова была деканом факультета и считалась авторитетным специалистом по вокалу. Крупная, полногрудая женщина обладала особым обаянием; ее побаивались и не только уважали, но и искренне любили и почитали.

Аркадий рассказал мне, что, когда он встретился с Машей, он работал главным инженером на большом предприятии, получал хорошую по тем временам зарплату. Маша после окончания института попала под его начало, они полюбили друг друга и вскоре поженились. Маша ждала ребенка, когда они решили уехать. Возникало много проблем, ведь надо было все бросить и ехать в другую страну, не зная языка, не имея достаточно средств. Но Абрам Ефимович почему-то поверил в успех перемены местожительства – тюрьмы и лагеря сделали свое «черное дело». Возможно, квартира и даже сама Москва напоминали ему ужасные годы, которые он провел в заключении. И он, как затравленный зверь, решил бежать, скорее бежать, хотя бы куда-нибудь, но – «отсюда».

В Москве Маша училась музыке и очень хорошо играла на виолончели. Когда она заболела, Аркадий, достав инструмент, увидел, что смычок… сломан пополам, как и Машина жизнь. Сейчас Маша безнадежно больна, у нее рассеянный склероз; меня она, конечно, не узнала. Болезнь прогрессирует, Аркадий каждый день ездит к Маше в больницу, делает все возможное и невозможное.

Аркадий созвонился с Бубой, и мы поехали к ней в гости. Буба жила в красивом доме стиля «модерн» в самом центре Вены. На старинном лифте с хрустальными вставками и роскошными зеркалами мы поднялись на второй этаж. Нас встретила высокая стройная женщина и пригласила в уютную квартиру, где все было выдержано в лучших традициях серебряного века. Со стен смотрели на меня картины Гончаровой, Малевича, Малявина.

Стол был уже накрыт, и Буба начала хлопотать, ставя на него блюда из рыбы, специально приготовленные ею к нашему приходу. Чем-то она напомнила мне Елизавету Ефимовну: та же спокойная, царственная осанка, та же неторопливая культурная речь, та же милая улыбка и чистый, как ручеек, смех. Буба сразу покорила меня, в ее доме было тепло и приятно душе. Она расспрашивала меня о Москве, о жизни художников, о моей семье, моей работе. Я прочла то, что написала о тете Лизе и Абраме Ефимовиче. Буба многое подсказала мне и показала письма и фотографии, которые бережно хранила, и обещала сделать с них копии. Обещание она сдержала.

Семья Хвостенко и Павел Корин

Богомазы из Борисовки

В 1948 году я работала на фабрике росписей тканей в Москве. Однажды к нам приехала высокопоставленная делегация. Один из делегатов, незнакомый мне пожилой человек, пожав мне руку, спросил:

– Вы дочь Василия Хвостенко?

– Да, – ответила я.

– Вы родились в Борисовке?

– Нет.

– А бывали там?

– Ни разу…

Гость улыбнулся:

– Обязательно побывайте. В тех краях особая, благодатная среднерусская природа. А особенная достопримечательность там – две церкви, расписанные вашими предками…

Мое удивление росло.

– А батюшке вашему передайте особый привет, – сказал незнакомец.

– От кого?

– От родственника вашего, Твердохлебова. Он знает…

В Борисовку я попала только в 1968 году.

Плавно изгибаясь, течет прозрачная река Ворскла. С ее песчаного берега открывался чудесный вид на слободу Борисовку. Пять церквей возвышалось над ней, а дальше шли чередой ветряные мельницы, придававшие слободе особую прелесть и ощущение вечного движения. За ними тянулись луковые поля.

С незапамятных времен славились эти места художественными промыслами. В слободе Борисовке Грайворонского уезда Курской области существовал промысел иконописный, им занималось до революции около 500 человек. Зарядился он с тех самых времен, когда генерал-фельдмаршал Борис Петрович Шереметев, один из ближайших помощников Петра I, после победы над шведами в Полтавской битве решил основать в Борисовке в честь иконы Тихвинской Божьей Матери женский монастырь и прислал расписать его художника Игнатова. Игнатов набрал себе учеников и организовал небольшую школу, где обучал рисунку, живописи и иконописи.

Через несколько лет монастырь стал центром не только иконописи, но и продажи икон. За год в мастерских их изготавливали около десяти тысяч и вывозили в южные районы России и на Украину. Иконописный промысел оказался очень доходным. С ростом производства развивалась и школа художников-иконописцев; далеко за пределами Борисовки стали известны имена выходцев из этой школы[8].

Прадед моего отца, Архип Хвостов, крепостной графа Бориса Шереметева, был послан учиться в Академию художеств в Петербург. Он окончил Академию по портретной части с малой серебряной медалью и получил вольную. От него и пошла династия художников Хвостенко. (Когда Борисовка была присоединена к Украине, к фамилиям ее жителей приплюсовали «ко». Так Хвостовы превратились в Хвостенко.)

Архип был современником Тараса Шевченко, который, по легенде, приходился нам родственником по бабушке Пелагее. В семье у бабушки Хвостихи долго хранились рисунки и наброски Шевченко, которые ей передал Архип. К сожалению, их дальнейшая судьба неизвестна. А после смерти двоюродного брата моего деда, Михаила, местные краеведы нашли у него в сундуке диплом Шевченко.

Дед отца, Степан Архипович, был художником-иконописцем. Он пользовался любовью и уважением односельчан и неоднократно избирался старостой. И мой дед, Вениамин Степанович, будучи художником-самоучкой, тоже занимался иконописью. Он-то и расписывал центральный плафон и писал иконостас Успенской церкви, стоявшей в центре слободы на базарной площади. Много лет спустя «дедушкина» церковь спасла многих жителей села от гибели. Во время Великой Отечественной войны над Борисовкой завязался воздушный бой. Летчик – местный уроженец – сбил немецкий самолет, но и сам загорелся и пошел на таран. Фашист рухнул на церковь, наш летчик упал рядом. Внутри церкви раздался оглушительный взрыв, но односельчане не пострадали. Летчик из Борисовки, таранивший фашиста, получил посмертно звание Героя Советского Союза. От места падения его самолета идет аллея Героев – всего их, родившихся в Борисовке, восемь.

Семья моего деда жила на Свинячьей улице. Вениамин Степанович имел немного земли, которую делил с братом Иваном, тоже художником. Любовь к живописи была так велика, что после революции, когда образование могли получить все, Иван Степанович в возрасте 54 лет поступил во ВХУТЕМАС, окончил его в 1929 году по мастерской Владимира Андреевича Фаворского и получил диплом учителя рисования. Он даже увлекался супрематизмом и выставлял тарелки с наклеенной на них крупой.

Необычно сложилась судьба двоюродного брата моего деда, Михаила. Некий богатый человек, заметив выдающиеся способности юноши, послал его за свой счет учиться в Москву, в частную школу на Остоженке. Михаил был одним из художников, расписывавших Донской монастырь, потом попал ко двору, его отличил великий князь Константин Романов, поэт и драматург, печатавшийся под инициалами «К. Р.». Вместе с великим князем Михаил посетил Палестину, затем проиллюстрировал драму Константина Романова «Царь Иудейский», сделал эскизы декораций и костюмов к театральной постановке этой драмы. Спектакль шел на сцене театра Эрмитажа в Петербурге.

Последние годы жизни Михаил провел все в той же Борисовке, где и умер в возрасте 117 лет. После Октябрьской революции он организовал художественную школу для одаренных детей, которая существует и сейчас. Его великолепные рисунки и живопись, украшающие стены школы, и по сей день напоминают о том, как безгранично любил он детей, которым и отдал свой талант.

Мой дедушка, Вениамин Степанович, был не только талант-ливым живописцем, но и хорошим музыкантом. Вместе с соседом, певчим по фамилии Шептун, они составляли превосходный дуэт: Шептун пел, а Вениамин Степанович аккомпанировал ему на скрипке. Он научил играть на скрипке и старшего своего сына, Александра.

Жена Вениамина Степановича, моя бабушка Пелагея Ивановна Шевченко, по прозвищу Литовка, происходила из крестьянской семьи, жившей в Борисовке на одной из самых бедных улиц – Кривецкой. Высокая, стройная, она напоминала женские персонажи из романов Мельникова-Печерского. В юности она была необыкновенно хороша. В семье сохранилось предание: из Харькова в Борисовку специально приехал известный артист Саксаганский, чтобы заказать Вениамину Степановичу занавес для сцены Харьковского театра. Пораженный красотой Пелагеи Ивановны, он попросил изобразить ее на занавесе с бандурой в руках, что и было с большим мастерством исполнено. Пелагея Ивановна, властная женщина, была очень набожна. Дедушка вспоминал, как он с женой и детьми ездил в Белгород за заказами на иконы, а на обратном пути мать водила детей в собор – приложиться к мощам св. Николая, дабы дети не болели; в семье соблюдались все церковные праздники и обряды.

У Вениамина Степановича и Пелагеи Ивановны было четыре сына. Трое – Александр, Василий и Михаил – стали известными художниками. А Владимир стал блестящим музыковедом, автором многочисленных учебников и пособий по теории музыки.

Старшие сыновья родились в Борисовке, на Свинячьей улице: Александр в 1895 году, Василий – 15 августа 1896 года. Жить становилось трудно, и вскоре после рождения Васи дедушка ушел на заработки в Курск. Он нанялся к подрядчику в иконописную мастерскую, но мастерская сгорела, и Вениамин Степанович остался без работы и без денег. Пришлось пешком идти в Москву.

В Москве он поселился в Бабьем городке на берегу Москвы-реки, около моста, где теперь находится Парк культуры и отдыха им. М. Горького. Неподалеку находилась школа, там он нашел работу преподавателя рисования.

Вскоре он выписал жену, которая тоже пришла в Москву с двумя малыми детьми пешком. Александр ходил еще с соской, а Васю она несла всю дорогу на руках. В Москве родился брат Володя. Потом семья переехала в Калугу, где Вениамин Степанович также работал учителем рисования. Там родились младшие дети, Миша и Таня. Дети подрастали, надо было думать об их образовании. Вернувшись в Москву, Хвостенко жили на Нижегородской улице (дом 36, квартира 4); Александр, Вася, Володя, Миша и Таня – все учились в городской школе им. Н. В. Гоголя на Александровской улице, возле Калитников. Семья была очень дружной. Все помогали отцу в рисовании икон. Володя тер краску, Саша чеканил, а Вася заливал чеканку эмалью – эту тонкую работу отец доверял только ему.

Вениамин Степанович очень любил Аполлинария Васнецова и собирал репродукции его произведений, которые часто копировал. «Надо у мастера позаимствовать», – говорил он. Лица, руки, ноги апостолов он рисовал всегда с натуры; моделями служили жена, дети, соседи и их ребятишки. Дедушка с бабушкой часто спорили, даже ссорились, так как иконы сушились на кухне и в уборной, что Пелагея Ивановна считала большим грехом.

Рядом, на Нижегородской улице, жил друг деда железнодорожник Калинкин – большой любитель живописи. Он часто заходил к Вениамину Степановичу, они брали детей и все вместе отправлялись на этюды. Обычно ходили пешком в Кузьминки или Кусково, писали пруд и Шереметевский парк, делали наброски с колоннады и усадьбы Шереметевых. Часто, поправляя детские этюды, Вениамин Степанович говорил по-учительски строго: «Сильно мазко, примени мастихин». Денег всегда не хватало, но дедушка покупал ребятам гипсовые слепки с античных голов, и они их регулярно рисовали. Развивая воображение, творческое мышление детей, он постоянно обращал внимание на особенности рисунка, колорита. Особенно восприимчивым оказался Вася: подвижный, быстрый ребенок, он увлекался рисованием до самозабвения.

Вениамин Степанович мечтал сделать детей настоящими художниками и дать им высшее художественное образование, которого не смог получить сам. Хотя бы раз в неделю он водил детей в Румянцевский музей или в Третьяковку. Шли пешком через весь город – денег на извозчика не было.

Мой дед дружил с Дмитрием Кориным – отцом Павла Корина, они оба были иконописцами. Вскоре после того, как Вениамин открыл в Москве небольшую иконописную мастерскую у Рогожской заставы, он встретил Дмитрия Корина, который посетовал, что не знает, куда пристроить Павла, подававшего большие надежды в рисовании. Вениамин предложил другу помощь: его старший сын Александр, ровесник Павла, тоже хорошо рисует, а вдвоем им будет веселей. Вскоре семья Кориных прислала к Вениамину Степановичу Павла для ученья и работы; он долго прожил в семье Хвостенко.

Павел стал подмастерьем и делал все: левкасил доски, золотил, делал копии, писал шрифт. В подмастерьях работали и два сына Вениамина Степановича, Александр и Василий. Иконописная мастерская давала небольшой доход, на который существовала вся большая семья.

Павел Корин очень подружился с Александром. Молодые люди писали пейзажи и интерьеры, делали копии с литографий, изучали великих мастеров по книгам, которые покупал Вениамин Степанович.

Будучи старообрядцем, Хвостенко каждую субботу и воскресенье водил свое семейство в старообрядческую церковь.

По окончании городской школы старший брат Александр и Павел Корин поступили в 1907 году в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, второе в России высшее учебное заведение, готовившее художников-профессионалов. Там они познакомились с Борисом Иогансоном, Георгием Неродой, Андреем Худяковым и Михаилом Черемных, и всю жизнь они потом дружили. Александр жил на Украине, но, когда приезжал в Москву, то везде был желанным гостем – в домах Корина и Иогансона, Черемных и Нероды.

Василий с братом Александром тоже всегда были очень дружны. Они вместе ездили в Кузьминки, удили рыбу, даже охотились вместе. Раз, а иногда и два в неделю бывали за городом на этюдах. Их любимыми местами долго оставались берега Москвы-реки. Очень часто писали и рисовали Симонов монастырь, Калитники, Кремль, храм Василия Блаженного. Каждую неделю бывали в Третьяковской галерее. С Нижегородской конка шла до Ильинки, через Таганку, Яузские ворота на Варварку, а там цепляли прицеп, так как приходилось подниматься в гору. Вверху конка стоила 3 копейки, внизу – 5 копеек. Когда денег на проезд не было, ходили пешком, часто босиком за неимением ботинок. Все сторожа их знали: «А, вон и наши голодранцы пришли».

Училище живописи, ваяния и зодчества

Трудолюбие старшего Александра и Павла Корина, фанатичная преданность их искусству оказали большое влияние на Василия Хвостенко. Он совершенствовался в иконописи, готовился к поступлению в училище и, вслед за Александром, в 1912 году поступил на общеобразовательный курс.

В первом классе ученики получали основы профессионального мастерства. Рисовали главным образом орнаменты и маски, преимущественно античные. Рисунок – тональный, при этом надо было передать материал и цвет предмета. Первыми преподавателями Василия стали Касаткин и Милорадович, натуры противоположные: небольшого роста, с бородкой клинышком, в толстовке, подпоясанный ремешком, волевой, немного деспотичный Касаткин и необыкновенно мягкий, благообразный, с красивыми добрыми глазами Милорадович.

Любовь к Милорадовичу сохранил Василий на всю жизнь. Много позже, в годы Великой Отечественной войны, он встретил своего учителя на даче в деревне Черкизово; тот был уже глубоким стариком. Они провели несколько дней вместе, вспоминая училище, его преподавателей. Милорадович с грустью говорил, что из их дружной семьи он остался почти один. Любимый всеми Константин Коровин умер от сердечного приступа на улице в Париже, и Милорадович очень сожалел, что он не остался в России, где его жизнь могла бы сложиться совершенно по-иному.

Василий Хвостенко сразу выделился среди учеников, почти всегда получая первую категорию за рисунок. Но первую категорию получало несколько человек, и надо было еще занять среди них первое место, поскольку за успехи в рисовании давали карточку на обеды на целый месяц. Стоила она 5 рублей.

В Училище живописи наряду с состоятельными учениками занимались и бедняки, такие, как Василий Хвостенко, семьи которых жили впроголодь. Одна карточка стоила 4 копейки. Ученики шли на хитрость, подрисовывали единицу, и получалось 14 копеек – уже можно было вдоволь наесться. Хлеб давался даром, а гарнир из свеклы, моркови и картошки стоил 8 копеек. Но бывало, что номер не проходил, и тогда Василий с друзьями проделывали следующее: заведующий столовой Каретников отмечал на карточке полученные обеды карандашом, и стоило ему отвернуться, как кто-либо из учеников стирал резинкой карандашную отметку – обед можно было получить еще раз. Впоследствии Василий часто вспоминал студенческую столовую и удивлялся, как она не прогорела на такой карточной системе.

Общительный и веселый, Вася Хвостенко был заводилой в ученических проказах. Однажды по дороге в класс затеяли «похороны». «Покойник», изображаемый Василием, лежал под полотенцем, несли его Худяков и Федорченко, певшие «Отче наш», а сзади топали остальные. На шум прибежал надзиратель Николай Георгиевич, по прозвищу Кикимора. Он схватил «усопшего» за шиворот и закричал: «Хвостенко! Как ваша фамилия?» – чем вызвал всеобщий хохот.

Классы, где проходили экзамены, имели по две двери: Василий с Федорченко брали большой колокол, в который звонили на перемену, и начинали трезвонить за одной из дверей. Учитель выбегал из класса, а в это время в другую дверь бросали шпаргалки. В третьем классе, на уроке Закона Божьего, который вел степенный батюшка, Василий перевернул икону и нарисовал на ней черта. Когда встали на молитву, батюшка это обнаружил, прибежал инспектор Гиацинтов. На этот раз проказник отделался выговором. Но проделки на уроке Закона Божьего не прекратились. Как-то под столом подвесили устройство, внутрь которого заложили пистон. Когда после молитвы батюшка подошел к столу, раздался «выстрел». Начался скандал, который продолжался целый урок, а этого только ученики и добивались.

После занятий Василий со своими друзьями Андреем Худяковым и Мишей Черемных подрабатывали росписью деревянной посуды и игрушек. Расписывали коней, красных девиц, ковши, ладьи с птичьими головами. Любовь к русской сказке, к русскому орнаменту Хвостенко пронес через всю жизнь.

В свободные вечера ученики ходили по очереди в Императорский Большой театр по контрамаркам Константина Коровина (Коровин ставил в Большом декорации). Особенно любили слушать Шаляпина. Федор Иванович дружил с Коровиным. Когда контрамарок на всех желающих не хватало, посылали депутатов к Шаляпину. Один из таких депутатов, Михаил Кузнецов-Волжский, рассказывал потом, что, когда он обратился к Шаляпину с просьбой в присутствии Коровина, Федор Иванович сказал: «Костя, пускай идут в мою ложу».

В классе Коровин иногда подходил к кому-либо из учеников и начинал поправлять его работу. Он писал подолгу, без перерыва, и фактически переписывал работу заново. Так было в случае с одним из учеников – Клуцисом. Когда Константин Алексеевич подошел к нему и попросил надавить побольше красок на палитру, все ученики побросали свои работы и окружили Коровина плотным кольцом. Учитель писал сосредоточенно и в течение нескольких часов написал великолепный портрет. Ученики стали хором просить поставить свою подпись. Клуцис унес эту работу домой.

Коровин очень любил своих учеников, стремился делать им увлекательные живописные постановки, приглашал для позирования балерин из Большого театра.

Обычно, подготовив ученикам задание, он садился в уголке у печки и рассказывал всякие небылицы, например, о том, как он охотился на мамонтов, или веселые эпизоды из жизни друзей-художников – чаще всего о Врубеле.

Однажды, вспоминал он, Врубель одолжил у него денег, пообещав зайти через час. Прошло много времени, а Врубеля нет и нет. Тогда Коровин пошел к нему домой. Еще поднимаясь по лестнице, он почувствовал сильный запах духов. На звонок вышел Врубель, сияющий и благоухающий, как роза. Оказывается, на все деньги, одолженные у Коровина, он купил духов, вылил их в ванну и купался в ней.

Случилось так, рассказывал Коровин, что Врубель увлекся цирковой наездницей. Приглашенный к ней на именины, он долго раздумывал, что же ей подарить, и наконец решил. У него имелась хорошая икона Георгия Победоносца, он его записал, а к коню подрисовал наездницу. Рассмотрев подарок, она возмущенно сказала: «Неужели вы не могли подарить мне ничего лучшего, чем эту доску?» И выгнала вон. Так окончился этот его роман.

Ученики часто задавали Коровину вопросы по его живописи и однажды спросили, почему у него на одной из работ подоконник и парус написаны одной и той же краской. Улыбнувшись, он ответил: «Измажешь сто пудов краски – поймешь».

Василия глубоко волновало и притягивало все русское, народное. Он восхищался картинами Рябушкина, Рериха и Кустодиева; копировал работы Виктора и Аполлинария Васнецовых. Потом Василий увлекся миниатюрой и тщательно ее изучал. Особенно ему нравилась пунктирная, так называемая литая миниатюра XVIII века. Миниатюрные портреты французских мастеров восхищали его исполнением и тонкостью колорита. Впоследствии Василий стал великолепным мастером миниатюры. Его работы, выполненные на кости и фарфоре, прославились на весь мир.

В третьем классе Василий учился у Алексея Корина и Леонида Пастернака. Корина часто замещал Василий Николаевич Бакшеев. Он считался очень тонким педагогом. Василий Николаевич умел поправлять работы в манере ученика, хорошо ставил задачи на белое и черное, в тон. Видя, как тяжело зарабатывать Василию на учение, Бакшеев стал из своих денег платить ему стипендию – 30 рублей в год. Хвостенко часто ходил в гости к учителю, дружба с ним продолжалась всю жизнь.

Нередко из «общеобразоваловки» студенты бегали смотреть на приезд в училище того или иного знаменитого художника. Когда Репин привез вариант «Дуэли» на одну из передвижных выставок, устроенную в зале училища, ученики в ожидании толпились на входной лестнице. Пронесся шепот: «Сейчас выйдет!» И вот входит и поднимается по лестнице маленький худенький старичок с тонким лицом, обрамленным седыми волосами, с громадным синим в горошек бантом на шее, в длинной блузе. Он шел в правление и разговаривал с Бакшеевым, не обращая внимания на учеников, которые с любопытством и восхищением рассматривали его.

Наступил 1914 год, началась война. Жить становилось все труднее и труднее. Вся семья Хвостенко работала. Отец Вениамин Степанович стал почтальоном, Александр – сотрудником в сатирическом журнале «Будильник», с 1916 года он стал в нем регулярно печататься. (Темы его рисунков – уличные и семейные сцены, к примеру, название одного из них – «Очень хочется есть».) Владимир поступил уборщиком в университет Шанявского. Летом, в каникулы, Василий поступил на скотобойню регистратором. Он был очень впечатлительным человеком, и работа на бойне оставила в его душе тяжелый след: вид убиваемых животных вызывал у него глубокое страдание. Работники бойни получали в конце дня «остатки» мяса, но Василий никогда не брал их, хотя жили впроголодь. На всю жизнь у него осталось отвращение к процессу убоя животных, он стал вегетарианцем.

Александр Хвостов-Хвостенко

После окончания училища в 1916 году Александр уехал на Украину (сначала в Киев, затем в Харьков, во Львов, а потом снова в Киев). Его ждала блистательная творческая карьера. В училище ему повезло на педагогов, особое влияние на всю его судьбу оказал яркий жизнеутверждающий талант Константина Коровина, который вел в те годы портретный класс. Он, по-видимому, и привил Александру любовь к театру, он знакомил его с непревзойденными мастерами сцены, с лучшими образцами театрально-декоративного искусства.

Александра не могли не поразить оформленные Коровиным спектакли «Садко», «Снегурочка», «Хованщина», где декорации и музыка сливаются органично, где художник выступает полноправным соавтором сценической постановки. Думал ли тогда молодой Хвостенко, что театр, в первую очередь музыкальный, станет его судьбой, что именно с искусством декорации будут связаны самые значительные его успехи и признание?

Еще студентом, в 1915 году, Александр создает интерьер к пьесе А. Чехова «Дядя Ваня» – его он впоследствии подарил знаменитой Александре Григорьевой-Эстер, работавшей в Камерном театре Таирова. В своем творчестве он уже тогда использовал объемно-конструктивный стиль, легко решая и трансформируя сценическое пространство.

Осенью 1917 года Александра приглашает в Екатеринославль Виктор Хепкач для создания декораций к «Летучей мыши»; в том же году он становится штатным декоратором в театре Якова Южного. В это время он рисует декорации под впечатлением творчества А. Бенуа, М. Добужинского, Л. Бакста.

Еще одно увлечение Александра – агитплакаты, сатирические рисунки, бившие по тем же целям, что и «Окна РОСТа» Маяковского: «Долой пана с Украины!», «Выбирайте в советы бедноту и середняков, гоните в шею кулаков!». Его кисти принадлежит огромный плакат-панно «Да здравствует женщина-пролетарка, строительница новой жизни!». Известный актер Б. Петкер вспоминал: «Я был участником агитпоезда, который отправлялся на Юго-западный фронт. На головном вагоне его Александр Хвостенко нарисовал огромный плакат «Пролетарии ногами давят гидру контрреволюции».

Но любовь к театру пересилила, и Александр вскоре бросает плакат и целиком отдается сцене. Первой значительной работой Александра Хвостенко стала «Мистерия-буфф» по Маяковскому, оформленная им в Харьковском героическом театре в 1921 году: синтез условной символики, света, подвижной конструкции, цвета. Он сумел великолепно организовать сценическое пространство, как бы связав воедино сцену со зрительным залом. «Мистерия-буфф» имела огромный успех, и в 1925 году Александра пригласили во вновь организованный Театр оперы и балета Киева. Одновременно посыпались приглашения в театры Москвы, Харькова, Одессы, Львова.

Получив известность, Александр решил, чтобы отличаться от своего брата Василия, подписываться двойной фамилией – Хвостов-Хвостенко.

В 1934 году огромным событием в Харькове стала постановка оперы Ж. Бизе «Кармен»; декорации Александра произвели фурор. В 1935 году в Харькове и Киеве Александр оформил «Царскую невесту», «Наталку Полтавку», «Запорожца за Дунаем», «Проданную невесту». Макет оформления «Запорожца за Дунаем» получил серебряную медаль на международной выставке в Париже в 1937 г. Василий Хвостенко тоже участвовал в этой выставке и получил золотую медаль за миниатюры.

