Артём Ляхович

Дырка

Художественное электронное издание

Художественное оформление Алексей Иванов

© Ляхович А. В., 2021

© «Время», 2021

* * *

– На кого похож Леонардо да Винчи? – спросила учительница, желая услышать «на Бога».

– На кота! – крикнула девочка.

– На собаку! – поправила ее другая. – На ризеншнауцера!

Из школьных будней

Глава 1

Здесь

Впервые о Дырке он услышал в детстве, когда остался ночевать у дяди Лекса.

Лёник тогда мелкий был, восемь лет, и не очень понимал, почему у дяди Лекса, а не дома, с мамой-папой, как всегда.

– Так безопасней, – говорил папа.

– Почему?

– Почему-почему…

На него смотрели, как на дурачка, и объясняли, как дурачку, – медленно и детскими словами: «Злые дяди… сделать плохо…» Лёник дурачком не был и поэтому, наверное, ничего не понимал.

– А вы со мной тоже там будете?

– У дяди Лекса кроватей не хватит, – отвечала мама.

– У дяди Лекса полно кроватей, – возражал Лёник, хоть и знал, что зря. Они с родителями говорили на разных языках, в которых были почему-то одинаковые слова.

Вообще-то он был не против ночевать у дяди Лекса: там красиво, как в аэропорту, и мечи висят, самурайские и всякие, и тигр еще есть. Чучело то есть. Лёник его Жориком прозвал, а почему – и сам не знал. Наверное, потому, что тигры рычат, а Жорик очень рыкучее имя.

Вот под этим Жориком он и услышал о Дырке. Ему постелили на диване, и Жорик скалился на него сверху и мог запросто перегрызть Лёнику горло, хоть он и чучело, и Лёник сто раз повторил себе: «Жорик – чучело, Жорик – чучело…» И вообще – это же не Шерхан какой-нибудь. Это добрый тигр. Добрый тигр…

И Лёник прыгал с ним по джунглям, тыкался в тигриную шерсть дыбом и спрашивал то ли мысленно, то ли вслух: «Ты же добрый тигр?» – и все никак не мог этого понять, хоть Жорик-хан вроде бы и не делал Лёнику плохо…

Потом он выпрыгнул из джунглей обратно. В этом «обратно» не было ничего, кроме темноты и голосов за стеной.

– …Никто с ним церемониться не будет. О Дырке забыл?

– Тихо! Охренел – вслух о таком?

– А кто слышит?

– Аввы Дворского сын дрыхнет в соседней комнате…

– Та ну…

Голоса стихали, а потом снова возобновлялись, как радио с помехами. Они были и знакомыми, и незнакомыми – каждый был похож на дяди-Лексин, и Лёнику казалось, что много дядей Лексов говорят сами с собой. Поэтому он и думал потом, что ему все приснилось.

– …Коту под хвост! Что останется, а? Вот скажи мне, что останется? А? Одна Дырка?

– Ну что ты за человек-то? Пасть свою перекрести…

Вначале Лёник решил, что он успел набедокурить и где-то в чужом доме сделал дырку. Или что они нашли эту дырку и подумали на него. Но потом понял, что он тут вообще ни при чем. Сон куда-то делся, и Лёник слушал, ничего не понимая и не желая понимать.

– …Не докопаются. Это тебе не Дырка.

– Тихо ты! А если они сами?

– Та ладно!

Потом все исчезло, и дальше уже было утро – в большой и чужой, как аэропорт, дяди-Лексиной комнате. И Жорик скалился на месте.

И мечи висели, где им надо.

И мамы с папой не было.

Папы не было и после. Его забрали в какое-то предварительное, пока Лёник скакал на Жорик-хане и слушал про Дырку.

А мама была заплаканная, как рева-корова. Она нервно гладила Лёника, и это было неприятно – будто ее руки били током. Лёник дергался и хотел удрать, а она все равно держала его и гладила.

Точно так же она гладила его и потом, когда папа умер в этом предварительном.

И Лёник точно так же дергался, но уже не пытался удрать.

* * *

С тех пор утекло много воды. Так много, что Леонард иногда задумывался, можно ли того мелкого Лёника считать собой. Ему казалось, что в память каким-то макаром проникли воспоминания совсем другого существа – с другими мозгами, чувствами и другим всем.

Настоящий Леонард начался, когда Лёнику было лет пятнадцать-шестнадцать. Так чувствовал настоящий Леонард, или Лео, как его чаще звали. Он тогда стал слушать ту музыку, интересоваться теми вещами и вообще вариться во всем том, что ощущал как свое я. «Я – это…» – и дальше можно было подставить любую часть нового мира Лео: группы Kawai Hunts, SuperБожичи, «Радосмак», сагу о Бобромире и волнующую высоту Боброго Дела, совершенно новую, взрослую и серьезную, не похожую ни на что прежнее.

Лео не фанател, как некоторые, – не носил бобриный хвост, не забивался родовыми татухами, не пел, выпучив глаза: «Мы вам еще покажем». Такие вещи не стоит петь где попало, считал он. И вообще, быть бобронавтом несерьезно. Это как к новому и взрослому подходить по-старому, по-малышовому. Будущее Боброго Рода – не показуха и не шутки; и уж тем более не шутки – мировая опасность. У Лео даже холодело где-то внутри, когда он думал обо всем этом.

К Великому Бобру он старался относиться без бабского обожания и даже иногда поругивал его за вялость. (Все-таки Лео был уже пацан будь здоров, и у него были свои мозги, а не только повторялка, как у многих.) Но то, что шевелилось и щемило в нем, когда он соприкасался с родным, бобриным, было ново и пронзительно высоко, иногда даже слезы подступали.

Лео знал, что это лучшая его часть, самая взрослая и благородная; она же оживала в фильмах, когда кто-то умирал, или целовался, или встречался после разлуки, или прощался навсегда. Это была очень внутренняя, интимная часть, и о ней, наверное, не знал никто, кроме хозяина. И жаль, потому что другие части нравились ему гораздо меньше.

Ему было кисло от показухи бобронавтов, но и очень хотелось как-то рассказать другим людям о внутреннем, лучшем Лео – только не так, как бобронавты, а как-нибудь иначе, чтобы взрослое не стало детским и глупым. Но у него не получалось. Внутренний Лео уходил на дно, как только к нему приближались слова. Или вытекал из них, как вода из сита.

Лео подозревал, что у него просто нет человека, подходящего для таких разговоров. В школе было несколько чудил, которые говорили и вели себя так, будто они мудрые старички, живущие в шкуре подростков, но Лео не любил выпендреж и не общался с ними. От их понтов у него кружилась голова. Друзей у него было много, но в разговорах с ними внешний Лео всегда лез вперед, выдавая себя за внутреннего, и внутренний не успевал опомниться. Лео даже думал – может, в каждом из них тоже сидит кто-то внутренний и тоже не может пробиться и поэтому все они кажутся такими дураками?

Но думать так было обидно, потому что тогда получалось, что все люди друг друга вообще не знают и думают обо всех неправильно. Вот если бы «внутренним людям» можно было бы общаться напрямую, выключая наглых «внешних», чтобы не лезли, когда не надо…

* * *

В одну из первых своих попыток напиться (не до отключки, но все-таки) Лео кое-что узнал.

Как раз перед тем он видел во дворе кошачий хвост и попу, выглядывающие из-за дерева. Пушистые такие, няшные, в зеленой травке. И впервые в жизни решил сфоткать и запостить котика. Котище эффектно так разлегся, вальяжно, как они умеют, и Лео тихонько подбирался к нему, чтобы не спугнуть. И когда увидел его целиком, громко матюкнулся.

Котик был безглазый и весь в муравьях.

Матюк услышала Стелла Запашная:

– Ты чё?

– Кот сдох, – объяснил Лео и снова матюкнулся зачем-то, хоть уже и не хотелось.

– Какой кот?

– Не знаю. Вот валяется…

– Ну и чё прикольного? Я, когда живые, больше люблю.

Они тогда отрывались всей компанией у одного парня. Почему-то Лео было тоскливо, хоть на луну вой. Девчонки ставили одну за другой песни, которые, может, в другое время и сошли бы, а тогда прямо нервы кипели от них, и от ржача, и от фальшивых улыбок, и от всего, что там было. И вот этот кот, няшный с попы и дохлый с головы, засел у Лео где-то в нервах и вонял там – с каждой песней все сильней.

– Ты чё-о-о? – взвыло несколько глоток, когда Лео выключил «Ты меня бум-бум, я тебя цём-цём…» и включил «Родину-Бобродину». – Это неприкольно!

Пара голов закачалась в такт «Родине», но Мотька Тыдыщ подсел к ноуту, и из колонок снова полез «бум-бум».

– Э-э-эй! – В глазах у Лео вдруг потемнело. – А ну включил обратно!

– Ты в неадеквате? Кому тут надо твое это?

Внешний Лео рванул на помощь внутреннему и заматерился так, что внутренний обалдел. Кто-то говорил про него – «колбасит», «развезло», а вокруг стоял ржач, всеобщий горластый ржач, и внутренний Лео хватался за свою внутреннюю голову и задыхался от стыда, но ничего не мог сделать с внешним, и уже в лицо и в грудь ему лупилось что-то похожее на кулаки, а за руки держали чьи-то другие руки и тащили куда-то, куда Лео не хотел тащиться.

– Пойдем, а? – гудел знакомый голос. – Не поймут они, а? Пойдем, брат. – И Лео брел куда-то, где не было кулаков и ржача.

Его вел Дося Черныш, тихий бобронавт из тех, кто всегда носил хвост, даже в спортзале. Лео не любил Досю, считал его бобриность показухой, но сейчас было не до того.

– Вэ-а-а-а! – ревел он на кухне, размазывая кровь и слезы, и говорил что-то Досе… а может, и не Досе, а неизвестно кому, и Дося просто попался под руку.

– Ты это, – утешал Дося Лео, – ты не думай, а? Они мелкие еще, тупые. Разве они понимают «Бобродину»? Это всё вреднюки!

– Чьи? – недоверчиво спрашивал Лео. – Осландские?

– И осландские, и мировые тоже.

– Что, и Тыдыщ вреднюк?

– Да не Тыдыщ вреднюк, – терпеливо объяснял ему Дося, – а просто… вреднюки нам это внушают, чтобы всех растлевать, понял? Они растлевают нашу молодежь в полном отпаде от родовых корней! Чтобы мы забыли, кто мы, и не подняли бобриного взора. Понял? И получается, что нас растлевают этой попсой, а мы ее хаваем и растлеваемся, потому как она нам чужая и там одна бездуховность в ней, понял?

Лео не понимал, почему «бум-бум» чужой, если это отечественный лаунж-панк, и почему Дося добровольно растлевается вместе со всеми. Но ему было все равно. Он не знал, кто в нем говорит – внешний или внутренний Лео, и просто вываливал Досе все подряд, и оно лезло из него легко, как из полного мешка.

– А знаешь что? – сказал Дося, когда Лео выдохся. – Я понимаю тебя, брат. Реально понимаю, сто пудов.

Дося был непривычно серьезен, и Лео притих.

– Это внешнее, или как его там… Да, ты прав, оно все загораживает. Я вот тоже реально не такой, какой с тобой тут треплюсь. И Тыдыщ не такой, и все. Ты прав. А не прав ты в том, что внутренние души не могут общаться, чтобы внешние не загораживали. Могут. Вот прям как ты говоришь – душа в душу и чтобы все понимать. Но это только в одном случае…

– В каком?

– Если их повяжет общая идея. Великая идея. Бобрая Идея. Тогда они ее все вместе переживают, и получается, что они как братья или даже еще ближе. Мы, когда поем ту же «Бобродину» или «Мы вам еще покажем», знаешь… – Дося сладко зажмурился. – И ты тогда как мысли читаешь и чувства тоже, и мы все как одно целое. Я не могу это словами… Вступай в бобронавты – поймешь сам.

* * *

Так Лео стал бобронавтом.

Ему по-прежнему не нравилась показуха, и эти марши по бульвару Самопожертвования, и эти крики на весь Боброполь, которые назывались пением, и хвост он носил только в школе и на мероприятиях… но Лео честно старался быть как все и ждал этого волшебного единения, которое их бобровод Валидуб назвал эгрегором, – «когда много я становятся единым мы».

Лео ощущал, и очень ясно ощущал, такой эгрегор: когда все впускают в себя высоту Боброго Дела и чувствуют, что они на стороне света, а свет – на их стороне, и вместе они сила, и пусть враги лязгают зубами, потому что…

Он даже всхлипывал, представляя себе такое единение, против которого (он понимал это) – против которого бессилен любой враг и любое зло. И еще он понимал, что всем героям всех историй не хватало именно такого единения, и поэтому они все гибли, и добро торжествовало только морально, а этого Лео всегда было мало, отчаянно мало. Добро должно торжествовать так, чтобы… чтобы и атома от врагов не осталось! А из наших чтобы никто не умер и все были счастливы. Все-все до единого, и на меньшее Лео был не согласен.

Он знал, что это детские мысли, но чувства в них вливались совсем не детские – острые и высокие, как флагшток, даже голова кружилась от них. И это он тоже знал совершенно точно.

Но у бобронавтов не было ничего подобного. Лео боялся себе это проговорить, пока наконец не устал увиливать от внутреннего Лео и не признал: бобронавты отличаются от любой тупой тусовки только тем, что присобачили себе Бобрую Идею, которая шла им как лифчик носорогу.

Все свои надежды Лео возлагал теперь на боевую бобродружину, куда мог вступить, когда ему стукнет восемнадцать. Но и в дружине было все то же самое, и военная форма не приближала эгрегор, а только отдаляла его в какую-то совсем уж дальнюю даль. Лео вообще не представлял, как эгрегор сочетается с командами и с «так точно».

А может, он просто устал от этого лета, самого дурацкого лета в его жизни, набитого экзаменами, ночным висением в гугле и непонятками с мамой.

* * *

Раньше она не мешала его бобриной жизни, но и не вникала в нее (а Лео иногда хотелось, чтобы эгрегор начинался с мамы). Она не поддерживала и отца – Лео смутно помнил, как они ругались и мама кричала: «Всю семью угробить хочешь?»

Одной из причин, толкнувших Лео в бобронавты, был стыд за Авву Дворского, вреднюка и правокача. Лео знал, конечно, что тот искренне заблуждался, но не мог осмыслить – как отец, такой умный и образованный человек, не понимал, что восставать против Боброго Дела плохо? Ведь это так просто, даже маленькие дети понимают. И в школе учителя всегда косо поглядывали на Лео и только в старших классах, когда тот пошел в бобронавты, стали улыбаться ему и здороваться за руку.

Он никогда не говорил об этом с мамой, но думал, что ей тоже стыдно за отца и она стесняется говорить о нем. И еще Лео думал, что мама будет рада сыну-дружиннику…

Но маму как подменили.

– Не лезь! Это тебе не игрушки, как в школе! – отчитывала она его.

– Какие игрушки? – изумлялся Лео. – Это же Боброе Дело!

Мама кривилась и говорила дикие вещи:

– Будет война – первым попадешь под удар. Не лезь! Твой отец тоже всюду лез и…

– Какое «тоже»? Как можно нас сравнивать, ма?

– Он – твой отец…

– И что еще за война? Кто на нас нападет-то? Боброплемя самое сильное на планете!

– Почему обязательно «на нас»… – бормотала мама.

– А как тогда?.. Ну что ты несешь, мам, сама подумай! Бобры никогда не нападали и не нападут! Это наша родовая сущность! Сильные не нападают, а защищают слабых и невиновных! Ты же все это в школе проходила, ма, ну как с иностранкой какой-то говорю, честное слово…

Лео чувствовал себя скверно, будто ему пришлось высаживать маму на горшок или кормить ее с ложечки.

* * *

Первое задание студент и дружинник Леонард Дворский получил в ноябре. Задание было совсем простым: его отряд помогал охранять очередной митинг. Лео волновался, но боевое крещение прошло мирно, как он это и внушал маме, и теперь ей было нечем крыть.

Он впервые видел столько людей, отринувших Боброе Дело. Лео не знал, что их так много. У митингующих были совершенно обыкновенные лица, торчавшие из обыкновенных капюшонов и воротников. Дружинник Дворский искал в них печать мировой опасности и не находил ее. Он знал, что потом, после митинга, кого-то из них брали настоящие боброкопы, и не понимал, что ему думать – то ли завидовать профи, умеющим распознать эту печать, то ли…

Сочувствовать вреднюкам и правокачам – это было бы совсем странно, но Лео почему-то относился к ним как к больным, из которых надо повыгонять инфекцию, и они снова станут здоровыми и безопасными.

И вообще ему стало казаться, что люди ничем особенным не отличаются друг от друга. Как это и почему, он не мог объяснить даже самому себе. Ведь ясно, что кто-то умный, кто-то дурак, кто-то добрый, кто-то злой, но дело было совсем не в этом. Умом Лео понимал, что враги отличаются чем-то, чего не видно глазами, но это-то его и смущало…

Как бы там ни было, разочарование усиливалось, и Лео оставался дружинником Дворским только для того, чтобы держать марку перед мамой. Неизвестно, сколько бы он еще кис на митингах, если бы на одном из них все-таки не возникла непредвиденная ситуация, как это называлось в уставе дружины.

Лео не понял, как и почему она возникла. И потом, когда читал и смотрел новости, тоже ничего не понял. Из них выходило, будто такие ситуации повторялись все время, а Лео знал, что она была впервые. Для него это выглядело так: вдруг на ровном месте кто-то начал кричать, и этот крик запустил какой-то механизм, от которого люди, стоявшие спокойно, забегали, завертелись, и за считаные минуты все превратилось из митинга в панику, которой ни в коем случае нельзя было допустить.

Дружинники изо всех сил пытались что-то делать, и Лео тоже хватался за чьи-то плечи и спины, но не сильно, чтобы никого не зашибить. Вскоре толпа поднаперла, оттеснила его от ребят, и Лео уже думал только о том, как бы его не придавили. В давке он услышал хлопки, которые вживую звучат совсем не так, как в фильмах, и их не сразу узнаешь. Он понял, что это, когда кто-то стал падать – то там, то здесь, и первой мыслью было «надо им помочь», а уже второй – «ведь и меня тоже могут…». Мысль «кто стрелял?» возникла только потом.