Тут надо сказать, что семья Хвостенко давно дружила с семьей Хрущевых: Калиновка, где жили Хрущевы, находится недалеко от Борисовки. Моя бабушка, Пелагея Ивановна Шевченко, являлась крестной матерью Никиты Сергеевича Хрущева, а мать Хрущева была крестной Александра, и кумовья часто общались. Когда Никита Сергеевич стал первым секретарем ЦККП Украины, он перетащил в Киев моего дядю, который стал главным художником Театра им. Ивана Франко. Никита Сергеевич нередко бывал в доме Александра на Пушкинской улице в центре Киева.

Александр Вениаминович часто по делам Верховного Совета приезжал в Москву. Обычно он останавливался у Иогансона или у Корина. Павел Корин был крестным отцом Тани, дочери Александра, очень любил свою крестницу и в течение многих лет писал ей трогательные письма. Сейчас эта переписка находится в Киеве, в Государственном музее Украины.

В жизни Александра Вениаминовича есть одна малоизвестная страница, о которой в советское время не принято было упоминать: дядя Саша был женат на чешке. Он тщательно скрывал это по известным причинам, хотя даже Никита Сергеевич Хрущев, хорошо знавший жену дяди Саши, всячески поощрял этот брак. Она плохо говорила по-русски, и на все приемы и банкеты дядя ходил исключительно с дочерью Таней.

В 1935 году на сцене Киевского театра оперы и балета поставили «Проданную невесту» Бедржиха Сметаны. На премьеру приехали в Киев деятели культуры Чехословакии, в том числе и Зденек Неедлы, который был давним другом родителей жены дяди Саши. А в 1936 году советскую делегацию встречали в Праге; были в ней и Александр Вениаминович с женой. Поездка в Прагу произвела на дядю Сашу большое впечатление. Чехословакия напоминала ему дом – быт, уклад и любящую жену, она устроила дом на чешский манер. Вот почему Чехословакия оказалась ему так близка.

В Праге Александр Хвостов-Хвостенко сделал новые декорации для постановки «Проданной невесты». Спектакль произвел фурор. Вскоре его привезли в Киев, и там тоже публика встретила его овацией. Вот так сын неграмотного богомаза получил мировую славу. Его любили, уважали друзья и художники, певцы и музыканты – все те, с кем его сталкивала жизнь и работа.

Александр Вениаминович оформил еще много спектаклей, он был награжден орденами, стал народным художником Украины, депутатом Верховного Совета СССР, профессором, лауреатом Государственной премии.

16 декабря 1968 года его не стало.

Шел 1989 год. Меня пригласили в Грецию для реставрации Советского посольства. Как-то в гостях у русских эмигрантов меня познакомили с бывшей солисткой Киевского театра оперы и балета. Высокая, еще стройная и красивая женщина, несмотря на то, что ей было уже около девяноста: крупные старинные серьги, камея, одета изысканно, с некоторой экстравагантностью. Узнав, что я племянница Александра Хвостенко, она зарыдала. Через некоторое время комнату наполнили звуки ее дивного сопрано. Голос, несмотря на солидный возраст певицы, был звучен и глубок. Мы стояли притихшие. Окончив арию, хозяйка подошла ко мне, обняла и попросила навестить могилу дяди Саши и поклониться от ее имени; я пообещала. Еще долго она рассказывала о том, какой гений был дядя Саша, как все его искренне любили и как она скучает по Киеву, театру и по многим артистам, оставшимся «по ту сторону». Расставаясь, я подарила ей розы.

Отец, каким я его помню

Харьков. Мордвиновский переулок. Первая половина тридцатых годов. Очень большая проходная комната с тремя дверьми и четырьмя окнами, посредине разделенная полотнищем. По одну сторону этого занавеса жил и работал отец. Маленькая комната рядом была нашей с мамой.

На половине отца стояли письменный стол, этажерка, железная кровать с блестящими набалдашниками, покрытая зеленым одеялом, обеденный стол, буфет, несколько стульев. В те годы он увлекался собиранием библиотеки, состоявшей главным образом из специальных изданий. Но поскольку папа был очень разносторонним человеком, то там были и книги по радио, фотографии, рыболовству, грибоводству… Я вспоминаю массивные тома в кожаных переплетах и ветхую этажерку на тонких ножках, едва их удерживавшую, и круглый деревянный столик с нижней полкой, треснувшей под весом книг. На этом самом столике, прямо на книгах, стоял подмакетник. Но наиболее привычным местом для книг стал пол. Отец стопками раскладывал их в качестве груза по наклеенной на картон бумаге. Иногда для увеличения веса мы становились на книги и начинали прыгать.

В квартире на Мордвиновском никаких удобств не было. Зато оперный театр находился от нас довольно близко. Работая едва ли не круглосуточно, отец никогда на отсутствие, например, кухни не жаловался. Помню, ел он всегда вовремя и полагал, что переедать не следует. Лучше даже работать впроголодь, тогда человек быстрее думает и трудится…

Передо мной любимые с детства отцовские произведения. Поскольку он работал в проходной комнате, мне случалось быть свидетелем его работы. В памяти моей возникают картины: отец сидит за письменным столом или стоит за мольбертом. Иногда я стою у него за спиной, но такое бывало редко, ведь отец работал главным образом вечером или ночью, когда я спала. Я вижу прямую напряженную спину, энергичные движения головы, которую он снова и снова откидывает назад и немного в сторону, протянутую вперед изящную руку, которая держит за самый кончик кисть, уголь или длинный, острый карандаш. Рука как-то особенно грациозно, легко опускается вниз по граням карандаша. Это прорабатываются детали. Похожие манипуляции совершались и с маленькой кисточкой: чтобы сделать кончик острым как карандаш, отец часто брал ее в рот.

Наблюдать за тем, как работает отец, было для меня истинным наслаждением. Эскизы возникали прямо на глазах, и все процессы были интересными. Вот он углем намечает композицию. Рядом тряпка. Линии быстро передвигаются, меняя наклон, длину, пропорции, движение, ритм. По выражению отцовского лица, по жесту его красноречивой руки и постоянному аккомпанементу – посвистыванию – можно было догадаться, какая цель стоит перед ним, чего он добивается, что хочет выразить. Иногда от взмаха тряпки исчезала целая композиция, или же просто переворачивался лист, и все начиналось сначала.

Рисовал отец блестяще, у него никогда не было проблем с рисунком. Любые ракурсы, повороты, части фигуры давались ему легко даже без натуры. Основной задачей во время работы с углем было достижение предельной композиционной выразительности. Брат отца, Михаил Вениаминович, говорил о себе и об отце: «Мы композиторы».

Создавались эскизы в несколько этапов, следующих друг за другом. Сначала углем набрасывалась композиция, затем найденная линия прорисовывалась карандашом, эскиз детализировался, совершенствовался, а уголь в конце концов вытирался тряпкой. Наиболее интересным для меня был следующий этап – раскрашивание. Начиналось оно тогда, когда все эскизы карандашом уже были выполнены. А вообще, если позволяло время, отец на каждом этапе отставлял работу и потом смотрел на нее свежим взглядом.

К работе с красками отец готовился особенно тщательно. Ничто не должно было ему мешать, все должно было находиться в любой момент у него под рукой. Он сосредоточенно наводил порядок и чистоту на рабочем месте, мыл посуду для красок, чистил, перебирал и складывал тюбики, готовил кисти. Все делал очень энергично, спешил, предчувствуя особое удовольствие. Его нетерпение передавалось и мне. Но стоять за спиной при подобном священнодействии следовало совсем неслышно, чтобы ничем не выдать своего присутствия.

Отец работал одновременно над всеми костюмами, и вся серия, разложенная на полу, постоянно была у него перед глазами. Он мысленно представлял изображенных персонажей на сцене, группируя их в цветовые пятна и целые ансамбли. Начинал отец, как правило, с лиц и обнаженных частей тела и проходился по всем листам по очереди. Тонкой кисточкой рисовал глаза, брови, губы. Вот линия пошла неровно. Отец пальцем быстро стирал краску и наводил заново. Затем, так же по очереди, «одевал» всех персонажей.

Работал отец красками очень смело и быстро, на эскизах тех лет пятна и линии размещались с первого раза. Мазки кистью, заливки тоже были продуманы и взвешены. Эта стремительность в работе свидетельствовала о высоком мастерстве.

Смолоду отец увлекался разными фактурами в эскизах своих костюмов и в макетах. Нередко наклеивал цветную бумагу, фольгу – золотую и серебряную, некоторые детали покрывались лаком. А в макетах к опере Б. Лятошинского «Беркуты» наклеивался рис для создания фактуры скал, мятая бумага и др.

Я привыкла к профессии художника, наблюдая за тем, как работает отец. Он всегда быстро, смело и оригинально решал любые задачи. Никогда не падал духом, не казался угнетенным, печальным, поникшим. Все делал с азартом. И если случалось, что не все сразу выходило так, как ему хотелось, он только сердился и зажигался еще сильнее, а к работе подходил как к какой-то головоломке или хитромудрой загадке, зная, что так или иначе ее разгадает. Он не раз удивлял знакомого математика, решая сложные задачи, при этом совсем не зная правил, а так, по-своему.

Отец никогда не «мурыжил», как он шутя говорил, свои работы, не потел над ними, не переделывал по нескольку раз, а старался все делать сразу. В последний период, больной, он работал уже не так. Ранние же рисунки и эскизы его – действительно виртуозны. Отец не любил слово «рукоделие» как что-то абсолютно нелепое и всегда приветствовал любые проявления сметки и находчивости.

В основе его работ всегда лежал рисунок – линейный, тенью и светом, рисунок цветом, пятном и никогда растушевкой. Этого отец не любил. Нанесение штрихов, чтоб нигде ничего не запятнать, чтобы все было «аккуратненько», – над этим он смеялся. Наоборот, старался найти мгновенное и остроумное решение.

На листе он смело размазывал пятна пальцем, резинкой; был очень быстр в работе и трудился в «быстрой» технике. Во время работы всегда хотел удивить, поразить зрителя, дать ему эстетическое удовлетворение. Его постановки отличались праздничностью, изысканностью, оригинальностью замысла.

Театр. Репетиция. Темный зал и отец, который почти бегает из конца в конец, то приближаясь к сцене, то снова отдаляясь и глядя на нее со всех сторон. Кроме декораций, часто менявшихся на протяжении одного действия, отец много внимания уделял освещению, которое было на сцене естественно, как дыхание. Я и теперь вижу неугомонного отца – он носится по партеру и энергично жестикулирует, – слышу его требовательные и решительные указания.

Задники и кулисы для своих постановок он всегда рисовал сам. Работники театра и сейчас помнят неизменную отцовскую позу с засунутой сзади за брючный ремешок левой рукой. Правой, державшей длинную кисть, он разрисовывал постеленные для него на полу огромные полотнища. Начинал он с того, что разливал на полотне целые лужи краски, смело ступал по ним, наводя ему одному известный порядок, а затем начинал писать. Помощников в такие минуты он терпеть не мог. Иногда по его просьбе рабочий сцены подносил ведро краски, но папа сам перемешивал ее и сам доводил работу до конца. Он работал залпом, одним духом, отдавался работе всем своим естеством. Никаких халатов, фартуков он вообще не признавал, и одежда во время работы была для него своеобразной палитрой. Об нее он вытирал краски и едва ли не смешивал их на себе. Он постоянно поправлял во рту кончик кисти, говоря в шутку, что сызмала привык есть краски. Посторонних вид отца ошарашивал. Каждая постановка отмечалась еще одним выкрашенным и выброшенным костюмом.

Отцовские ранние эскизы – это выражение мыслей, чувств, идей. «Очень старается» – в отцовских устах звучало насмешкой. В искусстве не должно быть видно старания, пота. Необходима легкость и выразительность. В молодые годы он много курил во время работы, насвистывая любимые мелодии из опер, которые знал наизусть. Он очень любил музыку, обладал абсолютным слухом, играл на скрипке, рояле. Отец любил, слушая музыку, водить пальцем по нотам и дирижировать. Любимыми композиторами его были рано умерший от чахотки Калинников, о котором он говорил особенно нежно, Чайковский, Рахманинов, Шуман (фортепианные пьесы), Григ, Скрябин. В детстве я с папой часто играла в четыре руки на пианино. Он очень любил играть пьесы Чайковского, особенно его «Осеннюю песню», а также «Бабочку» Грига, произведения Шумана…

Папа всегда говорил, наставляя меня в занятиях рисунком, живописью, композицией: «Ходи, наблюдай жизнь, ходи в музеи, интересуйся всем вокруг тебя, чаще ходи в библиотеки, смотри журналы, репродукции, но главное – это жизнь, изучай ее – это основа основ искусства». Он любил повторять: «Ничего не положишь – ничего не поднимешь». Не говоря уже о театральных постановках, почти каждая из которых отражала свое время, даже эпоху, по отцовским рисункам в «Будильнике» и «Красном перце» можно изучать быт того или иного времени – костюмы, прически, архитектуру, мебель и др. В этих вопросах он был энциклопедически образованным человеком.

Доныне слышу отцовские заветы: «Не смотри долго на работу, которой сейчас занята. Отставь ее, не привыкай к ней. Затем постарайся взглянуть на нее свежим глазом. Всегда старайся видеть целое, смотреть широко открытыми глазами». Сам он нередко смотрел на свою работу через зеркало, на значительном расстоянии, или даже переворачивая ее «вверх ногами», признавал только осознанное рисование и никогда – «срисовывание». «Строй, руби, изучай натуру», – часто повторял он. Он не раз говорил и мне, и своим ученикам, что следует быть честным перед своей профессией. Когда я искала какое-то оправдание невысокому качеству или незавершенности своей работы, отец всегда повторял, что никого не интересует, была ли ты больна или устала, или у тебя не было времени, света…

Народный артист УССР В. Борищенко вспоминал, как в годы войны при очень ограниченных возможностях, в эвакуации, когда не хватало материала, дерева, отцовская живопись в декорациях не раз спасала спектакли.

Получая награды, ордена, отец всегда говорил, что это аванс, что его нужно оправдать еще более напряженной работой в будущем.

О моей сестре Тане

В нашем большом роду у трех братьев родились три девочки, две из которых продолжили творческую линию Хвостенко. Кроме меня, художником стала моя старшая двоюродная сестра, тоже Татьяна, дочь Александра Вениаминовича. Таня получила художественное образование в Киеве и стала известной на Украине плакатисткой. Ее плакат «Больше хлiба – больше жита» получил всемирную известность. Она стала заслуженным деятелем искусств и народной художницей Украины.

Она не вышла замуж – ее жених, хороший художник и прекрасный человек Емельян Кулебякин, вернувшись с фронта, долго болел и вскоре ушел из жизни. Таня посвятила всю свою жизнь творчеству, отцу и матери. К сожалению, я редко бывала в Киеве, поэтому доподлинно Танину жизнь не знаю. Мы виделись с ней лишь тогда, когда дядя Саша приезжал на сессию Верховного Совета СССР, в Москву.

Одиночество после смерти родителей, видимо, так повлияло на Таню, что она покончила с собой.

Прошло много лет после трагической смерти Тани, я перестала участвовать в художественных выставках и, занявшись осушением зданий, исчезла из поля зрения художников-функционеров. Они, по-видимому, решили, что прямых наследников нет, и стали безнаказанно торговать чужой собственностью. Пропали все ее работы, а также архив и все наследие Александра Вениаминовича. Теперь его великолепные полотна продают на аукционах «Сотбис» неизвестные люди, получая за них огромные деньги. Особенно ценятся работы 1925–1937 годов, на которые пришелся расцвет его творчества.

Могилы дяди Саши и Тани сегодня заброшены, ведь Украина после распада СССР отделилась от России. Мне 70 лет, стало уже трудно ездить так далеко. У Тани, к сожалению, не было близких друзей. Так трагически оборвалась жизнь моей единственной сестры.

Владимир Хвостенко

Наделив изрядное число представителей рода Хвостенко склонностью к искусствам пластическим, природа преподнесла Владимиру нечто особенное – талант музыкальный.

Владимир Вениаминович родился в Москве в мае 1899 года. Поступил в Московское синодальное училище – блестяще выдержал экзамены. Его однокурсником был знаменитый впоследствии дирижер Александр Свешников. Именно Свешников побудил Владимира выбрать стезю теоретика музыки, а не концертирующего музыканта, предсказав ему на этом поприще блестящее будущее.

Музыкальное образование Владимир продолжил в Московской народной консерватории, его учителями были замечательные педагоги: М. И. Пальк (фортепиано), Е. Э. Линева (хоровое пение), Е. В. Богословский (история музыки). Во время революции и Гражданской войны он работал в центральной библиотеке при управлении Московско-Курско-Нижегородской железной дороги, учился в Социалистической академии общественных наук и чуть было не стал комиссаром. Но эта дорога его не увлекла.

В 1928 году Владимир Вениаминович окончил (одновременно) теоретический, фортепианный и дирижерско-хоровой факультеты Московской консерватории. «Сделав пробу» в качестве педагога в музыкальном техникуме им. Стасова, он с 1927 по 1960 год преподавал музыкальную теорию в музыкальном училище при Московской консерватории, а с 1943 года и потом всю жизнь вел в Московской консерватории элементарную теорию музыки, сольфеджио, гармонию, полифонию и анализ музыкальных форм.

В музыкальном мире Владимир Хвостенко считается одним из крупнейших специалистов по сольфеджио. В его «Сольфеджио (одноголосном) на материале мелодий народов СССР» представлена оригинальная, новаторская методика чтения с листа и музыкального диктанта.

Скончался Владимир Вениаминович Хвостенко в декабре 1979 года, оставив музыкальному миру благодарную память о себе.

Михаил Хвостенко

Дядя Миша был намного моложе моего отца. Внешне, казалось, они совсем не похожи, но папа его просто обожал. Они оба были романтики, оба до самозабвения любили цветы, оба, как считали их друзья, были композиторами.

Вскоре после окончания текстильного факультета ВХУТЕИНа в 1930 году он становится главным художником комбината «Трехгорная мануфактура». И вся его дальнейшая жизнь и творчество были отданы фабрике, где он проработал до конца своих дней.

Его рисунки тканей были целыми картинами: цветные узоры переплетались с хороводами девушек, летящими птицами.

Он создавал удивительные композиции: летящие самолеты, колосья пшеницы, первые тракторы переплетались с геометрическими орнаментами: кругами, линиями, квадратами, треугольниками. Его новаторские полотна смотрелись красочно и торжественно: они были выдержаны, с одной стороны, в классическом стиле высокого искусства, с другой – созвучны духу современной эпохи. Его росписи тканей получали премии на международных выставках в Париже, Германии и других странах.

С 1933 года Михаил Хвостенко – участник выставок АХРРа, МОСХа.

Ему присуждали дипломы, премии, его наградили высшей наградой СССР – орденом Ленина. Он заведовал кафедрой композиции в текстильном институте, и к нему на учебу стали приезжать студенты из других стран.

Его любила и боготворила художественная молодежь фабрики. И сейчас, когда я говорю, что он мой дядя, то в ответ слышу: «Расскажите подробно, ведь мы ничего о нем не знаем и не можем найти никаких материалов!»

После трагической гибели единственной дочери Натальи дядя Миша и его жена Антонина Климентьевна вели замкнутый образ жизни. Они тяжело переживали смерть Наташи, и никакие уговоры моих матери и отца не могли смягчить горечь утраты. Дядю Мишу уже не радовали звания и награды.

И вот однажды, придя к ним в гости, мы не смогли достучаться в квартиру. Мы стояли растерянные возле закрытой двери. Вдруг дверь открылась. На пороге стоял рыдающий дядя Миша. Оказалось, что незадолго до нашего прихода он уничтожил – сжег – все свое прекрасное творчество.

Через несколько дней его не стало.

Мой отец Василий Хвостенко

В 1916 году Василий Хвостенко окончил общеобразовательный курс Училища живописи и перешел в фигурный класс, где преподавали А. Архипов, Н. Касаткин и К. Коровин. С этого года он мог участвовать в ученических выставках, которые устраивались два раза в год – в каникулы на Рождество и весной после экзаменов, в конце Великого поста. Каждый выставлял что хотел. Такие выставки были радостным событием для каждого ученика, так как их работы покупали богатые меценаты.

Состав учеников в Училище живописи был крайне разнородным. Были богатые ученики, которые имели свой выезд, как сын графа Витте или сын бельгийского миллионера Гульба, были ученики из обедневших дворян, как князь Голицын, который ходил в потертых диагоналевых штанах и ему вечно собирали деньги на жизнь. Но больше оказалось бедняков, таких как Хвостенко, Худяков, Мордвинов, Ромашов и другие. Василий дружил со многими сверстниками. Одним из них был скульптор Георгий Нерода, с которым Василий не разлучался потом всю жизнь.

Георгий Васильевич потом мне рассказывал, что Константин Коровин, у которого они учились, в моем отце, как говорится, души не чаял. Как-то Коровин вошел в класс и спросил: «Где Хвостенко?» Заметив его, сказал: «О, Вася здесь, тогда мне здесь делать нечего». Он называл его «мой композитор Вася» и говорил студентам: «На все вопросы вам ответит Вася, а я пошел».

После одной из выставок в журнале «Солнце России» появилась статья, посвященная искусству молодых художников – студентов школы. Главное место в ней отводилось анализу творчества начинающего художника Василия Хвостенко, отмечалось национальное своеобразие, самобытность его живописи, оригинальность колористических и композиционных решений, особенно проявившихся в последней работе – «Весна».

В 1917 году объявили конкурс на премию имени Рябушкина. Василий выиграл конкурс и получил премию. Его работа называлась «Путешествие на остров Цитеры». В это время он увлекался Пуссеном, Буше, Ватто, поэтому персонажи, написанные с учеников и учениц Училища живописи, изображены на картине в костюмах XVIII века. Работа восхитила Константина Коровина, и он купил ее за тысячу рублей золотом (в то время это были огромные деньги). Когда Коровин уезжал из России навсегда, он вернул картину ее автору. Сейчас она хранится в Государственной Третьяковской галерее.

После столь очевидного успеха Василий еще более увлекся изучением техники живописи, особенно натюрморта Снейдерса и «малых голландцев». Чтобы глубже их понять, он начинает учиться реставрации, и однажды, когда Константин Коровин поставил ученикам пышный натюрморт – розы в золотой вазе – в духе Сапунова, Василий написал его так здорово, что учитель только развел руками.

Я уже писала, что в дни летних каникул 1916 года Нерода пригласил Василия Хвостенко и Андрея Худякова к себе на родину в Чернигов, небольшой городок на Украине, расположенный на берегу Десны, утопающий в зелени, с чудесной древней архитектурой. Жили очень весело. У Нероды имелась моторная лодка, на которой они часто уезжали далеко от города купаться и загорать.

Обычно вечерами все собирались за самоваром: молодежь спорила об искусстве, пели русские песни, романсы под аккомпанемент Ильи Саца, рисовали. С семьей Сац Василий часто ходил в усадьбу Савичей. Это было одно из лучших имений на Украине. Там он написал замечательный портрет Кати Савич.

Василий, Андрей и Георгий устроили в каретном сарае мастерскую. Находили разнообразные модели, постоянно рисовали и писали с натуры. А чтобы сарай стал более уютным, Василий написал на стене панно, примерно два метра на три, – «Садко». На берегу у сказочного города стоит Садко, а по морю плывут корабли с цветными парусами. В этой мастерской Василий написал портрет пианистки Елизаветы Эйзлер.

Летом 1917 года неразлучная троица поехала в Курскую губернию, в деревню Щигры (в настоящее время город Щигры, ж.д. станция) – имение Михайловой, родственницы художника Поленова. Любимым занятием стало катание на лошадях по степи – устраивали скачки наперегонки. Вечерами подшучивали над крестьянами. Василий с Неродой залезали на стог сена, там раздевались и вставали против света, изображая античные статуи. Шедшие с покоса крестьяне в первое время пугались, а потом пожаловались на «безобразие», которое устраивают приезжие художники. Так заканчивались годы юности и приходила зрелость.

Павел Корин

Недавно мне на глаза попалась книга С. Разгонова «Высота, жизнь и дела Павла Корина», изданная «Советским художником» в 1978 году. На обложке написано: «Биография Павла Корина не богата внешними событиями. Подлинная его биография – это внутренняя духовная жизнь, полная драматизма, поисков и утрат, надежд и разочарований…»

В те годы в искусствоведческой литературе существовал определенный штамп, по которому писались почти все монографии. В биографиях Корина написано, как его угнетали и издевались, когда он работал в какой-то иконописной мастерской, находящейся на Рогожской заставе, где был как бы «концерн» по иконописному делу. Как он уехал и каким-то непонятным образом очутился у художника Степанова. Как он якобы спасал гипсы после революции из Училища живописи, ваяния и зодчества… И многое, многое другое. А вот после революции, когда таланты стали расцветать благодаря коммунистической партии и правительству, талант Корина расцвел и получил признание. И мне захотелось рассказать правду об этом человеке, русском самородке, доброжелательном, умном художнике, сумевшем сохранить себя и свое творчество в страшное для России время. Он мог бы многое создать за годы гонений, но он как бы отрекся от искусства и занялся скучным делом – реставрацией. Долгие годы его фамилия вообще не упоминалась в художественной среде, он как бы «умер при жизни». Только с приходом к власти Хрущева его фамилия вдруг возникла как Феникс из пепла.

К сожалению, биография художника обросла выдуманными фактами, о чем свидетельствует и книга С. Разгонова. А Павел Дмитриевич Корин достоин того, чтобы мир художников, ценители и любители его живописи узнали о нем правду почти из первых рук.

Приходя к нам на Масловку, дядя Саша всегда брал с собой Корина.

В 1936 и 1937 годах дядя Саша стал почему-то приезжать без звонка, и они с папой сразу запирались в большой комнате. О чем они говорили, я не знаю, но вскоре появлялся Корин. Они садились втроем на диван и тихо разговаривали; иногда беседы длились по нескольку часов. Мама им не мешала, но после ухода Корина и дяди Саши мама с папой опять садились на диван, закрывались одеялом и опять о чем-то говорили.

Сейчас я понимаю, что дядя Саша приезжал не просто по делам Верховного Совета или навестить моих родителей, а для того, чтобы отвести нависшую над Кориным смертельную опасность. Он делал все возможное, чтобы спасти своего любимого друга от тюрьмы.

Павел Корин не входил ни в какие группировки, он плохо сходился с людьми, у него не было детей, ведь он женился на монашке, с которой познакомился в Марфо-Мариинской обители, когда работал учеником-подмастерьем у Нестерова.

Когда двоюродный брат моего деда стал приближенным великого князя Константина Романова, мой дедушка Вениамин Степанович попросил брата устроить Павла учеником к Михаилу Васильевичу Нестерову. Дедушка считал Нестерова выдающимся мастером и полагал, что Павла ждет у него блестящее будущее. По протекции Константина Романова и великой княгини Елизаветы Федоровны Павла Корина взяли делать копии с эскизов росписи Марфо-Мариинской обители. Нестерову его работа понравилась, и он взял его в подмастерья. Вот так зародилась дружба, которую Корин пронес через всю жизнь. Их с Нестеровым взгляды на искусство оказались чрезвычайно близкими. И Нестеров искренне любил Корина.

«Исход православия из Кремля» Павла Корина

Именно так, а не «Реквием» называлась эта исчезнувшая картина.

После революции у Павла Корина внешне все выглядело вроде бы прекрасно; он имел огромную мастерскую, которую ему помогли сделать Славинский, Горький и Бухарин. Он почти закончил в ней огромную картину «Исход православия из Кремля», которую начал писать в 1922 году. Когда стали закрываться церкви и начались гонения на священников, Корин, не входя ни в какие художественные группировки, в одиночку решил запечатлеть на холсте национальную трагедию России. «Картина станет обличительным документом расправы над церковью и духовенством», – говорил он моему отцу, когда советовался с ним по поводу персонажей картины. И он писал и писал с натуры образы русских православных монахов, монахинь, священников, ту жизнь, которую хорошо знал.

Он хотел выставить картину на выставке АХРРа, но почему-то не сделал этого, а написал вдруг огромный портрет Горького. Замечательный портрет, но после его написания Корин словно бы исчез с художественной арены на долгие годы.

Павел Дмитриевич был очень осторожен. Из его дневников мы никогда не узнаем, чем же занимался он все годы молчания. Почему не писал картин? Что пережил этот великий русский художник в страшные годы репрессий?

Корину покровительствовали такие члены руководства партии, как Славинский, Рыков, Томский, Бухарин, впоследствии расстрелянные. Сам Корин уже в 1932 году понял, что вокруг него сгущаются тучи. От природы нелюдимый, он тем не менее не мог закрыть двери своей мастерской перед художниками, про которых на Масловке говорили, что они – сотрудники ГПУ. Начались репрессии, и Корин принял решение уничтожить полотно. От картины «Исход православия из Кремля», которая была почти закончена в 1937 году, сохранились только наброски; остальное все бесследно исчезло.

Впрочем, мой отец тогда тоже сжег многие свои работы. У нас на Масловке не было парового отопления, квартиру отапливала железная печка, и я помню, как отец бросал в нее переписку, рисунки и т.д.

Сразу после Победы в 1945 году Павел Корин решил написать эту картину вновь. Он приготовил огромный холст, советовался с моим отцом, как его лучше загрунтовать. Но страх не уходил, и вместо «Исхода православия» Павел Дмитриевич создал «Русь уходящую» – ряд портретов, которые ныне являются гордостью Третьяковки. Он хотел, он думал вернуться к главной своей теме, но так и не решился – даже тогда, когда к власти пришел Н. С. Хрущев. Будучи обласканным правительством, художник так и не подошел к заветному холсту. Время, по-видимому, сделало свое дело, не было ни сил, ни напряжения молодости, да и оттепель, как показала жизнь, оказалась скоротечной.

В наследство потомкам остался лишь детальный эскиз «Исхода православия из Кремля»: вереница духовенства, запечатленная рукой мастера. Пробелы Корин восполнить не смог – время уже было не то, да и тема стала ненужной. Социалистический строй победил; война показала сплоченность народа вокруг партии. Вот почему пустой холст остался стоять у стены – как напоминание о том, что все может вернуться и православие на Руси может возродиться.

Американский друг

Это было уже после Великой Отечественной войны – мы с отцом пришли в гости к Корину. Папа и Павел Дмитриевич пили чай с баранками и тихо беседовали. Прасковья Тихоновна, жена Корина, все время молчала; мне показалось, что ей неприятен наш визит. Я интересовалась в то время реставрацией и спрашивала у Павла Дмитриевича совета, пойти ли мне дальше по этому пути. Он ответил, что эта работа очень неблагодарная, засасывает, и художник перестает творчески работать.

– А как же вы с Прасковьей Тихоновной столько лет занимаетесь реставрацией?

Он промрачнел, долго молчал, а потом сказал:

– Знаешь, Танечка, у нас не было другого выхода – мы могли просто умереть с голоду. Ведь я был изгнан отовсюду советскими деятелями от искусства, и это длилось очень долго. А ты молодая, никто тебе не мешает рисовать, цени это.

Мы вошли в просторную мастерскую. На мольберте стоял очень большой, как мне показалось, холст с изображением русских воинов в доспехах, несущих тело убитого молодого ратника. Все фигуры художник расположил на плоскости картины в виде фриза. Мой отец восхитился работой.

Потом они мне велели пойти посмотреть иконы, а сами остались вдвоем, разговаривая о чем-то своем. Прощаясь, Корин обещал зайти к нам. На обратном пути домой отец рассказал мне историю своего знакомства с Кориным – как они жили и работали у моего дедушки около Рогожской заставы, как дружили в юности.

– Знаешь, в нашей компании был еще один друг, художник Андрей Худяков – Худяшка, как мы его звали. Он во время революции уехал в Америку. Вроде бы он мне написал несколько писем, но они до нас не дошли. Знаешь, Павел сказал, что, может быть, когда-нибудь поедет в США и, дай бог, увидится с Худяковым…

И вот в начале 70-х годов, после смерти отца, я получила письмо из США от Худякова. Он писал, что очень мне сочувствует, спрашивал, не мог ли он что-нибудь сделать для меня. Он стал довольно известным художником-монументалистом. Худяков написал, что у него взрослая дочь, которая вышла замуж и живет где-то далеко от него, что он тоскует по России. Я ответила ему, но больше писем от него не получала. И вот когда Корин вернулся из Штатов, он привез письмо для меня и рисунок Худякова и просил зайти к нему. Я не раз собиралась, но Прасковья Тихоновна всегда говорила, что он занят и не может меня принять.

Прошло много лет после смерти Павла Дмитриевича. Я реставрировала Дом-музей Горького в Москве. Однажды директор музея, внучка Горького, передала, чтобы я зашла к Прасковье Тихоновне, поскольку у нее для меня лежит посылка от Худякова и рисунок. Я не пошла за посылкой: любимого мною Павла Дмитриевича уже не было, а с Прасковьей Тихоновной разговаривать не хотелось.

Письмо в прошлое

Корин выдержал все и прошел по жизни, ни разу не изменив своим принципам. Не раз в последнее время мне хотелось рассказать дяде Павлу, как ценят сейчас его искусство. А благодарное сердце продиктовало это письмо, адресованное в прошлое…

«Дорогой дядя Павел! Я дожила до того времени, когда можно, уже не боясь, сказать правду о тебе, о твоей беззаветной любви к русскому искусству, к друзьям детства, которые тебя не предали в страшное время и как могли помогали, и ни одна душа не знала о том, что было уготовано тебе, а заодно и М. В. Нестерову.

Дорогой дядя Павел! Ты тоже не оставил в беде моего отца, когда он умирал в больнице Боткина после операции; ты помогал нам, доставая дорогие американские лекарства, которые и спасли отца от смерти. Ты помог отстоять его мастерскую, которую хотел отобрать Налбандян, и был моим наставником, помог мне устроиться в художественную школу. Я знаю, ты был бы очень рад, если бы узнал, что я написала о тебе правду и только правду. Мир праху твоему…»

Из рассказов Нисс-Гольдман

Нина Ильинична Нисс-Гольдман

Самым притягательным существом на Масловке была, безусловно, Нина Ильинична Нисс-Гольдман – старейший скульптор, человек особой, сложной и яркой судьбы.

К ней тянулись люди, особенно молодые, которых она охотно привечала. Сейчас даже не верится, что можно было запросто прийти к ней – и сразу окунуться в изумительный мир ровесницы века. Она была уникальна – за столетие своей жизни не растеряла ни душевного жара, ни острого интереса к действительности, ни снайперского глаза художника.

Нина Ильинична родилась в Ростове-на-Дону в семье врача Ильи Рындзюна. Ее мать окончила в Женеве математический факультет; отцу принадлежала знаменитая ростовская водолечебница, оборудованная самой новой для того времени медицинской техникой. Илья Галиевич Рындзюн прославился своей серьезной книгой о водолечении, оформленной Татлиным и изданной в 1926 году.

У Нины Ильиничны рано проявилась тяга к лепке, и в 14 лет она уже училась в Киевской скульптурной школе. В 1909 году, в возрасте 16 лет, она уехала в Париж.

Она всегда искренне восхищалась французами, их остроумием, жизненной энергией, непосредственностью. Вспоминала не раз, как в гостинице, где она одно время жила, гарсон, убирая комнаты, нашел на ее столе рисунки обнаженных фигур и оставил записку: «Мадам, Ваши рисунки неприличны, но я ими восхищаюсь!»

Она была склонна к эпатажу: как-то придумала себе прическу – прядь волос закрывала один глаз, что казалось ей очень оригинальным. Когда она утром шла к себе в мастерскую, простые французы, мастеровые, тоже шедшие на работу, принимали ее за девицу самого низкого разбора, дергали за эту прядь волос и недвусмысленно приглашали с собой.

Художественная жизнь в Париже в это время кипела и бурлила: со всего мира съезжались на Монпарнас молодые люди, обуреваемые жаждой поиска новых форм и путей в искусстве. Впрочем, привлекали и прочие радости жизни. Так, Иосиф Михайлович Чайков, которого послала в Париж еврейская община Киева, в первый же день по приезде потащил Нисс-Гольдман по злачным местам города. И потом он какое-то время бездельничал, целыми днями разгуливал по городу, не выпуская изо рта трубки.

Посмеиваясь, Нина Ильинична вспоминала, что не пошла в мастерскую Бурделя, так как у него учились богатые американки – имя знаменитого маэстро тешило их тщеславие. Она предпочла богемную атмосферу «Академи Рюсс», где не надо было платить и где учились тот же Чайков, Мещанинов, Ханна Орлова, Сутин, Цадкин, Архипенко, Модильяни и другие.

Когда мы приставали к ней, уже совсем старенькой, с расспросами о Модильяни, она неохотно рассказывала, как по утрам они ходили в соседнее кафе есть луковый суп. «Моди» часто был под кокаином, мрачный и молчаливый. Однажды он сделал ей комплимент: «У тебя независимая походка…» Это была высшая похвала, на какую он был способен. Потом появилась Анна Ахматова, и Нина Ильинична выпала из поля зрения Модильяни.

Бурделя Нина Ильинична называла французским Донателло, а его работы – чистой пластикой. Она говорила, что памятники, особенно конные скульптуры, в свое время мог делать только Донателло, поэтому Бурдель – это Средневековье, а Роден – классическая Греция.

Однажды Бурдель сам провел Нину Ильиничну по своей мастерской, рассказывая о работах.

Кроме Бурделя Нина Ильинична высоко ценила Бернара, Родена и Майоля. Когда на вечере памяти скульптора Матвеева показывали слайды с его работ, сидящий рядом с Ниной Ильиничной искусствовед Алпатов заметил, что Матвеев выше Майоля. На это Нина Ильинична с присущим ей сарказмом ответила: «Матвееву до Майоля ковылять и ковылять». Ее любовь к Майолю разделяла и Вера Мухина, хотя Мухина училась у Бурделя. Нина Ильинична часто к ней заходила, так как мастерская Бурделя была рядом с «Академи Рюсс».

Нина Ильинична была знакома с Верой Инбер, Ильей Эренбургом и другими молодыми поэтами и писателями, издававшими в Париже журнал «Геликон», и они ей казались очень провинциальными после России – России Андрея Белого, Александра Блока, Вячеслава Иванова, особенно Клюева…

Она всегда охотно рассказывала о тех, с кем сводила ее жизнь, о своих современниках и товарищах, а их было великое множество. В юности в Ростове Нина Ильинична была дружна с Дусей Плотниковой и Ривой Каплан. Рива тоже училась скульптуре и впоследствии стала неплохим скульптором (известный портрет профессора Ганушкина – ее работа). Нина Ильинична с сарказмом вспоминала, как 1919 году, когда красные захватили Ростов, Рива со своим мужем Беркой, политработником Красной армии, влетела в город на коне, гарцуя и красуясь. В общем, Рива в то время процветала. А в самом начале 30-х годов она одной из первых попала под партийные чистки и была в страшном недоумении, никак не могла понять, почему же ее положение так изменилось. В отчаянии Рива пыталась спастись, укрывшись в психиатрической больнице, потом вышла замуж за тамошнего доктора Соловьева и родила ему двоих детей. Но все равно в 1937 году ее арестовали, судили и сослали в Ташкент, где, по сведениям Нины Ильиничны, Рива Каплан погибла во время войны.

Дуся же Плотникова, с которой Нина Ильинична в детстве загорала на крыше водолечебницы своего отца, стала впоследствии известна как Евдоксия Никитина – хозяйка «Никитинских субботников», где собиралась литературная и окололитературная публика. Как-то в старости Никитина зазвала туда и старую подругу. Вернувшись, Нина Ильинична сказала коротко: «Неинтересно».

Со знаменитым Штеренбергом она дружила еще с парижских времен и в целом относилась к нему неплохо, хотя не раз припоминала ему, как он при Луначарском свирепствовал в Наркомпросе в первые годы революции, решая судьбы художников.

Потом Штеренберг как-то переменился – и времена наступили другие, да и сам по себе Штеренберг был человеком, что называется, не вредным. Нина Ильинична вспоминала, как однажды встретила его на Масловке, он шел в пальто нараспашку, а день был морозный. Она заметила, что так, мол, недолго и простудиться, а он, смеясь, сказал: «Нина Ильинична, ведь я же француз».

В беседах Нина Ильинична часто возвращалась к своей молодости и жизни в Париже, и ее рассказы обрастали все новыми и новыми подробностями. Смеясь, рассказывала, например, про Цадкина – как встретила его в первый день мировой войны. В Париже была всеобщая паника; все иностранцы спешили домой. Она встретила Цадкина, – тот шел посередине улицы, – и спросила, нужно ли срочно вернуться на родину, на что он твердо и коротко ответил: «Цадкин должен есть». Он шел обедать, и никакая мировая война его не касалась.

В 1926 году Фаворский командировал Нисс-Гольдман в Италию, где она прожила припеваючи два года. Она любила рассказывать различные комичные случаи из своей итальянской жизни. Перед этой поездкой Лев Бруни дал ей рекомендательное письмо к Муратову – автору знаменитой книги «Образы Италии», за которую он получил от Муссолини виллу. Муратов был приятелем Бруни еще по Петербургу.

«Приехав в Рим, – рассказывала Нина Ильинична, – я и не знала, как найти мне этого Муратова. Тогда я поместила в рекламной газете объявление: "Синьора Нина ищет сына" и дала имя Муратова и свои координаты. И в тот же вечер ко мне в гостиницу прибежал разъяренный Муратов. Набросился на меня чуть ли не с кулаками: "Забудьте, забудьте меня!" Муратов чудесно проживал при Муссолини и не хотел никаких неприятностей за связь с большевистской Россией».

А вот другой ее рассказ «из итальянской жизни»: «Я сняла комнату у одной семьи: хозяйка – дородная итальянка, две большие дочери и подросток сын. Как-то этот мальчишка повел всех нас в кафе. Когда нужно было расплачиваться и я полезла за кошельком, он коротким движением руки остановил меня, сказав: «Джапагато» (уже заплачено). А когда ко мне стал ходить один итальянец, хозяйка вызвала меня и очень серьезно сказала: "Синьора Нина, у меня взрослые дочери, а к вам ходит мужчина. Я прошу вас съехать"».

Она подшучивала над итальянцами, смеясь, говорила, что все они глупые, жадные, что, как французы очень ценят свой франк, так итальянцы ценят свою лиру, но… все равно они милые и симпатичные. Она любила Италию, ее культуру и говорила, что каждому художнику необходимо там побывать. До революции художников обязательно посылали именно в Италию.

Младший брат Нины, Владимир, в 1921 году нелегально перебрался на Запад и в Берлине под псевдонимом А. Ветлугин издал роман «Записки мерзавца». Он был дружен с Сергеем Есениным; сохранились его письма к родителям, где описано, как Есенин проявил себя за границей, путешествуя с Айседорой Дункан. В 30-х годах Владимир некоторое время был литературным секретарем Бунина; Алексей Толстой поделился с Буниным подозрением, что Ветлугин не русский. Нина Ильинична всю жизнь тосковала по брату. В 1928 году она попросила навести о нем справки уезжавшего в Париж Федора Богородского; тот привез ей какие-то известия о Ветлугине, но позже стал ее припугивать «сомнительным родством», и Нина Ильинична оставила попытки наладить связь с братом. После войны до нее дошли сведения, что брат переехал в США, где сильно бедствовал; по пути в Германию в 1948 году он умер. Семьи своей он не имел.

В 1970-х годах в журнале «Вопросы литературы» была опубликована переписка А. Ветлугина и С. Есенина. Автор публикации язвительно прокомментировал ответ Ветлугина на приглашение Есенина вернуться в СССР: «Зачем я буду возвращаться, когда здесь так комфортно», назвав Ветлугина предателем. А Нине Ильиничне, мудрому человеку, было ясно, что эти слова свидетельствуют о тоске: Владимир чувствовал себя частью русской культуры, он даже православие поэтому принял.

Дочь Нины Ильиничны, Нисс Александровна Пекарева, родилась в 1912 году. Нина Ильинична ее обожала, но отношения у них всю жизнь были сложными, тяжелыми. После рождения дочери Нина Ильинична тут же уехала в Париж, оставив девочку в Ростове на попечении деда и бабки. Нисс этого матери так и не простила.

Когда Нисс в 1932 году вышла замуж за молодого партийца – выдвиженца Александра Пекарева, она, по словам матери, резко изменилась, полностью погрузившись в жизнь и дела своего партийного мужа. Тот вскоре стал парторгом ЦК на строительстве Дворца Советов, а Нисс, очень недурно рисовавшая, увлеклась архитектурой. Над этим увлечением мать посмеивалась, чем вызвала у дочери жгучую обиду. Ведь Нисс действительно горячо любила свое дело, и она стала серьезным ученым. Ее имя мы находим среди авторов двенадцатого тома «Всеобщей истории архитектуры», она автор монографий «И. А. Фомин», «Кремлевский Дворец съездов», «Здание Совета экономической взаимопомощи». До конца своих дней Нисс работала в Центральном научно-исследовательском институте теории и истории архитектуры. Нине же Ильиничне все это было неинтересно, и она этого не скрывала, – может быть, поэтому отношения с дочерью разладились у нее навсегда. Но все же дочь, будучи и сложным, и мудрым человеком, почитала мать, хотя близко к себе не подпускала. Умерла Нисс на семь лет раньше своей матери. Нина Ильинична перенесла эту смерть внешне легко, но в душе жестоко страдала, терзаясь и явной, и мнимой виной перед дочерью.

У Нисс остался сын, который живет сейчас в Германии.

Как-то я пришла во флигель знаменитого вхутемасовского дома на Кировской, снова ставшей Мясницкой, к своему приятелю, и он повел меня в соседнюю комнатку, к студенту искусствоведческого факультета ГИТИСа Евгению Одинцову. Женя рассказал мне, что Нисс-Гольдман с грустью вспоминала, как в этой комнатке в 20-е годы жили молодые Татлин и Маруся Холодная. Холодная была красивая, высокая, – «как кариатида», говорила Нина Ильинична. С Татлиным они вскоре расстались, и Нина Ильинична очень смешно произносила знаменитую фразу Татлина, воспроизводя его гундосый ханжеский голос: «Я погрузил Марусенькины вещи на салазочки – и повез, и повез, и повез…» Она считала Татлина жутким кривлякой.

О Нине Ильиничне есть фильм – «Дом на Масловке». Снял его режиссер Сергей Логинов (который, кстати, тоже жил в нашем доме). Этот фильм был удостоен первой премии на международном фестивале, но, думается, о Нине Ильиничне можно было рассказать и поинтересней, и не представлять ее нуждающейся старушкой. Она в жизни никогда не нуждалась.

Нина Ильинична не дожила до выхода фильма, но «сподобилась», как бы она сказала, поучаствовать еще в одном фильме: немецкий режиссер Андреас Шмидт снял на «Ленфильме» большую картину «Ленинград – ноябрь», где Нина Ильинична в своей мастерской «проповедует» фантасмагорические вещи о своем времени. Рассказы ее удивительны и интересны тем, что звучат из уст непосредственного участника событий. Премьера фильма проходила с большой помпой в Доме кино в Москве в 1991 году, но имя Нисс-Гольдман в пригласительном билете уже было обведено траурной рамкой.

Портрет Белобородова

Нисс-Гольдман создала множество портретов своих современников и гордилась тем, что Москву украшают около десятка ее памятных скульптур и мемориальных досок: Льву Толстому, Рахманинову, Боткину, Остужеву, Телешову… Она со смехом вспоминала, как в 1923 году ей позировал не кто иной, как Белобородов – председатель Уральского областного совета, пять лет назад организовавший в Екатеринбурге расстрел последнего русского царя и его семьи.

Белобородов в то время был весьма преуспевающим человеком. Он по-прежнему заправлял делами Уральского ОГПУ и был весьма доволен своим положением. О нем Нина Ильинична впервые услышала в 1918 году. от его ближайшего друга Якова Михайловича Свердлова, который также позировал ей для портрета. В то время она работала в манере примитива и Свердлова изобразила в виде каменной бабы. Портрет долго стоял перед зданием Ростовского музея этнографии, пока в 1930 году его не убрали в запасники. Нисс-Гольдман говорила, что еще с парижского периода именно в примитиве она имела бы свое лицо и сделала бы большую карьеру. «Но, – хладнокровно и с юмором добавляла, – начался соцреализм, и я уже не выдержала».

Свердлов был, что называется, патроном Белобородова. Кстати, Нина Ильинична саркастически поясняла, что Белобородов был вовсе не Белобородовым, а евреем из Одессы по фамилии Вайнсбарт. Позировал он ей не на Урале, а в Ростове, где некоторое время председательствовал в ГПУ, а Нина Ильинична жила у своих родителей. Нина Ильинична также говорила, что лицо Белобородова было довольно добродушное, курносое и легкомысленное. Во время перерыва в работе он выскакивал из кабинета в коридор и картинно кричал своим секретаршам: «Чаю и чего-нибудь к чаю!» «Никто бы не подумал, – говорила Нина Ильинична, – что этот белобрысый курносый мальчишка и есть тот, кто убил царя великой страны».

Карьера Белобородова закончилась печально. Уже в 1927 году, после смерти Дзержинского (Белобородов был его заместителем), его, как ярого троцкиста, изгнали из партии. Какое-то время он помыкался без дела, а в 1938 году его расстреляли. Лет ему было около сорока.

Скульптурный портрет убийцы царя Нина Ильинична сделала в двух экземплярах; один остался у самого Белобородова, а другой приобрела у автора госзакупка.

«Хорошо бы организовать в Москве музей преступников, в котором поместить портреты Сталина, Молотова, Белобородова… – говаривала Нисс-Гольдман. – Это было бы поучительно для будущих поколений… Глупо и ненужно уничтожать их портреты – это история, и ее нельзя ни повторить, ни изменить. Но лица злодеев этой эпохи должны быть известны потомкам».

Друзья в беде

Нина Ильинична рассказывала, как в 1943 году к ней прибежала ее молодая приятельница Марина Миронова (ученица Льва Бруни) посоветоваться, как спасти брата: он на фронте пытался имитировать ранение и выстрелил в себя. По законам военного времени за самострел его могли расстрелять. Нина Ильинична тут же составила бумагу-ходатайство от московских художников и отправилась собирать подписи. Откликнулись все – никто не отказал.

Она приехала на дачу к Александру Михайловичу Герасимову (в то время президенту Академии художеств). Александр Михайлович, который любил разыгрывать из себя мужичка-балагура, лежал на печи в какой-то овчине. Услышав, в чем дело, слез, прочитал бумагу и молча подписал.

Потом подписали Грабарь, Сергей Герасимов, Борис Иогансон и другие. Участь брата Мироновой, благодаря этой бумаге, была менее сурова: его отправили в дисциплинарный батальон, и он остался жив.

Так что в критической ситуации, как говорила Нина Ильинична, художники забывали свои обиды и помогали попавшему в беду.

Петр Митурич

Известный график Петр Васильевич Митурич был женат на сестре Велимира Хлебникова, Вере Владимировне, и обожал ее всю жизнь. Часто вспоминал, как они познакомились: Вера пришла к нему однажды с букетом цветов и рассыпала их по комнате. Отношение к людям у Митурича определялось тем, как они относились к его Верочке. В 1916 году Нина Ильинична увидела на выставке работы Веры Хлебниковой и похвалила их кому-то из своих знакомых, те передали ее отзыв Митуричу, и он в тот же день пришел к ней в мастерскую – поблагодарить, хотя они даже знакомы тогда не были.

Нина Ильинична считала Веру весьма странной, малоприятной особой: очень замкнутая, почти нелюдимая, она сторонилась людей. Когда, например, кто-то приходил к Митуричам в гости, Вера пряталась за шкаф. Львов называл ее «Фея-вея». Но художницей она была замечательной, Нина Ильинична даже сравнивала ее с Ван Гогом и полагала, что истоки всех живописных исканий Митурича лежат в творчестве его жены.

Сам Петр Васильевич Митурич всю жизнь находился под сильным влиянием личности и творчества «будетлянина» Велимира Хлебникова. Нина Ильинична подсмеивалась над всякими такими словечками, но все-таки считала, что встреча этих двух замечательных людей сама по себе знаменательна. Она говорила, что Митурич обожал стихи Хлебникова, но не знал ничьих других и не переносил Маяковского, потому что тот «обобрал» Хлебникова. В общем, как говорила Нина Ильинична, все было очень трогательно.

В 1940 году Вера Владимировна умерла; сын Петра Васильевича и Веры Владимировны, Май, был в то время еще подростком. После похорон Петр Васильевич взял сына за руку и повел в кино – этим он хотел показать ему, что жизнь продолжается.