Лео бросился к одному из упавших, и в этот момент рухнул грузный мужчина, бежавший наперерез. Он вряд ли хотел сделать что-то Лео, просто там все неслись куда попало, как атомы в броуновском движении, и все орали, но этот не просто орал, а грохотал, как рупор. Осев на мостовую, он изрыгнул семиэтажное, перекрыв всех:

– В Дырке поговорим, в Дырке!

В памяти Лео хорошо отпечатался этот момент – и само слово «дырка», и то, как на него отреагировали отдельные люди в толпе. Невозможно описать, что это была за реакция, но Лео каким-то стереоскопическим, как у мухи, зрением увидел, что вот этот, этот и этот – они понимают раненого толстяка и знают, что это за Дырка.

И кажется, боятся ее.

Он не успел ни осмыслить это, ни оказать помощь: ногу вдруг разорвала боль, будто лопнула кость и разбрызгалась осколками в теле. Эта боль и небо, вдруг опрокинутое набекрень, – последнее, что помнил в тот день Лео.

Глава 2

Там

Все началось утром, когда Алька услышала за стеной мамин-папин разговор:

– …И чем они мотивируют свой отказ?

– Как всегда. В связи со сложной ситуацией в стране… тра-та-та… вы нам не нужны. Ну, так они не говорят, конечно… Говорят: советуем быть осторожней… Попса им нужна, как этот кот Давинчи. Прет из всех дырок…

Котов Алька любила. И знала, что не все взрослые разделяют ее любовь. Например, вот как так можно говорить о коте – «прет из всех дырок»?

Во-первых, кот не пролезет во все дырки, что за глупости такие?

Во-вторых, ну и что, что прет? Может, он голодный. Эти Давинчи ему, видно, и шкурок колбасных жалеют. А вискас он только во сне видел…

Алька тут же стала мечтать себе котячьи сны: голубое небо, солнышко с розовинкой, как в пять утра, и вокруг – накрытые столы с вискасом, только маленькие, специально для котов. Выбирай какой хочешь…

Но папа прервал ее мечтания:

– Стенд ап, Лиса Алиса! В школу пора.

– Па, а где этот кот? – спросила Алька.

– Какой кот?

– Ну этих, как их… Давинчей.

Пару секунд папа смотрел на нее. Потом переглянулся с мамой.

– Вот ушки на макушке, а! Не кот, а код, Алиса. Код. Это такая… такой шифр с секретом. Не всякий сможет прочесть. А да Винчи – это был такой великий ученый и мудрец. С бородой, как у меня, и еще длиннее.

Алька надулась. Чего смешного, спрашивается, если кот голодный? Ну и что, что этот бородатый научил его какому-то шифру? Тем более ученый кот заслуживает хорошего обращения…

Через пять минут, когда сонные пары́ развеялись, она уже понимала, что никакого кота нет и не было, и дулась еще сильней. За завтраком Алька схлопотала от папы обидный титул царевны кислых щей – за капризы.

Разобиженная на всех и вся, она топала в школу.

«Ну и что, что кота нет? – решила Алька по дороге. – У всех нет, а у меня будет. И кот да Винчи будет, и пес. Как же коту без пса?»

А всем было известно: раз Алька что-нибудь решила, обязательно так и будет, хоть ты тресни.

* * *

Пес да Винчи оказался компанейским парнем с густой-прегустой шерстью. Лохмы закрывали ему глаза, и было непонятно, как он видит. Алька очень любила эту породу, хоть и не знала, как та называется.

А вот с котом было сложнее.

– Он ученый, – говорил ей пес, виляя кренделем. – Таинственная личность. Ходит сам по себе.

– По цепи кругом? – спрашивала Алька.

– И по цепи тоже. Ходит и шифрует, шифрует шифры всякие. Его хозяин Большая Борода не разрешает ему с кем попало дружить.

– Разве я кто попало? – хныкала Алька.

– А вдруг бобры пронюхают? – строго отвечал пес.

Алька притихла. Бобров она боялась. Давно еще, когда она была маленькой (а сейчас-то она о-го-го какая большая!), Алька случайно услышала по телику, что те едят живых розовых деток, и страшно испугалась. Потом она с гордостью говорила девчонкам в садике, что с ней была Истерика. Так сказал папа. Алька помнила Истерику – добрую белую тетю с прохладными руками. «Какие уколы, вы что? Успокойте ребенка, и все», – говорила Истерика, обнимая Альку. Той хотелось, чтобы она побыла с ней еще, но Истерика ушла и больше не приходила. А Альке запретили смотреть телик, но все равно оттуда каждую неделю слышалось про бобров – что те злые, вредные и хотят всех убить.

– Ты защитишь меня? – спрашивала Алька у пса, и тот с готовностью тявкал:

– Я их покусаю! Ррр-гав! У них будут попы с дырочками!..

Мама отнеслась к псу неоднозначно.

– Прекрати разговаривать сама с собой! – говорила она Альке. – А то я тоже сойду с ума.

– Ма, так я же не с собой. Я же с псом! – объясняла Алька маме, но та морщилась и бормотала: «Дефицит общения? Надо поговорить с их учительницей…» (Сама с собой говорила, между прочим.)

В общем, они с псом стали беседовать, когда рядом никто не крутился – ни мама с папой, ни всякие там. Так было даже лучше – понятнее, что пес говорит. А говорил он разное. О куклах, о роликах, о детской помаде и тенях, которые совсем как настоящие, взрослые; о маленьких щенятках, таких смешных и классных; о злых бобрах; о новом купальнике, который Алька втихаря натягивала под майку, хоть лето давно прошло и обновка не была никому видна… И конечно, о коте.

– Он большой-пребольшой, – говорил пес. – Такой прям большущий!

– Как тигр?

– Ну нет. Он же не тигр, а все-таки кот. Как… как вон тот, который в витрине «Детских грез» на Большой Патриотической, помнишь? Но чуть-чуть больше.

Алька была очень довольна, что ее кот больше полосатого котяры, на которого она всегда оглядывалась.

– Он пушистый?

– О-о-очень! Такой мягкий-мягкий, и в него так приятно зарыться носом…

– А усы у него длинные?

– Длинные-предлинные! Длиннющие! И такие крепкие, тугие, как веточки. На них иногда птицы садятся – всякие там синицы или воробушки. Когда кот спит, они думают, что это кустик такой, и садятся.

– А он их потом ест?

– Нет. Ему очень хочется, но он знает, что это нельзя, и не ест.

– А его можно увидеть?

– Можно. Но только в темноте, – говорил пес, переходя на шепот. – Когда еще немножечко видно, но уже ничего не видать. Как вечером, когда ты ложишься в постель. Вот как раз в это время он ходит по комнатам, проверяет, нет ли там бобров.

– А что он с ними делает? – шептала Алька, зажмурив глаза.

– Не знаю. Может, ест, а может, превращает в хороших. В наших.

– А как он проходит в комнаты? Ведь все закрыто?

– Так он же не простой кот, а ученый. Все коды знает, все шифры. Подойдет к двери, промурлыкает шифр секретный – и опля! Готово!

Алька жмурилась и видела, покрываясь мурашками, как по комнате плывет сгусток сумрака, большой и пушистый.

– Вот он! Видишь? – еле слышно шептала она.

– Ви-иж-ж-жу… – доносилось сквозь темноту.

Алька ныряла туда, как в бассейн, и растворялась в лиловом тумане, где все было так, будто ничего не было…

* * *

Микрофоны гнусно фонили. Сквозь уши будто тащили колючую проволоку, и та еще зудела там, как комар.

Долговязая девчонка из параллельного стояла на сцене и растерянно смотрела на звукорежа дядю Фэрика, колдующего за пультом. Время от времени она пыталась декламировать «Трепещите, враги! В этот день…», но тут же умолкала. Штефа, их классная, кусала губы. В этой битве человека с машиной человек явно проигрывал.

Алиса уже отрепетировала и подбегала к маме.

– Ну как? Нормально? – кричала она сквозь рев.

– Что?

– Я спрашиваю – нормально?

– Что аморально, доченька?

– Нор-маль-но?!

Мама махнула рукой – пойдем, мол, отсюда.

Алиса кивнула и вприпрыжку помчалась к выходу. У нее было изумительное настроение. Ни дождь, ни фонящие микрофоны не портили его. Она предвкушала утренник и все-все-все, что на нем будет: взгляды, прикованные к ней, тишину, свой звенящий голос, холодок под ложечкой… Когда она декламировала «И победою славной навеки…», она чувствовала, как делается взрослей и красивей прямо на глазах, и чувствовала, что все другие тоже это чувствуют…

Капли дождя обжигали ей горящие уши. Это было странно, и Алиса засмеялась, раскинув руки.

– Телячий восторг, – сказала мама, открывая машину. – Ну что, поехали?

– Минутку! – раздалось сзади.

Алиса оглянулась, и мама тоже. К ним бежали какие-то люди – парень и девушка.

– Минутку! Ты… Алиса Норская?

– Да, – скривилась Алиса. Она не любила свою фамилию.

– Что вы хотели? – спросила мама.

– Мы только что беседовали с ваш… с вашим директ… – говорила девушка. Она запыхалась и глотала слова. – Меня зовут Божен… а… а это Радик. Мы с теле… видения…

– Нашего, городского?

– Нет, центрального. Канал «Родина-плюс». Мы… видели твой ролик в сети, и… в общем, мы очень-очень хотим пригласить тебя, чтобы ты прочитала у нас свое замечательное стихотворение, и оно тогда прогремит на всю страну, представляешь?

– Постой, – мама повернулась к Алисе, – ты что, все-таки выложила видео в сеть?

Алиса почувствовала, что ее уши сейчас зашипят – так они раскалились.

– Ну… эээ… в общем, да.

– Как же так, Алиса? О чем мы договаривались?

– Ну… ну мам! Там уже знаешь сколько просмотров? Почти миллион за неделю! Оно имеет такой успех… и я же не могу так… ну мам!

– И очень правильно, что выложила! – вмешался парень. – Страна должна знать своих героев! Такие стихи вообще должны звучать отовсюду, я считаю! Сейчас они играют огромную роль в сплочении…

– Алиса! Что ты наделала… – мамин голос вдруг зазвучал серо, будто его присыпали пылью. И дождь тоже сразу стал серым и уже не обжигал, а неприятно холодил уши. – Я же говорила тебе… Ну написала, ну ладно. Ну прочитаешь на утреннике…

– Утренника не будет, – сказала девушка. – То есть он будет, но без Алисы. Мы уже обо всем договорились с директором. Она прочитает свои стихи у нас, и трансляцию покажут здесь…

– Нет. – Мама села в машину. – Она не поедет.

– Ма-а-а!.. – вырвалось у Алисы.

– Садись в машину, быстро! Простудиться хочешь? Извините, – сказала мама журналистам. – Я знаю, что вы не виноваты, но…

– Я с тобой не поеду! – крикнула Алиса. – Я с ними!

– Поедешь. Пока что я твоя мать, а ты несовершеннолетняя. Везде эти летучие отряды, в Ослобурге черт-те что творится…

– Ничего, мы найдем выход из этой ситуации! – сказал парень. – Не переживай, Алиса! Не прощаюсь с тобой!

– В машину! – сказала мама так, что Алисины мокрые ноги сами втащили туда хозяйку, сжавшуюся в пристыженный комок.

Хлопнула дверца, и Алису вдавило в сиденье, будто она взлетала на орбиту.

* * *

Конечно, она была виновата, потому что обманывать – это не айс. Но… За этим «но» стояло очень много всего – Алиса даже не могла разобраться, где там что. Или не хотела.

Вот чего она точно очень хотела – так это попасть на телевидение. Почему? Да нипочему! Просто хотела, и все. Найдите такую, которая не хотела бы. Ну, кроме мамы, да. Хотя сама небось не отказалась бы, если б ей предложили… Просто завидует и все, потому что никаких стихов никогда не писала и…

Алиса знала, что несправедлива к маме. Но и та была несправедлива к Алисе! Раз уже такой успех – смирись и съезди с ней в Ослобург! Так нет – начинает вот это вот, да еще и на глазах у Божены и Радика. Между прочим, Алисины стихи выражают самую сущность происходящего! И еще они исключительно важны для духовного подъема нации. Так сказал директор, и учителя тоже что-то такое говорили. Некоторые даже плакали. И чего мама боится?

Честно говоря, Алиса совсем не была фанаткой духовного подъема нации. И сущность происходящего у нее выразилась почти случайно. До того она пописывала стишки и публиковала их в сети – в основном про любовь и про тающие искры звездной страсти. Их автор прозывался Барбариской, и эта Барбариска сдохла бы со стыда, если бы кто-то сличил ее с Алисой.

Шедевр, сделавший ее знаменитой, был первым Алисиным опытом в гражданской лирике. Просто тогда училка по национальной идее была в ударе и рассказала им всю правду про бобров, которую они слышали миллион раз, в каком-то новом, шокирующем ключе. Она говорила с ними, как со взрослыми, и завалила их фактами, от которых даже приколисты Бурдак и Каракис притихли и весь класс вдруг отключился от непрерывного ржача, которым давился на уроках, и училку буравили десятки застывших, потемневших глаз, а она хлестала их словами, красная, как кровь героев…

Тогда-то и совпало сразу несколько обстоятельств.

Первое. Алиса вышла с урока притихшая, как и почти весь класс, и не улыбалась до самого вечера.

Второе. У нее было не все в порядке по нацидее, и она попробовала реабилитироваться.

Третье. Училка зачитала стихотворение Льва Ослянина, написанное в бобриных застенках, и Алиса подумала, что она может лучше. (Впрочем, эту мысль у нее вызывали почти все стихи, которые они проходили в школе.)

Так или иначе, но на следующий день она декламировала свое творение на нацидее, которая была у них ежедневно. И потом еще раз – для училки по родслову, которую рыдающая нацидейка позвала в класс, и потом еще – для завуча, и еще – для директора, и потом еще много-много раз… Алиса предвкушала успех, но не думала, что он будет таким оглушительным. Она стала звездой на школьном небосклоне, потом на городском, потом на сетевом – и вот уже пришла очередь и всей страны.

Единственные, кто не разделял всеобщих восторгов, – ее родители. Мама скривилась, когда выслушала Алисин шедевр, и указала ей на неуклюжести, о которых Алиса и сама знала, но, кроме мамы, их все равно никто не замечал. После дифирамбов нацидейки мама долго и тревожно говорила с папой и потом строго-настрого наказала Алисе не выкладывать ее шедевр под настоящим именем. Алиса угукнула, но было поздно – она, опьяненная всеобщим восторгом, записала его на видео и… Не пропадать же такой записи? Она для нее красилась полдня… а когда Алиса накрасится – она тянет лет на семнадцать. А то и на все двадцать.

И теперь мама сидит с ней в одной комнате и молчит. Вот-вот приедут телевизионщики – на «Родине-плюс» решили ради такого дела сгонять к ним домой, – и Алиса, нарядная, сияющая сразу двумя красотами, живой и нарисованной, не знает, что ей думать и чувствовать.

– Мам, ну чего ты так за меня боишься? – гундосит она. – Ведь все равно я всю правду написала…

– Почему так боюсь? Ну например, потому, что ты теперь станешь объектом ненависти миллионов людей.

– Я?.. Ты про бобров?

– Я про людей. Остальное не имеет значения.

– Что не имеет?

Мама махнула рукой. Потом спросила:

– Ты читала комменты под видео?

– О да-а-а. Там такой срач развели, я просто в шоке…

– А теперь представь, что все эти тролли – не тролли, а люди. И что они встретили тебя…

Алиса хихикнула. Но вышло не айс, потому что она таки представила себе это и у нее получилось что-то похожее на тот самый рассказ нацидейки…

Заиграла мобилка. Это были телевизионщики; они подъезжали, и Алиса в сто пятый раз кинулась к зеркалу.

Через двадцать минут она, глядя влажными глазами в камеру, декламировала:

Этот грех не омыть ни водою,

Ни слезой, ни моею строкою.

Этот грех можно смыть только кровью –

Злой бобриной дымящейся кровью…

* * *

…И иссякнут кровавые реки,

И луч солнца пробьется сквозь тучи,

И победою славной навеки

Воссияет Осландец могучий!

Ее голос звенел в ящике так, что саму Алису пробирали мурашки, хоть она хорошо помнила, что думала о своих ресницах, когда читала эту строфу, – не сыпется ли с них тушь. Интересно, от чего зависят эти мурашки в человеке и кто их выпускает?

Вы не люди, не люди по сути,

Вы рабы, а рабов не жалеют.

Не вдыхали бобры ни минуты

Воли дух, свое рабство лелея… –

раздавалось из всех ящиков города, и страны, и – казалось Алисе – целой Вселенной. Она слышала свой голос из чужих окон, из мобилок, сверху, снизу – отовсюду. Ее стихи положили на музыку и распевали звезды шоубиза в аутентичных одеждах. В день она принимала по две сотни запросов в друзья и удаляла вдвое больше угроз. Алиса не читала их – попробовала как-то раз и вовремя остановилась, сообразив, что теперь ей страшно выйти из квартиры.

Ей вообще было не по себе. Она продолжала ходить в школу, отвечать на уроках, и ей заискивающе улыбались и ставили пятерки – не живой Алисе Норской, а картинке из телевизора. Уже и самой Алисе казалось, что она не она, а вот та самая картинка, которая подменила ее, и теперь Алисы больше нет, а есть плоская самозванка с подведенными глазами.

Как-то раз ночью ей приснился давно забытый пес да Винчи. Алисе было так странно видеть его, что она чуть не проснулась, но все-таки ухватилась за сон, чтобы как следует разглядеть и вспомнить старого знакомца.

«Я соскучилась», – говорила она псу. Тот печально молчал, и Алиса не понимала, живой он или тоже картинка, как и она. Потом вдруг увидела, что вокруг него рамка экрана и он светится. И вокруг себя увидела такую же рамку…

«Мы просто телевизоры, стоящие друг напротив друга», – поняла она. И это почему-то было так тоскливо, что она проснулась на мокрой подушке.

– Алиса? Что случилось? – говорила мама, наклонившись над ней. – Ты уже знаешь, да? В сети висела ночью?

– Не, – врала Алиса. – Не висела. А что именно знаю?

– Про войну.

– Какую войну?