Мая Митурича Нина Ильинична не любила, считала, что он подражает во всем своему дяде, Велимиру Хлебникову, хочет казаться не от мира сего, а на самом деле очень практичен. Она частенько говаривала, что Май Митурич и «Ванька Бруни»[9] всю жизнь спекулировали своим фронтовым прошлым и получали жизненные блага, которых так не хватало их отцам-гениям.

После смерти Веры Владимировны Митурич пришел к Нисс-Гольдман и сказал: «Нина Ильинична, я на вас жениться не могу». Она вспоминала: «Я обомлела. Почему он решил, что должен на мне жениться, я так и не узнала». Вскоре Петр Васильевич выписал из другого города одну свою старую приятельницу, женился на ней и прожил с ней еще много лет, до самой смерти.

Вера Мухина

Нина Ильинична обладала прекрасной памятью; в свои девяносто восемь лет она легко вспоминала мельчайшие подробности из своей жизни. Так, однажды она рассказала, как познакомилась с Верой Мухиной.

Это было еще в Париже. Работавший вместе с Нисс-Гольдман скульптор Сергей Федорович Булаковский заболел туберкулезом. Денег на лечение не было, и Нина Ильинична пошла с шапкой по мастерским. Художники – в основном народ бедный, бросали кто франк, кто два, а Вера Игнатьевна подала целых двадцать франков! На собранные деньги Булаковского отправили в Швейцарию, где он пробыл год, вылечился и здоровым вернулся в Париж. А дружба Нины Ильиничны с Мухиной с тех пор не прекращалась. Нина Ильинична называла ее лучшим русским скульптором, хотя как-то в разговоре обронила, что у Мухиной «дешевый динамизм» в скульптуре. Вообще Веру Мухину она считала истинно русской женщиной, и когда кто-нибудь возмущался таким определением, Нина Ильинична, уже за глаза, говорила: «Дураки, они не понимают, что это большое достоинство Веры – ее русский характер».

Вера Игнатьевна была дочерью богатейшего купца Мухина, который оплачивал образование дочери. Нина Ильинична, в отличие от многих своих товарищей, тоже в Париже не бедствовала: она получала от отца через Лионский кредит ежемесячно 150 рублей золотом. В то время это были очень большие деньги, их с лихвой хватило бы на роскошные туалеты, но роскошь ее совершенно не привлекала. Она одевалась очень скромно, питалась в дешевых кафе.

В 1927 году Мухина привезла показать своему учителю Бурделю «Крестьянку», с которой все очень носились. Он посмотрел и сказал: «C'est un peu sec» – немножко суховато. Когда Мухина вернулась в Россию и московские художники собрались на встречу с ней послушать о Париже (в это время «железный занавес» стал стремительно опускаться), Вера Игнатьевна простодушно рассказала, как отозвался Бурдель о ее скульптуре. «Я прямо рот разинула», – вспоминала Нина Ильинична. Такая откровенность могла изрядно повредить карьере Мухиной.

Как-то Иофан, занимавшийся советским павильоном на Всемирной выставке 1937 года в Париже, сокрушенно пожаловался Нине Ильиничне, что не знает, кому поручить исполнение скульптурной композиции, которая должна была венчать павильон. Нина Ильинична посоветовала пригласить Веру Мухину. Иофан обрадовался этой идее и тут же пригласил Веру, и действительно, она не подвела: так появились знаменитые «Рабочий и колхозница». Нина Ильинична говорила, что Вера использовала в этой композиции античный мотив «тираноубийцы». И если про ее «Крестьянку» Бурдель сказал: «Немного суховато», то, увидев «Рабочего и колхозницу», Барбюс отметил, что в этой вещи нет момента статики. Нина Ильинична поясняла эту мысль со свойственными ей остроумием и сарказмом: «Вперед, вперед, а куда – вперед?» И добавляла, что Лева Бруни называл Барбюса – Барбос.

Нина Ильинична говорила, что любит, когда палец «чем-то оканчивается», поэтому она до последних дней носила на одной руке старинное тяжелое кольцо с алмазом в жемчугах, а на другой – кольцо с древнегреческой геммой из раскопок, купленное на Арбате у старого еврея-ювелира. Когда они с Мухиной сидели на собрании в МОСХе, Вера всегда косилась на эти кольца, так как сама любила дорогие ювелирные украшения и старалась «нацепить» что-нибудь старинное: брошь или кольцо. На известном нестеровском портрете она изображена с большой брошью – камеей.

Муж Веры Игнатьевны, известный хирург Замков, хотел эмигрировать на Запад. Вера Игнатьевна, горячо любившая мужа, была готова последовать за ним. Нина Ильинична рассказывала, как в 1940 году пришла к Вере Игнатьевне рассчитать каркас нового памятника и заметила, что в квартире полный разгром. Мухина сидела, что называется, на вещах, но спокойно сказала: «Давайте, Нина Ильинична, рассчитаем». Как потом выяснилось, супруги собрались удирать за границу, и никто другой в такой момент никогда не стал бы заниматься расчетом каркаса. «И только такая дура, как я, – говорила Нина Ильинична, – могла об этом не догадаться».

Однако уехать им не удалось, их задержали на границе. Поскольку имя Мухиной знали во всем мире, супругов «не тронули», а тихо сослали в Воронеж, где они прожили до 1943 года. В начале 1944 года им разрешили вернуться в Москву.

У супругов был единственный сын, которого, как говорила Нина Ильинична, «Вера все-таки сумела оженить», хотя он и был с небольшим физическим недостатком (болели ноги, как и у матери). Вера Игнатьевна тепло, даже слишком тепло приняла свою невестку, и та шутливо жаловалась Нине Ильиничне, что свекровь наряжает ее в какие-то старинные, дорогие сарафаны.

Мухина очень любила свою сестру, вышедшую замуж за Леонида Собинова. Собинов был великим певцом, еще при жизни вошедшим в историю. За своей красавицей женой он взял приданого на 8 миллионов рублей (до революции, разумеется), но все их «профукал» до копейки – на подарки, на постоянную помощь студентам, на пирушки и застолья. Он был добрейшим человеком, жена его обожала. После его смерти (умер он в 1934 году в возрасте 64 лет) жена с дочерью стали бедствовать.

Вера Игнатьевна сделала Собинову надгробие – белого мраморного лебедя – по заказу любимого друга Собинова, его неизменной партнерши Антонины Васильевны Неждановой.

Последние годы Вера Игнатьевна жила трудно, при встречах жаловалась Нине Ильиничне на своих помощниц, Иванову и Зеленскую, которых она, по благородству души, включала вместе с собой в представления на Сталинские премии. Жаловалась она и на Манизера, который вновь и вновь «гонял ее», старуху, на леса исправлять памятник Максиму Горькому: «То ус не так, то бровь не так».

Она очень переживала, что ханжи убрали из ее проекта памятника Чайковскому пастушка со свирелью, который должен был стоять за памятником Петру Ильичу. В предсмертной записке правительству просила только об одном – установить этот памятник. До открытия его она не дожила. Памятник стоит перед зданием Московской консерватории – и конечно, без пастушка. На доске, где указано авторство, имя Веры Мухиной значится четвертым по списку – после ее смерти помощницы фактически присвоили авторство себе. Однако, глядя на этот великолепный памятник, каждый узнает почерк и руку его истинного творца.

За несколько дней до смерти она лепила в больничной палате Кремлевской больницы, лежа в постели, крышку для пудреницы в виде лягушонка. Суздальцев, автор одной из монографий о Мухиной, написал, что перед смертью она создавала «нужную вещь». Нина Ильинична, прочитав это, горько усмехнулась: «Дурак. Вера Игнатьевна была поэтом, поэтому и вылепила эту лягушку».

Георгий Мотовилов и его племянник

Георгий Иванович был сыном известного русского хирурга Мотовилова. Будучи совсем юным, он в 1914 году ушел добровольцем на фронт, был контужен, что потом тщательно скрывал. Он обожал скульптуру, всю жизнь оставаясь, в сущности, самоучкой. Лев Бруни, смеясь, говорил, что Георгий Иванович все время доказывает отцу, что может зарабатывать на жизнь скульптурой. Человеком он был интересным, на все случаи жизни цитировал Пушкина и со всеми своими многочисленными любовницами был в прекрасных отношениях. Он их всех «образовывал», они у него тоже цитировали Пушкина во всех случаях жизни. Его тетка Мотовилова-Классон когда-то, в женевской эмиграции, была близка с Лениным и Крупской, о которых много рассказывала Георгию Ивановичу.

Нина Ильинична всю жизнь дружила с Мотовиловым, всегда хорошо к нему относилась, и он дорожил ее дружбой. Зная ее особые отношения с Львом Бруни и понимая масштаб и значение Льва Александровича, он как-то попросил Нину Ильиничну привести его к нему в мастерскую, чтобы он посмотрел его скульптуру – конную композицию, кажется. Нина Ильинична привела Бруни. Мотовилов, как всякий дилетант, жаждал, естественно, возвышенного разговора об обожаемом искусстве. А Бруни, как гений, ненавидя всякую патетику, попросту указал Мотовилову на какие-то элементарные вещи: вот, мол, неправильно вылеплена у лошади нога и т.п. Мотовилов страшно оскорбился.

Нина Ильинична пояснила впоследствии, что при всей мастеровитости и работоспособности Мотовилова (он с учениками создал множество скульптурных вещей в Москве) сказывалось отсутствие школы, что и стало впоследствии трагедией скульптора. Его ученики быстро «перерастали» своего учителя, это видел и сам Мотовилов, и это буквально терзало его.

Похоронен он на Новодевичьем кладбище, как известный скульптор и сталинский лауреат, навещает его только его последняя любовница и ученица – очень верная его памяти.

Еще до войны в мастерской у Нисс-Гольдман, в комнате на антресолях, жил молодой племянник Молотова, Виктор Некрасов, ставший впоследствии известным писателем. Нина Ильинична, посмеиваясь, вспоминала, как Георгий Иванович, живший напротив и сам будучи совсем неаккуратным человеком, по утрам прибегал к племяннику, у которого, как у большинства молодых людей, все было разбросано по комнате, и кричал: «Неряха!!!»

Нина Ильинична говорила о нем как о симпатичном мурзилке и жутком матерщиннике. А я вспоминаю, как осенью 1960 года мы с отцом ехали в вагоне СВ в Киев на открытие нашей персональной выставки энкаустики. Вагон был пустой, в нем было еще всего два пассажира – Виктор Некрасов и его мама. Мы познакомились, и всю ночь до Киева отец разговаривал с Виктором о его творчестве, о Георгии Ивановиче Мотовилове, с которым очень дружил. Отец приглашал Некрасова на открытие выставки, тот обещал обязательно прийти. Мы были удивлены, когда увидели, что на перроне наш вагон встречают толпы людей, а при выходе нас осыпали цветами. Оказалось, встречали не нас, а Виктора Некрасова – уже известного писателя.

Забытый художник Сергей Михайлович Романович

Я работала в Воронеже – реставрировала гранитный постамент памятника Петру I. Сам памятник во время войны увезли немцы, и следы его пропали. Теперь на старом постаменте стоит его копия из бронзы, сделанная современным скульптором. Как-то ко мне подошли молодые люди, спросили, кто я. Я сказала, что я художник, живу в Москве, на Масловке, в доме художников. Они заинтересовались, знакома ли я с Нисс-Гольдман. Получив утвердительный ответ, ребята обрадовались, и я, в свою очередь, спросила, почему она их интересует.

– Говорят, она была ближайшим другом художника Романовича.

– Да, Ромаши, – подтвердила я.

– Вы его знаете?

Я объяснила, что Романович был другом моего отца – художника Василия Хвостенко. Молодые люди оказались сотрудниками Воронежского художественного музея, где экспонировались картины Сергея Романовича, и его страстными поклонниками.

Сергей Михайлович Романович был невысокого роста, хорошо сложен. Его лицо с выдающейся вперед массивной челюстью могло показаться суровым, если бы не мягкие мечтательные карие глаза. Он родился в Воронеже, но всю жизнь прожил в Москве. Многие годы Сергей Михайлович работал в мастерской Нисс-Гольдман. Нина Ильинична могла рассказывать о нем бесконечно. Она очень любила его, хотя отношения их складывались непросто. Много позже Нина Ильинична с сожалением говорила, что Романович оказался как-то оторванным от текущей жизни человеком и художником. Он, к примеру, серьезно отмечал дни рождения Рафаэля, Данте, Гёте, а современность его никак не интересовала. А «вне современности», подчеркивала Нина Ильинична, ничего понять нельзя.

Вторым браком художник был женат на Мире Спендиаровой, одной из дочерей знаменитого армянского композитора. От первой жены у него осталась дочь, а у Миры от первого брака – сын, который жил с ними. Ни на дочь, ни на пасынка Романович не обращал никакого внимания – он «витал в облаках». С Мирой они жили очень дружно, хотя Сергей Михайлович практически ничего не зарабатывал, да и не желал зарабатывать. Он научил Мирку (как он ее называл) голодать, и она, самозабвенно любя его, ничуть не возмущалась. Когда Мира должна была прийти к Нине Ильиничне, Лев Бруни шутя говорил: «Убирай, убирай все со стола, а то придет Мирка и все съест». В войну Романовичи питались одними картофельными очистками, и Мира могла по нескольку дней вообще не есть, чем очень гордилась.

У Нины Ильиничны имелась своя «теория» насчет армян. Она полагала, что армяне глупые, а армянки умные, поэтому Миру она считала очень умной, но сумасшедшей, как, впрочем, и всех остальных армянок.

Романовичу, по словам Нисс-Гольдман, очень тяжело давалась живопись – у него не было чувства колорита. Однажды он даже предложил ей раскрашивать написанные им монохромные работы. Это дикое предложение Нина Ильинична комментировала с юмором и сожалением: «Романович почему-то полюбил мою живопись, уверовал в нее – вот и предложил такое… Я обалдела, ведь это же трагедия для художника».

В компании Л. Бруни, П. Митурича, Г. Мотовилова и Нисс-Гольдман Романовича любили. Лев Бруни восхищался его чувством античности. Нисс-Гольдман говорила, что после Бруни не было человека, который так бы «нес в себе истину», и потому особенно ценила его сдержанную изысканность – он был связан с обществом «Маковец» и со всей группой Чекрыгина, куда входили даровитые, тонкие художники.

Она вспоминала, как Романович обожал Ларионова. Еще пятнадцатилетним мальчиком он написал ему письмо за границу, и знаменитый Ларионов ответил юному Романовичу. С тех пор, в течение более тридцати лет, они переписывались. Возможно, у кого-то и сохранилась их по-своему замечательная переписка.

У Романовича учился известный театральный художник Вадим Федорович Рындин. Они очень дружили еще со времен Воронежа, и Рындину, ставшему впоследствии очень известным, всегда хотелось общаться со своим дорогим учителем. «Но, – с мрачным юмором говорила Нисс-Гольдман, – его баба ему не разрешала». (Этой «бабой» была Галина Уланова.) На похоронах Романовича у его гроба Рындин сказал: «Его время еще придет…»

Невыносимый гений. Виктор Петрович Киселев

Как у всех больших и внутренне одиноких людей, характер у Романовича был дьявольский. Точно такой же характер был и у его близкого приятеля, известного театрального художника Виктора Петровича Киселева. Как-то они поссорились, лет двадцать не виделись, случайно встретились на Петровке в салоне, обрадовались, кинулись друг к другу – и через пять минут, тут же поссорившись, разбежались.

Киселев тоже был непрост. Он был тонким и культурным человеком, имел привлекательную внешность, хотя Нисс-Гольдман говорила, что у него красота проститутки. Когда-то в ранней молодости он был женат на известной пианистке Вере Исакович, они даже вместе играли в четыре руки. Затем он женился на сестре Троцкого Ольге Давыдовне, которая после революции убежала от него к старику Каменеву, променяв, таким образом, молодого художника-красавчика на всесильного революционного вельможу, вместе с которым была расстреляна в 1937 году. После Ольги Киселев, будучи уже не совсем молодым человеком, женился на юной дочери Льва Бруни – Ниночке. Лев Александрович был огорчен таким браком, но махнул рукой, так как не считал свою любимую Нинку достойной чего-либо лучшего. Но Киселев с Ниной Львовной прожили долгую, мучительную и в то же время счастливую жизнь. Она родила ему двоих сыновей и дочь, обожала его, несмотря на его противный характер.

Умер Киселев, не дожив нескольких месяцев до своего девяностолетия. Его старший сын Алексей на поминках сказал, что последними словами отца были: «Я очень устал».

Нисс-Гольдман и Киселев терпеть не могли друг друга. Лев Александрович тоже не любил Киселева, говорил: «Сегодня у него одно, завтра другое». Однако Нина Ильинична восхищалась киселевской живописью, которая шла от его любимого Боннара. Она говорила даже, что Киселев выше Боннара и что Киселева очень оценят в будущем, так как такой колористической утонченности и изощренности никому до Киселева достичь не удавалось. Она подчеркивала, что Киселев был великим тружеником и что его невероятная живопись – результат исступленного труда, но человек он был непереносимый. Как-то, уже в старости, она попросила Киселева показать ей свои картины, на что он сухо, даже злобно ответил: «Увидите на выставке». Романович и Киселев стоили друг друга.

Лев Бруни и Бальмонты

Нина Ильинична Нисс-Гольдман преклонялась перед Львом Александровичем Бруни; она обожала его и могла доказательно объяснить его превосходство над другими художниками. Письма к нему она подписывала так: «Целую милые ручки, твоя раба». Отправляясь в эвакуацию в 1941 году, уверенная, что «все погибло» и что она никогда не вернется, Нина Ильинична ничего с собой не взяла, кроме нескольких рисунков «своего» Льва Александровича.

Лев Бруни тоже совершенно по-особенному относился к Нине Ильиничне. Они были ровесниками, но она пережила его на полвека и все эти годы не забывала его. Говорить о нем она могла бесконечно. Она знала всю его жизнь, и все в ней ей было дорого.

У Бруни не было мастерской, он часто работал у Нины Ильиничны на Кировской и иногда оставался там ночевать. Она рассказывала: «Мы спали с ним в одной кровати, и, как всякий нормальный мужик, он приставал, а я вставала и уходила из комнаты, потому что я его обожала и боялась, что все рухнет. Левка сердился, что я уходила, и только через много лет как-то сказал мне: "Нисс, как хорошо, что между нами ничего не было". И потом, хороша бы я была перед его женой, если бы что-либо себе позволила, а Нинка мне абсолютно доверяла, и в этом сказывалось все величие ее души. Лева Бруни всегда был готов приударить. Он и к дочери моей приставал, когда она была девушкой. Ниссик была очень удивлена, а он потом со смехом как-то сказал мне: "Ну и скушнячка твоя Ниссик!"».

Лев Александрович был женат на дочери Константина Дмитриевича Бальмонта Нине Константиновне. Ее дедом по матери был купец Андреев, который мальчишкой в 1870-х годах позапрошлого века пришел в Москву в лаптях и с котомкой за плечами. А потом стал купцом первой гильдии. Ему принадлежали все дома по правой стороне Тверской улицы в Москве. Ее мать, Екатерина Алексеевна Андреева, воспитывалась уже с боннами и получила отличное образование, знала несколько европейских языков. Сам же Бальмонт происходил из обедневших владимирских дворян и вторым браком женился на очень богатой купеческой дочери Е. А. Андреевой. Бальмонт и Екатерина Алексеевна переводили Уайльда, Кальдерона, Гамсуна. В начале века эти писатели в России издавались только в их переводах. Нина Бальмонт-Андреева, которая стала женой Льва Бруни, была их единственной дочерью.

Потом Бальмонт и Екатерина Алексеевна расстались. Через много лет, в 1921 году, Бальмонт уехал в Париж, а Екатерина Алексеевна всю жизнь прожила в Москве. После дореволюционной роскоши, богатства она, не жалуясь, жила в какой-то проходной комнатке со своей приятельницей Анненковой – мужеподобной женщиной, про которую говорили, что она внебрачная дочь Александра III. Они вместе занимались переводами, Анненкову никто не тронул. Она была так же одинока, как и Екатерина Алексеевна. Похоронены они в одной могиле.

Лев Бруни очень уважал свою тещу и всегда, приезжая на ее дни рождения, привозил ей в подарок какой-нибудь свой рисунок. Екатерина Алексеевна была в прекрасных отношениях с матерью Льва Александровича – Анной Александровной Бруни-Соколовой из рода знаменитых акварелистов Соколовых. И хотя Екатерина Алексеевна увлекалась антропософией и была ученицей Штейнера, а Анна Александровна – православной христианкой, между ними никогда не возникало никаких недоразумений.

После отъезда Бальмонта в Париж и Екатерина Алексеевна, и Нина Константиновна продолжали с ним переписываться. Однако когда в 1937 году Лев Бруни возглавил мастерскую монументальной живописи на Рождественке, Екатерина Алексеевна сказала дочери: «Нина, больше папе не отвечай». И переписка прекратилась. Нина Ильинична Нисс-Гольдман говорила, что видела сотни открыток из Парижа, написанных чудесным, летящим бальмонтовским почерком.

Сам Лев Бруни был человеком смелым, но осторожным. Нисс-Гольдман вспоминала, что, когда ее приятеля, известного югославского поэта Радуле Стийенского (она вылепила его поясной портрет, местонахождение которого сейчас неизвестно), отправили в лагеря и он стал писать ей оттуда письма, а она отвечать, Лев Бруни приказал: «Эту переписку, Нисс, прекрати».

Еще одна приятельница Нины Ильиничны, детская писательница Хабиас, в том же 1937-м оказалась в лагере. Нина Ильинична вспоминала, что это была очень симпатичная женщина, миниатюрная, всегда оригинально одетая, раздираемая тайными страстями… Хабиас писала оттуда трогательные письма, прося прислать чего-нибудь сладенького. Бруни запретил отвечать ей…

Когда Бруни приходил в министерство культуры, его там встречал один и тот же чиновник, который намеренно не поднимал головы от стола и почти не разговаривал. Бруни все это надоело, и однажды, увидев чиновника в той же позе, он подошел, взял его за волосы и ткнул о стол, потом повернулся и вышел. Больше в министерство культуры он не ходил.

Лев Бруни, имея большую семью, всю жизнь бедствовал. Нина Ильинична говорила, что Лев мечтал о большой религиозной фресковой живописи. Он говорил: «Вот вырастут дети, и не нужно будет так зарабатывать на хлеб». Ему некогда было читать, его целиком заедал быт, семья, необходимость зарабатывать, но он всегда был окружен блестяще образованными людьми, суждениям которых полностью доверял. Очень ценил тонкий ум Габричевского – известного архитектора, который постоянно бывал у них в доме; дорожил его дружбой. По пятницам к Бруни заходила Надежда Павлович, бывал Константин Липскеров, автор пьесы «Надежда Дурова». Иногда заходил Клюев, дружбой с которым Бруни особо гордился. Частым гостем в доме был Борис Пастернак, но Лев Александрович никогда не цитировал его, ни одной его строчки. Он любил только Клюева и Мандельштама. Очень любил клюевские строки и цитировал: «А железо проклято от века…» или: «Всепетая Матерь сбежала с иконы, чтоб вьюгой на Марсовом поле рыдать и с Псковскою Ольгой за римские боны усатым мадьярам себя продавать». Из Мандельштама любил цитировать строчку: «Слепая ласточка в чертог теней вернется…»

Старший брат Бруни, Николай, был летчиком. Однажды, когда его самолет терпел катастрофу, он дал себе клятву, что если останется жив, то посвятит себя Богу. Самолет разбился, однако Николай остался жив; он порвал с авиацией и принял сан священника. В 1921 году он отпевал в Петрограде Блока, которого знал лично (мать Николая и Льва Бруни дружила с матерью Блока).

Николай обвенчался с девушкой, на которой сначала собирался жениться Лев. Позже Лев Александрович, смеясь, говорил: «Хорошо, что не женился, Анечка слишком добродетельна». Жили Николай и Анна в Малоярославце, у них было семеро детей. Несмотря на свое священство, Николай Александрович, будучи страстным поклонником футбола, выписывал из-за границы много спортивных журналов. Он любил яркую футбольную форму и одаривал ею местных мальчишек, вместе с которыми сам с упоением гонял мяч. Жена его возмущалась: «Батюшка! Побойся Бога, вспомни свой сан!» В ответ он улыбался: «Анечка! Ты ничего не понимаешь. Футбол – это игра будущего». Несмотря на сан, он не бросил работу в ЦАГИ у Туполева.

Николай был арестован за «связь с иностранцами», которые, кстати, тоже работали у Туполева, и попал в лагеря; в 1938 году его приговорили к расстрелу. Когда заключенных, среди которых был и Николай Бруни, вели на казнь, они, поняв, что терять им уже нечего, стали ругать советскую власть и Сталина самыми последними словами. Николай Александрович их увещевал: «Братья! Что же вы такие слова говорите? Вы сейчас перед Богом предстанете. Вспомните об этом». В 1954 году один из заключенных, чудом спасшийся, разыскал дочь Николая Бруни Анастасию и рассказал ей о последних минутах отца. «Твой отец был святым», – сказал он.

После ареста Николая тут же арестовали и его жену. Она пробыла в лагерях 15 лет и, лишь вернувшись, узнала, что от удара молнии на палубе парохода на глазах у Нины Константиновны Бруни-Бальмонт погибла ее пятнадцатилетняя дочь. Лев Бруни и Нина Бальмонт все эти годы содержали детей Николая.

Лев часто привозил в Малоярославец продукты своим племянникам, хотя росли они вполне самостоятельно. Один из сыновей Николая впоследствии стал известным велогонщиком и однажды, чтобы спасти зазевавшегося ребенка, бросился под колеса несущегося под горку огромного грузовика. Нина Ильинична Нисс-Гольдман говорила: «Так рок преследует этот род за великий дар Льва Бруни и Бальмонта».

В самые последние месяцы жизни Льва Александровича что-то между ним и Ниной Ильиничной разладилось, это был очень сложный психологический момент. Все дело было в недосягаемом масштабе духовных требований Бруни и в самозабвенной любви к живописному феномену самой Нины Ильиничны. На похоронах, когда прощались с Львом Александровичем, Нисс-Гольдман приблизилась к гробу, и Фаворский, поняв, что сейчас она разрыдается, сказал: «Нина Ильинична, не нужно слез. Сегодня Лев Александрович обрел высшую свободу».