– Войну Бобра с Ослом. Утром объявили.

Алиса вскочила и кинулась к ноуту.

Все новости (она впервые в жизни влезла в них) – все новости кишмя кишели войной. В некоторых были фотки оружия и солдат. Алиса не разбиралась, где чьи, но по улыбкам и добрым глазам было видно, что наши. В некоторых цитировали – с ошибками – ее стихи.

Потом она открыла, как обычно, свою страничку «ВТусовке». Приняла пару десятков запросов в друзья. Хотела закрыть и не утерпела – глянула в сообщения. Там было все то, что и обычно: тьма новых диалогов, зашкаливающих за край экрана. Алиса зачем-то ткнула в один из них – и пискнула, как мышка.

Какой-то Леонард Дворский писал ей: «Что ты наделала? Из-за тебя началась война!!!»

Глава 3

Снова здесь

Рана была пустяковой, а отключился он, как было написано в справке, «от пережитого стресса». То есть струсил, понимал пристыженный Лео.

Через неделю он уже ходил, опираясь на палочку, как старый дед. Из дружины пришлось уйти: и ранение, и мать настояла, а у него не хватило духу возражать, потому что все-таки единственный сын. Мама ухаживала за ним, как за маленьким, и это было вдвойне стыдно.

Лео много думал в это время. И о том, и о сем, а больше всего – ни о чем и обо всем сразу. Думать, оказывается, можно так, что и сам не знаешь о чем.

И почти во всем, о чем он думал, маячила Дырка.

Она жила с ним все эти годы, а он делал вид, что забыл о ней. А может, и правда забыл или просто она осела куда-то, куда ум не рискует спускаться…

Лео давно заметил такую любопытную штуку: появится что-то в твоей жизни – и ты сразу обнаруживаешь это у всех. Купили тебе новенький телефон – и видишь у прохожих такие же. Понравилась какая-нибудь песня – и слышишь, как она играет со всех сторон. Забеременела Малька Шукайло, с которой ты сидел когда-то за одной партой, – и встречаешь каждый день по дюжине беременных…

Если бы Лео не узнал в ту давнюю ночь о Дырке, она бы и не мерещилась ему. Слово «дырка» значило бы для него то же, что и для всех… или почти для всех? И когда оно не произносилось, Лео не чувствовал бы Дырку в умолчаниях – в том, о чем не говорят. То, что о Дырке не говорят, он понял еще тогда, той ночью у дяди Лекса. Вот только он не был уверен, что ему не приснилось.

Или даже не так. Лео не был уверен, что «приснилось» и «не приснилось» здесь исключают друг друга. Он даже не мог проговорить это себе, потому что и в этом не был уверен. Дырка была и не была одновременно, и то и другое не так уж и противоречило друг другу.

Это было невозможно, но невозможность совсем не снимала проблемы, и этого Лео тоже не понимал.

* * *

Когда он еще был Лёником, он спрашивал у людей, что такое Дырка. Вначале у мамы, потом у друзей, соседей, учителей…

– Какая еще дырка? – отвечали все.

О Дырке никто не знал.

Казалось бы, это значило, что она просто приснилась Лёнику, и все. Или, может, эти дядьки говорили что-то другое, а оно услышалось сонными Лёникиными ушами как Дырка. Или в крайнем случае они называли Дыркой какую-то свою штуку, о которой знали только они, – чтобы никто не догадался. Дядя Лекс уехал за границу, и спросить его было нельзя.

Лёник уже готов был забыть о Дырке, но как-то раз, когда он стоял у светофора, ему послышалось из машины:

– …А вот его бы в Дырку! Там поговорим по понятиям!

– Пасть заткни, слышь!

Лёник задохнулся от холода, кольнувшего под ребрами, и кинулся к машине:

– Дяди, дяди! А что такое Дырка?

Он никогда не забудет их реакцию: дяди как по команде замерли и втянули головы в плечи, будто Лёник мог их побить. Потом одновременно заговорили. Один протянул:

– Какая дырка, мальчик?

А другой зашипел:

– Пшел вон отсюдова! – и газанул, чуть не сбив Лёника.

Разжалование в сны не состоялось – Дырка вернулась к нему во всей красе. Лёник уже устал спрашивать у всех, как дурачок: «Не знаете, что такое Дырка?» – и потом придумывать ответы на встречные вопросы: «Какая еще дырка?», «Что ты имеешь в виду?», «Ты не перегрелся?»

Спрашивать было некого. Даже интернет, знавший все, рассказывал Лёнику, а потом и Лео, что дырки лучше делать такими-то сверлами, а дыру в нержавейке стоит доверить профессионалам из фирмы «Самоделкин».

Как-то раз к ним в гости пришел Энвер, давний папин знакомый из круга дяди Лекса. Они с мамой посидели на кухне, помянули отца, а потом Лео сообразил, что Энвер вполне мог быть дяди-Лексиным собеседником в ту ночь. А если и нет, запросто мог знать, что это за Дырка такая у его приятеля.

Улучив момент, Лео подлез к пьяному Энверу и шепнул:

– А вы случайно не знаете, что такое Дырка?

Тот дернулся, будто обжегся.

– Никогда, – зашипел он, оглянувшись, – никогда не говори об этом вслух. Понял?

– Да, но я только хотел уз…

– Понял?

– Да, но…

– Понял? – заорал Энвер и занес руку.

Лео вылетел из кухни и заперся у себя в комнате. Энвер не ломился, но Лео не открывал, пока тот не ушел. Трезвеющий взгляд долго еще буравил ему нервы… Больше Энвер не бывал у них. А Лео понял, что никогда ничего не узнает о Дырке наверняка.

«Скорей всего, – думал он, – это какое-то место, известное среди банди… то есть предпринимателей. Может, даже камера пыток. И у них считается дурным тоном говорить о нем, чтобы не сглазить. Не накликать беды. Отец имел с ними дело: ведь среди них были противники Великого Бобра и его единого налога, как дядя Лекс… И толстяк на митинге, который умер потом в больнице, был из той же компании – специально прилетел из-за бугра, чтобы выступить против Боброго Дела». Лео прочел о нем в новостях.

Версия была стройной и объясняла все. Кроме одного – странного томления, охватывавшего Лео при одной мысли о Дырке. Томление это было точь-в-точь как после яркого сна, когда пытаешься ухватить плывущие образы, а они все равно уходят от тебя, хоть ты и пропитан ими до самого нутра. Лео даже подумывал, не съехал ли он с катушек и не разросся ли его детский сон (если это был он) в какую-нибудь шизу? Может, кроме обычной, бандитской Дырки, есть еще его личная Дырка – навязчивая идея, или как там ее?

Он был уверен, что это не так, но ведь сумасшедшие никогда не чувствуют себя сумасшедшими. Какое-то время Лео старательно гуглил всякую психиатрическую ересь, пока не выяснил, что его личная Дырка запросто могла быть сном, помноженным на детскую травму – потерю отца. Он не ахти как переживал эту потерю (или это сейчас ему так казалось, на фоне его знаний об отцовых грехах), но в целом такое рассуждение выглядело вполне логично.

Правда, объяснить Дырку шизой было бы слишком просто. А здесь ничего не могло быть просто. Почему-то Лео это знал, а откуда – и сам не понимал.

* * *

За месяц от ранения осталась легкая хромота. Лео ходил в универ, но в дружине восстанавливаться не стал – из-за матери. Да и самому, честно говоря, не хотелось.

В универе его дела шли так-сяк: сессии он вытягивал, но стипендии не видел как своих ушей. Учился он бы, может быть, и лучше, если бы его не доставали преподы, один упрямей и снобистее другого. Мужики там воняли духами на весь коридор, а женщины старались быть не женщинами, а бесполыми грымзами в пиджаках.

Особенно его бесил один старый бородач, профессор Амбуаз. Он вел у них историю и был похож на дирижабль – высокий, расширяющийся к середине. Был бы Лео в школе, задразнил бы его всласть. Казалось, что от дат и фамилий зависит если не жизнь, то личное счастье Амбуаза, который цеплялся к каждому слову каждого прогульщика, пока тот не покрывался холодным потом и не опускал нос ниже плинтуса. Лео терпел месяц или два, потом не выдержал и стал выпендриваться на парах. Профессор, надо сказать, за словом в карман не лез, и вся группа наблюдала их баталии, затаив дыхание. По истории у Лео стоял вечный тройбан, и он был свято уверен, что это из-за личных придирок.

Без денег было не столько голодно, сколько стыдно, и Лео искал работу. Перепробовав кучу вариантов, он наконец остановился на деле, которое показалось ему годным, – на Фонде содействия добру (ФСД).

Этот Фонд чем только не занимался: и с наркотой воевал, и оперы ставил, и сирот опекал, и правокачей изобличал, и даже благотворительные балы давал. Для начала Лео взяли туда, конечно, не на балы, а как и всех – побегать взад-вперед, поподвозить серьезным людям то, без чего они не могли бы содействовать добру. Платили за это так же, как и за любую другую беготню, но зато Лео знал, что приносит пользу.

Сама атмосфера этого храма добра заряжала и мотивировала лучше любой бобропесни: здесь все непрерывно носилось, летало и трещало на лету, и хромой Лео тоже носился и летал вместе со всеми, чувствуя усталость только вечером, после работы. Видя, с какой энергией тут творится добро, невозможно было не примкнуть к его созиданию и не уверовать в ближайшую и безоговорочную его победу.

Про всякие эгрегоры он и думать забыл, и мечта о единении внутренних людей врастала все глубже во внутреннего Лео. Впрочем, здесь все повернулось очень неожиданно. Лео перестал выискивать единение и в какой-то момент обнаружил, что его можно найти совсем с другой стороны.

В том же Фонде с ним работала девушка Вилька, и на той же должности – бегала, подносила и подвозила. Иногда она была похожа на тоненького муравья, который тащит в одиночку целую стрекозу. Смотреть на нее было и жалко, и воодушевляюще.

Вилька была полной противоположностью тому, что нравилось Лео в девушках, – костистая, носатая, с татушками, выглядывающими отовсюду, даже из-под волос, которые она выбелила в седину и выстригла почти под корень. Вилька смахивала на маленького цыпленка или гусенка с белым пухом, особенно когда волновалась, и у нее от этого розовел нос.

Они с Лео носились по одним и тем же коридорам, встречаясь каждый день. Эти коридоры были настоящим лабиринтом. Они пронизывали недра Фонда – подвалы и полуподвалы; отсюда можно было быстро и удобно подобраться к любому из лифтов, которые вечно перехватывали на этажах (а сюда, в подвал, они опускались гораздо охотнее).

Лео далеко не сразу освоил лабиринт и первые дни блуждал в нем, как Санди Пруэль в доме Ганувера, стесняясь спросить дорогу. Наконец он решился обратиться к растатуированному гусенку, который уже раз пять пробегал мимо него.

– Слушай, а…

– Заблудился? Я тут тоже потерялась, когда в первый раз. Тебе куда?

Гусенок, снаружи брутальный, как граффити на заборе, внутри оказался добрейшим существом во всем Боброполе. Через пару дней они болтали, как старые приятели. Лео не знал, по какому ведомству прописать гусенка Вильку: как девушку – душа не лежала, а в дружбу мужчины и женщины он не верил. Но разговаривать с ней было легче, чем с любым из пацанов. С девушками, с настоящими девушками, Лео как-то не привык говорить: слова там были нужны не для выражения мыслей или чувств, а как приправа, делающая вкусней взаимное трение. С Вилькой никакого трения не было, и ее слова подбирались совсем близко к внутреннему Лео.

– Ты классный, – говорила она ему. – И по-моему, ты знаешь что-то особенное, чего я не знаю. Не надо рассказывать, – махала она руками на обалдевшего Лео. – Как почувствуешь, что пора, так и скажешь.

Своим девушкам Лео время от времени задавал тот самый вопрос: «Ты знаешь, что такое Дырка?»

Девушки реагировали одинаково – тянули «чё-о-о?». И Лео излагал им свои заготовки, превращавшие Дырку в начало остроумного троллинга. Похихикав, девушки забывали о ней раз и навсегда.

Однажды, болтая с Вилькой в кофейне, Лео вдруг понял, что она тоже девушка. Он знал за ними такую особенность: пообщаешься потесней и думаешь – «как же это я раньше-то не замечал?..» «Наверное, они все-таки колдуют», – думал Лео, глядя на Вильку. С конопушками до ушей (видно, в оригинале рыжая была), с носом, розовым от вкусного кофе и от трепотни с Лео, она была меньше всего похожа на колдунью. И она была очень классная. Ее хотелось обнять и затискать до визга, как собаку.

– Чего так смотришь? – спросила она, и нос у нее стал совсем как у Деда Мороза.

– А ты чего?

– А ты?..

Они смеялись и тыкали друг другу, пока не надоело. Потом Лео сказал:

– Кажется, я почувствовал, что пора сообщить тебе что-то важное.

– Что? – спросила Вилька и порозовела не только носом, но и всей физиономией и даже татушками.

– Точнее, не сообщить даже, а спросить…

– Ну?

– Ты знаешь, что такое Дырка?

– Дырка?.. Какая дырка?

В Вилькином взгляде будто отключили отопление.

Заготовки для девушек здесь не работали, а подходящей у Лео не было. Он пошел ва-банк – и продул. Смачно продул, с треском.

– Ты стебаешься надо мной?..

Вилька вдруг подскочила и вылетела из кофейни.

– Погоди… – сказал Лео хлопнувшим дверям.

Потом посидел немного и побрел домой.

* * *

Но лабиринт у них был один на двоих, и место встречи изменить было нельзя.

Назавтра Вилька пару раз пробежала мимо него, кинув «привет» и «ого, сколько их», имея в виду посылки.

На третий раз ее конопатые щеки уже ползли к ушам. На четвертый она спросила его: «Чё такой смурной?» На пятый выдохнула и прислонилась к стене, то ли смеясь, то ли плача:

– Ну не могу-у-у я так!..

Лео подошел к ней, и она ткнулась ему в плечо:

– Прости, я вчера чёй-то… малость насмурнячила, да? Ты, наверное, про какой-то фильм хотел рассказать? Или группу?

Ощущение Вилькиной пушистой головы на плече было самым острым в жизни Лео. Острей, чем красотки под одеялом.

– Нет, – сказал он. – Не про фильм. Неважно.

– Ты не обижаешься? – Вилькина рука поползла по его плечу, и это тоже было острее всех прикосновений, которые…

Лео ответил так, как только и мог ответить на этот вопрос. Целовалась Вилька смешно, по-птичьи, и нос у нее оказался горячий, а руки вдруг стали твердыми и ледяными, будто их отключили от хозяйки.

Пару дней Лео еще портил свое счастье вопросом – «можно ли ее считать красивой?», но потом вдруг понял, что это фигня. Вот просто понял, и все.

И еще он понял одну удивительную вещь. Поразительную, невероятную, – настолько, что он никогда бы не рискнул подобраться к ней со словами…

– Слушай! А ты знаешь, как называется… ну то, как мы теперь общаемся?

– Может, и знаю, – сказала Вилька. – А может, и нет. Расскажи подробнее.

И Лео рассказал ей, как мог, про внутреннего и внешнего человека.

Слова впервые подобрались так близко к внутреннему; силовое поле, не пускавшее их туда, исчезло, и внутренний влился в них плавно, как масло, а внешний почтительно посторонился, чтобы не расплескать. Самое главное – то, что Лео увидел внутреннюю Вильку и она оказалась красивей всех красоток его послужного списка, – он все-таки не смог влить в слова так, как хотел, потому что боялся обидеть ее.

Но она все равно поняла:

– Просто внешний человек бывает, когда не доверяешь. Это как скорлупа от опасности. А нам с тобой он не нужен и может смело идти на фиг…

Лео смеялся и обнимал Вильку, чтобы окунуть ее в себя глубже, еще глубже, до самых глубоких глубин своего внутреннего человека. Одежда уже не имела для них значения, но последний телесный предел Вилька стеснялась перейти, и Лео не настаивал, хоть ему и было интересно, какие человеки у них будут это делать – только внешние или внутренние тоже? Он был переполнен ее пониманием и обжигался им, задыхался от него; все это было с ним впервые в жизни и растворило все следы всех девушек, побывавших близко к его телу…

– Так похоже на то, что я чувствую в фильмах разных… или музыка… или когда мысли о важном, о корнях нашего рода… – делился Лео своими новыми открытиями. Слова оплетали его чувство так-сяк, врастопырку, но это было совсем не важно – Вилька понимала его без всяких слов.

– А слушай, – сказала она ему, – ты тогда про какую-то Дырку начал…

Лео изумленно смотрел на нее.

– Я знаю, это не фильм и не группа, – говорила Вилька. – Это… что-то очень важное, да? Я тогда не поняла и обиделась, но потом мне даже стало казаться, что я что-то такое слышала… давно. Что это?

Лео не дышал. Вдруг ему показалось, что качнулся и поплыл потолок комнаты и дрогнули стены… Конечно, это просто потому, что у него кружилась голова и Вилька была близко, очень близко, почти в нем… вот и все. Нет, нельзя так, не хватало еще в обморок брякнуться, как тогда на площади.

– Ты чего дергаешься? – удивилась Вилька.

– Ничего-ничего. – Лео поспешно погладил ее по руке. – Просто вспомнил кое-что… Да, ты права. Это важное.

– Расскажи?

– Хорошо. Только мне надо подумать. Собраться с мыслями. Об этом очень трудно рассказывать, – говорил Лео, и это почему-то звучало жалобно. – Но я хочу.

– Хорошо. Я пока выйду за кофе, ладно? А то голова чего-то кружится.

Лео вдруг захлестнуло болючее, как ожог, нежелание отпускать Вильку ни на сантиметр от тела.

«Глупости какие, – думал он. – Скоро стану психованной бабой…»

– Угу. Иди, а я тут пока обдумаю все. – Лео вальяжно развалился на диване. Пусть Вилька видит, что он не волнуется.

– Да… Ну, пока?

– Так чего прощаешься-то? Через пять минут вернешься.

– Ага…

Вилька тоскливо посмотрела на него и исчезла в дверях.

Он ждал ее до вечера.

Потом пошел искать.

Потом вернулся и снова ждал.

Потом уснул на полчаса, увидел во сне Дырку, черную и ледяную, проснулся, не пошел на работу и снова ждал.

Телефон не отвечал, в сеть «ВТусовке» Вилька не выходила, общих знакомых у них не было…

Только через три дня он узнал, что ее сбила машина без номера.

Она умерла мгновенно и, скорей всего, даже не знала, что умерла.

* * *

А еще через три дня он стоял, бесчувственный, на экстренном собрании младшего отдела Фонда, слушал ораторов и не понимал ни слова:

– …Планомерное растление молодежи, культивирование злостной боброфобии… Яблоко от яблони… Малолетняя вреднючка выразила всю суть своего племени… Оскорбление Рода и всех его корней… Великий Бобр, введи бобров!

Он ничего не понимал, кроме того, что Вильки нет. И тепла, обдающего душу до самой сердцевины, тоже нет. И понимания, от которого больно, как от слез, тоже нет. Ничего нет. Есть одна Дырка.

Лео не знал, что она такое, и от этого ненавидел ее еще больше. О том, что смерть Вильки могла быть совпадением, он даже и не думал. Он просто знал. Как и сама Вилька знала о Дырке.

Хотя на самом деле ничего они не знали, ничего, ничего, совсем ничего…

И только когда Лео узнал про обстрел Глюковиц, пограничного бобро-осландского городка, он словно очнулся. Его словно ошпарило, словно хватило поленом по башке, чтобы привести в чувство. Он смотрел на бесконечные фото детей и девушек, разодранных в клочья, и валился со стула от ненависти к осландским карателям, бомбившим Бобрый Род на своей же территории, и к малолетней стерве, накропавшей свои поганые стишки про его племя, и к правокачам, вопящим на всю сеть, что эти фото взяты с позапрошлогодней вилийской войны…

В ту минуту он ощущал как никогда глубину бобрых корней и свою связь с каждой их прожилкой, с каждой надрубленной и болящей веткой, и болел болью раненых и убитых соплеменников, и кипел яростью всего корневища – черной и благородной яростью великого Боброго Древа…

Тогда-то он и написал этой козе, этой дурындище, этой ослихе недолюбленной. Он не стал употреблять все слова, которые ей полагались, – найдутся и другие, которые их скажут (или сказали).

Он просто написал ей самое главное – то, о чем кричал внутренний Лео:

– Что ты наделала? Из-за тебя началась война!!!

Глава 4

Снова там

Алиса, простая девочка из народа, воплотившая всю его душу и сверкавшая глазами со всех телеэкранов, бигбордов и обложек страны, была самым несчастным в мире существом.

Ее таскали по студиям и огромным, как стадионы, залам, и она швыряла в них свои стихи, включая привычную дрожь в голосе, и даже мурашки, бегавшие по ней, делали это привычно, как по команде.

– Я не хочу ездить! – жаловалась она маме с папой. – Запрети им!

– Уже нельзя, – говорил папа. – Уже опасно. Раньше надо было думать.

– Что опасно?

Но мама пихала папу в бок, и папа отворачивался.

– Не смей при ней!.. – кричала она ему в другой комнате, думая, что Алиса не слышит. – Ей потом жить с этим. А ты и так на плохом счету…

В сети творилось нечто неописуемое. Алиса видела свои отфотожабленные снимки – с кровью и трупиками младенцев, и они потом снились ей, и она сама превращалась в свое фото и летала, плоская, по воле ветров и ничего не могла изменить…

В то утро, когда ей написали, что она развязала войну, Алисе впервые захотелось умереть.

Просто она тогда захлопнула ноут, чтобы не видеть всего этого, а потом подумала, что хорошо бы вот так выключить и вообще все. Или, на худой конец, в спящий режим. Бывает же кома или там летаргия – лежишь овощем и ничего не чувствуешь. Ни-че-го. И не хочется снова открыть крышку и…

Когда Алиса снова открыла крышку, она ответила этому Леопарду-Леонарду совсем не так, как ей хотелось. Хотелось выть – ы-ы-ы… – но она нацедила целый абзац слов, мучительно выковыривая их из себя. (На самом деле выковыривала не она, а кто-то, кто включал в ней мурашки и дрожь в голосе.) Никто и никогда не слышал от Алисы ни одного из них: «Заткни свою пасть, бобриное отродье! На руинах ваших хаток будут играть наши дети и будет знамя Верховного Ослана! А вы будете подтирать им попы своим флагом! Заткнись, чмо, иди грызи бревна! Слава Ослану!»

Зажмурившись, она шваркнула по клавише Enter, подождала пару секунд и открыла глаза. Сообщение зависло. На экране вертелся тот самый кружок, который, наверное, уже умел икать – так часто его поминали миллионы нетерпеливых пользователей во всем мире.

Никогда еще Алиса не дергалась так быстро: в сотую долю секунды ее рука, как кобра, сделала молниеносный выпад и ткнула курсором в «обновить».

Страница обновлялась несколько минут, самых мучительных в Алисиной жизни…

Не отправилось. Не успело.

Фффух.

Алиса обмякла на стуле и расплакалась. Прибежал папа, но она хлопнула крышкой ноута и заперлась с ним в туалете. Долго пялилась в белое поле диалога. Набирала, шмыгая носом, какие-то слова, стирала их и снова набирала. Потом отправила всего три:

– Я не хотела.

* * *

Через пару дней она удалила свою страничку «ВТусовке». Потом – свой аккаунт на Stihoplet.os, свое видео со стихами и вообще все свои виртуальные обиталища, где ее можно было смотреть, читать и комментировать.

Взамен того зарегилась «ВТусовке» наново под именем Dark Алька, добавилась кое к кому из прежних своих френдов.

И продолжала переписку с Леонардом Дворским.

Наверное, она была извращенкой. Иначе как объяснить, что она первая написала ему с нового аккаунта, и потом троллила его до утра, и злилась, и швыряла чулки в потолок, но не могла прекратить, пока что-то в ней не начинало зудеть, как комар, и она не засыпала на полуфразе…

– А почему вы всегда притесняете нас?

– Бобры никогда никого не притесняют! Они за мир и всегда воевали за мир!

– Как можно воевать за мир? Горячий снег?

– А что? Позволять вреднюкам разжигать войну?

– Не ваше дело, кто там чего разжигает! Сидите в своих хатках и не рыпайтесь… спасатели, тоже мне!

– Вами, дурачками, заокеанские кондоры командуют, а вы под их дудку пляшете!

– А вами ваша бобрятина!

– Да чтоб ты в Дырку провалилась, коза бесхвостая!

– В какую еще дырку?

А может, Алиса кисла в этой тупой грызне, чтобы не смотреть новости?

Когда она видела жуткие фото из Глюковиц и представляла себя на месте девушки, растерзанной под пальмами, – как в нее летит бобриный снаряд, пущенный исподтишка, без объявления войны, и как ей больно, и как она умирает от боли, – ей было на самом деле не больно, а странно и пусто, как выключенному ноуту. С этих фото, из руин и лазаретов, ей кто-то шептал: это все из-за тебя.

Это из-за нее бобры обстреляли Глюковицы. Их выбесил ее стих, и они отыгрались на мирных людях. Они же бобры. Они – такие. Она знала это, когда писала… должна была знать, что они такие, ей ведь говорили много раз… но все равно написала. Все равно… Почему?

– Почему ты его написала? Почему?

– Да нипочему. Просто хотела оценку исправить по нацидее.

– По чему исправить?

– По нацидее. Это у нас такой предмет про то, как правильно родину любить.

– При чем тут оценка?

– Ну я написала этот стих, думала, понравится нацидейке… и он таки понравился, она даже директора позвала, потом телевизионщиков… и пошло-поехало.

– Что, вот так взяла и позвала?

– Ну-у-у… вообще я сама выложила его в сеть, если честно. Он так всем нравился, вот я и…

– Ты хоть понимаешь, что ты натворила?

Он был странный. Он считал, например, что это осландцы сами обстреляли свой город Глюковицы. Бобер, что с него возьмешь! Но вообще Алиса про это не думала – что он бобер и так далее. Он просто был для нее стеной, в которую можно покричать о своей боли. О том, что все вокруг проваливалось в дырку.

От крика, правда, делалось еще больнее.

* * *

Через месяц они почти не ругались. Бензин кончился. Чем дольше длилась война Бобра с Ослом, тем больше уставала Алиса. Мода на ее стих прошла, ее уже не таскали по студиям, и она занялась тем, чем ей давно хотелось заняться.

Алиса стала мстить себе.

Вначале она обрезала свои длинные рыжие волосы под горшок. (Не она сама, конечно, а в парикмахерской.) То, что от них осталось, ей выкрасили в иссиня-черный цвет с белой окаемкой спереди. Алисе хотелось быть чучелом – и она стала чучелом, пестрым, прикольным и… симпатичным.

Мама плакала, учителя таращили глаза, а все остальные ахали, какая она смелая и как ей идет.

Тогда Алиса пошла дальше. Следующим шагом был пирсинг. Это было больно – и это было то что надо. Он на ней размножался, как болячка, и за пару месяцев Алисина голова превратилась в живой брелок для ключей. То, что не было занято пирсингом, закрашивалось радикальными цветами, в основном черным и вишневым.

Чучело пострашнело, но все еще было прикольным. Тогда Алиса, всхлипывая, сбрила к чертям полбашки. Остался ирокез, который она выкрасила в зеленый цвет. Учителя крестились, но не трогали ее: проклятые стихи по-прежнему защищали своего автора.

Ночами ей снилось, как ножницы парикмахера простригают ей голову насквозь, делая в ней дырку, большую круглую черную дырку…

– Помнишь, ты давно еще писал мне про какую-то Дырку? Что это?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну не знаю… я забыла тогда, а потом как-то засело в голове.

Они давно уже не ругались. Алиса болтала с Лео (так звали этого психа) о музыке, о фильмах, о животных – обо всем, что было с ней до войны. Конечно, и тут были скользкие темы, но как-то так получалось, что они, эти темы, сами собой выпрыгивали из разговора.

О том, что Лео – бобер, Алиса вообще не вспоминала. Оказалось, что ей пофиг. Если честно, ей всегда было пофиг – просто кто-то завелся в ней тогда из-за этого стиха или, может, из-за рассказа нацидейки и подменил настоящую Алису.

Странно, но Лео до сих пор не знал, каким адским уродством теперь была Dark Алька, – в ее альбомах все еще красовался длинноволосый рыжик. Нынешняя Алиса была похожа на игуану, нашпигованную железом, как снаряд. Ей было горько, но она чувствовала, что только такой быть честно и правильно сейчас, когда война. Алиса до сих пор не узнавала себя в зеркале, до сих пор тыкала пятерней в лоб, поправляя несуществующие локоны. Ей казалось, что зеркало, в котором сидит этот монстрик, затягивает ее в себя, как дырка со сквозняком.

В городе на нее показывали пальцем, и из-за этого Алиса стала чувствительной к шорохам и шевелениям – не хуже настоящей игуаны. Она научилась видеть и слышать шкурой, научилась быть антенной и отовсюду ловить сигналы, которые не могла расшифровать, и просто переполнялась ими, как память зависшего ноута.

В этих сигналах сквозило то, чего она не могла ни понять, ни назвать. Это было похоже на привкус сна, который приснился и забылся, и его уже не видно, но он все равно сидит в тебе как заноза.

Алиса не сразу поняла, что этот привкус как-то связан со словом «дырка», хоть само слово не звучало или почти не звучало вокруг нее…

– Ну расскажи про эту Дырку! Не жлобись! Что это?

– Алиса, не могу, не спрашивай.

– Ну что ж такое!

– Это опасно. Я не могу говорить.

– Что опасно?

– Говорить про это.

– Как может быть опасно – говорить?!

– Ну так. Алиса, я не придуриваюсь. Из-за этого погибла моя девушка. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

– Во как… сочувствую… а отчего она погибла? Из-за Дырки?

– Никогда не произноси это слово! Тебе ясно? Тьфу-тьфу-тьфу, чур тебя.

– Ты суеверный?

– Все, закрыли тему.

* * *

Однажды на остановке ей встретился странный мальчик.

Чем он был странный, Алиса не поняла. Мальчик как мальчик, только выглядит как маленький старичок. Он пялился на нее… на нее все пялились, но этот как-то особенно. Не с удивлением или ужасом, а как гипнотизер.

Обычно Алиса делала вид «мне все пофиг», но тут не выдержала:

– Что, ирокеза не видел, что ли? – и картинно затянулась (хоть на остановке и нельзя). Ей не нравилось курить, но Алиса упорно приучала себя к куреву, злорадно думая, как портит себя.

Мальчик молчал.

Мимо неслись машины, сверкая зеркалами, и почему-то – от солнца, наверное, – у Алисы закружилась голова и ей почудилось, что мальчик зыблется, как картинка на испорченном мониторе, и вся остановка зыблется вместе с ним.

«Нагретый воздух, – поняла она, – как в пустыне». Это было ясно, но…

– Знаешь, что такое Дырка? – вдруг спросила Алиса неожиданно для себя.

Мальчик дернулся и выпучил глаза.

– Чё дергаешься? – пробормотала она дрожащим голосом. – Знаешь – так отвечай.

Мальчик подошел ближе, не сводя с нее глаз.

– Не пиши больше таких стихов, – сказал он. Алису кольнуло током. – Даже если попросят, потребуют… Не бойся и не пиши. Пообещай!

– Э-э-э… каких стихов? – попробовала она придуриться и сразу поняла, что не выйдет. – Чего это я буду тебе обещать? С какой стати?

– Не пиши! Обещай!

– Пусть тебе твоя младшая сеструха обещает! – крикнула Алиса, подхватившись и вбегая в маршрутку, которая подъехала так вовремя.

Правда, оказалось, что это не та, но все равно ей было близко…

Странный мальчик не шел из головы. Вернувшись домой и включив ноут, Алиса пролистнула новости (в последнее время она всегда так делала) и увидела там: «В центре Ослобурга ребенок сорвал стихийную манифестацию патриотов, обесточив аппаратуру, которую настраивали три дня. Родители уверяют, что воспитывали его в истинно народном духе…»

«Ну и детки пошли, – думала она, открывая “ВТусовке”. – Та-ак, есть непрочитанные… Наверняка это Лео…»

Это был не Лео. Какой-то Гураль Пляцка писал ей: «Здравствуй, Алиса! Я представляю добровольную правительственную организацию “С песней – к Ослану”. Мы объединяем неравнодушную молодежь, готовую сплотиться в нашей великой борьбе. У меня к тебе, как к выдающемуся поэту современности, важное задание. Ты должна написать еще одно стихотворение, раскрывающее всю суть происходящего, все кипение наших сердец! Оно прогремит по всей стране, и на тебя будет равняться вся молодежь твоей Родины! У тебя будет помощник-консультант – профессор, доктор словомудрия, который поможет тебе справиться с этим ответственным заданием. Времени у тебя мало, ибо враг не дремлет…»

«Как они нашли меня? – думала Алиса. – Заложил кто? Или…»

Она позвонила маме, потом папе. Те не брали трубку – как всегда, когда были нужны. Впрочем, Алиса и так знала, что они скажут: «Сама виновата. Пиши, другого выхода нет. Иначе опасно. Папа и так на плохом счету…»

Она не ответила Гуралю Пляцке.

Вместо этого она заново накрасилась – погуще и почерней, чтобы не реветь, если захочется, – и выбежала на улицу. Школы в тот день не было, и Алиса просто моталась по городу. Было жарко, и он плыл, как большой мираж. Или как тот мальчик на остановке, который почему-то все знал.

Родители не отвечали, и это не нравилось Алисе.

И еще ей было очень грустно. Она вдруг поняла, что на нее взгромоздилась огромная, необъятная ответственность, и ей очень не хотелось нести ее в одиночку. Хотелось, чтобы ей подсказали, как быть, и потом она могла бы объяснить – «у меня не было выбора…».

Но он был. И чувство этого выбора было самым жутким чувством в жизни Алисы. Она думала посоветоваться с Лео… но и в этом не было смысла. Конечно, он скажет ей – «ни в коем случае не пиши, не работай на этих уродов… лучше напиши что-нибудь улетное про нашего Великого Бобра…». И еще ей было стыдно говорить с ним о таком. Как-никак он один из них.

Хотя дело было совсем не в этом. Просто Алиса понимала, что бобер Лео здесь не советчик, как их кот Баламут не советчик в вопросе расселения мышей.

Где-то еще глубже Алиса понимала, что здесь ей никто не советчик. Вообще никто. И это было тоскливо до холода в голове.

Пока она шаталась по улицам, стемнело. Город уходил в душную муть и плыл в ней, сползая набекрень… или это просто Алису мутило от пачки, выкуренной за сутки.

Вдруг она поняла, что ей делать.

* * *

Вообще-то она давно знала это, просто такие вещи голова не сразу принимает, хоть они и кричат ей – «разуй глаза!». Похоже, это и правда был единственный выход. Жестковато, да. Но в конце концов, курево и железная игуана в зеркале – тоже жестко. И ничего. А девушка под пальмой без ног и внутренностей – это еще жестче. «Тебе будет даже не так больно, – говорила себе Алиса. – Ты еще легко отделаешься».

Войдя в свой дом, она поднялась на последний этаж. «Последний во всех смыслах», – думала Алиса. Оказывается, думать можно, заслоняя от себя другое думанье. Другое было нельзя, и она думала это.

Дверь на крышу иногда была закрыта, а иногда открыта. Как сейчас. «Значит, судьба», – думала Алиса, поднимаясь по узкой лестнице. Это было первое думанье, которое нельзя, и она стала думать другое – про то, как им всем будет стыдно. И может, от стыда они даже прекратят войну.

На крыше было черно и бесконечно. Кружилась голова, хоть Алиса еще даже не подошла к краю. Вокруг плыл город – пятнами и россыпями огней, которые почему-то ехидно подмигивали. И крыша тоже плыла – Алисе даже захотелось ухватиться за что-нибудь. Но хвататься было не за что: она была одна. Она – и плывущая крыша, которая уходила у нее из-под ног, чтобы сбросить в бесконечность.

Сюда Алиса частенько лазила, когда была мелкая, хоть и было нельзя. И сейчас нельзя. Родители как чувствовали.

Она сделала два шага к краю. До него было еще далеко…

…и вдруг Алиса подумала, что не оставила записки. И теперь никто ничего не поймет.