Надежда Павлович и Александр Солженицын

Круг знакомств Нисс-Гольдман и Льва Бруни был воистину необъятным. Естественно, была и масса общих знакомых, более-менее близких, кто-то бывал ближе к Бруни, кто-то – к Нисс-Гольдман. Но тесной дружбы, полного доверия и даже любви обоих удостоились немногие. К Надежде Александровне Павлович и Нина Ильинична, и Лев Александрович были искренне душевно привязаны – взгляды на жизнь и искусство у них в основном совпадали.

Надежда Павлович с юных лет легко вошла в художественную жизнь Москвы и Петербурга. Вся ее жизнь связана с литературой. Она выпустила несколько стихотворных сборников, затем увлеклась переводами. Необыкновенно одаренная, знавшая много языков, она близко сошлась с Александром Блоком и его семьей. В дневниках Блока Павлович упоминается многократно, она была с Блоком в его последние, самые тяжелые годы. Впоследствии она написала об этом в книге «Думы и воспоминания».

Уже в 1918 году она вместе с Есениным, Клычковым и Герасимовым работала над киносценарием «Зовущие зори» – первым киносценарием революционных лет. Вообще, Надежда Александровна тесно общалась с поэтами и художниками, которые, можно сказать, составили историю культуры первых лет революции: с Клюевым, Клычковым, Гумилевым, Есениным, Ахматовой, Коненковым, Андреем Белым, Волошиным, Булгаковым, Эренбургом.

Всю свою долгую жизнь она оставалась подвижницей. Буквально впиваясь в печенки всяким равнодушным чиновникам, она требовала восстановления разрушенных памятников истории и культуры, хлопотала о переиздании книг забытых репрессированных писателей. В то время, когда власти смотрели на славянофильство как на опасную ересь, она восстановила могилу братьев Киреевских.

А в повседневной жизни Павлович была, как точно подметила Нисс-Гольдман, «добрец и простофиля». Например, ее обвел вокруг пальца писатель Дудинцев, с которым она задумала строить дачу и передала ему на строительство большие деньги. Он дачу построил, а Надежду даже на порог не пустил. Нина Ильинична не любила Дудинцева и о его «Не хлебом единым» с досадой говорила: «И дался же Хрущеву этот его роман…» Благодаря высокому покровительству Дудинцев в то время процветал; тогда он и «Надьку глупую обманул». Нисс-Гольдман называла его «охотнорядцем».

Один из интересных моментов биографии Надежды Павлович – ее отношения с опальным тогда писателем Александром Солженицыным.

Надежда Александровна была уверена в своем инстинктивном «чувстве правды» и не представляла, что может потерять «слух»… Человек сердечный и горячий, она не заподозрила, что вдруг объявившийся «пророк» не таков, как те, кому нет равных в литературе XX века, и всю свою литературную и человеческую страсть обрушила на Солженицына. Будучи религиозной, она по православному обычаю однажды даже вознамерилась благословить его «на подвиг» иконой, – а он буквально увильнул от этого благословения.

Надежда Александровна Павлович и Нина Ильинична Нисс-Гольдман устроили Солженицыну пристанище в Риге, где он долгое время жил и работал. Они же познакомили его со многими добропорядочными людьми, которые всячески помогали Александру Исаевичу сохранить себя и то, что было им написано. Но в вышедших к 80-летию Солженицына телевизионных фильмах «латвийский» период его жизни случайно (или умышленно?) опущен. Наверное, сочли, что это умаляет писательское величие Солженицына.

Надежда Александровна недаром была другом Блока, пользовалась уважением Клюева и Бруни. В конце концов она разглядела, что тратит огонь своей души напрасно. В переписке Павлович с Нисс-Гольдман обнажена духовная драма, порожденная глубоким разочарованием поэтессы в Солженицыне как человеке.

Публикуемые письма к Нисс-Гольдман относятся к 1967 году. Некоторые из них не имеют даты. Надежда Александровна Павлович тогда была в Дубултах, в Доме творчества писателей.

6 мая 1967 г.

«Дорогая Нисс!

Пишу тебе со ст. Антарктида № 6 им. Райниса (дом у фонтана).

Мы отдыхаем в доме без отопления, коммуникаций, которые разрушены строительством, и дом не топился всю зиму. Самая подходящая для тебя температура. Правда, сегодня начали ремонт. Счет за мои похороны прошу предъявить Михаилу Львовичу[10]. Пока я жива, хотя и в парке прохладно и сыро. Море есть море. Сосны – сосны. На столе дивная чуть распустившаяся роза, которой встретила меня Рига. Я уже повеселела. Часть парка перерыта, груды песка, цемента, доски, машины, неуютно.

Не знаю, как твоя скульптура, но модель, думаю, бронзы еще не заслужила[11]. Не знаю, как роман и повесть, а статья и пьеса много ниже первых актов. Но "горьким смехом моим посмеются"[12].

Нисс, меня спасет юмор, к сожалению, несколько запоздалый. Так как МВЮ[13] всячески ублажала Наташу[14], водила на репетиции и концерты и т.д., то в виде особого внимания ей была выдана пьеса. Когда я сказала, что и мне было бы интересно, Н. от меня ей позвонила, но М.[15] заявила, что Надя[16] плохо видит, читать будет медленно и мне будет мешать. Я смиренно сказала: "Вы сами потом мне дадите!"

– Ах, мне надо! Переживете, если не прочтете. (Как тебе это нравится – конечно, переживу!) (Улыбаюсь.)

Но у М. проснулась совесть, и она позвонила – приходите и берите. Я, старый писатель и старый человек, плелась, шарахаясь от машин, ковыляя по подземному переходу за этим сокровищем, и почтительно тащила его в своей сумке. Села дома насладиться и ахнула. Первыми реакциями были ярость и недоумение. Это драматургический бред. Плохая инсценировка плохого научно-фантастического (кибернетического) рассказа. Слабовольную и жизненеустойчивую девицу ("голубая роль") переделывают биокибернетически в бесстрашную, собранную и равнодушную куклу. Герой (Алекс) прототип, даже биографически автор, ужасается. Но тут шок от смерти отца рушит чары кибернетики. Альда почти возвращается в первобытное состояние, а герой отрешается от биокибернетики, но утверждает социальную кибернетику.

Выход из мировой неурядицы таков: каждую реформу, кем-нибудь предполагаемую, сначала программируют, – а что скажет машина? Не нужно ни совета министров, ни соответствующих учреждений, ни опытов. Это памятка сюжетная. Художественно это нестерпимо. Дело происходит в нашей стране, где валюта – дуката, обращение – мистер, имена – Стилихон, Альда, Тиллия, Джум, Фил, Маврикий, Христина, а герои говорят «езжай», сын зовет отца – Маврушка и отецка, те-те Тиллия, "говоря по-солдатски, – цитата "идет на штык". (Сцена соблюдена на границе порнографии.)

Все действующие лица написаны только одной краской – или черной, или белой, все, кроме Алекса, где есть черты человеческие. Целые страницы бездействия, только рассуждения. Спор идей, а не людей. Читать трудно, а для театра немыслимо. Манера драматургического письма XVIII века до Фонвизина, и вдруг Метерлинка в патетических сценах (смерть отца), воспринятого и преломленного в глухой русской провинции.

Помирает старик под мелодекламацию (которая любезна сердцу автора и его супруги и принята в их доме в часы досуга). Сантимент невыносимый! Все это называется "свет в тебе". Самое положительное лицо, которому предоставлена честь читать из Евангелия над только что умершим стариком, – тетя Христина. Она появляется только для этого случая. Это вариант сценический или прототип Матрены в условиях страны дукатов. Она противопоставлена грешному миру только тем, что живет в землянке, родственница профессора, в обществе 10-и увечных кошек (кто без хвоста, кто без лапы). При всей моей любви к тварям, думаю, что для святости этого недостаточно.

Единственно занятное – это автобиографические черточки. Герой все время ставит вопрос – зачем? Ответ – толстовство, доведенное до абсурда. Землянка, облезшая жестяная кружка, принципиально противоположная фарфору. Отрицается вся цивилизация. Все – зачем? (в духе Толстого). Остается наука, которая должна стать "совестью нашего века" (самое лучшее и серьезное в пьесе), и моральные принципы, например, чудный принцип: друга нельзя оставить в беде, уйти от него можно только при его благоденствии. И я очень умилилась на это, как ты можешь себе представить.

Автор хочет только одного – сохранить свечку души в XX веке. Если она должна потухнуть, то в XXI, а не в XX в.

Свечка эта в душе Альды, которая зовется и «Альдонькой», и «Аленкой», личности абсолютно бесцветной и сентиментальной до приторности. Думаю, что сентиментальность всегда присуща жестоким людям.

Герой жил, был невинной жертвой в лагере в Новой Каледонии 9 лет, был реабилитирован, когда-то был звездой на математическом факультете, после освобождения жил на краю пустыни, преподавал математику в школе, в диком поселке, при свече, хотя, вероятно, свечу достать было труднее, чем прозаический керосин, и размышлял над "зачем".

Все это написано 5 лет назад, и натуральную сцену с Евангелием автор на полном серьезе мне рассказывал, умолчав о мелодекламации и характеристике тети Христины.

Всю эту муру 3 года назад он дал одному молодому театру, где молодежь за ним бегала, а злой дядя это пресек. Какой-то инстинкт подсказал мне вопрос: что их больше всего притягивало, фамилия или сама вещь? После рассказа о Евангелии – честно ответил: «фамилия». Теперь он не усомнился дать это в один из главных театров, и они «заинтересовались», как сказала Н.

Моей реакцией после чтения было написать ему: мир театральный еще более коварен и лукав, чем литературный, и послать ему серьезный разбор и практические соображения. В свое время Чехов[17] и говорил, и писал мне о драматургии, и делал чертежи своего действия (как его надо строить). Это у меня сохранилось. Может быть, посоветовать проконсультироваться у хорошего современного драматурга. Он попросту в этой области невежествен и наивен.

Но потом я подумала: всякий художник может создать слабую вещь, но после 5 лет он должен увидеть недостатки. Гоголь начал с плохой поэмы, но он ею не козырял потом и никому не показывал. У этого же автора нет самокритичности. Когда Ахматова уничтожила его поэму, это не удержало его от широкого показа благоговейно внимающим каждому его слову простым читателям. Мне он ее не дал, понимал, что тут опять будут возражения. Поэтому он вообще перестал мне показывать. Ему важно поучать, невзирая на художественную форму. Н. говорила, что он никогда не исправляет вещи, какие бы замечания и от кого бы он ни слышал.

Один друг мой разумно сказал: "Он интересовался Вашим мнением?" – "Нет". – "Они советовались с Вами о прекрасной стране?" – "Нет". – "Так пусть все идет своим чередом". И он прав. Пусть его учит сама жизнь. А понимающая театр женщина сказала: "Они его не разыгрывают?" Они тянут, а по городу идет слух, что они ведут с ним переговоры, и он наживает либеральную репутацию. А потом в лучшем случае ясно, что в таком виде играть нельзя и никакой репертком не пропустит. Они потребуют снять все рассуждения, вроде прелестного высказывания "а что мы в космосе потеряли", и оставят только метаморфозу кибернетической Альды.

Пусть сам театр стукнет его, как ни жаль по-человечески. Эта жалость, Нисс, и осталась у меня, а того человека, которому я верила и которого я любила, – и на свете не было. С ним мне говорить не о чем, но я тоже перед ним виновата. Были неплохие талантливые люди – он и жена. И даже скромные. А мы (и я) навалили на них бремя славы и гонений. Вот он стал хлопать по плечу академиков. Хотя сам (не по своей вине) недоучка, стал поучать тоном яснополянского мудреца, а по Москве пошла маленькая Софья Андреевна. Мир разделился на гонителей, как лопышков и бывших лагерников (это особый чин), а высокое призвание отделили от человечества. Это мы их сделали такими, а теперь начинаем расхлебывать. И все это осложнено смертельной опасностью его болезни – ее[18] искренним страхом за него, и потому жаль их предельно.

Он типичный русский самоучка со всем отсюда вытекающим дарованием, отсутствием настоящей общей культуры; фанатизм мышления, высокая целеустремленность и во всем максимализм. (Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет.) Дай ему власть, он бы наломал дров. Плоть от плоти нашей. (…)

От людей этих я отойду максимально – только откликнусь на зов беды, если позовут, да буду молиться за них.

Наташа, прощаясь, сказала: "Я писать едва ли смогу, а вы, если хотите, пишите". Я ответила: "Нет, я писать не буду". Все это с улыбкой. Я с таким облегчением сняла со стены их портреты и не взяла с собой. (…) Сначала у меня была мысль написать о правде и лжи наших отношений, а потом я почувствовала всю ненужность и бессмыслицу этого. Писать мне некому, того человека никогда не было. Да свидимся, Нисс!»

17 июня 1967 г.

«Милая Нисс! Вчера послала тебе смиренное в конце письмо. Потом думала. Все равно, – опоздала я или нет, – я свое письмо в Секретариат СП пошлю. Вот, прочти! А.И. его содержания знать не надо, а у них все-таки будет мое мнение старого и «почтенного» писателя, да и моя гордая совесть будет спокойна.

Вчера вечером я еще расстроилась. Моя хозяйка очень деликатно и жалостливо спросила, что со мной? Почему по ночам вот уже второй раз я громко говорю, спорю, стону. А днем я заковала себя в режим абсолютной сдержанности, как никогда, значит, подсознание слушает, но мне не повинуется.

Опять, как в прошлом году, я говорю: "Они меня угробят". Я себе спокойно и твердо говорю: она – маленькая злая и нагловатая птица – перепелочка, а вижу обтянутые скулы, погасшие глаза и муку в каждой черточке, и когда она впервые рассказывала мне о его раке, об их последней тогда поездке в Ташкент, когда опять подтвердилось, что опухоль есть, не рассасывается, но и не увеличивается и тогда она спросила онколога: чудо? И он ответил: "Если хотите, первый случай на 10 000, и оборваться это чудо может всегда". И он опять тихо и спокойно: "Не гений, только одаренный писатель, но по пьесе, по рассказу для пользы дела». Но I часть "Ракового корпуса" – средняя. Самолюбив! И самонадеян. (…)

Когда читаю его морализирования, меня мутит. И в то же время, как я плакала над его неискусными стихами, когда его взяли на медные рудники и он прощался с жизнью, с каждой зверюшкой, с каждой травинкой. Как он плакал, узнав, что Наташа изменила и развелась (приехала к нему просить развода и отняла последнее). Как он мыкался вольный на вечности, и опять на рак, рак, рак, и единственное мое движение обнять и защитить хоть собой.

Я не могу их вырвать из сердца. Я могу только умереть, и я рада, что каждый этот день за эти годы приближает меня к смерти. Я работаю и живу из самодисциплины, но обычно по вечерам я думаю: "Как хорошо, что еще один день прошел, а я уйду к своим настоящим близким". Я молюсь за них всегда, ежедневно, дома и в церкви, но до конца простить я не могу и понимаю от своего «не-прощения», как приятно, когда не только не просят, но еще больше ранят меня! Но, прочитав "Раковый корпус", я была рада, что мы не встречаемся, чтоб не обижать его. А восхвалять я бы не могла. Я думаю, что ласка Переделкино польстила и ему, и особенно Наталье. Она с удовольствием будет там блистать как супруга. Кстати, М. они уже год не звонили… Это после всей помощи в онкологической клинике. И та недоумевала, как я когда-то. Но я объяснять не стала. Но основного вопроса в СП это не решит. Решаться будет на иных инстанциях, где и мое письмо, хоть на копейку, может пригодиться. Узнай одно, правда ли, что комиссия съезда поручила Федину хлопотать о печатании "Ракового корпуса", и еще что было? Я тут ничего фактически не знаю. От всего отрезана. Началась жара. Пишу в саду.

Обнимаю тебя.

Надя.

Письмо Н. А. Павлович в секретариат Союза писателей СССР:

«Мне 72 года, из них 56 лет отдано литературе. Я печатаюсь с 1911 года. Это обязывает меня, но и дает мне право, как одному из старейших писателей, высказать вам свои принципиальные соображения. Я ознакомилась с письмом Солженицына IV съезду писателей и считаю, что Союз должен ходатайствовать перед партией и правительством о смягчении и реорганизации литературы, о повышении культурного и литературоведческого уровня кадров Главлита и о возможности апелляции для писателей в спорных случаях.

Список погибших писателей в письме Солженицына неотразим и обращен к совести каждого из нас. Мы все, и члены бывших правлений, и рядовые писатели, члены Союза, виноваты в предательстве молчания. Я не говорю о худшем.

Одни молчали из страха, другие – из равнодушия, третьи – искренне веря в непогрешимость обвинения, но время и партия показали, сколько погибло невинных, у скольких были незаслуженно отняты годы творческой работы. А Союз действительно никого не защищал. Не будем увеличивать новыми именами эти списки. Потенциальным кандидатом в него является сам Солженицын, даже независимо от административных воздействий.

Полагаю, что ни для кого не секрет, что у него рак. Живет и работает он чудом (1 случай на 10 000, мне сказал онколог). Известно, насколько связано развитие рака с нервно-психическим состоянием больного.

Теперешние условия его жизни и работы могут стоить ему жизни. Нельзя создавать вокруг него вакуум. Я предлагаю проверить его жалобы и обращения к правительству с просьбой о пресечении всех этих беззаконий и о его защите от травли.

Я читала первую часть его "Ракового корпуса", которую обсуждали на бюро прозы, и присоединяюсь к мнениям товарищей, рекомендовавших ее к опубликованию.

Сейчас поставлен вопрос о жизни и творчестве нашего товарища, большого писателя.

Ни Толстой, ни Чехов, ни Горький, ни Блок не прошли бы мимо, не молчали бы, а мы приняли литературу из их рук и обязаны передать их благородные традиции следующему поколению писателей.

Надежда Павлович.»

Без даты.

«Дорогая Нисс!

Спасибо за обстоятельное письмо. Ты сняла камень у меня с души. Если он «обласкан» в Версале (Чуковский, семья Иванова, Каверин), то, вероятно, в обиду его не дадут, и он уехал в хорошем настроении.

(…) Если бы не вопрос принципиальный (не выношу замордовывания человека), не товарищество и не гордость, – вы-то меня в беде предали, а я не предаю, – я бы никаких посланий никуда не писала. На этом, вероятно, погорит мой гнев, но я предпочитаю остаться в своей развалинке и все-таки написать. (…)

Получила письмо. Мне написали, что мое письмо запоздало, что коммунистический съезд поручил Федину хлопотать о печати "Р. K."[19]. Пожалуйста, узнай обстоятельства и сразу мне напиши, даже, может быть, дашь телеграмму: «Опоздали» или "Жду", – чтобы не делать глупостей, это ведь серьезно… Будь здорова. Надя. Обнимаю.

Будто бы реакция благоприятная уже есть со съезда, узнай. Надя.»

Без даты.

«Об А. И… Нет, он не силач, не трибун, он – слабый, но предельно самолюбивый и целеустремленный. Следователь хорошо сказал: "Он неумный где-то, и его письмо – документ человеческий, а не общенравственный. Это письмо разгневанного и страшно уязвимого человека, и его очень жаль". Но – это очень глубоко и точно. Здесь центр в личной уязвленности и огромной самооценке, а не в «правде», за которую умирают. Я не была ни одной минуты в восторге от содержания письма…

Вступилась я тоже, как бросилась его защищать, как ребенка или больного. А он и есть больной. Если бы завтра мне сказали, что рак его не законсервировался, а вылечен, я бы не лезла никуда и ни с чем и не мучилась бы лично. Выводит меня из равновесия и парализует резко эта нестерпимая жалость к нему и к Наташе. K ней даже больше, чем к нему. K этой перепелочке. Все абсурдно… Свалилась ноша не ее масштаба человеческого. В нем больше не мучимой жертвы, а загнанного волка, и писатель он не гениальный, а среднеталантливый. Это не надежда литературы, как я думала после "Ивана Денисовича" и "Матренина двора". От «Ракового корпуса» у меня оскомина, меньшая, чем от дурацкой пьесы, но все-таки оскомина, а не восторг. Ты пишешь о возможности встреч, они мне не нужны. Мне с ним говорить не о чем, а для литературы, светской болтовни есть другие персонажи и у меня, и у него. Я ему не доверила ни одного своего вздоха, а не то что строки, ни одной заветной мысли. Мне нечем с ним делиться. Я не хотела бы ни встречаться с ним на нейтральной почве, ни посетить их, ни принять его у себя. Скорее – даже переписка. Она безответственней. Если бы все обернулось блестяще, его опять вознесли бы, и он даже дошел бы до «постов», то, думаю, мы все вспоминали бы эру правления Федина как золотую эру. Этому безжалостному человеку нашей власти давать нельзя, но и мучить его и создавать вакуум вокруг него тоже нельзя. На это очень легко может слететься целый рой молодых и увлекающихся бабочек.

Вероятно, в Кемери я буду! 1 сентября Козельский музей приглашает меня на читательскую конференцию и обещает посещение Оптиной. Я уверена, что могла бы 5–10 сентября, но не знаю. Я не очень-то верю тамошнему директору музея – болтуну и прожектеру.»

Без даты.

«Дорогая Нисс!

Твой Сократ[20] с супругой неделю назад проехали с остановкой в Кемери, но ко мне не зашли. Два дня они пробыли в Булдури у Нади и Керзонов в Лиелупе. Он здоров, весел, и сказал: "Я теперь на гранитной скале"[21]. Очень доволен, 1-я часть будет опубликована в "Новом мире", а часть главы в газетах. Примирение с Твардовским на «4». "Вы ведь не хотели печатать", – говорил Твардовский. "Милые бранятся – только тешатся". И дальше реплика Наташи: "Он считает, что может указывать моему мужу и руководить младшим, а мой муж – как Бунин или Толстой". Но сама она в некоторой депрессии и нервных реакциях от пережитых волнений. Твоя работа[22] не понравилась: ей – определенно, ему – равнодушно, безразлично.

(…) Думала я, что уж не буду испытывать боли от этих людей, что бы они ни сделали, – немного смешно вздохнула, когда услышала об относительном его успехе и привычном неудовольствии житием (до 1-го октября). Но странное дело: именно неделю назад я стала поглядывать на проезжавшие в Кемери машины и думать: вдруг это они? Словно это было смутное ясновидение, наверное, в одной из них действительно были они.

Вчера я узнала об их пребывании, и опять стало горько – не спала всю ночь, понимая всю бессмысленность этой неописуемой боли и горечи, – мало людей я любила так, как их, и верила только ему, как Блоку (всю вторую половину своей жизни я абсолютно верила ему, если не считать дедушки, но это все в прошлом). А сейчас их просто не стало в моей жизни. Они для меня умерли уже сейчас (или я для них), конкретная смерть у них ничего не изменит. В смертный час ни я не позову их мгновенно и доверчиво, ни они не вспомнят меня в горе или в смерти. И о чем нам говорить, если даже они и пришли бы, – литературно-поверхностно? Ни им, ни мне это ни к чему, ведь человеческого ничего не осталось. Я с ужасом и стыдом думаю о своей душевной открытости, о мыслях, которыми делилась, о самой атмосфере тех наших отношений, о тысяче заботливых мелочей, о всегдашней моей мысли: что бы мне еще сделать для них, чем порадовать – картиной, пластикой, хорошей книжкой или просто ласковым словом любви.

Дочки не было. Она была как дочка. Прибегала с вокзала, переодевалась, смеялась и плакала, если у него припадок, писала. Он присылал рукописи, размечал мои письма, чтоб она ответила, если он сам не мог, удивлялся, почему я присылаю ему именно то, что ему хотелось, о чем он думал. Что мне делать с этими странными, равнодушными людьми, что встали на лицо моих дорогих, милых детей?! И опять я плачу и чувствую себя выброшенной или отброшенной вторично со всем своим миром чувств и мыслей, хотя он написал рассказ о впечатлениях Пасхальной ночи в Переделкине. О Марии Вениаминовне она сказала, что к ней общаться ей не хочется.

Теперь ты? Все три старушки берутся в скобки, как я понимаю. Мне она, кажется, только собиралась позвонить, но зачем это? Я думаю, что с этой болью мне сейчас легче справиться, так как раньше меня парализовала какая-то неистощимая жалость. Теперь поворот к благополучию – физическому и профессиональному, и особых поводов для жалости нет. Пиши, приедешь ли ты в Дзинтари и когда?

Надя»

Без даты

«(…) М. б. [мой Бог] сейчас на «скале», будет ему легче писать, хотя в тесноте душевной обычно писатель оригинальней и лучше. Утешительно хоть то, что он вносит поправки в эротические сцены I части «пончика» и «золотончики» и линеечку уберет.

А его главный отрицательный персонаж весь как с плаката. Едва он раскрывает рот в следующих главах, уже ясно, что и как он будет говорить.

(…) я не теряю надежд на очень хорошую вещь, которую он может еще написать, но до Толстого и даже Бунина ему очень далеко, а претензии на это уже имеются (его учительство и ее болтовня).

Я написала, что верю в искренность, готовность умереть за правду.

Но какая это правда? Настоящая правда от малого до величайшего. Так что нашего благодарного умиления письмо мое вызвать не может, как и мое письмо в СП.

P. S. Мой московск. тел. Г.69 831.»

20 августа 1967 года.

«Дорогая Нисс!

Спасибо за письмо. Купила я билет на 1-е сентября. Приеду 2-го сентября утром, думаю выехать в Калугу 5-го сентября, а оттуда автобусом в Козельск. Стало прохладней – по твоему вкусу. Я не упряма, как ты думаешь, то, что это испытание, я согласна, но для себя я хочу одного – не озлобиться и сохранить человеческое добро, но никакого восторга, поэтики у меня нет, и продолжать эти призрачные отношения я не хочу. О письме своем в СП я написала мельком, ближе к концу, что оно вызвано товарищеским чувством и тем обстоятельством, что в данной ситуации человек слился с принципом. И, наконец, что третий вопрос письма, его я считаю относящимся и ко мне как к одному из старейших писателей (с 1911 г.), никакой связи с личными отношениями не имеет. А все письмо суровое и горькое… Нет Александра Солженицына и нет Наташи, и надо поставить все точки над «i» и с концовкой: "Но о письме в СП я написала именно потому, что им о нем могут сказать, а они способны его истолковать постыдно настолько, что не поверишь".

(…) Как все решилось у тебя на выставке? Сплю, как будто ангел. Прошу тебя показать это письмо А. И., я не возражаю, так как это касается и его, оставляю на твое усмотрение, в зависимости от его здоровья.