Это как всю ночь учить урок и не ответить.

Она оглянулась. Вход темнел рядом… а с другой стороны светился другой вход. И он был открыт.

Всегда, когда Алиса лазила сюда, он был закрыт, а сейчас – люк нараспашку и свет горел. «Наверное, монтер», – подумала Алиса, и ей стало одновременно и гадко и легко. Гадко, потому что такие вещи требовали одиночества. Монтер сейчас – это как стеб, как ржач на похоронах. А легко – потому что…

Продолжать эту мысль было стыдно, и она просто пошла к светящейся дырке. Ей всегда хотелось посмотреть, что там, и ноги сами несли ее. «Монтер ругаться будет», – думала Алиса и удивлялась, что это было почти так же страшно, как то, на что она решилась.

Она влезла в дырку люка, похожего на тот, привычный. Вниз вели такие же ступеньки, и она пошла по ним, сама не зная зачем. «Сбылась мечта идиотки», – думала она и кривила вишнево-помадные губы. Все-таки это был сарказм как раз в духе Dark Альки и ее бритых висков.

Все двери на всех этажах были закрыты. Алису мутило, и лестничные пролеты наползали друг на друга, как страницы огромной книги, но она все равно топала вниз, держась за перила. Она не считала этажи, но в какой-то момент поняла, что почему-то их слишком много. Тут что, подвал? И точно: лестница кончилась типичной подвальной дверью, обшитой железными листами. «Небось тупик, финиш, – решила Алиса, подходя к ней. – Придется ползти все эти хренадцать этажей обратно на крышу…»

Но дверь была не заперта. Она тоже плыла, как и лестница и стены. «Если вдруг не самоубьюсь, пора что-то делать с куревом», – подумала Алиса, входя в полутемное подземелье.

Обычный подвальный коридор, ведущий в другой коридор.

Оказавшись на перекрестке, Алиса вдруг поняла, что она здесь не одна.

Монтер?

Оглянувшись, она увидела совсем не монтера.

И даже не человека.

Перед ней стоял лохматый и огромный, в человеческий рост, пес, и почему-то на задних лапах, как гуманоид. Стоял и таращил на нее свои блестящие глаза.

– Ты кто? – спросил он человеческим голосом.

Глава 5

Всё еще здесь

Как только началась война, Лео побежал в военбобрат.

Он чувствовал в себе силы, способные сровнять с землей города и обратить в чернозем целые дивизии, и все врукопашную… но его не взяли. Сколько Лео ни возмущался и ни показывал, что ни чуточки не хромает, все напрасно.

Богатырские силы уходили впустую, и он часами висел в сети. Все, что Лео знал о войнах из книг и фильмов, казалось глупым спектаклем рядом с лавиной ужаса, матерщины, угроз и кровавых фото, в которой тонул привычный ему мир. У него на глазах огромная страна с треском, со скрежетом проваливалась в дырку, и Лео ничего не мог с этим поделать. Каждый новый обстрел бобриных кварталов сжигал в нем сколько-то там калорий. Лео почти забросил универ и отчаянно прогуливал свой ФСД: тратить такое кипучее топливо на работу или учебу казалось ему кощунством.

Мало-помалу мамино занудство и опасность пинков (а отчасти и реальные пинки) вернули его в повседневную колею. Это произошло не сразу и не без жертв: по целой охапке предметов ему светили оценки, которые и оценками-то было трудно назвать, а на работе Лео получил выговор – к счастью, устный (по правде говоря, ни одна бумага не выдержала бы его), но с угрозой – «отрабатывай, ибо ты теперь на плохом счету».

Силы, так и не потраченные на дивизии и города, еще не выкипели в нем, и он тратил их на баталии с Амбуазом.

В каждом вузе есть свои легенды. Почетный член всего на свете, доктор целой кучи наук, профессор Амбуаз скромно преподавал историю, мучая студентов хуже зубной боли. О нем ходили дикие слухи: говорили, что он знает все и чуть-чуть больше, владеет йогой и ушу и сам Великий Бобр ходит к нему учиться уму-разуму. Говорили… впрочем, чего только о нем не говорили и чего только не придумают халявщики, притесняемые суровым преподом!

У Амбуаза была одна особенность, бесившая Лео: старый бородач никогда не выходил из себя. Он был неизменно добродушен, а тот, кто кипятился рядом, почему-то сам себе казался дерьмом. Это убивало, но и раззадоривало.

Они с Лео были как кот с собакой. Лео не давался профессору живьем: чтобы побить толстяка на его же поле, он ночами висел в «Бобропедии» и потом забрасывал Амбуаза на семинарах своими знаниями, свежими и шипучими, как квас из бочки. Тот был непоколебим, но однажды сообщил Лео, что может поставить ему четверку автоматом.

Во всей огромной группе таких счастливцев было, наверное, меньше, чем волос на макушке Амбуаза. Но Лео не сдавался, и профессор попросил его остаться после семинара.

– Ты не спешишь? – спросил он, когда аудитория опустела. – Честно говоря, я мог бы тебе поставить и пятерку, но мне была любопытна твоя реакция.

– Опыты ставите на людях, значит? – криво улыбнулся Лео.

– Да. Именно это делает большинство из нас.

– Почему вы всегда ко всем так придалбываетесь?! – вдруг спросил Лео.

Амбуаз пристально смотрел на него.

– Потому что человек, не знающий истории, живет в лесу из грабель.

– И? Вам-то что?

– Мне-то ничего. Я уже стар, и на лбу у меня этих грабель столько отпечаталось, что и самого лба-то не видно. А вот тех, у кого лбы небитые, молодые, тех жалко.

Лео не перестал считать профессора вредным чудилой, но после пар и семинаров норовил остаться и перекинуться с ним двумя-тремя фразами. Постепенно фраз становилось больше, и беседы со стариком вошли у Лео в привычку. Они проводили их в разных местах: в университетском парке, в деканате и даже дома у Амбуаза, куда тот приглашал Лео выпить с ним вина.

– Теперь ты сможешь всем рассказывать, как пьянствовал с профессором, – говорил он. – У вас принято звать на чай, но я верен своим старым привычкам…

Его квартира, куда Лео вошел не без трепета, была не квартирой, а тесной библиотекой с кроватью, двумя столами и компьютерами. Книги, сложенные в идеальном порядке, лежали везде, даже под столами и на кухне. Многие из них были старинными и выглядели как магические талмуды. Трепет Лео усилился.

– Почему вы пригласили меня к себе? – спросил он.

– Потому что я люблю беседовать за чашей вина с людьми, которые мне нравятся.

– Я вам понравился? Чем?

– На этот вопрос невозможно ответить, Лео. «Понравился» не выражается в слове «чем». Люди нравятся, и все. Или не нравятся, – сказал он, с усмешкой глядя в блестящие глаза Лео. – Если то и другое не совпадает – это называется «безответная любовь»…

Вино у профессора было древним, как он сам, и странноватым: от каждого горького глотка голова делалась не мутной, а наоборот – ясной и бодрой, как по утрам, если хорошо выспаться.

Конечно, они говорили о войне. Лео и так был полон ею до краев – а с кем еще говорить о ней, как не с историком?

– Почему эти уроды все время обстреливают наши кварталы? – спрашивал он. – Почему Бобр не введет бобров? Почему он медлит?

– Видишь ли, Лео, – медленно говорил Амбуаз, глядя в свою чашу. – Давай будем честными и признаемся друг другу: мы ничего не знаем об этой войне.

– Как это «не знаем»? Вы что, не смотрите ящик? Не читаете новости?

– Откровенно говоря, нет… Но и не в этом дело. Есть такой анекдот: приходит старый дед вроде меня к доктору и говорит: «Доктор, доктор, вот Кирпатычу восемьдесят два и он может пять раз… отжаться, а мне семьдесят и я ни разу не могу!» – «А откуда вы знаете, – говорит доктор, – что он может пять раз?» – «Так он сам мне говорил», – отвечает дед. «Ну так и вы говорите!» – советует доктор…

– То есть… вы намекаете, что все врут? Правокачи тоже так говорят, но…

– Вот именно. Говорят, – с особой интонацией повторил Амбуаз.

– …Но допустим. Тогда надо поехать туда и все проверить самому! Все увидеть собственными глазами… Ездят же туда парни – волонтеры, добровольцы… и даже девушки ездят. Вон Ева Скоропалько без ноги вернулась…

– Понимаешь, Лео, – еще медленнее сказал старик, – беда в том, что наши собственные глаза ненамного правдивее чужих.

– Как это? – уставился на него Лео. – Я вас не понимаю.

– Сейчас поймешь. Сейчас ты увидишь, как я глотну вина, и сразу все поймешь…

Амбуаз с заговорщицким видом поднес чашу к губам.

Лео вдруг охватил озноб. На мгновение он поверил, что это какой-то древний ритуал, который откроет ему неведомую истину…

– Ну? Что ты видел? – Профессор поставил чашу на стол. – Опиши!

– И… и все? – разочарованно спросил Лео, во все глаза глядя на старика.

– Почти. Так что же ты видел?

– Я видел… да ну, даже смешно говорить…

– И?

– Видел, как вы выпили вина. И все, – с упреком сказал Лео.

– Ты в этом уверен?

– Конечно. Я же видел!

– Вот в том-то и дело, Лео. – Амбуаз откинулся на спинку стула. – Ты видел то, что хотел видеть. На самом деле я не сделал ни глотка. Я даже не обмочил губы.

– Но… но…

На Лео было жалко смотреть. Старикан разыграл его, как бессовестный пранкер!

– Если бы ты сказал: «Я видел, как вы поднесли чашу к губам»… Но ты знал, что я сделаю глоток, и был уверен, что видел именно это. А теперь представь, что на войну едут люди, которым сказали: «Там вы увидите, как такие-то негодяи обижают таких-то несчастных…»

– Но… но как же тогда? Выходит, себе нельзя доверять? Ведь есть даже такое слово – «очевидец»!

– Конечно. Он же свидетель. Одно из базовых понятий криминалистики. Ты знаешь, как работают со свидетелями?

– Как?

– Устраивают перекрестный допрос. Свидетеля допрашивают попеременно защитник и обвинитель.

– Это я знаю, – кивнул Лео.

– Вот и подумай, какой в этом смысл? Казалось бы, свидетель – он и в Африке свидетель: записывай, что он говорит, да пользуйся. Штрафуй, сажай, расстреливай… А если он врет? Или, еще того лучше, сам не знает, что врет? Поэтому его должны допросить люди с противоположными интересами. Если у человека есть интерес, он пойдет даже на то, чтобы учить историю по ночам…

Лео покраснел, хотя Амбуаз не смотрел на него.

– Хорошо, – сказал он. – И как же быть с этой вашей историей? Ведь там все свидетели поумирали, и не допросишь их… и машины времени тоже пока еще никто не изобрел… Как понять, кто врет?

– Хороший вопрос, – кивнул Амбуаз. – История и криминалистика, Лео, это почти одно и то же. Историк и сыщик пользуются одинаковыми методами. Но ты прав – историку в чем-то сложнее. Его свидетель давно умер и уже не сможет изменить свое показание.

Лео вдруг пришла в голову странная мысль.

– Получается… – тянул он, подбирая слова, – получается, что… вообще все – вранье? Внешний человек… ну, я имею в виду то, как мы себя обычно ведем… внешний человек вообще не может видеть правду? Он видит только то, что хочет видеть?

– Внешний человек? Какое удачное определение! Да, в каком-то смысле так и есть, Лео. Видеть – это ведь целая наука. Когда-то я назвал ее saper vedere… Как ни странно, мы действительно не умеем фиксировать реальность, которая ускользает от нас, как вода из сита. Остается осадок, похожий на реальность, но и только. Его мы и принимаем за нее, хотя на самом деле это иллюзия.

– Иллюзия?

– Или сказка. Вот наш разговор наверняка отложится в тебе сказкой о том, как старый хрыч вначале разыграл тебя, а затем нагрузил своей философией по самое не балуйся.

Амбуаз улыбался Лео. Глаза его делали это почти всегда, а губы редко, и то – одними уголками, тонувшими в бороде. На эту улыбку невозможно было не ответить, и Лео почувствовал, как его щеки сами собой поплыли в стороны. И еще он вдруг ощутил, что у него кружится голова.

– Кажется, я и правда тебя утомил, – сказал Амбуаз.

Лео встал, вежливо мотая головой, и потянулся, как собака.

– Пойду, – сказал он. – Спасибо…

– И тебе спасибо. Старики – болтливый народ, и одних лекций мне, как видишь, мало. – Амбуаз тоже встал, улыбаясь в бороду.

Голова кружилась, как после хорошей пьянки. «Ну и вино у него, – подумал Лео. – Небось какого-нибудь хренадцатого века. Как вот эта книга…» Прямо перед ним темнел древний переплет. Чем больше Лео смотрел на него, тем сильнее кружилась голова.

– Скажите, – вдруг начал он неожиданно для самого себя, – а правду говорят, что вы… вы…

Он осекся, потому что это было совсем уж ни в какие ворота.

– Что у меня под брюками хвост, а на голове – портативные рога? Как антенны? – усмехнулся профессор.

– Ну… почти, – смутился Лео.

– Правда, – ответил Амбуаз, улыбаясь одними глазами. – Чистая правда.

* * *

Беседы с профессором Амбуазом и Алисой оставались главным, что было в жизни Лео эти несколько месяцев.

Он никогда не думал, что увязнет в переписке с той самой. Алиса была… обыкновенной. И это было необыкновенно. Лео начитался того, что пишут ее соплеменники в сети, и хорошо знал, что это за люди, но Алиса была… как своя. Как обычная бобрая девчонка. Лео даже был уверен, что она тоже Боброго Рода, хоть и стеснялся спросить.

Он понял это не сразу. А может, и Алиса не сразу стала такой. Лео старался делать так, как говорил профессор Амбуаз, и все время спрашивал себя – «что ты видишь?» И часто выяснял, что хотел видеть вреднючку, испорченную вражеским воспитанием, а на самом деле…

– На самом деле все по-разному понимают одни и те же слова. Я понял это!

– Наверное, ты прав. А почему?

– Ну не знаю, но хуже всего бывает, когда думаешь, что сам все понимаешь лучше всех.

– Хочу все понимать лучше всех!

– Я тоже хочу, но это невозможно, потому что реальность ускользает.

– Как это?

– Так. Один профессор у нас в универе, прикольный такой, называет эту реальность вещью в себе. Типа истина сама в себе спряталась, а мы видим только ее оболочку. И все по-разному.

– Почему я всегда вижу только мерзкую оболочку?

– Наверное, потому, что ты сама классная)) по контрасту)))

А может, так получалось потому, что она сама была как красивая лисичка. Лео любил разглядывать ее фотки, которых Алиса выложила «ВТусовке» всего пять. Правда, она была еще совсем мелюзга – настолько, что было неловко думать то, что Лео иногда хотелось о ней думать. Он давно заметил, что красивым девочкам прощаешь все остальное, и кажется, что их ум, доброта и таланты просто обязаны быть на том же уровне. Кажется, что в их красоте уже спрятано все это. «Может, я опять вижу то, что хочу видеть?» – спрашивал себя Лео и просил Алису показать свежие фотки. Она отказывалась («не люблю фоткаться»), и Лео не настаивал.

Их общение и так было слишком невероятным, чтобы позволить себе испытывать его на прочность, как того свидетеля в суде…

– А можно сделать так, чтобы реальность не ускользала?

– Не-а. Можно, чтоб она ускользала не так сильно.

– А как?

– Ну вот тот профессор рассказывал про Одиссея. Это был такой древнебобриный чувак…

– Древнеосландский! Неважно. Продолжай!

– …так он когда подплывал к острову сирен… а это были такие ведьмы, они пели и гипнотизировали людей, а потом их ели… так он велел всей команде залепить уши воском, а его самого привязать к мачте.

– Зачем?

– Он знал, что сиренам нельзя сопротивляться, проще тупо заткнуть уши и не слушать. А себя он попросил привязать, потому что у него уши не заткнуты и чтобы он не натворил делов.

– А чего он сам уши не заткнул?

– Он хотел себя испытать. Но при этом чтоб не навредить команде…

– И что?

– Так вот: когда они плыли мимо острова, этот Одиссей стал материть команду и орать, чтобы те быстренько рулили к сиренам, иначе он всех прибьет и поувольняет…

– Вау! А команда?

– А команда ни фига не слышала, у них же уши заткнуты.

– И чем все кончилось?

– Нормально кончилось. Они проплыли мимо, сирены их не тронули. А Одиссей понял, что даже он не может им сопротивляться. Понимаешь, любой другой чувак, вот даже я или ты…

– Я не чувак!

– Неважно. Любой на его месте подумал бы: ну да, сирены могут всех заколдовать, но я же не все! Я же круче всех! Я за себя ручаюсь…

– Это точно.

– А Одиссей осознал свою слабость и поэтому стал сильным и победил. Так и с реальностью: поймешь, что она от тебя ускользает, и победишь ее…

* * *

Это стало такой игрой – Лео смотрел на людей, на дома, на машины, на лозунги и спрашивал себя: «Что ты видишь?» В нем завелся не только внутренний Лео, но и внутренний защитник и внутренний обвинитель. Или они всегда там были?.. Он научился смотреть даже на самого себя, хотя это ему удавалось только как историку – когда уже было поздно.

Как-то раз он шел по площади, где был очередной митинг. Лео прошел бы мимо, да побыстрей, как обычно, но его задержали целых два обстоятельства:

1. Та самая игра. Шальная мысль – «дай-ка я проверю это на прочность» – кольнула Лео холодком. Оглядываясь, будто кто-то мог подсмотреть, он добыл из внутренних закромов защитника и обвинителя…

2. И те увидели детей. Не просто правокачей, а много детей и подростков, вроде обычных, но при этом и странных, похожих на маленьких старичков.

Лео удивился, замедлил шаг, чтобы рассмотреть их, и почувствовал, что у него кружится голова. «Перегрелся, – думал он. – Конечно, бегаю по жаре, как страус. Пять минут в тенечке, и дальше побегу, а то опоздаю с доставкой – и будет мне а-та-та…» Постояв немного, он заметил напротив Рекса Битяя, своего коллегу по ФСД. Рекс пялился на него, и от этого взгляда Лео вдруг стало зябко, несмотря на жару.

«Я просто стою в тенечке, – сказал он то ли мысленно, то ли вслух. – Просто стою, и все…»

Лео неуверенно кивнул Битяю. Тот продолжал пялиться. В ФСД нередко игнорировали приветствия, особенно если здоровался младший по чину: содействие добру отнимало слишком много сил, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Хмыкнув, Лео пошел своей дорогой. «Дернуть его за нос? – думал он, проходя мимо Битяя. – А, в другой раз…»

Через пару дней его вызвали к начальству.

– Ну и как там, на митингах? – спросило начальство, стоя спиной к нему.

Лео ждал именно этого.

– На каких митингах? – поднял он брови. – Я там не бываю.

– Надо же. Видно, кто-то очень похожий на тебя там был. Прям одно лицо.

– Видимо, так.

– Ты вот что, – развернулось к нему начальство. – Я тебя не ругаю, не думай. У нас свободная страна, кто где хочет – там и стоит. Так что ты не это. У меня другое к тебе. Ответственное, так сказать, задание.

– Какое? – вежливо спросил Лео.

– Во-от! Вот это другое, так сказать, дело!.. В общем, слушай сюда. Я слышал, ты дружбу водишь с этим, как его… профессором Арбузом?

– Амбуазом?

– Ну! Есть такое?

– Он преподает у нас историю, и все.

– Ишь какие у тебя истории!.. В общем, ты помнишь наш последний разговор, да? Когда добрые люди обещали дать тебе, так сказать, шанс? Вот мы тебе его и даем. Понимаешь, ходят слухи, что этот ваш Арбуаз… или как его… что он в душе не наш. Вреднюк, короче говоря. Он что-нибудь такое говорил вам, да? На лекциях?

– Никогда, – сказал Лео.

И он не врал: старый толстяк ни словечком, ни единым взглядом не дал никому ни малейшего повода. Он был умен и осторожен, как лесной кот, которого Лео когда-то пытался поймать. Примерно так же выглядели попытки его начальства поймать Амбуаза.

– Ну… история – это такая наука… Провоцирующая, так сказать. Ты же понимаешь меня?

– Понимаю, но Амбуаза она не провоцирует, – сказал Лео. И снова ему не пришлось врать.

– Ладно-ладно… Ты вот что… как-нибудь, когда вы будете там гулять или что… затащи его на митинг. Понял? Просто проведи мимо, и все. И дай нам знать. Я тебе номерочек кину…

– Мы не гуляем вместе. Я вообще с ним не это… – глухо сказал Лео.

– Ну-ну. Это твое частное, сугубо личное, так сказать, дело. А задание ты понял, да? Вот и справляйся. Не справишься… две ошибки – многовато, сам понимаешь. Одну тебе простили, так сказать, впрок… Ну, будь здоров.

* * *

Лео брел по лабиринту.

Нельзя сказать, чтобы он не знал, что делать. Знал.

Он просто пойдет и уволится. По собственному желанию.

И никто не прикопается к нему. И нельзя сказать, чтобы это было для него как-то уж очень плохо. Хорошего, конечно, мало, но и катастрофы никакой. Платили ему все равно с гулькин нос. Найти работу сейчас не проблема. Да и не голодают они с мамой, тьфу-тьфу-тьфу.

И никакое дерьмо ему не успеют вписать в боброву́ю книжку. Потому что он прямо сейчас пойдет в отдел кадров. Там сидит красивая девушка Кася, которая любит строить ему глазки и кушать его шоколадки. И с ней не будет никаких проблем.

И конечно, никакого разочарования Лео не испытал. Он жил на свете двадцать лет и уже знал, что, когда много людей соберется вместе, всегда начнется какая-нибудь лажа. И даже не сильно переживал по этому поводу.

Дело было вообще не в этом.

И хреново Лео было не поэтому.

И голова кружилась тоже не поэтому.

Все дело было в том, что…

(«Черт, куда это я забрел?» – думал кто-то в Лео.)

Дело было в том, что он заблудился. Он не понимал, где север, где юг. В мире Лео разошлись полюса. Его опорой всегда было Боброе Дело, и три главных человека его жизни: мама, Амбуаз и Алиса («Учитель и младшая сестренка», – как он думал о новых своих друзьях) – все трое не совпали с этой опорой. Хотя даже и не в этом была суть. Подумаешь, не совпали. Лео уже знал, что люди могут ошибаться и при этом вовсе не обязательно переставать их любить.

Суть была не в этом, а в том, что…

– Стоп, – сказал Лео сам себе. – Что за фиготень?

Он давно знал лабиринт на ощупь, как свою комнату. Он столько раз пробегал здесь один и с Вилькой (Вилька, Вилька, Вилька, Вилька, Вилька… Стоп! Хватит!), что ноги сами несли его, как по рельсам, к нужному лифту.

И вот сейчас он повернул от третьего коридора направо… или налево…

Суть была в том, что его внутренний Лео чувствовал Боброе Дело и трех своих главных людей одинаково. Одинаково высоко и горячо. А они не совпадали.

Внутренний Лео не мог ошибаться – он знал это наверняка.

Но он ошибался.

Не мог, но ошибался…

Лео вдруг застыл как памятник Бобродетелю. Потом ухватился за стену, уплывшую набекрень.

Коридор дрожал, как картинка на глючном телике. Это-то было еще понятно: набегался по жаре и вдобавок нервы потрепали… Баба рыхлая, а не мужик. Это было стыдно, но понятно. А непонятно было то, что в этом коридоре Лео оказался впервые.

* * *

Он это знал совершенно точно. Потому что вон там был поворот, где они с Вилькой… (Вилька, Вилька, Вилька, Вилька-а-а…) И здесь была сплошная стена. А тут новая ветка. Лео точно знал, где он находится, и знал, что этого не может быть.

Он посмотрел назад. Знакомый, как путь от кровати к туалету, коридор плыл и дрожал радужной рябью. «Надо бы обратно», – думал Лео, держась за плывущую стену.

Но повернулся вперед.

Новый, невозможный коридор уводил влево. Он был обыкновенный, несмотря на невозможность. Он был точно такой же, как и все коридоры лабиринта. Он отличался только тем, что его не могло быть.

Лео в последний раз оглянулся назад и пошел по нему, держась за стену.

Странное чувство, похожее на дежавю, наполнило Лео и не отпускало, хотя ничего особенного он не видел. Квадратная дырка коридора уходила вглубь, к новому перекрестку, который светился дальними лампами.

Лео вышел туда.

Из бокового входа навстречу ему выглянула…

Лео зажмурился и тряхнул головой. Потом снова посмотрел.

Нет, не померещилось. Или продолжало мерещиться.

Перед ним стояла лиса. Обыкновенная рыжая лиса. Большая, в человеческий рост. И почему-то на задних лапах. Стояла и смотрела на него.

Кажется, она была удивлена еще больше, чем Лео.

Глава 6

Внутри

– Ты кто? – спросил он у лисы.

– А… а ты кто? – спросила лиса, глядя на него круглыми янтарными глазами.

– Я Лео, – ответил Лео и по-детски добавил: – Я первый спросил.

– Лео? Тот самый?

– Какой тот самый?.. А ты кто?

– А я Алиса.

«Та самая?» – хотел спросить Лео и вовремя сдержался.

– А почему ты пес? – спросила лиса Алиса.

– То есть?.. Я – пе-о-ос?

– Ну да. Пес.

– И что, с хвостом?

– С хвостом. С кренделем таким.

– А… ты лучше скажи, почему ты лиса?

«Я лиса-а-а?» – хотела спросить Алиса и вовремя сдержалась.

– Но… я себя вижу человеком, – сказала она. – Вот руки, ноги… – Она изящно встряхнула лапками. – И никакого хвоста…

– И я вижу человеком. Себя то есть, – поправился Лео. – Тоже руки-ноги… И тоже без хвоста…

– Слушай!

– Что?

– А может, мы это… ку-ку?

– Сразу оба?

– Ну… не знаю.

– И оба бредим друг другом?

– Ах-ах-ах! – затявкала лиса. – Смешно.

– Да не очень.

– М-дя… В общем, так. У меня есть вопрос получше.

– Какой?

– Где мы?

– Да, – сказал Лео. – Вопрос в корень. А… ты точно та самая Алиса?

– Точнее не бывает. Хошь расскажу, что ты мне сегодня писал?

– Не надо… Алиса!

– Да?

– Кажется, я знаю. Знаю, как ответить на твой вопрос.

– И как?

– Наверное, ты тоже это знаешь, раз ты здесь.

– Мы оба… в Дырке? – помолчав, спросила лиса.

– Думаю, да. В Дырке.

* * *

– И… что теперь?

– Не знаю. Можем вернуться назад. – Лео показал на коридор, гнувшийся в прозрачном тумане.

– Это тебе назад туда. А мне вот куда. – Лиса кивнула на боковой ход и почему-то вздрогнула. – Но, по-моему, мы туда не пойдем.

– Да, – сказал Лео.

– Раз мы здесь оказались, да еще и вместе, это все не зря. Мы должны все выяснить.

– Да, – снова сказал Лео.

– Ты всегда вот так вот соглашаешься? «ВТусовке» как-то не похоже было.

– Да и у тебя… на фотках не было морды и хвос-та, – заметил Лео.

– Ну-у-у… допустим, какая-никакая морда была… Ну так что, вперед?

– Да, – опять сказал Лео.

Лиса затявкала, и он тоже улыбнулся против воли.

Они пошли по коридору. Совершенно обыкновенному коридору с облезлой штукатуркой и проводами под потолком. Алиса грациозно выступала на задних лапках, подметая пол хвостом.

– И как ты не падаешь? – спросила она, косясь на него.

– То есть?

– Ну… никогда не видела собак на задних лапах. Только в цирке.

– А я из цирка, – сказал Лео, и лиса снова затявкала.

Коридор резко сворачивал влево.

– Страшно? – спросила Алиса.

– Раз спрашиваешь – значит, самой страшно, – сказал Лео.

– Можно взять тебя за лапу?

– А тебя?

Лисья лапа была теплой и шерстяной.

– Прико-о-ольно… – протянула лиса.

– Что?

– Думала, будешь когтями царапаться… А ты не царапаешься…

За поворотом был вестибюль, тоже совершенно обычный, с лавками и зеркалами, только безлюдный. И еще было тихо. Лео заметил это, когда услышал звук, которого никогда не слышал в таких местах, – эхо своих шагов, отзванивающее от потолка.

Обыкновенные отечественные двери вели на улицу.

– Ну что? – в который раз спросила лиса.

– С Бо… – начал было Лео и осекся. Привычное «с Бобром!» покоробило бы Алису.

Вдохнув поглубже, он повел ее к выходу.

* * *

За дверями была улица. Незнакомая, но явно бобропольская – в центре, судя по домам, где-то в Правой Петле, между Историческим тупиком и Мемориалом Вечных Ценностей…

– Прикольно… Тут все как у нас в Бурьяновском, – сказала Алиса. – Только никого нет…

Улица была совершенно безлюдной. Стояли машины – обычные современные машины, ничего потустороннего, – и ветер шуршал по асфальту обычным бобропольским мусором.

– Куда пойдем?

– Туда. – Лео показал налево. Надо же было куда-то показать!

– Не, давай лучше туда. – Пушистая лапа показала направо.

– Ну давай, – вздохнул он.

И они пошли по этой странной улице.

Лео не сразу понял, что она плывет, как вход в Дырку. Плыли дома, плыли машины, плыл даже воздух, переливаясь едва заметной рябью где-то в глубине пространства. А лиса Алиса, которую он вел за руку (то есть за лапу), не плыла, хоть и была здесь невозможней всего.

– Почему тут нет людей? – медленно говорила она, поворачивая острую мордочку во все стороны. Кажется, она даже принюхивалась, как это обычно делают лисы.

– Одни мы с тобой. Да и те пес с лисой, – ответил Лео, и Алиса пару раз тявкнула.

– В этих домах кто-то живет? Как думаешь?

– Не знаю.

– А…

Лиса чуть притормозила. Лео ощутил нервный ток в ее лапе.

– А скажи-ка, Лео, тебе не кажется…

– Что?

– Не кажется, что здесь все: и дома, и машины, и… – все это просто картинка? Для нас?

У Лео вдруг снова закружилась голова. Он крепче вцепился в лисью лапу.

– Может, и кажется. Не знаю.

– Не знаю, не знаю… Незнайка ты! Кто должен про свою Дырку знать?

– Почему она моя?

– Ну не моя же!

Лео хотел было одернуть лису, чтобы не болтала зря… но промолчал. Может, он почувствовал, что здесь это можно. Здесь это ничего. А может, Лео просто не знал, как ему быть с чудом, которое он сейчас держал за шерстяную лапу. Даже если это был сон… хотя нет, не похоже. Во сне голова работает совсем не так. Может, Дырка – это какой-нибудь мир снов, куда можно попасть наяву?

Но все равно он ничего не понимал.

– Давай свернем, что ли? – предложила лиса, подталкивая Лео к переулку, такому же пустому и странному, как улица. – А то мы как по рельсам.

– Давай лучше туда, – зачем-то заупрямился Лео, потянув ее в другую сторону.

– Чего?

– Ну давай…

– Ладно, – вздохнула лиса. – Туда так туда. Все равно нигде никого нет.

Они развернулись – и…

И застыли как вкопанные. Прямо перед ними высилась дирижаблеобразная фигура, хорошо знакомая Лео.

– П-профессор Амбуаз? – спросил он, сжимая дрожащую лисью лапу. – Что вы тут делаете?

Судя по всему, Амбуаз был удивлен ничуть не меньше:

– Лео? Лучше скажи, что вы тут делаете? И кто эта девочка?

– Мы… ну, я это… и она… В общем, это длинная история, – смутился Лео.

– Понятно. Как-нибудь вы мне обязательно ее расскажете. Давно вы здесь?

– Минут пять… или пятнадцать, – сказала лиса, пялясь на Амбуаза, как на пришельца.

– Ясно. Вы знаете, где вы?

– В Дырке? – хором спросили Алиса и Лео.

Амбуаз кивнул:

– Раз вы так говорите, значит, узнали об этом месте не от ученых и поэтов.

– А как еще говорить? – спросил Лео.

– Названий много. Если я назову парочку древних, ручаюсь, ты очень удивишься… Давайте-ка пройдем в более уютное местечко и как следует все обсудим.

– Это… параллельный мир? – спросил Лео, последовав за Амбуазом.

– Нет. Настоящий.

– Как это?

– Вот так. Тот мир, в котором вы родились и жили всю жизнь, иллюзорный, а этот – настоящий, – говорил Амбуаз, шагая впереди. – Дыркой его прозвали бандиты, которые обтяпывают тут свои делишки.

– А почему… здесь все так похоже на Боброполь? – спросил Лео. – Улицы, машины… и почему людей нет?

– Люди есть, просто их мало. Примерно одна тысячная процента… к тому же не все сейчас здесь. Большинство людей никогда не сможет попасть сюда… или почти никогда.

– Почему?

– Э-э-э… наверное, это самое сложное, что я должен вам объяснить. Дырка – мир без иллюзий, Лео. Здесь нельзя солгать, обмануть, надуть, даже непроизвольно. Здесь исчезают оболочки, слепленные вынужденной ложью нашей жизни, и мы видим друг друга, что называется, насквозь.

– Ва-а-ау… – протянула Алиса, глядя на Амбуаза так, будто и правда хотела прорентгенить его насквозь.

– Помните тот момент, когда каждый из вас – и ты, Лео, и твоя спутница, – вы оба впервые услышали это странное слово «дырка»? Да?

Алиса и Лео угукнули, и профессор продолжал на ходу:

– Это был особый момент, потому что… ведь в нашем мире о ней не говорят. Дырка – табу. Все суеверия, все сглазы и заклинания связаны с ней… Но – так или иначе – вы услышали. Девяносто девять и девять-девять-девять тысячных процента людей не придали бы этому никакого значения. Дырка и дырка – подумаешь! Мало ли о каких дырках могут говорить люди… Но у вас иначе. Дырка осталась в вас и бередила вам душу. Она все время побуждала возвращаться к ней и искать ее следы… Верно?

– Да, – хором сказали изумленные Лео с Алисой.

– Считайте, что Дырка позвала вас к себе. Помнишь, Лео, ты как-то упомянул внешнего человека? Тех, кто чувствует зыбкость нашего мира и стремится освободить внутреннее от внешнего, вот их-то и зовет к себе Дырка. Внутренние люди могут здесь общаться напрямую. У нас так умеют только влюбленные, и то лишь на пределе своей любви… Что такое, Лео?

– Ничего, – буркнул тот, глядя под ноги.

– Здесь, в Дырке, реальность не ускользает, а раскрывается перед нами. И каждый видит ее по-своему, и все увиденное – истина, только глазами каждого. А вот когда все всё видят одинаково – это ложь… Ты спрашивал, Лео, почему Дырка похожа на Боброполь?

– Угу…

– Потому что ты попал сюда в Боброполе и, естественно, ожидал увидеть его же, а не какие-нибудь пески Сахары. Другие люди видят Дырку совсем иначе… И ты, девочка, тоже видишь Боброполь?

– Я вижу свой город, Бурьяновский… – сказала Алиса, не сводя с Амбуаза круглых глаз. – А вы что видите?

– Вот как! Только здесь и встретишь, пожалуй, такую международную пару, да еще за руки… Что вижу я? Я вижу горную дорогу, ведущую в уютный сад.

Амбуаз вывел их к скверу, спрятанному за домами.

– Постойте! – Лео даже остановился, и Алиса тоже, потому что он все еще держал ее за лапу. – Вы все время говорите про Алису «девочка, девочка»… Кем вы ее видите?

– Твою спутницу зовут Алиса? Очень приятно… А разве она мальчик?

– Нет, просто… – Лео отвернулся от Алисы, которая снова затявкала. – Просто я вижу ее… ну… лисой.

– Кем?

– Лисой…

– А я его – собакой! – заявила Алиса. – Кудлатым таким ризеншнауцером…

– А-ха-ха-ха! – расхохотался Амбуаз, и Лео отвернулся еще больше. – Слыхал я о таких казусах… Ну, конечно, Лео, тебя я вижу тобой, а не ризеншнауцером, иначе я бы и не узнал тебя. Ты для меня такой же, каким я видел тебя у нас: горячий, дерзкий, немного лохматый парень в джинсовом костюме… А Алису я вижу вовсе не лисой, а вполне симпатичной девочкой с карими глазами и роскошными рыжими локонами до пояса… Что такое?