В письме есть то, что я не отнимаю у него, – того возвышенного, высокого и чистого, а также подвиг художника, – но отнимаю свое человеческое доверие. Для меня оно было бы самым горьким наказанием, а для него, мой Бог, "равнодушным движением плеч".

Фактически, это разрыв полный, если они сами не переоценят бывшего, а это едва ли будет. Я предлагаю разрыв, благо в данное время он на щите и его здоровье было продлено. А я думаю, что это правильный язык с ним при его жестковатости. Если сейчас это может вызвать раздражение и озлобление, то когда-нибудь это вызовет в семье расстройство.

(…) В Моршанск меня зовут, но сначала – Оптина! Оптина! Это не на воздух, это в самый чистый и светлый воздух конца моей молодости. Мой Бог, самое важное, предсмертное – это то, что мне удастся там сделать. Еду с директором музея Достоевского и с рижской художницей, моей подругой. Конференция 8 сентября. Звони мне и не снимай номер 2-го, 3-го, встречу, если будешь в городе.

Надя.

21 августа 1967 года.

«Дорогая Нисс. Вчера написала тебе, а сегодня добавляю. Ты права в том, что я действительно спокойна в смысле моего пути. Здесь ни тревог, ни философских поисков, – все мое существо его приняло уже много лет назад; поэтому тревога и искания относятся только к моему личному следованию по этому пути.

Тут я могу, как человек, и ошибаться, и срываться, и нарушать должное, и даже изменять и предавать, ибо формы предательства тонки и многообразны, от прямого отречения и до молчания. И от этого греха, потенциально возможного, я умоляю Бога оградить меня. Одна из моих молитв: научи Отче мя творить волю Твою, так как часто не умею и срываюсь, но в постулатах своей веры и своего пути не сомневаюсь ни на секунду…

Думаю, что примерно та же замечательная позиция была у Льва и Бабани[23], но он был строже меня и прямолинейней в своих установках, а в жизни и они спотыкались.

Мой Бог – Бог любви и милости. Я боюсь быть немилостивой, но милость и размягченность не одно и то же. И старец Лев был кротчайший к слабым, перед гордым – строгий. Я не равняюсь с ним и ему подобными, но учусь у них. Чисто бесстрастного, только крестьянского отношения к А. И. и Н. А.[24] у меня нет.

Слишком много боли и личной обиды, но злобы и желания им зла у меня тоже нет. Есть желание добра, есть жалость к ним, но никакого восторга вся последняя его история во мне не вызывает, как и его "стояние на граните", пронизывающую и удовлетворенную гордость, поэтому я и позволила себе именно теперь говорить с ним, а не молчать…

Письмо написано на разрыв или на лучшее в них, в нем, если оно еще живо, в чем я не уверена, – слишком много и озлобленности, и гордости.

Но они прошли не только по мне – человеку, а я не «нафталин», а прежде всего человек, затем старый писатель с именем некоторым и, наконец, человек, от которого они видели только любовь, доверие и ласку, они прошли по сожженному старику. Я не одна стою перед ними, но и они переступили и как будто все это неважно.

Так вот, пока он не поймет этого, твой гранит – труха.[25] Если нет малого человеческого, нет и великого. Вот смысл моего письма. Можно его разорвать, можно от него отмахнуться, как от комара, кусающего величье, но можно даже на смертном одре его вспомнить, потому что за мной не только моя малая обида, но правда. И если можно заставить его задуматься, то только таким жестким и суровым письмом.

Но думаю, что сейчас реакцией, особенно ее реакцией[26], будет полный разрыв, и на это я сознательно иду. Это лучше. В последнее время я стала спокойной, лучше сплю. (…) Главное же передо мной Оптина, могила моего отца, лес на железняке, все трепетно. "Не отлучи меня от избранника твоего стада". Там смерти и смертной разлуки нет совсем, все живо от белочки на стволе до праха под асфальтом – тонкой «корой» этой. Мои любимые, мои чтимые ушли за грань, которую, может быть, скоро переступлю и я, но хочу быть с ними, хотя бы самой последней. Тут уж нет никакой моей "властности".

Спасибо тебе, Нисс, за твои сердечные письма.

2–3 окт. Звони. Надя.»

Без даты

«Дорогая Нисс!

Теперь о твоем деле. Новости такие: он поссорился с Твардовским, который предложил сокращение и хотел выбросить рассуждения о литературе в той статье.[27] У Твардовского сложное положение, и такие выпады только разожгли озлобление против "Нового мира", но автор обиделся и взял рукопись, кажется, тоже резко. Сейчас идет правка текста, по словам автора своему приятелю, требовались еще какие-то исправления. Он исправлял, но окружение Твардовского все равно было против, тогда он сказал: "Отложим и подождем! Я не мальчик! Хватит!" Взял рукопись обратно и потребовал запись обсуждения.

Что касается твоей работы, то в этой ситуации Твардовский едва ли захочет смотреть и приобретать твою скульптуру. Мой совет – попробовать печатать ее в институте Курчатова (с обсуждением). Там любят его, особенно Капица, который помог и с квартирой, а также молодежь. А если будет портрет интересен, – десять дней выставок его. У меня прямых связей там нет, да я и не хотела бы их иметь. Мне нужно как-нибудь связаться с этой твоей темой, я хочу быть максимально объективной. Но если у тебя никаких других возможностей не будет, то надо предложить Наташе, если ей скульптура понравится, то она поговорит с фараонами, или, во всяком случае, я что-то смогу сделать через своих друзей. Но, повторяю, только в крайнем случае и только ради тебя, а не ради темы.

По твоим письмам вижу, что ты до сих пор ситуацию не понимаешь. Вопрос не в восстановлении наших с ним отношений и его оценки моих взглядов или личности. Я ему больше не верю, а верила, как никому. Когда я писала то письмо, которое было у тебя, у меня оставалась еще одна ниточка веры в него и доверия. Сейчас ее нет. Поэтому невозможны ни письма, ни посылки, ни книги, – для меня невозможны, если бы он написал даже новую "Войну и мир"… Я ранее вкладывала в него, на его совесть, всю свою надежду на честь и возрождение литературы. Он поступил не только жестоко, но и низко. Так что мне горько, и у меня чувство от всех моих писем и слов ему, как будто я все эти годы была голой перед пустым и равнодушным взором. Мне его жаль, но я его не уважаю. Поэтому я с ужасом думаю о возможности встречи с ним, я не могу идти на это обсуждение твоей скульптуры. Этот человек не оправдал моего великого доверия, моего человеческого доверия. Он так ничего не понял и не почувствовал. Помнишь, как страшен и низок был Чайковский при всей его одаренности, каким неблагодарным был по отношению к фон Мекк, хотя та была во многом светлой дамой, а не товарищем. Талант низости не исключает, а гений – не знаю.»

В этом письме Надежды Павлович слова: «Я ему больше не верю, а верила как никому» похожи на строчки неопубликованного стихотворения «Предательство». Это стихотворение Надежда Павлович вписала от руки в свою последнюю книжку стихов, подаренную Нине Ильиничне Нисс-Гольдман. Шел к концу 1967 год.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Предательство многообразно:

Есть темный Гефсиманский сад,

Есть разговор, по виду праздный,

Но действенный таящий яд.

Есть сердца ранящий избыток

Лукавых вражеских похвал.

Есть лести огненный напиток.

Есть час, когда ты промолчал.

И есть, когда в тоске предельной

На помощь друга ты зовешь,

Хоть помощь тщетна и бесцельна,

Ведь милых мертвых не вернешь.

Но ты одна беду встречаешь,

(Есть человек и бремя бед!)

Всем существом тогда вступаешь

В какой-то беспощадный свет.

И ничему уже не веря,

В суровой горечи своей

Покрепче закрываешь двери

И от врагов, и от друзей.

Скончалась Надежда Александровна Павлович в 1980 году.

Евгений Кацман и его дневники

Немчиновкой навеяло…

Всего в шестнадцати километрах от Москвы находится поселок Немчиновка. Недавно я там побывала. Стояла золотая осень – багряные краски листвы переливались с золотыми перелесками далей. Субботний ясный осенний день, на улице пустынно и холодно.

Мы проехали через железнодорожный переезд, и моя спутница, глава администрации этого района Светлана Васильевна, вдруг сказала:

– А здесь жил и работал известный художник Казимир Малевич.

– Да, я знаю, – ответила я. – Кстати, а где находится дом его тещи?[28]

– Вон – видите, слева, за теми домами, на Бородинской улице. Хотите посмотреть? Там и сейчас живут его родственники.

По улице дома стояли почти вплотную друг к другу. Небольшие участки были сплошь засажены фруктовыми деревьями и кустарником, солнце туда не заглядывало, уже темнело. Мы проехали мимо, не останавливаясь. Вдали застыли в немом молчании пруды, в которых отражались золотистые березы.

– Как красиво! – воскликнула я.

– Да, но жаль, что все загажено. Здесь, в Немчиновке, много заводов, автопредприятий. Все льют масло, мазут и разные химические отходы в землю. Да и Немчиновка стала центром наркоманов.

Я вспомнила, что Евгений Александрович Кацман не любил Немчиновку, но приходилось ездить, ведь здесь жила мать его жены. В его дневниках много записей об этих поездках, но сейчас мне хочется привести одну, которая показывает тамошнюю убогую и нищую жизнь. Ведь к тому времени картины Кацмана уже приобрела Третьяковская галерея, его «Кружевницы» пользовались огромным успехом у народа, и Кацманы ждали квартиру со всеми удобствами в строящемся доме для художников на Масловке.

7 января 1929 г.

«Вчера, с Наташей[29] и детьми уехали в Немчиновку, и вчера уже к ночи я вернулся. Сегодня вот-вот Наташа с детьми приедет.

В Немчиновке ужасно. Мать Наташи нелепо шумливая, суетливая, совершенно лишенная поэзии женщина. Бедность ужасная, не потому что уж так видно, а потому, что другие дети привыкли тащить что можно у родителей.

Забывая, что мать сама нищета, старшая Вера[30] с грязными руками курит на террасе. Не купи коробку папирос, но купи кусок мыла. Эта опустившаяся женщина и вела все немчиновское житье.

Наташу, конечно, все это злит, но когда долго не бывает, то все как бы забывает и едет к «мамочке». Приехавши, находит картину: Вера тащит что можно тащить, Вася не прочь тоже перекусить, дети Веры[31], два или три, взрослые, тоже не прочь чего-нибудь получить.

Наташа часто ругает меня, что вот мы маме не помогаем.

Я всегда испытываю неловкость, но, когда приезжаю в Немчиновку и вижу эти руки и эти рты (…) мы привозим всякую еду и денег по 50 рублей, и все это по двугривенному на рот, а матери ничего.

Все эти свекровь ругают, и дикий шум.

Кажется, что ни Москвы, ни Третьяковки, ни Кремля нет. Есть полухолодный дом в Немчиновке и нелепая жизнь для добычи дров, еды, и надо трудиться, трудиться, трудиться с высунутым языком и открытыми глазами для того, чтобы немного пожрать. Так матери Наташи рисуется правдивая жизнь.

В Немчиновке я всегда как в каторжной пожизненной тюрьме.

Дети ничего не видят, и для них Немчиновка и бабушка – романтика. Для меня Немчиновка – ужасающая обедневшая заканчивающаяся катастрофой жизнь».

Такова Немчиновка. И за прошедшие с тех времен, когда была сделана эта запись, 67 лет она мало изменилась. Та же грязь, запустение, нищета, плохие дороги, но теперь стало заметнее разделение на богатых «новых русских» и бедных «дачников», которым раньше все завидовали. Их дома, похожие на курятники, лепятся тесно один к другому.

А рядом, в деревне Ново-Ромашково, построены огромные прекрасные коттеджи с саунами, бассейнами, обслугой, с глухими кирпичными заборами. Стоят подобные коттеджи и в Немчиновке. В них будут жить министры, генералы, представители администрации района и даже члены правительства. Ведь от Москвы до Немчиновки, как говорится, «рукой подать».

Мы ехали по узкой песчаной дороге, по бокам которой лежали кучи мусора. Вдруг Светлана Васильевна показала мне рукой в сторону возвышенности, поросшей молодыми березками:

– Вон, видите, монумент – это белый квадрат – память о Малевиче. Это дань его творчеству. Сюда в любое время года приезжают иностранные туристы, поклониться земле, которая породила такого гиганта. Малевич прожил здесь значительную часть своей жизни и создал большую часть своих шедевров.

Я слушала ее не перебивая. Конечно, я все это знала, но сегодня, 25 октября 1996 года, я по-новому взглянула на этот парадокс судьбы – два художника, олицетворяющие собой два совершенно разных направления в живописи, – Евгений Кацман и Казимир Малевич – вынуждены были каждое лето жить и работать в маленьких темных комнатушках, под крышей одного дома, у своей тещи в Немчиновке.

Мне сразу вспомнились строчки из дневника Кацмана.

«5 августа

Гостила у меня дочь Малевича – моя племянница Уна. Всякие бывают анекдоты в жизни, и вот еще один – я дядя дочери Малевича. К счастью, мы в полосе здорового искусства, большевистского, сталинского, ленинского».

Пустое шоссе, монотонная езда, яркое солнце – все это наводило на размышления. Кто же из них был прав? Схематист Малевич или реалист Кацман? Может быть, прошло слишком мало времени для того, чтобы история рассудила их и поставила все на свои места? Сейчас уже можно сказать, что все эти годы Малевич победно шагал по всему миру. «Черный квадрат» знают и в Европе, и в Азии, и в Америке. А Кацман? Прекрасный рисовальщик, он оставил нам портреты своих современников. Его «Кружевницы» украшают экспозицию Третьяковской галереи. Но когда корреспондент из Германии спросил в Третьяковке о Кацмане, искусствовед ответил: «Был такой художник, но он ничего особенного из себя не представляет». Так ли это?

Да, международной известности он не получил, но я уверена, что творчество Кацмана еще займет свое достойное место в сокровищнице мирового искусства. Евгения Александровича еще вспомнят, если и не как художника, то как человека эпохи, летописца своего времени. Его дневники, которые он вел изо дня в день начиная с 1918 года, представляют собой исторический памятник ушедшей эпохи. Евгений Александрович оставил нам портреты ведущих политических деятелей, руководителей партии, правительства и даже ГПУ.

Три художника и Казимир Малевич

В 1909 году Евгений Кацман приехал в Москву и поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества. Закончил он его в 1916 году… и очутился в клинике для нервнобольных.

В молодости Кацман часто болел, у него были слабые легкие. После очередного плеврита на почве истощения у него начались припадки депрессии, он решил, что умирает, продал последние вещички и лег в больницу в Марфино. Управляющим там был Михаил Рафалович. Младшая дочь Рафаловича, Наташа, преподавала в клинике ручной труд. В том же 1916 году Евгений Александрович Кацман и Наташа Рафалович поженились.

Наташина старшая сестра, Соня, была замужем за Казимиром Севериновичем Малевичем. Третья сестра, Мария, по-домашнему Манюля, вышла замуж за известного художника Дмитрия Топоркова. Так судьба свела трех совершенно разных художников. Они не только не дружили между собой, но и старались при всяком удобном случае насолить друг другу. Это не была зависть, просто они совершенно по-разному смотрели на все, их творчество было прямо противоположно, и при всяком удобном случае они вставляли друг другу палки в колеса. Дело иногда заходило слишком далеко. В пору расцвета творчества Малевича, когда его картины хорошо покупались, он всячески издевался над принципами реалистического искусства, которые исповедовал Евгений Кацман. А когда ветер переменился и Малевич оказался в опале, Кацман не только не протянул руку помощи, но и сделал все возможное, чтобы его утопить.

Топорков в этих разборках старался не вставать ни на чью сторону, жил скромно и тихо со своей женой, писал батальные сцены и умер рано. Все его работы оказались бесхозными, а жена, не понимающая ничего в живописи, отдала его картины искусствоведу Валентине Васильевне Курильцевой. Впоследствии Курильцева продала их различным коллекционерам и небольшим музеям, и теперь творчество замечательного художника Дмитрия Топоркова никому не известно… Курильцева жила на Масловке, она недавно умерла.

Но вернемся к Кацману и Малевичу. Несмотря на все противоречия, их разделившие, Кацман в 1959 году, спустя много лет после смерти Малевича, написал небольшое воспоминание о нем, не похожее ни на один искусствоведческий труд, которыми так богата биография Казимира Севериновича.

«Мы с Малевичем Казимиром Севериновичем были женаты на родных сестрах. Я его знаю и как художника, и как человека.

В 1916 году мы вместе жили на даче в Кунцеве, в одном небольшом домике. Жена Малевича, Соня, писала и печатала рассказы, вернее, начала печатать, но вскоре сделалась матерью и больше литературой не занималась. Однако она была вовлечена в водоворот событий бурно развивающегося искусства.

У нас было по комнате – здесь и жили, здесь и работали, Малевич – будущий художник – зачинатель абстрактного искусства, и я – будущий реалист АХРовец.

Каков же был Малевич в жизни и в искусстве?

Он был крепко сложенный, с рябым лицом. Говорил неправильно, с польским акцентом. У него были небольшие глаза, но блестящие, и весь он был похож на деревенского католического священника. Одет он был всегда бедно и любил учить, как нужно сохранять обувь, предлагал ходить по камням, по неровностям, чтобы не сбивать подошву и каблук на одну сторону.

Запомнилась мне беседа около колодца.

Он меня спросил, зачем я тащу ведро воды, ведь есть для этого Наташа (он имел в виду мою жену). Я ответил, что жалею Наташу и помогаю ей.

– А разве вы не помогаете Соне? – в свою очередь задал я вопрос.

– Нет, я занимаюсь искусством и вам советую так поступать, если хотите быть художником. – И прибавил: – Вот я себе придумал болезнь печени, а вы можете выбрать почки, селезенку, и, как только воду таскать или что тяжелое делать, предлагаю ссылаться на болезнь. Таким образом я живу с Соней уже несколько лет.

Его советом я никогда не пользовался.

Первые годы он ничего не зарабатывал, так как его опыты супрематизма никто не приобретал, и он жил на заработки жены. Каждый год они переезжали на дачу в Подмосковье. Это было любопытное зрелище. (Весной) две ломовые подводы нагружались его подрамниками, и осенью опять два ломовика везли его шедевры обратно в Москву, и так было несколько лет. Укладывал он свои работы с блеском глаз, с фанатизмом, с надеждой на "счастье вдруг".

И вдруг счастье к нему пришло. Когда свершилась Октябрьская революция, бедняк Малевич сделался вождем, одной из ярчайших фигур советского искусства, хотя ничего советского у него никогда не было. Впрочем, и с другими его товарищами было так же.

Они – футуристы, супрематисты, абстрактники – считали, что Октябрьская революция не увлекла их, как содержание в искусстве, и делали свою революцию внутри искусства. Они свергали и пытались свергнуть реализм и просто все искусство, что завоевало человечество за тысячелетия. Вместо античного искусства, шедевров Рафаэля, Рембрандта и Репина, они считали, что дают новое "революционно-абстрактное искусство".

Им казалось, что они сделали величайшее открытие!

Мы сейчас боремся против абстрактного искусства, а первые пять лет советской жизни у нас имела место эта мерзость в искусстве.

При Наркомпросе был отдел ИЗО во главе с сюрреалистом Штеренбергом. И в этом отделе были «советники» К. Малевич, Татлин, Пунин и др. И, конечно, у Малевича стали покупать его «квадратики», к нему пришло счастье, которое он ждал. В Третьяковской галерее до сих пор в запаснике висит черный квадрат Малевича и "опусы" его товарищей – абстракционистов и футуристов. Малевич уже выглядел не бедно. Он оделся и обулся. Его выбрали в депутаты Московского совета. Он, как член ИЗО отдела Наркомпроса, «управлял» советским искусством, он был "новатором".

Он печатал статьи и даже брошюры. Он произносил речи непонятные, но с глазами фанатика, и около него образовался круг последователей, т.к. «квадратик» мог сделать любой человек, даже при полном идиотизме.

До переезда правительства в Москву Малевич с женой жили в Петрограде, а потом переехали в Москву.

В 1916 году мы провели лето в Кунцеве. Однажды он, уходя куда-то, сказал мне:

– Слушайте, Евгений, ко мне должен прийти Клюнков, так вы его не пускайте в мою комнату.

– Почему?

– Да у меня там композиция, а Клюнков может меня обокрасть.

– А мне можно посмотреть?

– Можно.

И он мне показал загрунтованный белым холст, на котором было несколько небольших квадратов.

– Вам кажется это пустяками, – сказал он, – а я вас уверяю, об этой моей работе заговорят все газеты и у нас, и за границей.

И он оказался прав. Вскоре по его примеру стали работать архитекторы в Польше, а у нас его «квадратами» украшать чашки и блюдца.

Малевич разбогател, а мы, реалисты, первое пятилетие были нищие и голодные. Картины покупали только у Малевичей, Татлиных, Штеренбергов и прочих. Этому потворствовал народный комиссар просвещения А. В. Луначарский, несмотря на протесты Ленина.

Как-то мы жили у матери наших жен в Немчиновке, под Москвой. Теща, женщина прямая и непосредственная, удивлялась:

– Ничего не понимаю, почему Малевич с Соней едят балык и черную икру, а Кацман с Наташей картошку без масла.

Малевич посмотрел на тещу:

– Почему? Да потому что Кацман бездарный, а я – гений!

Однажды мы с Малевичем встретились около памятника Пушкину. Малевич мне говорил: "Вот сейчас строй социалистический, потом будет коммунистический, а потом будет супрематически-абстрактный". Я посмотрел на него – глаза фанатика, – ну что нам спорить.

Он ничего не знал о марксизме, ничего никогда не читал. Он «делал» абстрактное искусство и им "торговал".

Меня он называл "касаткинским насекомым", имея в виду, что я был учеником Касаткина[32].

Споров у нас с Малевичем особых не было. Он меня считал бездарностью, а я его фанатиком и никчемным и, кроме того, жены наши были родными сестрами и любили друг друга, и это заставляло и Малевича и меня быть хотя бы внешне вежливыми.

Шли годы. После АХРа советское искусство твердо пошло дорогами реализма, искусство соединялось с социализмом, с живой жизнью рабочих и крестьян. Бессмысленность абстрактного искусства или, как называл его Малевич, супрематизм – разоблачался.

Все увидели, что "король оказался гол и глуп".

Малевич с Соней переехали обратно в Ленинград. У них росла дочь Уна. Малевич назвал ее так, имея в виду Установление Нового Искусства ("Уновас").

АХРР стремительно развивался, и зрители сотнями тысяч посещали выставки, посвященные жизни и быту рабочих, жизни и быту народов СССР, Красной армии и т.д.

Малевич со своим абстрактным искусством стал скверным анекдотом.

Жена Малевича Соня в Ленинграде заболела ужасающим туберкулезом легких. Стала кашлять и худеть. У Малевича собирались футуристы-абстрактники, курили, шумели без конца. Это было вредно Соне, она стала еще больше кашлять. Малевича кашель раздражал. Он забегал в комнату жены и шипел: "Перестань кашлять, ты нам мешаешь, перестань кашлять, иначе я тебя выгоню из квартиры".

Когда мне рассказали об этом хамстве, я сказал: "Это супрематизм в области нравственной".

Соня вскоре умерла, а Малевич быстро женился.

В 1932 году я приехал в Ленинград на открытие выставки "15 лет Советского искусства", где была полная победа реализма и где у меня висело 22 работы.

Малевич мне прислал записку: "Серьезно болен – мне нужна помощь. Вы теперь в славе, помогите".

Я был смущен запиской и вспомнил его теорию печени, но на этот раз он был действительно болен, и очень серьезно. Я уже забыл его нехорошее отношение к Соне. Я ему помог. Он начал делать архитектоны – какие-то абстракции для архитектуры, но болезнь шла дальше, и вскоре он умер. Вероятно, у жены Малевича сохранился мой портрет с него итальянским карандашом.

Не могу не записать – я видел в Третьяковской галерее нормальный пейзаж Малевича, очень хороший, тонкий по колориту. Малевич сам в себе убил художника.

Теперь в Америке и кое-где в Европе его вспоминают и признают его своим, т. е. художником буржуазии.

Кто же такой был Малевич? Что породило абстрактное искусство, откуда оно развивалось?

Малевич отразил гибель русской буржуазии, и, когда теперь погибает буржуазия Америки и Европы, естественно, она, как и Малевич, занялась абстрактным искусством – супрематизмом.

Действуют те же закономерности.»

Малевич умер рано. Кацман же прошел, как говорится, «огонь, воду и медные трубы» – репрессии, страх, смерть жены. По-видимому, психическая болезнь спасла его от Лубянки. И он оставил нам свои дневники, как осколок ушедших дней.

У Репина в «Пенатах»

Евгений Кацман часто бывал у «Ефремыча», как он ласково называл Ворошилова, и поэтому знал, что Сталин очень любил перечитывать письмо запорожских казаков турецкому султану. Он всегда носил его с собой в кармане кителя. Ворошилов рассказывал, что, когда бумага приходила в негодность, текст переписывали заново.

Картину Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» знают все. И вот что мы читаем в дневнике Евгения Кацмана: «Ворошилов говорит о том, что ночами он ведет беседы со Сталиным. Вчера он беседовал с ним об искусстве. Говорили о Бродском, говорили о Репине. Сталин сказал: "Торопятся наши художники. Надо сделать хорошую картину. Она будет иметь колоссальный успех. Нам бы своего Репина! Нам бы своих запорожцев!"».

После Великой Октябрьской революции Илья Ефимович Репин остался жить и работать в Финляндии (в «Пенатах»). Там и воздух, и вода, и небо – вся природа располагала к творчеству. В этом озерном краю еще до революции строили дачи Юсупов, Романовы, маршал Маннергейм и другие знаменитости. В Финляндии быт и культура связаны с двумя стихиями – деревом и водой.

Техника обработки дерева очень высока, дома строятся с комфортом, и каждый дом имеет свой оригинальный проект. Дом Репина очень уютен и оригинален. И у него там была прекрасная мастерская, где он создал много замечательных полотен.

В 1920-е годы граница СССР с Финляндией еще не была закрыта, но для Советского правительства Репина как бы не существовало. Живет в Финляндии – значит, эмигрант.

А Кацман все время внушал Ворошилову, что Репин – наш русский гений – не эмигрант, что он вернется в Россию обязательно, что для популяризации реалистического направления в искусстве нужно своеобразное «знамя», и Репин как нельзя более подходит на эту роль. И если советская делегация поедет к Репину, то Илья Ефимович согласится вернуться в СССР.