– Ничего, – тихо сказала Алиса.

– Вижу расцветающую красоту, о которой один классик сказал – «когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не женщина». Это самая горькая форма красоты, потому что она зыблется как раз на границе внутреннего и иллюзорного… Вы, Алиса и Лео, увидели друг в друге ваши тотемы.

– Как это? – спросил Лео, все еще глядя в другую сторону.

– Наш ум бессознательно отождествляет людей с каким-нибудь животным. Древние вели от них свой род… Это значит, друзья мои, что ваше сознание, как бы это сказать… очень близко к первобытному. Вы видите друг в друге родовые, а не индивидуальные сущности.

– Но ведь… Тогда я должен видеть в Алисе ослика, а она во мне – бобра, – возразил Лео. – Ведь она осландка, а я – Боброго Рода.

– Люди, которые видят друг в друге такое, сюда не попадают, Лео, – мягко сказал Амбуаз.

– Почему?!

– А ты как думаешь?

– Ну… не знаю.

– Подумай.

Лео был так озадачен, что повернулся обратно к Амбуазу и Алисе. И остолбенел.

– Ой, ты уже не пес! – заулыбалась Алиса. – Ты уже парень! И клевый такой!

Лео молча смотрел на нее. Алиса тоже теперь не была лисой. Она была девочкой, и именно такой, как описал профессор Амбуаз, – глазастой, симпатичной, с рыжими локонами до пояса.

Вот только она была… совсем голой. Полностью – с головы до босых ног. Ее фигурка, не вызревшая, как нераскрытая апрельская почка, вызывала у Лео не то, к чему он привык, глядя на голых девушек, а стыд и желание поскорей прикрыть Алису, укутать ее хоть во что-нибудь, хоть в листву или в городскую пыль. Он буравил ее глазами секунд десять, стараясь не смотреть вниз, потом резко отвернулся.

– Что такое? – спросила Алиса. – Я стала… уродищем? Зеленым и лысым?

– Нет, – процедил Лео, косясь на нее. – Не стала. Ты теперь тоже девочка… то есть человек…

– Ну так и круто! Ура-а-а! – Алиса подпрыгнула, и ее локоны взметнулись, как пламя. – Вот мы и увидели друг друга настоящими! Познакомились, можно сказать… Да повернись же ты!

Она силой развернула к себе Лео. Тот не мог на нее смотреть – от этого ему казалось, что и сам он голый.

Стоп…

– Каким ты меня видишь? – глухо спросил он у Алисы.

– Как каким? Я же уже сказала: клевым… немножко лохматым…

– Я одет? Во что? – быстро поправился он.

– В джинсовый костюм. Тебе во как идет! А ты меня как видишь? Точно не зеленой?

– Нормально вижу…

– Ну не жлобись, скажи уже!

– Та-ак, – протянул Амбуаз. – Кажется, вы стали видеть друг друга иначе.

– От чего это зависит? – спросил Лео.

– От того, что ваше подсознание считает главным. Раньше его наполняли пещерные архетипы, а теперь оно, судя по всему, перестроилось на более человеческую волну… Давайте присядем на эти валуны и все обсудим. – Амбуаз показал на скамейки в стиле «железа много не бывает». – Итак, Лео, здесь никто не видит друг в друге ни бобров, ни осланов, ни даже заокеанских кондоров. Как думаешь почему?

– Ну… – Лео был в растерянности и остался стоять. – Вы намекаете, что все-таки правокачи… Которые отвергают Боброе Дело… Так они же как раз и призывают кондоров! Не-е-ет… не сходится. – Он криво улыбнулся.

– А может, они тоже лгут?

– Э-э-э… так не бывает. Или те лгут, или другие. Вы всё напутали!

Вдруг почудилось, что привычная насмешливость Амбуаза вот-вот перехлестнет через какой-то запретный край, через который нельзя, никак и ни за что нельзя, потому что там…

– Почему же? – говорил бородач. – Вот я, например, скажу: «Снег оранжевый», а мне кто-то возразит: «Неправда, снег фиолетовый». И мы оба соврем.

– Но… при чем тут? – пискнул Лео фальцетом. – Я не верю!

– Чему именно ты не веришь?

– Вы… вы вообще! Вы всё врете! – Он вдруг разъярился. Ему захотелось убить старика, разорвать его на такие же мясные клочки, как на тех фотках с войны. И даже Алису, укутанную в свои локоны, он будто перестал видеть.

– Напоминаю тебе, Лео, что здесь нельзя лгать. Это физически невозможно. Примерно как в нашем мире – ходить по потолку.

– Но как же…

Лео вдруг устал и сел рядом с Алисой.

Вокруг высились пустые дома пустого города. Сквер был безлюден, как и все вокруг, и Лео вновь ощутил странную тишину.

– Я же чувствую, – жалобно говорил он. – Чувствую, что Бобрая Идея – не ложь, а эта, как вы говорите, внутренняя сущность. Она вообще главная… или одна из главных. Это то, зачем я живу…

– Все правильно, Лео, – негромко сказал Амбуаз. – Ты говоришь о любви к своей стране. Это действительно одна из главных сущностей. Вот только… Ты знаешь, что есть вирусы, которые заражают не организм или компьютер, а именно вот такие сущности?

Лео молчал, косясь на Алису, сверкавшую розовым из-под своих локонов.

– Вирусы? – наконец подала голос она. – Я когда вот тот стих написала – в меня… ну не знаю… кто-то… На том уроке по нацидее… или еще раньше. Вы говорите про… про…

– Что ж, – сказал Амбуаз, поднимаясь со скамейки. – Думаю, пришло время кое-что узнать. Идем!

– Куда?

– Послушаем сильных мира сего.

– А… нас к ним пустят?

– Они не увидят нас.

– Почему?

– Потому что мы этого не захотим. А даже если увидят, ничего нам не сделают. Во всяком случае, здесь. Пошли!

Профессор зашагал к ближайшему зданию. Алиса тоже встала и оглянулась на Лео. На ее ягодицах отпечатался след от скамейки.

– А где это? – спросил Лео.

– А хотя бы вот тут, – показал Амбуаз на все то же здание. – В этой пещере.

– В пещере?..

– Он видит его как пещеру. А мы – как дом, – разъяснила Алиса, взяв Лео за руку. Тот старался не смотреть на нее.

– Это какое-то особое место? Дворец правительства?

– Здесь нет ни дворцов, ни правительств, – сказал Амбуаз, открывая двери. – Здесь даже нет особых мест. Все, что мы здесь видим, – оболочка, созданная нашим я.

– А почему сильные мира сего встречаются именно здесь?

– Потому что нам удобнее сюда попасть. Здесь нет никаких «здесь», Лео. – Амбуаз пропустил вперед его и Алису. – И пространство в Дырке есть лишь постольку, поскольку люди к нему привыкли, особенно новички…

Они вошли в полутемный зал, как в кинотеатре. Сцена была внизу, а они стояли на балконе.

– Помните: мы невидимы, пока не захотим, чтобы нас увидели, – шепотом сказал Амбуаз, пробираясь между рядами.

На сцене, освещенной слабыми софитами, стояли столы, а за ними сидели… нет, не может быть!

Алиса вскрикнула от удивления. Лео и сам так удивился, что перестал коситься на клюквинки под ее локонами.

* * *

Это были тигры. Настоящие полосатые тигры, точь-в-точь как Жорик из Лёникова детства. Только они сидели за столом, как люди, и на них были элитные костюмы с галстуками.

– Кто это? – шепотом спросил Лео у Амбуаза.

– Хозяева жизни. Так они называют себя.

– Тигры?

– Это любопытно. Ты видишь их как тигров, Лео?

– И я тоже! – сказала Алиса.

– Очень любопытно… Вот и послушайте, о чем они говорят.

Во главе стола сидел самый крупный и мордатый тигр. В руках у него были бумаги с какими-то записями.

– Кто это? – спросил Лео. – Неужели… Великий Бобр?!

– Нет. Видишь вон того, плюгавенького, шестой слева? Вот это наш Бобр.

– А тот, наверное, Верховный Ослан? – спросила Алиса. – Или, может, супербосс заокеанских кондоров?

– Нет. Супербосса тут вообще нет – ему наши разборки неинтересны, у него своих хватает. Это Лекс Бабловский. Кажется, он был знаком с твоим отцом. В последние годы он подмял под себя всё и вся.

– Но… он же вроде из правокачей, – неуверенно сказал Лео.

– Все «вроде» остались в твоем мире, Лео… Слушаем!

Лео с Алисой прислушались – и сразу же голоса заговорили ближе, будто кто-то крутанул ручку громкости.

– …Ребят, вы охренели? – рычал Бабловский. – Ты, бобер бесхвостый! На фига тебе сто лимонов на эту вашу всебобрейшую эстафету…Или как ее там? Три десятка памятников Сильной Лапе и тыща духовых оркестров столько стóят?..

– Надо укрепить позиции, – бормотал шестой слева. – Народ шатается, стремно…

– Ну и укрепляй за десять, максимум за двадцать!

– Дык ведь не я смету считал, Лексанчик. Пиарщики мои – умные люди, ты мне сам их продал. Давай доверимся профессионалам…

– Только почему я должен за них платить? И за обстрелы я, и за памятники тоже я? Кстати, каков последний расклад обстрелов?

– По Борщихе фигачим, – подал голос щербатый тигр в очках. На макушке у него почти не было шерсти.

(– Это один из Верховных Осланов, – шепнул Амбуаз.

– Один из? – удивился Лео.

– Да. Их много. Трое сидят здесь… Слушаем!)

– …За боеприпасы поровну: пять лимонов – мы, пять – Бобр. Работает сводная команда. Надежные ребята, у кондоров стажировались…

– По пятиэтажкам, верно?

– Естественно. Наши пиарщики на Бобра повесят, бобриные – на нас. Народ поколбасится маленько, а мы тем временем с бюджетом решим все вопросы…

– Какая планируется прибыль?

– Не меньше трехсот лимонов. Делим пополам с Бобром, как обычно…

– Половина мне!

– Не лопнешь, Лекс? А? Четвертак тебе, и подавись!

– Храбрые мои, вам ваши армии не надоели? Я им только лимончиком капну на носики – и все на вас пойдут. И никакие сказки не спасут вас, шихаризады хреновы! Первым делом бабки, а сказки – это уж потом…

– Р-р-ребят, – рыкнул тигр с выпученными глазами. – Давайте жить др-ружно! Предлагаю: треть Лексу, а следующий обстрел финансируем сами и ни от кого не зависим.

(– Этот тоже из Верховных Осланов, – кивнул на него Амбуаз.)

– Ага, щас, – оскалился Лекс. – А ваши факельные шествия с лазерным шоу кто финансировал? А прошлый обстрел Копытной Гавани?

– В Копытной, кстати, мои ракеты были, – мяукнул Бобр. – Ослам даже брехать не пришлось. А денежки все равно Лексу.

– На то он и Лекс, – зевнул кто-то из тигров.

– Тихо! – рявкнул Бабловский. – Идем дальше по смете. Та-ак-с… тридцать лимонов на Фонд содействия… чему?

– Добру.

(Лео напрягся.)

– Так-с. И на фига мне содействовать добру за тридцать лимонов?

– Это ваще незаменимая контора, – объяснил Бобр. – Добру содействуют, спектакли везде ставят, утренники… и с ними – наших людей. С нашими ушами. А дороже информации ваще ничего нет, ты же знаешь, Лексушка…

– И сколько стукачей ты собрался держать за тридцать лимонов? Хватит с тебя и пяти. Стукач – дело заразное: кто его за работой увидит – сам стукачом захочет быть. Бесплатно… Так, а это еще что? Две отдельных команды на обстрелы границы?

– А то!.. Наша опора!.. А как же! – отозвались сразу несколько тигров.

– Пятнадцать лимонов на них? Типа ваши армии, которые там торчат, не могут друг в друга пострелять? На фига умножать сущности?

– Кха… вот ты всегда был умный, Лекс, – осторожно начал один из Осланов, – а простых вещей не понимаешь. Если армии по правде начнут друг в дружку палить, такая тигровасия пойдет… мама не горюй! А эти ребятки немножко постреляют в нас с бобриной стороны… так, два-три раза (а мы потом напишем, что двадцать-тридцать), а потом другие ребятки в боб-ров постреляют. С нашей стороны… И потом те опять в нас… Мы с Бобром будем друг на дружку валить, и армия нам поверит, потому что она же знает, что не стреляла. Полная видимость войны – и при этом боеприпас экономится, снаряга тоже… Прикинь, как можно на поставках заработать! А? Золотое дно!..

– Ладно. Это дело светлое. Мне тридцать процентов с каждой поставки… А вот тут у вас целых два лимона на новые учебники для средних бобриных школ. От этого какая прибыль?

– Так это опять же пиарщики мои просчитали, Лексушка, – замурлыкал Бобр. – Тут дальняя стратегия: в учебниках усилено бобриное начало, а детки подрастут – и можно будет бабки им урезать. Они сами с радостью и вкалывать на нас будут, и под пули с песнями пойдут… посчитай, какая экономия!

– Ладно. Лимон, так и быть, подкину, а дальше сами справляйтесь. Следующий пункт…

Окаменев, Лео и Алиса наблюдали, как сквозь тигриные морды проступают физиономии, знакомые всем и каждому, и сливаются с клыками и шерстью дыбом.

– Думаю, нам пора на свежий воздух, – сказал Амбуаз, поднимаясь с кресла.

* * *

– Как же так? – шептала Алиса, кусая губы.

Удивительно, но она уже не была голой. На ней почему-то оказалась солдатская гимнастерка цвета хаки.

– Надо их остановить! – крикнул Лео. – Надо, чтобы все… надо… раз мы могли их видеть – значит, и все могут! Надо сюда привести всех, кто… ну хотя бы…

– Их не остановишь, Лео, – покачал головой Амбуаз.

– Почему?!

– Деньги.

– Что деньги?

– То. Деньги и вранье. И то и то как вирусы: проникают во все лучшее в человеке, и он не отличает их от любви к Родине, сострадания, самопожертвования… Теперь, Алиса, ты поняла, почему Лео хотел меня убить?

Лео закрыл лицо руками.

– Как такие люди попадают сюда, в Дырку? – бормотал он. – Почему она их не наказывает за… за все это, а у меня забрала мою девушку? Почему?!

– Дырка – мир идей, – объяснил Амбуаз. – Всяких – и хороших, и плохих… Говоришь, Дырка забрала у тебя девушку? Она умерла?

Лео кивнул.

– Не буду выпытывать у тебя что и как, но… Если вы говорили о Дырке, о которой не говорят, и после этого девушка осталась одна – хоть на день, хоть на час… Это риск, и его нужно встречать вместе. Поодиночке влюбленные теряют силу. Лучше им не расставаться.

Лео опустил голову.

– А почему Дырка пропустила нас? – спросила Алиса, взяв его за руку.

– Возможно… я, конечно, могу только предполагать, но, возможно, вам предназначена какая-то важная роль. Думаю, вы недаром встретились, – сказал Амбуаз, – и недаром проникли сюда. И Дырка недаром позвала меня помочь вам.

– Она позвала вас помочь нам? – изумился Лео. – Как?..

– Так же, как и всех. Я шел по давно знакомой дороге и вдруг обнаружил новый ход. И еще в этот момент немного кружится голова…

– Как отсюда вернуться домой? – спросила Алиса.

– Так же, как и попали сюда. Вы помните ваши входы? Через них вы вернетесь туда, откуда пришли. Правда, как только они окажутся у вас за спиной, они исчезнут… Но рано или поздно вы научитесь попадать сюда по своей воле.

– Что для этого нужно делать?

– Об этом не говорят, – улыбнулся Амбуаз. – Даже здесь.

* * *

Алиса и Лео долго смотрели вслед фигуре-дирижаблю, плывущей по пустынному скверу. Когда профессор исчез за поворотом, они медленно направились к дому, из которого вышли.

Говорить не хотелось.

– Ой, а ты уже не в джинсовом, – сказала Алиса, взглянув на Лео. – Ты уже солдат. Только погоны странные какие-то… с синей такой птичкой. И лапа похожа на знак «пасифик».

– И ты тоже уже одетая… ну, по-другому. Тоже солдат, и тоже с птичкой.

– Значит, мы теперь солдаты… Может, это и есть наша роль, о которой говорил этот ученый кот… Кстати, как его зовут?

– Какой кот? – не понял Лео.

– Который с нами ходил и тигров показал… Ой, а ты что, его как-то по-другому видел?

Лео смотрел на нее во все глаза.

– Для меня он был толстый, огромный такой кот, – виновато говорила Алиса. – Только почему-то с бородой…

Они не сразу нашли тот самый дом с вестибюлем, а в нем – тот самый коридор и в коридоре – тот самый перекресток. А может, им просто не хотелось уходить отсюда.

– Мы же не прощаемся, – говорила Алиса, держа Лео за руки. – Мы просто идем каждый в свой город и… и все время будем на связи, да?

– Да. И мы всем расскажем о том, что мы тут видели.

– Только нам никто не поверит.

– Да, – снова сказал Лео. – Но мы все равно расскажем. У нас нет другого выхода.

Алиса сжала губы. Потом сжала руки Лео. Потом отпустила их.

– Пока! – сказала она, шагнув назад.

– Пока, Алиса! – ответил Лео.

Он хотел еще что-то сказать, но не сказал. Все равно здесь было все понятно без слов.

Подходя к повороту, Лео оглянулся и успел увидеть Алису, которая тоже оглянулась на него. Она почему-то была похожа на Вильку.

И она все еще была солдатом.

Глава 7

Там и здесь

«Привет, Гураль! Спасибо за такое крутейшее предложение! Конечно, я мечтаю стать опорой для нашей молодежи и все такое. Во мне прямо булькают стихи. Слава Ослану!»

Алиса клацнула Enter. Потом подошла к зеркалу. Пирсинг из нее уже повытаскивали, и лицо было в дырочках, как подушка для иголок. Говорят, зарастут за месяц. Теперь надо было что-то сделать с зеленым ирокезом. Наверное, только парик. Символ нации не может быть игуаной.