Доказывая заслуги Репина перед русским изобразительным искусством, Кацман писал в газеты статьи, которые не были опубликованы, готовил доклады, которые не были прочитаны, и так далее.

Но расскажу все по порядку.

В 1926 году дочь Ильи Ефимовича Репина Вера написала письмо любимому ученику Репина, советскому художнику Исааку Бродскому. Она писала, что Репин болен, может умереть, они очень нуждаются, и просила помочь своему отцу.

Бродский, живший в то время в Ленинграде, специально приехал в Москву и показал это письмо Кацману, который тут же пошел к Ворошилову и Луначарскому. И, по-видимому, уговорил Климента Ефремовича помочь организовать командировку художников в Финляндию к Репину. Кацман предложил послать в «Пенаты» его самого и трех его друзей, в которых он был уверен, – Александра Григорьева, Павла Радимова и Исаака Бродского. А Ворошилов, помня о письме запорожцев турецкому султану, сумел уговорить вождя отпустить художников в «Пенаты».

Советское правительство выделило на приобретение работ Ильи Ефимовича Репина две тысячи американских долларов. Получив заграничные паспорта, делегация художников отбыла в Финляндию.

июль 1926 года

«Он нас встретил в каком-то светлом сюртуке. Худенький, маленький, физически очень слабый, старенький Репин. У него было живое очень приятное лицо, но он едва ходил. Хотя ум его был быстрый, и память была очень хорошая. Он так обрадовался нам, что заплакал и сказал: "Это один из счастливых дней моей жизни"».

Дочь Репина Вера Ильинична (ей было тогда 52 года) потом вспоминала, что Репин очень волновался перед встречей, старался создать для гостей все удобства, организовать питание.

Обращаясь к своим гостям из СССР, Репин сначала называл их господами. Они возразили:

– Мы от этого обращения отвыкли.

– А как же вас называть?

– Товарищи.

– Ах, как это замечательно, – сказал Репин. – Товарищи, так ведь это равенство.

Отсматривая работы Репина, – а это были большей частью совершенно замечательные произведения, рисунки, акварели, работы маслом, – художники все время просили:

– Уступите нам вот эту или вон ту работу.

Он задумывался, потом говорил:

– Нет, это я не могу отдать, я буду делать большую картину. – И прибавлял: – Если я приеду в Россию, то буду переделывать свои работы и в Третьяковской галерее.

Но Кацман про себя заметил: Репин так слаб, что едва может удержать листок бумаги в руке.

«Лицо его было задумчиво, он как бы соображал, как он будет дальше работать? Мы поняли, что работать он уже не мог. Правда, правая рука его долго болела и раньше, поэтому он научился работать левой».

Огромная картина «Торжественное заседание Государственного Совета» сделана Репиным одной левой рукой, но мастеру тогда помогали его ученики Кустодиев и Куликов. Потом рука снова стала действовать, и Репин опять писал двумя руками, привязывая палитру к животу. Кацман все время, глядя на его больную руку, думал: «Боже мой, да ведь этой рукой сделаны шедевры живописи».

Члены делегации говорили с Репиным обо всем – о старых и новых художниках, о Советской власти, об эмигрантах, о секретах мастерства, о белогвардейцах, о великих мастерах всех времен и народов, о его личной жизни.

Кацман записывал, стараясь ничего не упустить.

– Что это вы все время пишете? – вдруг спросил Репин.

– Когда мы вернемся в СССР, – сказал Кацман, – я напишу статью о нашем свидании с вами и наших разговорах.

Он думал, что Репин запретит ему писать, но тот вдруг сказал:

– Пишите, пишите, когда я был молод, то тоже все записывал.

Первым делом в начале разговора Репин спросил:

– За что вы расстреляли Виктора Васнецова?

– Виктора Васнецова никто не расстреливал, он жив и здоров, живет в Москве. Хотите, мы вас соединим с ним по телефону?

«Наш ответ очень обрадовал Репина, и разговор сделался более задушевным и совершенно откровенным.

"А мне говорили, что у вас запретили искусство", – вдруг сказал Илья Ефимович. "Да кто все это вам рассказывает", – возмущались мы. Репин отвечал: "О, у меня очень талантливый корреспондент из Парижа, писатель Куприн". – "Он все вам врет, – говорили дружно мы. – Советское правительство все делает для расцвета народного таланта. У нас в стране, где нет эксплуатации человека человеком, расцветают все искусства – и балет, и музыка, и поэзия, и кино, и театр, и живопись". Репин слушал нас, и глаза у него все больше и больше становились веселыми. Он подарил нам свои фотопортреты и книги с надписями. Мы прожили у Репина три недели, это общение с ним было огромным событием для нас».

Когда Кацмана спрашивали, что такое счастье, он отвечал: «Счастье жизни – это встреча с гением».

Познакомились художники и с сыном Ильи Ефимовича, художником Юрием Репиным. Когда гости осматривали мастерскую Юрия и его картины, больная туберкулезом жена Юрия пожаловалась, что живут они очень плохо, буквально голодают. Тут же было принято решение помочь сыну Репина, и художники поехали в Гельсингфорс к посланнику России Лоренцу. Он разрешил пятьсот долларов из отпущенных двух тысяч потратить на закупку картин Юрия.

У Ильи Ефимовича члены делегации приобрели эскиз к картине «Царизм». Репин подарил им еще два эскиза, портрет Керенского и свой портрет с надписью: «Великий передвижник передает свою эстафету советским художникам, когда живопись соединилась с социализмом и коммунизмом».

А передавая портрет Керенского, он сказал: «Этот человек имел славу императора, а оказался ничтожеством».

«Мы гуляли около моря, вспоминали работы Репина, хвалили их. Он же махал рукой и говорил:

– Скверно, нет, это я сделал очень скверно.

– Нет, – смеемся мы, – вы нас не переубедите. Напрасно ругаете себя.

– Позвольте мне себя ругать хоть из вежливости, – говорит Репин.

Тогда Радимов прочитал стихи, ему посвященные, только что написанные им на морском песке:

Старый художник у моря живет сединой убеленный,

В море вскипают валы, волны как время бегут,

Старец думает думу о жизни шумящей как море,

Ветер искусству его вольную славу поет.

(П. Радимов, 1 июня 1926 г.)

Наступил наш отъезд. Упаковали картины, подали открытый автомобиль. Нас вышла провожать вся семья Репина. Стали прощаться. Репин всем пожимал руку».

Последнему он подал руку Кацману. Евгений Александрович поцеловал ее, а Репин поцеловал его в голову.

Вскоре Репин поделился впечатлениями от этого визита со своим старым знакомым, журналистом Безруких. Спустя много лет, 20 июля 1962 года, письмо было опубликовано в газете «Неделя»:

«Дорогой Павел Ефимович. Все Ваши милые послания и фотографии я своевременно получаю; на днях, получив Вашу последнюю фотографию, я даже усомнился: таким Вы брюнетом представлены – это делают черные волосы и черные глаза. А я до сих пор с удовольствием вспоминаю своих милых художников – гостей из России. Какой даровитый, интересный народ! Уж не говоря о Бродском. Радимов поэт, филолог, Григорьев – святая душа-человек, а Кацман какой подвижной, полный святого беспокойства художник! Да и чувствуется, что это уже другого покроя люди, и мы, т.е. я, например, уже не узнаем, что создадут эти активные деятели впоследствии.

Всколыхнется Россия лет через сорок и – что может показать миру новое потомство сильных с новыми запросами деятелей?

Несомненно их – говорю о художниках – доброжелательность и честность.

Ясно, что поворачивается вселенная стороной благочестия, и мрак и безобразие отходят в бездну забвения, пора, пора… и мир начнет оживать и богатеть. Довольно уже господства преступников.

Всего лучшего желаю Вам.

Ах, большое спасибо за книги – о Ленине, я читаю все и добираюсь до понимания этого человека».

В Советский Союз Репин не вернулся, он умер в 1930 году у себя в «Пенатах».

А летом 1944 года, несмотря на то что шла война, страна готовилась отметить 100-летие этого гениального художника. Кацман тогда долго болел и стал не нужен, утратил всякое влияние, – хотя, помня о дружбе Кацмана с Ворошиловым, его сделали членом-корреспондентом Академии художеств СССР.

В одном из дневников Кацман жалуется, что ему даже перестали присылать пригласительные билеты на выставки, не говоря уже о пленумах и заседаниях.

4 августа 1944 года

«…вчера приехал в девять часов вечера. Письмо Ворошилову в Кремлевской будке – принято. (…)

Вчера, как сегодня, в правительстве принимают решения об увековечении памяти Репина, – быть может, мое письмо пригодится? Быть может, Абрамцево отметят, о как это будет важно! (…)

Вот какое я ему послал письмо:

"Здравствуйте Климент Ефремович!

В день столетия Репинского юбилея шлю Вам благодарность за то, что Вы тогда, восемнадцать лет назад, помогли нам совершить эту историческую поездку к Репину.

Если бы не Вы, не состоялась бы тогда поездка, а юбилей столетия Репина не был бы такой полноценный.

Больной и совсем, совсем старенький (86 лет) гений русской живописи не приехал, но он был с нами, он был наш. Он встретил и проводил нас полный любовью к родине и твердо обещал приехать.

Мешали нам тогда дураки.

Сейчас великая победа Красной армии, всеобщий интерес и любовь к родине, к России, к Советской России, сделали Репина всеобщим любимцем.

Ох, как это важно! Как теперь правильно пойдет молодежь, без идиотизма европейских уродливых новинок, без разлагающего влияния большой Европы. "Изучение всего русского только начинается – оно даст новый величайший подъем нашего советского-русского искусства".

Дай бог здоровья, чтобы и впредь Вы помогали нам – людям советского искусства.

Почти два года я болен. Сейчас здоров, живу у себя в Абрамцеве и работаю с утра до вечера. Здесь в Абрамцеве жил Репин. Он здесь сделал первый эскиз «Запорожцев» и работал "Крестный ход", т.е. здесь была вершина его творчества.

Я внес предложение здесь устроить одно из заседаний репинского комитета, но мое предложение провалилось.

Это было бы красиво и педагогически благотворно.

Здесь работали Васнецов ("Богатыри", "Аленушка"), Серов ("Девочка с персиками"), Врубель, Поленов, Суриков, Антокольский, Левитан и другие.

Надо бы здесь в Абрамцеве, на большой дороге русского искусства поставить Репину памятник-бюст.

Здесь создавалась русская живопись, скульптура, архитектура, здесь сейчас живут Грабарь, Мухина, Иогансон и другие.

Мы уже десять лет сознательно связали свое советское искусство с искусством учителей, живших до нас в Абрамцеве.

Вот что я хотел сказать в замечательные дни юбилея Репина.

Всегда Ваш любящий Евг. Кацман".

Если письмо дойдет, – это последнее, что я мог сделать для Репина и для судеб советского искусства. Больше я ничего, кажется, не могу сделать.

Пусть теперь и Ворошилов с правительством ознакомятся, и МОСХ решают. Они хозяева и общественность. Я одинокий деятель искусства, поэт. Я вроде Суворова – меня не хотят замечать, и после моих побед меня вроде как в ссылку отправили.

Конечно, я (…) когда призывают – дерусь. Кира[33] должна сегодня привезти мой билет в Большой театр на торжественное заседание. Наверно, мне плохое место уделили, и те, кто вредил Репину лет 30–40, а теперь орут "Репин, Репин, Россия, а я-то, а мне-то…" развалятся в партере.

Конечно, многое я знаю… еще неизвестно – кончу ли я картину, неизвестно, добьюсь ли Абрамцевское заседание?

(…)Неизвестно, буду ли я здоров? Как опять уйду осенью во тьму депрессии… Известно только одно. Наташи[34] нет и не будет. Казалось бы, мрачновато? Но, несмотря на всю эту неизвестность, на душе не очень тяжело. Есть даже подходы, что, может быть, на этот листочек дневника впишу что-нибудь повеселее? Подожду день, два и закончу дневник».

Кацман рассчитывал, что хотя бы при подготовке к 100-летнему юбилею Репина он окажется у дел. Он упустил самое главное – искусство от художников перешло в руки бюрократической машины. Была сколочена группа, которая к себе никого не подпускала.

У власти в Академии художеств встали такие ничтожные люди, как министр культуры Михайлов, секретарь Академии художеств Сысоев, Кеменов, Томский и другие. Советское искусство стало коррумпированным и официальным. Все статьи, доклады, монографии были выхолощены и не соответствовали действительному положению дел. Ворошилов постарел и тоже был уже никому не нужен.

Кацмана не включили в Комитет по организации юбилея Репина. Сообщили ему об этом, как он пишет в дневнике, Авилов и Тихомиров: пришли к нему на дачу вместе с женами, но даже в дом не зашли, чтобы не затягивать объяснения. Грабарь и Иогансон также дипломатично выслушивали все соображения Кацмана, но ничего не предпринимали.

Они его просто списали, вскоре Евгений Александрович это понял.

А это ведь Кацман придумал сделать Репина символом советского реалистического искусства.

1944 г.

«Вчера был у Иогансона. Он меня принял в постели. Было уже поздно.

– Садись, – сказал он, когда я пришел в его пустую, без мольберта, мастерскую. – Садись. Хорошее кресло. На нем сидели Серов, Врубель, Репин и Антокольский.

Я сел и для начала высказал все свои мысли о заседании в Абрамцеве. О Репине рассказал ему. Он молчал. В комнатке при мастерской темновато. Лампочка давала больше тени, чем света. Иогансон потом вспомнил Репина, старое Абрамцево, новое Абрамцево и решил добиваться вместе со мной чествования Репина в Абрамцеве».

Они написали текст, дочь Иогансона Наташа отвезла письмо в Академию художеств СССР и передала секретарю Академии Сысоеву.

Но никакого чествования Репина в Абрамцеве не состоялось, никакого 100-летия Абрамцевского музея не было, не был поставлен и бюст Репину. Победила бюрократия. И Кацман пишет в дневнике:

«Если говорить по совести, почему тогда Репин не приехал, почему все не вышло? Да потому, что Репин был всех нас умнее. Он понимал, что леваки, а они были у власти и в правительстве, – все эти Бухарины и Мейерхольды – сделали бы свое гнусное дело, они заели бы Репина. (…)

Я не написал тогда в своей статье, что, когда мы приехали, Репин нам показал журнал – наш советский, кажется, «Крокодил», где на него была сделана гнусная карикатура. Будто бы Репин пришел в профсоюз просить работенку, а ему говорят: самим-то трудно найти. И чтобы как-то успокоить Репина, мы сказали, что дураков не сеют, не пашут, а они сами вырастают. Но ведь это были не дураки, а умные мерзавцы. Дураки – они не мерзавцы, а фанатики. Вот я что-то давно не вижу фанатиков русского искусства. Исключение – это Корин. Он по складу личности – фанатик русского искусства.

Это надо понимать, усвоить, иначе будут непозволительные поступки, обиды.

Очень много у нас за революцию накопилось обид, неодаренных руководителей, неодаренных руководимых…»

Фазаны, гречиха, клубника. У Сталина на даче

Климент Ефремович Ворошилов собирал картины советских художников и часто общался с самими творцами. Они охотно дарили ему свои произведения, сопровождая подарок трогательными надписями. Так что Ворошилов не только собрал огромную коллекцию картин, но и был лично знаком со многими художниками страны.

Он знал, что все стремились сделать портрет Сталина с натуры, но Сталин все время как-то обходил этот вопрос стороной и отделывался шутками.

В 1933 году Ворошилов уговорил вождя принять делегацию художников у себя на даче. В состав группы вошли Исаак Бродский, Александр Герасимов, Василий Сварог, Федор Модоров и Евгений Кацман. Встреча была назначена на 6 июля 1933 года; художники готовились к ней заранее. Накануне встречи у Модорова почему-то отказал телефон, а Василий Сварог заболел и, сославшись на недомогание, к Сталину не поехал.

В дневнике Евгения Кацмана подробно описана эта памятная встреча. Я привожу выдержки из дневника 1933 года, ничего не изменяя. Видно, что Кацман очень хотел, чтобы Сталин заметил его особо, но, с другой стороны, был предельно осторожен в своих высказываниях и действиях и находился, судя по записям, все 10 часов встречи в большом напряжении. В дневниках он неоднократно отмечал, что Сталин не любил болтливых.

8 июля 1933 г.

«У Сталина.

6 июля были с Бродским и Герасимовым у Сталина. Провели подряд, не разлучаясь, 10 часов, с 14 до 24 часов. Боже мой, 10 часов со Сталиным! Я писать не могу от избытка чувств, от огромной радости свидания с этим гениальным человеком.

Ну ладно, по порядку, надо записать разговор. Вот уже мемуары!!?

Телефон Модорова не действовал, и к 12 часам у меня собрались Бродский и Герасимов. За Герасимовым я сходил. Волновался, застану ли, потел от смеха и ругался от грязи и дождя. С утра со мной держали связь секретари Ворошилова. После 12 часов позвонил секретарь и сообщил номер машины.

Наконец мы в машине. Отъезжаем от нашего дома на Масловке. Через Москву, через Дорогомилово, через Кунцево в Зубалово в резиденцию Сталина.

Приехали к Ворошилову. Его домоправительница Лидия Ивановна с детьми завтракала.

– Где Климент Ефремович?

– Гуляют.

– Что же нам делать?

– Придется ждать.

Вышли в парк около дома, сели на скамейку и болтали изредка, увидим ли Сталина. Бродский выразил твердую уверенность. Я тоже. Скоро показался Ворошилов в русской рубашке. Как всегда, внес оптимизм. Нас усадили на скамейку, он не хотел раньше нас садиться. А меня сжал в своих железных объятиях и бросил на скамейку. Минут пять посидели, потом он пошел в дом. Вышел оттуда в фуражке и сказал:

– Ну пойдемте.

– Куда?

– К Сталину.

Боже мой, думаю, неужели к Сталину? О чем-то говорили по дороге, а я все думал об одном и том же: к Сталину? И даже поделился этими мыслями со всеми. Ворошилов сказал, как он волновался перед встречей с Губиным, с Шаляпиным, с Лениным, у которого первый раз остановился на ночь. Герасимов обратил внимание на человека, идущего сзади.

– Это свой?

– Свой, свой, – отвечает Ворошилов.

Наконец мы подошли к ограде. Я дико волнуюсь и радуюсь, и вспоминаю, как в 1926 году я так же волновался около ограды дома Репина в Куоккала, когда ездил в Финляндию. Ворошилов постучал. Нам открыли железные ворота, отдали честь, и мы у Сталина на даче. Хорошо здесь. Замечательная дача. Довольно большой дом, от которого идет стеклянная галерейка, кончающаяся маленьким домиком. Тишина. Ни одного человека. Здесь можно думать и умственно работать. Но эти темпы в страшном разрыве с шумной на весь мир деятельностью Сталина. Эта тишина на даче, в которой особенно грандиозен Сталин.

Идем к террасе, и вдруг спокойно, в сером костюме, в сапогах, с трубкой, спускается Сталин. Лицо ласковое, со спокойной улыбкой, все движения гармоничны, никакой нервозности, полное отсутствие экзальтации. Вероятно, Сталин максимально объективно воспринимает людей и события. Так волнуюсь, что не помню, как началась беседа; помню, как Ворошилов подошел к нему первый и представил нас, начал с меня. Пошли в глубь сада. Проходя мимо грядок клубники, Ворошилов охнул от размеров ягод. Сталин пошел к столу, над которым висела электрическая лампа и шнур со звонком. Ворошилов, Герасимов и Бродский стали рвать клубнику. Меня потянуло к Сталину, но Ворошилов сказал: "Идите рвать клубнику, а то я все равно свою не дам". Я пошел на грядку, а потом все вместе пошли к столу посередине сада, где Сталин, по-видимому, обедает под открытым небом. Расселись. Я дал Сталину каталог наркомовской выставки. Вокруг выставки и завязалась беседа. Заговорили о наших работах в каталоге, о Бродском и Герасимове. Сталину не очень нравится деревенская поза у Герасимова и соответственно лицо с движениями. Руки с движением, а рот закрыт. Немного остановились на глазах моего "Ворошилова" – почему они более глубокие, чем на самом деле?

Я сказал, что цвет глаз меняется. Вот у вас, Иосиф Виссарионович, мне кажется, черные глаза, а они янтарные с черным ободком в действительности. Бродский спросил о своей работе. Сталин сказал, что он плохо знакам с его творчеством.

Встал Сталин – ну что, чайку попьем? Позвонил в звонок. Быстро подошла опрятно одетая, с хорошим цветом лица, но некрасивая женщина, домработница. Быстро принесла самовар, миску с клубникой, кувшин молока и сахар. Герасимов стал разливать чай и по ошибке налил чай в кувшин, полный молока. Сталин опять позвонил и сказал домработнице – ошиблись, вы налили молоко в чай.

Хохотали все. На одной стороне Герасимов и Бродский, в конце стола Ворошилов, на другой стороне Сталин и я. Я сознательно садился ближе к Сталину, чтобы беседовать в лоб, чтобы высказать все, чем каждый мыслит и дышит.

За междометиями и короткими фразами, связанными с чаем, клубникой и прочим, мы вели себя по тому расписанию, которое я написал в Москве и которое мы коротко обсуждали вместе с Бродским и Герасимовым. Забросали следующими вопросами (вернее, я говорил, изредка Герасимов и Бродский) о том, что у нас нет в стране художественного суда, что у нас нет передачи опыта, что с каждым днем – прямо катастрофа. Бродский сказал, что тот вуз, который сейчас имеется в Ленинграде ниже дореволюционной школы. Говорили мы о том, что академию необходимо иметь в Москве и в Ленинграде, и что необходимо отдать академию в руки реалистов. Все остальное – бесполезно.

– Кого сделать ректором? – спрашивает Сталин.

– Назначьте Бродского, – говорю я.

– А я против, – говорит Ворошилов. – Когда же он будет работать?

– Ну так что, Бродский? Вы настаиваете? – говорит Сталин.

Останавливаемся на Бродском. Заговорили о Музее Социализма, о том, что нам необходима наша Советская галерея, причем выставка "15 лет художников РСФСР" и "15 лет Красной армии" пошли бы в основу этого музея.

Сталин: "Надо же РСФСР и СССР; надо искусство Украины, Узбекистана, Закавказья – всех народностей". Этот вопрос не заставил на себе задержаться, не возникло возражений. Говорили о том, что для создания обстановки, где бы процветало мастерство, необходимо создать лучшим мастерам авторитет. Выделить группу художников, поставить в центре внимания и стабилизировать их имена и звания.

Сталин сказал, что это мы сделаем, это сделать необходимо. Я спросил, не находите ли вы необходимым организацию комиссариата искусства. Сталин сейчас же ответил – нет, нет, это нам не надо, пусть свободно развивается, пусть никто не мешает. Ваше дело, художников, вольное, а комиссариат свяжет. Я сказал, а ведь вот Перикл 42 года руководил демократическими Афинами и искусством Афин. За 42 года создали, благодаря упорству государства, величайшие, непревзойденные шедевры искусства. Не помешал Перикл, а помог. Вот, тов. Сталин, будьте нашим Периклом.

– Вот Ворошилов ваш Перикл, – сказал Сталин с улыбкой.

– Да, Климент Ефремович очень много сделал, принес огромную пользу, художники больше всех обязаны Ворошилову. Очень большую ясность внес Ваш лозунг – социалистический реализм.

– Почему? – спрашивает Сталин.

Я понимал, что со словами надо обращаться бережно, вставлять куда нужно.

– Уделите немного внимания нашим делам искусства, и пышно расцветет наше искусство, не хуже, чем в Афинах.

Заговорили о необходимости заграничных поездок.

– Это необходимость, – сказал Сталин. – Ведь мы послали 50 000 ученых и инженеров за границу, на учебу. Мы на это истратили 250 миллионов рублей, но это чепуха по сравнению с тем, что получили только благодаря этому, так хорошо и быстро построили пятилетку. Художников обязательно надо послать за границу – это необходимость.

Говорили о том еще в связи с заграницей, что послать надо только тех художников, которые не для собственного развлечения катаются за границу, и только реалистов, чтобы они, вернувшись, принесли пользу СССР.

Заговорили о формализме. Сталин спрашивает с хитрой и ласковой миной, что такое формализм. Опять берем каталог и говорим на примерах Шевченко, Штеренберга и других. Вот видите, Иосиф Виссарионович, здесь не важны идеи и чувства, а важны особые технические приемы, красочные пятна и т.д.

– Это никуда не годится, – говорит Сталин. – Нужен живой человек, живой цвет, живая вода, движение, нужно все живое, вот какие нам картины нужны, вот какое искусство нам нужно. Портрет должен быть похож. Непохож, значит, плохо, и это не портрет.

Говорили о реализме в искусстве, и кто возглавляет.

– Аркадьев!

– Что за человек? – спрашивает Сталин.

– Вот Климент Ефремович вам скажет, – говорю.

– Балда Аркадьев, – говорит Ворошилов.

Товарищ Сталин:

– Ну а что надо сделать главное у себя?

Тут я задумался.

– Ну, ну, – говорит Сталин, – Кацман начал петли делать?!

– Нет, – говорю, – я петли никогда не делаю, а дайте мне 15 минут.

Сталин называет фамилии: Мутных, Трофимов, Славинский. Все они не твердые люди, но больше всех Сталина удовлетворил Славинский. Он знаком с искусством, он объединяет, он организатор.

– А что такое организатор, он имеет вожжи, со всеми в хороших отношениях? – спрашиваю я Сталина.

– Организатор – это человек, который объединяет около себя людей, отбрасывает негодных, легко общается с коллективом и борется с противником. Конечно, организатор не может быть со всеми в хороших отношениях.

Это я специально, чтобы потом Перельману рассказать мнение об организаторах гениальнейшего из организаторов.

– Есть, – прибавил Сталин, – организатор, который сразу около себя сбивает все сто человек, а есть, который отталкивает спокойно 98, оставляя только двоих, а потом, через некоторое время, опять сотня собирается. Возможно в организации собирать народ, объединять вокруг себя, а не отталкивать.

Заговорили о Бродском как о главном кандидате на главу искусства.

– Вот у него как раз с литературой неважно, – говорит Сталин. – Он не объединит, не соберет вокруг себя народ. Я читаю его стенограмму, слов много и так, и эдак, а смысла мало. А то так будут говорить и Фадеев, и этот кубанец, как его – Ставский.

– Нет, – говорю, – я за Ивана Михайлова, он прекрасный человек. Герасимов и Бродский очень помогли нам. Чудесный человек, на редкость полезный.

– Ты слышишь? – говорит Сталин Ворошилову.

– И еще, – говорю я, – одни вещи: вот Бродский и Герасимов вроде как не хотят об этом говорить, а я стою на том, что именно со Сталиным и надо говорить об этом.

Сталин повернулся ко мне и вплотную стал смотреть на меня.

– Я хочу рассказать о наших коммунистах. Нехорошие у нас коммунисты – легавые. Личного примера не дают, не так себя ведут, чтобы быть авторитетом, а как раз наоборот. Я не хочу всех огулом осуждать, есть и честные.

Ворошилов мне подсказывает:

– Лехт и Вольтер.

– Да, Лехт, – говорю я, – и Вольтер.

– Да, – говорит Сталин, – много людей пролезли в партию. Это хорошо, что вы мне рассказали. А как вот у вас Богородский? А? В лидеры лезет, немного чего-то не так. А?

Говорили еще о прессе.

– Наша пресса об искусстве – враждебная советской линии, она прививает нам дурные вкусы и, наоборот, замалчивает о том здоровом, что надо бы культивировать.

– А, – говорит Сталин, – наша пресса (пролетарская) замечательная, мы знаем нашу прессу.

Когда я ему говорил о фокусах, то вспомнил его речь на съезде колхозников, где он сказал, что Октябрьская революция сделала большевиков партийных и беспартийных.

– Так вот, я хочу выступить сегодня как беспартийный большевик.

– Правильно, правильно, – сказал Сталин.

В общем, он раза три, четыре говорил о правильных моих умозаключениях. Так вот, когда мы говорили о прессе, он вспоминал:

– Ведь в прессе мы вычеркнули слова партийный и беспартийный большевик.

Смеется.

– Но вы сознательно не отказываетесь от этих слов?

– Конечно нет, ведь это слова главы государства. Вот какая у нас пресса.

Ворошилов говорил:

– Ну, мы Сталина закидали вопросами, уж очень много вопросов, а о позировании?

– Нет-нет, – говорит Сталин, – надо выделить новое и главное, что я считаю академией художеств. Где помещение?

Я говорю:

– Запомните, Мясницкая, 21.

– Что там сейчас?

– Все что угодно: промышленное предприятие, полиграфический институт, где готовят уродов издательства книги и плакатов.

– Надо это все к черту выселить, надо здание вернуть в первоначальное состояние, – говорил Ворошилов.

– Ну что ж, давайте пройдемся, – предложил Сталин.

Пошли, посмотрели гречиху, целая аллея в парке Сталина. Потом ознакомились с частью парка, где Сталин разводит фазанов. Видели курицу, которая вывела из яиц фазанов.

– Мы их съедим, когда вырастут, – говорил Сталин.

Глядел на уже выросших фазанов. Самцы очень красивы, самки серые, застенчивые, прятались в кустах. Сталин рассказал, что самки вывели фазанчиков, а самец их поклевал. Пошли к площадке, где играют в городки.

– Ну что, партию сыграем? – спросил Сталин.

И деловито стал выбирать палки, долго метился, и мы стали играть в городки. Генерал был из ГПУ, Богданов, молчаливый молодой человек. Ворошилов говорит:

– Ну что, как разделимся?

– Нет, – говорит Сталин, – делиться не будем, пусть они своим отрядом будут, а мы своим.

Сталин играл лучше всех. Его палка настигала сверху и разбивала фигуры. Когда Сталин прицеливался с палкой, его лицо становилось подчеркнуто энергичным и красивым, мне нравилось, что у него бывает такое лицо. Словно он сражается на партийных съездах, а здесь палкой сшибает не чурки, а троцкистских, меньшевистских оппортунистов, белогвардейцев и прочих врагов. У Сталина вообще красивое лицо, а в игре особенно. Я играл безобразно плохо, немного лучше к концу. Ворошилов меня обучил на самой игре. Он нас быстро обогнал, и игра началась для нас весьма плачевно. На три фигурки меньше. Мы все разгорячились, вспотели. Сталин Герасимову говорил:

– Ну, Тамбов, действуй, Козлов, разворачивай.

Мне при редких удачах:

– Ого, Кацман хитрит, напоследок оставляет настоящие удары.

Наконец они кончили.

– Вы и в городки, и везде побеждаете, – сказал я Сталину.

Он, вытирая шею платком, сказал:

– Ну что, пойдем обедать.

Богданов крикнул что-то по направлению к дому, куда мы все пошли. Помыли руки. Накрапывал дождь. Мы немного подождали, а потом пошли на верхнюю террасу, где был накрыт обед. Каждый взял по прибору, и пошли вниз на крытую террасу. Ворошилов, неся свой прибор перед собой, сказал:

– Вот бы грохнуться.

Пришла домработница, и мы быстро сели за стол. Ворошилов, сидя за столом, сказал:

– Вот художники считают, что у вас красивое лицо.

Сталин заметно покраснел.

– Вот, – продолжал Ворошилов, – сегодня в «Правде» была напечатана твоя фотография. Где "Правда"?

"Правду" долго искали. Наконец нашли. Сталину фотография понравилась. Подали щи, закуски, колбасу, икру, сливочное масло, шашлык из свинины с картошкой, что-то такое с фазанами и еще что-то вкусное. Было вино, потом дали водку и шампанское.

– Ну что же, давайте примемся за щи, пока не остыли, – сказал Сталин. – Пока закусим.

Закусили. Потом разлили щи. Сталин взял в руки колбасу и стал крошить в щи. Я сказал, что и здесь хочу быть сталинцем, и тоже накрошил вареной колбасы. Потом Сталин покрошил себе в щи чесноку, и мы все покрошили.

Щи действительно оказались очень вкусными. Потом ели, кто чего хочет. Я съел шашлыка из свинины с картошкой. После, уже в Москве, Бродский спросил, пробовал ли я копченую колбасу. Я сказал:

– А что, вкусно?

– Ого, – сказал Бродский и сделал такое лицо, что я понял, что дело нешуточное. На перемене блюд Герасимов рассказал один анекдот, второй, третий. Всем очень понравилось. Сталин, смеясь, рассказал два – один про аппендицит, второй про себя: если Молотов – Скрябин, то Сталин – Бетховен. Потом Сталин прочел послание украинцев турецкому султану; эту бумажку Сталин всегда носит при себе, и когда она портится, ему эту бумажку переписывают. Мы несколько раз поднимались, чтобы уйти, но Сталин нас не отпускал. Заговорили про сионизм. Между прочим, разговор как-то зашел про сионизм в искусстве. Я сказал, что страсть везде одна и та же – половая. Сталин сказал:

– Прав Кацман.

Герасимов незаметно делал наброски. Бродский сделал минутный набросок со Сталиным на фоне вечернего пейзажа с луной. Пили за советское искусство, за Сталина. Сталин предложил выпить за меня. Рассказал, что был у меня в мастерской и что у меня очень хорошие работы. В половине двенадцатого уже Сталин предложил тост за русский народ:

– Давайте выпьем за советский народ, за самую советскую нацию, за людей, которые раньше всех совершили революцию. За самую смелую советскую нацию. Я специалист по национальным делам. Я кое-что в эти дни прочитал. Я сказал как-то Ленину: самый лучший народ – русский народ, самая советская нация. Центр революции – Москва. Если крепка Москва, то крепко дело революции. На армию не надейся. Восток обманет, как только дрогнет Москва. Москва разнесет Восток вдребезги. Выпьем за советскую нацию, за прекрасный русский народ.

Было около двенадцати.

– Ну что, ребятки, пора двигаться домой, – сказал Ворошилов.

Мы поднялись, вышли в сад.

– Сейчас машину вызову, – сказал Сталин.

– Зачем, – говорит Ворошилов, – здесь недалеко.

– Ну уж нет, пешком я вас не пущу. Машину, Богданов!

Машина появилась мгновенно. Кто-то, как эхо затихающее, передавал друг другу указание о машине, и сейчас же подошла, сверкая фонарями, машина. Мы еще жали руки Сталину. Герасимов еще говорил последний анекдот. Сталин сказал, что за ним пять анекдотов, что, однако, Тамбов заговорит Козлова авансом. И мы выезжаем, и через 5 минут у Ворошилова. Играли на бильярде, потом в доме Ворошилова пили нарзан, спорили о Яковлеве. Я его не признавал, а все остальные ругали. А Ворошилов говорил, что я завидую. С нами поехал какой-то Петя[35]. Перед отъездом Ворошилов его ругал за то, что этот юноша не сходил на выставку.

– Черт знает, какой бандит вырастает; не успел, видите ли. Ну а где успел быть?

В два часа ночи мы подвезли этого опереточного юношу к дому правительства. Поехали обратно, и лопнула шина. Стало совсем светло. Шофер домкратом (стал поднимать) машину, но домкрат оказался мал. Какой-то прохожий, помогая, лег на живот. Наконец залез под машину; говорил, что очень любит машины. Забавные существа – эти черти, захотели бескорыстно помогать. В 4 часа утра я приехал домой. Следующий выходной день мы рисуем Сталина. Еще за столом, когда зашел разговор об АХРе, Ворошилов и Герасимов говорили о больших заслугах АХР.

– Это верно, – сказал Сталин, – но терпеть не надо ни АХР, ни МОСХа… Надо теперь сколачивать группу советских настоящих мастеров и вести за собой фронт.

Говорили о преследованиях со стороны РАБХа. И о том, что мы все, и Герасимов, и Бродский, и я, насильственно гримировались в классовых врагов.

– Это было и больше не повторится, – сказал Сталин. – Мальчишки заблудились. Помнишь, – обращается он к Ворошилову, – года четыре назад кончал молодой парень вуз. В международной политике многого не понимает, прямо – чем не Гитлер, а в своей специальности дуракдураком. Мы это маленько перевернули и исправили.

Сталин делает жест ладонями, как бы что-то поворачивает.

– Но мы с международной политикой как-нибудь справимся в ЦК, а вот наукой занимайтесь как следует, приобретайте знания.

Мы приставали к нему с вопросом, знает ли он языки.

– Немного немецкий, – и прибавил: – Довольно хорошо знаю историю человечества.

Не помню, я что-то сказал про Ленина.

– Ленин, – сказал Сталин особенно нежным голосом, – он ведь был у нас единственный.

Он так проникновенно и ласково сказал, что было ясно, как он его любит и почитает, и сразу стали мне глубоко противными все подозрения оппозиционеров о ревности Сталина к Ленину. Для меня стало ясно, что Сталин, как любимый ученик, преклоняется перед Лениным. Во время игры в городки, когда кто-нибудь из нас задавал вопрос, Сталин повторял: "Все имеет свои законы". Эту фразу он повторил несколько раз. Когда говорили о левацких художниках, Сталин деловито спросил, кто из них лидер. Мы ответили:

– Давид Штеренберг.

– А вот помнишь, – обратился он к Ворошилову, – ведь Ярославский защищал леваков.

Заговорили о стариках. Герасимов сказал, что он страшно любит своего отца, которому сейчас 87 лет.

– Да, за этого старика нам пришлось заступиться, – сказал Ворошилов.

– Люблю хороших стариков. Дайте вашу руку, Герасимов.

Здесь любопытно то, что многие представляют (Сталина и Ворошилова) в виде живых схематических справочников по марксизму-ленинизму. Это сплошная бездарная фантазия. И именно Сталин и Ворошилов очень человечны и эмоциональны, и именно (благодаря) этой человечности и эмоциональности советское государство успешно развивается. Человек-схематик и справочник скверно бы управлял государством – сухо и бездарно, скучно и мертво. Я спросил у Сталина:

– Связан ли вкус с мировоззрением?

– Конечно связан, – сказал Сталин.

Это для меня очень важное замечание, так как я убежден, что не может быть разрыва между мыслями и чувствами. И я часто в своих речах на это указывал».

С момента встречи прошло четыре месяца. Оказывается, все это время вокруг посещения художниками Сталина кипели страсти. То, что они рассказали, не удовлетворило художественную общественность, считавшую, что от нее что-то скрывают. Читаем дневниковые записи.

3 сентября 1933 г.

«Да, кстати, о встрече со Сталиным. Бродский целиком Богородскому рассказал всю беседу, вплоть до отзыва Сталина о Богородском. Зачем? Я думаю, что право рассказывать свою беседу со Сталиным надо иметь особенное. Впрочем, не знаю, сейчас прав я или Бродский? То содержание беседы, которое имело место, – величайшее благо для судеб искусства, и, значит, содержание беседы знать необходимо, но желает ли этого Сталин? От излишней ли подозрительности, но у меня есть мысли: может быть, наша болтовня дошла до Сталина? Он сказал, с болтливыми больше не хочу иметь дела».

4 сентября 1933 г.

«Григорьеву я прочел встречу со Сталиным, чтобы прекратить поток неправильных мыслей и сведений вокруг нашей беседы со Сталиным. Богородский всюду и везде трещит и трещит. На Григорьева мое чтение произвело большое впечатление не только тем, что записано, но и моим отношением к тому, как я реагировал на Сталина».

7 сентября 1933 г.

«Когда уходили из Наркомпроса, в вестибюле встретил Бубнова. Здороваемся. Перельман, Григорьев, Мешков и я. Перельман пригласил Бубнова посмотреть свою работу. Я рассказал ему, что засиделись у него в Наркомпросе и говорили о Музее искусств СССР. Все высказались за это, тем более, сказал я, и Сталин отнесся к этому благожелательно. Но только с поправкой на РСФСР и СССР. Бубнов не дал мне договорить, как вдруг впал в повышенный тон, глаза вытаращил и сделал их враждебными и стал кричать:

– Сталин за, а я против. Я нарком, и надо со мной советоваться, а вы вот бегаете по Москве, болтаете, художников будоражите.

Я его перебил:

– Помилуйте, я только что приехал. Ничего я не болтаю и по Москве не бегаю.

Бубнов:

– Я еще вот на каком-нибудь общественном собрании хорошенько вас отхлестаю.

Я говорю:

– Но ведь дело же не в болтовне, а дело в музее. Музей ведь нужен, и вы за него; значит, надо было вынести решение о том, чтобы произведения не разбазаривать.

– Да, да, – говорит Бубнов, – конечно, не разбазаривать.

В это время кто-то остановился, слушая нас. Бубнов крикнул на него:

– Проходите, чего вам тут нужно? Нет, нет, вы, художники, болтуны; вот, например (он показал на Григорьева), у меня на заседании я уже не знаю, как говорить, потому что, ей-богу, боюсь, что разболтает.

Я говорю:

– Андрей Сергеевич, давайте все-таки при свидетелях договоримся. Бродский рассказал Богородскому, а тот болтает и болтает, ну а я тут при чем? Согласитесь, наконец, со мной.

– Я не про вас говорю, а надо научиться не болтать. Это никуда не годится.

Поговорили об обманувшем нас Моссовете, поздоровались с подошедшим Эйзенштейном (откуда он появился в вестибюле?).

Бубнов говорил с Мешковым о каком-то заказе. Разошлись дружески. Но меня эта беседа очень разозлила. Значит, я оказался прав. Бродский и Герасимов проболтались, и ничего хорошего из этого не выйдет. Правда, про меня Бубнов будет меньше сочинять, я в этом отношении теперь выступил очень удачно. Бубнов, между прочим, начатый тон сбавил – сначала он не соглашался со Сталиным, а потом сказал, что Сталин, как глава, во все может и должен вмешиваться.

Да, эта история заставляет меня все же согласиться с Бубновым и совсем не согласиться с Бродским и Герасимовым. Зачем Бродский рассказал Богородскому? Теперь Бубнов прав: все говорят, все знают, но нарком ничего не знает. Конечно, это ни к черту не годится. Надо будет как-нибудь посоветоваться, может, рассказать Бубнову беседу со Сталиным? Имеем ли мы право? Ворошилов лично подписал разрешение написать свой портрет и сделал это недавно. Если бы он очень негодовал, то не подписал бы. Это во-первых. Во-вторых, все же неизвестно, может быть, ничего особенного не будет в реагировании Сталина и Ворошилова. Не надо спешить в этом деле. Письмо Бродскому я послал, и это правильно, хоть сейчас надо сократить болтовню. Ну ладно, посмотрим, как дело пойдет дальше».

На этом абзаце можно и точку поставить. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, видно, что Кацман, несмотря на страх, писал все предельно точно и ясно. И понятно, что Сталин уже в 1933 году готовил уничтожение Бубнова и других, уже тогда он с ними не считался. Прошло еще несколько лет, и почти всю верхушку, руководившую культурой, отправили в тюрьмы или расстреляли. Не осталось никого и ничего. И только память – в дневниках Кацмана.

Фотографии

В мастерской Нисс-Гольдман на Масловке во время съемок фильма «Ленинград – ноябрь», режиссер Андреас Шмидт, 1989 г. Слева направо: А. Шмидт, Нисс-Гольдман, Е. Одинцов

Нина Ильинична Нисс-Гольдман, Снегири, 1960 г.

Любимица художников Людмила Алексеевна

В квартире у Д. Штеренберга Лев Бруни, 1937 г.

Художник Девинов-Нюренберг на этюдах, 1931 г.

Семья Нероды: Геогргий, Юра, Наталья. 1937 г.

Мемориальная доска на доме в Чернигове

Георгий Нерода и Вячеслав Андреев у макета памятника Ленину. Ростов-на-Дону, 1930-е гг.

Александр Павлович Кибальников и другие художники рассматривают скульптурные карикатуры Федора Решетникова Студенты ВХУТЕМАСа. В центре профессор В. Фаворский, над ним Григорий Гордон, во втором ряду слева Александр Дейнека

Таня Хвостенко, 1934

Верхняя Масловка, 1933

«Бубновый валет», 1941 г. Слева направо: Рождественский, Лентулов, Кончаловский, Куприн, Машков, Осмеркин

Жены художников, работавшие в детском саду и столовой. Слева направо: Рая Коробова, директор сада Дина Николаевна, Мария Коршунова, Лидия Валева

Архитектурный проект городка художников, 1932 г

Верхняя Масловка, 1933

Верхняя Масловка, 1933

Верхняя Масловка, 1933

Верхняя Масловка, 1933

Верхняя Масловка, 1934

Действительный член Академии художеств СССР Е.А. Кибрик

Александр Павлович Кибальников перед установкой памятника Маяковскому в Москве

Валентин Валев за работой

Академик Георгий Григорьевич Нисский

Верхняя Масловка, 1934

В мастерской на Масловке у сына Штеренберге, Додика, художника-графика, 2002 г.

Интерьер мастерской художника-графика Давида Давидовича Штеренберга. На фоне портрет жены Д. П. Штеренберга Маруси, 2002 г.

В гостях у П. Котова. Верхний ряд: Кожевникова с подругой; далее слева направо: А. Пластов, Т. Гапоненко, А. Григорьев с сыном, учительница музыки, …, И. Котова, Т. Хвостенко, Ф. Богородский, …, Э. Гапоненко и др., 1940 г.

В гостях у П. Котова. Слева направо: Э. Гапоненко, Н. Короткова, Б. Яковлев, П. Котов; первый ряд: Василек Богородский, И. Котова, С. Рянгина, С. Разумовская

Празднование юбилея Пушкина. Второй слева – Г. Нерода

Братья Александр и Петр Смолины

Примечания

1

Сын Веры Араловой Джим сыграл роль негритенка, сына героини Любови Орловой, в фильме «Цирк».

2

Когда дом разбирали, я купила часть его, перевезла к себе на дачу в Пески и построила из него мастерскую, в которой работаю и сейчас.

3

Алексей Кокорекин умер от черной оспы, начав вспышку этой болезни в Москве. Вспышка была быстро подавлена.

4

До войны, в 1939 году, к нам на дачу перебралась семья моего дяди по матери, талантливого графика, архитектора, члена «Мира искусства», прекрасного музыканта Сергея Грузенберга. С моим отцом его связывала крепкая, искренняя дружба. К сожалению, Сергей Николаевич умер в 32 года, в расцвете сил. Его сын Александр Грузенберг стал потом известным скрипачом.

5

Польская армия, созданная на территории СССР.

6

Сохранены авторский стиль и орфография.

7

Татьяной Васильевной спасены более 300 памятников, и в их числе Государственная Третьяковская галерея, храм Василия Блаженного на Красной площади, здание Сената, Грановитая палата, Малая Арсенальная башня в Московском Кремле, Донской, Зачатьевский, Ново-Алексеевский, Знаменский монастыри и много другое.

8

Художник, преподававший в школе, Дмитрий Иванович Бесперчий, блестяще окончил Академию художеств в Петербурге, учился у К. П. Брюлова. Впоследствии в Харькове у него учились такие выдающиеся художники, как Г. И. Семирадский, С. И. Васильковский, П. А. Левченко. Из Борисовки вышли известные живописцы Н. И. Сидоренко, В. Н. Костевич, Н. В. Подгорный, М. И. Кольницкий. Многие из них были учениками И. Е. Репина.

9

Иван Львович Бруни.

10

Поэт Михаил Матусовский.

11

Павлович имеет в виду бюст А. И. Солженицына, который с 1965 года лепила Нисс-Гольдман. Нина Ильинична про эту свою работу говорила, что ей удалось передать природный ум писателя, хотя у него невыразительное «бабье» лицо.

12

Цитата из Библии.

13

Мария Вениаминовна Юдина, известная пианистка.

14

Наталья Решетовская, первая жена Солженицына.

15

М. В. Юдина.

16

Надежда Павлович.

17

Михаил Чехов.

18

Н. Решетовской.

19

«Раковый корпус».

20

Так Нисс-Гольдман называла Солженицына.

21

Так выразился Солженицын, когда получил одобрение своей рукописи Твардовским.

22

Бюст Солженицына.

23

Анна Александровна Бруни.

24

Солженицын и его жена.

25

Нисс-Гольдман собиралась сделать скульптурный портрет Солженицына в граните.

26

Речь идет о Н. Решетовской.

27

О какой статье идет речь, мне неизвестно. – Т. Х.

28

Мария Сергеевна Рафалович, мать Софьи Михайловны, второй жены Казимира Малевича.

29

Наталья Михайловна Рафалович, младшая дочь М. С. Рафалович, жена Евгения Кацмана.

30

Вера Михайловна Рафалович, старшая дочь М. С. Рафалович.

31

Вера Сергеевна Рафалович, сестра М. С. Рафалович.

32

Народный художник Касаткин, член АХРа, был председателем художественного совета Музея революции. На этот совет была возложена задача борьбы за идейное, полноценное реалистическое искусство, для искоренения «футуристического уродства». На одном из таких заседаний Касаткин выступил против футуристов, беспредметников, кубистов, сезаннистов – словом, формалистов всех толков. Его взволнованная речь прервалась внезапной смертью. В этом совете Е. Кацман был секретарем, именно поэтому Малевич и дал ему кличку «касаткинский насекомый». (Прим. авт.)

33

Дочь Е. А. Кацмана.

34

Жена Е. А. Кацмана.

35

Приемный сын Ворошилова.

Content

Татьяна Хвостенко
Московский Монмартр. Жизнь вокруг городка художников на Верхней Масловке. Творческие будни создателей пролетарского искусства

Из воспоминаний Татьяны Хвостенко

Как появились первые дома художников

Обитатели Масловки

Наши дворники

Столовая, клуб и женсовет

Наши соседи Никоновы

Такие разные «высокие гости»

Яков Айзикович Рапопорт

Пивная «Радимовка»

Любимые натурщики Масловки

Почетный гражданин города Иваново

Наш сосед сверху – Георгий Васильевич Нерода

Кукольный театр

Наташа Сац и Наташа Розенель

Владимир Васильевич Нерода

От Харбина до Парижа

И еще о Харбине

Юрий Георгиевич Нерода и кое-что о памятниках

Федор Семенович Богородский

1937 год. Памяти друзей

Михаил Александрович Кузнецов-Волжский

Николай Сергеевич Козочкин

Николай Михайлович Ромадин

Фридрих Карлович Лехт

Георгий Григорьевич Нисский

Маринисты

Александр Алексеевич Коробов…

…и Комитет по охране памятников

Константин Гаврилович Дорохов и «капустники»

Василий Васильевич Крайнев

Давид Маркович Девинов-Нюренберг

Василий Семенович Сварог

Домовая летопись

Дмитрий Аркадьевич Налбандян и наша мастерская

Москва осенью 1941-го

Евгений Евган, его дочь Ира и Иван Максимович Семенов

Анатолий Андреевич Пассан-Сапков

Константин Александрович Вялов

Третьяковская галерея и Каракалпакский музей искусств

Самуил Яковлевич Адливанкин

Плакатист Алексей Кокорекин

Аркадий Александрович Пластов

Александр Павлович Кибальников

Пески – поселок художников. Наши соседи

Александр Васильевич Куприн

Владимир Александрович Васильев

Александр Александрович Дейнека

О моих авантюрах и тех, кто был рядом

Как я взрывала Манеж

Художник Виктор Попков

Московская средняя художественная школа

Известный портретист Всеволод Филимонов

Братья Смолины

Несчастливая дача

Семейство Эйзлер

Ефим Эйзлер

Абрам Эйзлер, его жены и дети

Елизавета Эйзлер

Война и эвакуация

После войны в Песках

Абрам Эйзлер и Корней Чуковский

Абрам Эйзлер и нелегальная литература

Аркадий, муж Маши

Семья Хвостенко и Павел Корин

Богомазы из Борисовки

Училище живописи, ваяния и зодчества

Александр Хвостов-Хвостенко

Отец, каким я его помню

О моей сестре Тане

Владимир Хвостенко

Михаил Хвостенко

Мой отец Василий Хвостенко

Павел Корин

«Исход православия из Кремля» Павла Корина

Американский друг

Письмо в прошлое

Из рассказов Нисс-Гольдман

Нина Ильинична Нисс-Гольдман

Портрет Белобородова

Друзья в беде

Петр Митурич

Вера Мухина

Георгий Мотовилов и его племянник

Забытый художник Сергей Михайлович Романович

Невыносимый гений. Виктор Петрович Киселев

Лев Бруни и Бальмонты

Надежда Павлович и Александр Солженицын

Евгений Кацман и его дневники

Немчиновкой навеяло…

Три художника и Казимир Малевич

У Репина в «Пенатах»

Фазаны, гречиха, клубника. У Сталина на даче

Фотографии

Примечания