Она смотрела, прищурившись, в глаза зазеркальной Алисе. Та была без привычной боевой раскраски и казалась красноглазым кроликом. Или поросенком. Зеленый поросенок, хе-хе…

Вдруг потолок качнулся. Ей показалось или по зеркалу пробежала радужная рябь?

Наверное, просто вспомнила. Еще бы – побывать в… Впрочем, раз о ней не говорят, то лучше, наверное, и не думать. Чтобы не подставлять Лео.

Она вернулась за ноут и набрала:

– Привет, Лео! У меня все по плану!

* * *

Наверное, никогда еще Лео не поднимался по лестнице так долго.

Он не знал, хорошую штуку он придумал или плохую. Его утешало то, что, если это плохая штука, профессор так и скажет и Лео не будет настаивать. Он придумает что-то другое.

Но подниматься все равно было тяжело. А входить еще тяжелее.

– Входи, Лео! – услышал он из-за приоткрытой двери. – Не стесняйся!

Старик сидел за ноутом. Лео улыбнулся против воли: увидеть Амбуаза в таком виде – это как пририсовать к старинному портрету бас-гитару. Хотя… чего тут такого? Было бы странно, если бы ученый такого уровня отстал от жизни.

– Садись, Лео. Я тебя слушаю. – Профессор повернулся к нему.

Лео молчал.

– Имей в виду: я буду ждать ровно столько, сколько тебе нужно, чтобы обдумать свои мысли. Можешь не волноваться и не спешить…

Вечером Лео набирал «ВТусовке»:

– Привет, Алиса! Ты молоток! У меня тоже все по плану.

* * *

– Боже ж ты мой, какие у нас дети, какие дети! – говорила, всхлипывая, дама в платке. – С такими детьми да разве ж можно не победить? А?

– С такими детьми нельзя не победить! – уверенно отвечала дама без платка.

Алиса никак не могла – или не хотела – запомнить, как их всех зовут. Она только что закончила читать то, что получилось у них с профессором Жлыгой, и совет экспертов не мог скрыть волнения, хотя Алиса совершенно точно знала, что каждую строфу профессор одобрял только после их резолюции. Несколько строф забраковали как недостаточно сплачивающие, одну – как слишком сплачивающую. («Нельзя, чтобы пафос переходил в карикатуру», – учил ее Жлыга.) Но в целом Алиса вполне держалась в тренде.

Смотрины шедевра прошли на ура, и эксперты Жук и Лапотун расцеловали ее в розовые, освобожденные от железа щеки. Алисе даже захотелось, чтобы с нее слетел рыжий парик, который ей клеили полчаса, и гастритный Лапотун укололся о ее игуаний гребень.

После смотрин ее провели в студию. Обер-режиссер опаздывал на полтора часа, и до репетиции оставалась куча времени. Сразу несколько студийных галстуков заплясали вокруг Алисы, предлагая все рассказать и показать в этой крутейшей студии в галактике.

Ее еще никогда не окунали в такой коктейль мужского внимания, но она по-прежнему не чувствовала ничего, кроме азарта, холодного и острого, как снятый пирсинг. Казалось, что в ней остались его невидимые тени и Алиса топорщится ими, как дикобраз.

Сбежав от галстуков, она строчила Лео: «Как ты? У меня пока все по плану».

И прикрепила картинку, сохраненную у себя, – синяя птица с лапой в кружочке.

* * *

– Ты прав, Лео. Я никогда не делал такого. Во всяком случае, за всю мою жизнь в Боброполе.

– А где вы жили раньше?

– Где я только не жил… Я никогда не делал такого, но иногда «никогда» – хороший повод что-то сделать.

– Вы решили… вступить на путь борьбы?

– Даже здесь ты говоришь штампами, Лео! Я очень стар. Ты даже не догадываешься, как я стар. Но в душе-то я хулиган, и об этом, кажется, ты догадываешься. (Лео хмыкнул.) Понимаешь, когда пора уходить, хочется уйти красиво. И ты со своей бредовой – абсолютно бредовой и бесполезной, я подчеркиваю это, – идеей, которая ничего не изменит, явился весьма кстати. Правда, она навредит тебе, но это твой выбор, и я не вправе тебя отговаривать, хоть и пытался…

– Почему вы говорите, что пора уходить? Вы… больны?

– Потому что моя книга… хотя об этом сейчас не время. Думаю, мы успеем все обсудить совсем в другом месте и другой обстановке.

Лео холодел, понимая, о чем говорит Амбуаз, и спешил за ним, пытаясь набрать на бегу: «Как ты? Мы уже идем. Пока все по плану».

И прикрепил ту же картинку.

* * *

К визажисткам, снующим перед тобой и щекочущим тебе морду, как назойливые мухи, можно было привыкнуть, а вот к софиту, просвечивающему насквозь, как рентген, привыкнуть было сложнее.

Раньше, когда Алиса читала здесь тот, первый стих, в нее уже светил этот софит. И тогда его свет не просвечивал насквозь, а наоборот – поднимал ее к ребристому потолку, и она парила над студией, не сходя со стула, и мурашки послушно бегали по ней, как солдаты. Сейчас они тоже норовили побежать, только уже наутек, и она их не пускала, прижав острыми тенями своего пирсинга. А софит, казалось, видел ее насквозь, и все знал, и хотел выжечь в ней своим огнем то, что она хотела сегодня сделать и обязательно сделает, даже если…

Первые лица в лоснящихся галстуках были в студии, среди них – один из Верховных. Алисе все время казалось, что он вот-вот рыкнет и сделает шерсть дыбом. Она старалась не смотреть на него: мало ли – вдруг он тогда увидел ее и запомнил…

– Ну что? Готова? Поехали!

Визажистка изогнулась и смахнула последнюю пылинку, осевшую на лике символа нации…

* * *

Митинг бурлил, как шторм на мелководье, – много пены и полная видимость того, что все очень серьезно.

– Вы не передумали? – в последний раз спросил Лео.

– Хотел бы я ответить – «я никогда не передумываю», – сказал профессор. – Уже поздно, Лео. Толк из нашей затеи не выйдет, но зато мы наверняка поднимем порядочный переполох. А это будет как минимум весело. Напоследок не грех и позабавиться!

Лео думал, почему старик говорит «мы», если это была полностью идея Лео, в которую он втянул его.

– Думаю, стоит еще раз позвонить, – сказал Амбуаз. – Ты же знаешь, что у нас всегда последнее слово за лажей. Кто-то забыл, кто-то опоздал, кто-то поленился – и получилось как всегда. То есть ничего не получилось. Вселенная склонна к энтропии, особенно ее бобропольский участок…

Лео снова набрал тот самый номер.

– Бобрый день. Это Дворский. Дворский, говорю! Как это какой? Вы что, уже все забыли? Я на задании! Как это на каком?! Ну да… ну да… Ну вот, наконец-то! Объект здесь. Здесь объект, говорю! Все идет по плану. Да-да, и обязательно личное присутствие сами знаете кого. Да! Жду…

Лео выдохнул и посмотрел на Амбуаза. Тот спокойно кивнул:

– Теперь я.

Достал телефон, новый, навороченный (Лео и не думал, что у него такой), и набрал номер:

– Алло? Телеканал «Бобровести»? Это профессор Амбуаз…

* * *

– Дорогие телезрители! Мы рады приветствовать вас на нашем ток-шоу «Певучие гены»! С вами в прямом эфире ваша Юлася Ресничная! Признаюсь вам, я немного волнуюсь. Еще бы – ведь сегодня у нас такой особенный вечер! Я не помню, чтобы в нашей студии собиралось столько первых лиц и… Извините, я, может быть, буду немножко сбиваться и волноваться, а вы меня простите, ладно? Но начнется наш вечер не с них, а с нашей молодой прекрасной звездочки и солнышка, и… которое уже потрясло своими не по-детски глубокими стихами весь интернет и, кажется, сегодня хочет сделать это еще раз! Простите, я так волнуюсь… потому что ведь у нас всегда дорога молодежи и… молодежью – победим! Итак, Алиса Норская-а-а! Встречаем!

Вышла бархатная кукла с шелковыми локонами и румянцем, как с мороза. У куклы был почему-то колючий взгляд.

– Привет, Алиса! Расскажи нам, что ты чувствуешь в этот момент, когда на тебя смотрит вся страна и всем не терпится услышать твои новые замечательные стихи…

– Я чувствую желание прочитать свои новые стихи, – сказала кукла хриплым басом.

– Оу!.. Оу!.. Это было бы просто чудесно… знаешь, я хорошо понимаю тебя, потому что, конечно же, мы все так волнуемся и… Дорогие телезрители, сейчас, вот прямо сейчас Алиса прочитает всем нам… Пожалуйста, Алиса!

Кукла вдруг жалобно улыбнулась, прищурилась, куснула губу – и начала:

Вы ждали от меня слов, которыми

Стрелять можно, как огнем, в людей,

Обтяпывая делишки темные

За ширмой лжи и святых идей.

Вы ждали от меня зла, которое

Посеет страх и пожнет войну,

А вы набьете карманы полные,

Сожрав, как тигры, мою страну.

Но я не дам на потеху жуликам

Играть в войнушки живою мной.

И стану черной дырой от бублика,

Убитой выдуманной войной…

Вначале она читала все тем же хриплым басом, но с каждой строкой ее голос карабкался выше, освобождаясь от хрипа, как от скорлупы.

Пылкая улыбка Юласи Ресничной погасла. Потом лицо ее растеклось жалобной гримасой, говорившей – «я не виновата…». Загудели голоса, замелькали лица; кто-то крикнул: «…крофон!» – картинка съехала влево, зацепив перекошенный рот Верховного, замельтешила ногами, плечами, потолком и пропала.

Зиял пустой, как дырка, экран.

Через пять секунд он взорвался кислотным калейдоскопом: «Горячие скидки для горячих парней! Чувак, не тупи – беги и купи!»

* * *

– Мы ведем наш репортаж с Торфяного сквера, где проходит запланированный митинг сторонников дебобризации. Главной его новостью стало участие в нем известного ученого, профессора Амбуаза, который сообщил о своем намерении сделать важное заявление. Политические симпатии профессора Амбуаза…

– Отсутствуют, – раздался голос за кадром.

Камера развернулась, впустив в себя дирижаблеобразную фигуру с транспарантом на груди – «Меня сюда привели, чтобы заложить».

Рядом с профессором стоял бледный парень с другим транспарантом – «Я заложил своего учителя».

– …У меня много политических антипатий. А слово «симпатия» с политикой, как по мне, вообще не сочетается.

– Профессор, какое заявление вы хотели сделать?

– Я его уже сделал. – Бородач показал на свой транспарант. – А этот молодой человек расскажет что и как…

– Я работаю в ФСД, – начал парень. – И вон тот человек сказал, что уволит меня, если я не приведу профессора на митинг…

В камере мелькнула пиджачная фигура, юркнувшая в толпу.

– Вы подтверждаете обвинения, высказанные в ваш адрес? – кричал вдогонку репортер, скользя между плечами и локтями. – Ваше имя, должность? Это ваша инициатива?

Где-то кричали: «Уберите камеру!» Прыгающая картинка наполнилась гулом и выкриками, фигуры людей смазались в кашу, потом экран перекрыли широкие туловища. Все исчезло, словно провалилось в дырку.

Через пару секунд заиграла приятная музыка. Экран расцвел сочными красками весенних джунглей, населенных всякой живностью – макаками, кабанами и попугаями.

* * *

– Ничего, Алиса. Мы же солдаты.

– Солдаты не бывают одни!

– Смотря за что они воюют.

Первые дни все общались с ней как всегда. А потом что-то началось. Что-то, о чем тоже не говорят. Во всяком случае, при Алисе.

А еще – потом у нее поползли вниз все оценки, хоть училась она, как и раньше, без блеска, но вполне себе ничего.

А еще – потом она поняла сразу несколько вещей. Например, что с ней уже давно никто не заговаривает, а если заговаривает она, отвечают односложно, будто кто-то снимает их на камеру, а они стесняются.

Или что у нее самые тупые оценки в классе.

Или что нацидейка, когда излагает про угнетателей, посматривает в ее сторону.

А потом она нашла у себя в завтраке маленькие серебристые шарики. Вызвали спецбригаду, и Алису обвинили в том, что она неосторожно обращалась с ртутью, и обязали маму оплатить вызов.

Родители запретили ей ходить в школу. Их поувольняли, в городе не было никаких перспектив, и Алиса агитировала: «Давайте валить отсюда…»

– У тебя сколько френдов осталось?

– 45 из 317. Утром было 49.

– А у меня было всего девять, а остался один. Угадай с трех раз кто)))

– Добавься еще к Амбуазу!

– Он тут есть?

– Ага. Он ваще передовой, даже программировать умеет.

Алиса так долго торчала дома, что ее ирокез стал на целую четверть рыжим. В последнее время у нее было странное ощущение: она сама себе казалась старухой. Ей хотелось кряхтеть, сутулиться, тяжело вставать… и она так и делала, потому что кто бы ей мог помешать?

– Лео

– ?

– А ведь то, что мы сделали, никому не надо.

– Почему это?

– Ничего не изменилось. Никто нам не верит. Все против нас.

– Мы это предвидели, да?

– Да. Но все равно дерьмо!

Впрочем, Алиса не сдавалась. Она сражалась в сети: писала комменты, изобличала, ниспровергала, припечатывала, пыталась мирить и проповедовать. А потом какие-то Ассенизаторы Нации написали ей, что она в черном списке и ей конец. Через пару дней неизвестные пытались затолкать ее в машину, и Алиса еле вырвалась от них.

С тех пор ей строго-настрого велели сидеть дома.

– Я не могу больше. На стену щас полезу. На потолок. Лео, ты тут?

Он имел дебильное обыкновение уходить в оф-лайн в тот самый момент. Момент этот мог наступить когда угодно, и Лео как чувствовал. Ну что за человек!

– Я знаешь что поняла? Что подвиг бывает, только когда есть публика…

Вот если у книги нет читателя, то книги как бы нет, да? Или если песню никто не слушает и не поет – ее тоже нет…

Да где ты там?

Протупив в экран минут пять, Алиса оделась и вышла на улицу.

* * *

В Боброполе творилось черт-те что.

Уже пятый день ФСД штурмовали разъяренные толпы. Из людского варева, кипевшего вокруг, торчали транспаранты: «Нет стукачам!», «Долой Фонд стукачей-дармоедов!», «Стукач, стучи на себя!», «Бобрия без стукачей!», «Свободу гордым бобрам!»… Центр оцепили, транспорт стоял, метро лопалось от давки, и каждый третий был в боброформе. Жители Правой Петли закупоривали окна, чтобы не воняло слезоточивым газом.

Казалось бы, вот оно – то, к чему стремился Лео. В считаные дни власть Великого Бобра повисла на волоске. Народный гнев бурлил вокруг ненавистной фигуры Стукача, вдруг впитавшей в себя все зло страны. Стукач пробрал бобров до самой глубинной их сердцевины. Нужно было выдрать его оттуда, выкорчевать из жизни, как гнилой пень, – и поднимется бобриный взор, и всколыхнется грудь, и уже не будет так стыдно. Лео почти готов был думать, что это правое дело оправдывает жертвы, хоть ему было жаль парней, убитых и искалеченных то ли боброкопами, то ли своими…

Вот только…

Только этим Стукачом был он сам.

Точнее, он был самым главным и самым известным ликом этого безликого демона. Стукач Дворский, донесший на своего учителя, стал мемом, и стукачей теперь называли дворскими. Амбуаз считался жертвой дворских и их антибобриного режима, а сам Дворский – олицетворением позора, запятнавшего Бобрый Род.

Лео не знал, как он стал символом того, против чего пошел. Это было так неожиданно, что на четвертый день протестов он все еще не понимал, что к чему, пока универские активисты не загнали его, как крысу, в подвал и Лео не просидел там до утра и только на рассвете выбрался наружу, держась за стены…

– Почему? Почему?! – вопрошал он Амбуаза, сидя у него дома.

– Я-то предупреждал, – говорил тот. – Хотя книга не подсказала мне… Во всем виноват я, Лео.

– Какая книга? Это же все я…

– Верно, и я не удосужился просчитать последствия. Люди – плохие советчики друг другу… что, разумеется, не оправдывает меня. Думаю, тебе нужно временно переселиться сюда.

– Но я не…

– Это все, чем я пока могу помочь тебе. Вечером я сделаю новое заявление, а до тех пор… не высовывайся, ладно? Все книги и продукты этого дома в твоем распоряжении. Я еду в университет. Если что – звони в любое время…

* * *

Вначале она очень хотела в парикмахерскую, чтобы ее там озеленили до корней. Но потом раздумала. У нее в кармане были деньги, целых триста осляков – остались с тех времен, когда Алиса была символом нации. Она дошла до дверей, увешанных париками, и… повернула обратно.

«Куплю лучше овощей, – думала Алиса. – Или нет, просто принесу деньги домой. Это будет оптимальное финансовое решение».

Ведь как ни крути, все это из-за нее. И в первый раз, когда она захотела поиграть в символ нации. И во второй, когда захотела поиграть в подвиг. И то и другое было игрой. И зеленая игуана тоже была игрой.

На улице ее мозги немного проветрились, и Алиса почувствовала, что они у нее есть. И вообще стала чувствовать, что она сама есть – живая и не очень старая, хоть и страшная, как зомби. Впервые за все это время она выползла без мейка на улицу. Наверняка со стороны это жесть. Вот если бы здесь можно было как там: бац – и все тебя видят няшной русалкой с волосами до пояса…

Как только она вспомнила, вдруг ожила антенна.

Та самая, которая ловила взгляды и шевеления, когда Алиса только-только училась быть игуаной. Она давно уже была игуаной, опытной, матерой, и антенна немного разленилась, а теперь снова включилась, и Алиса почувствовала, кто и откуда на нее смотрит.

И тут же ускорила шаг.

Она даже не подняла глаз – так, чуть-чуть, чтобы увидеть боковым зрением фигуры, идущие наперерез. Нервы заныли холодом. Стиснув зубы, Алиса прикинула расстояние между собой, фигурами и подъездом – и побежала.

Те рванули вдогонку.

– Лови боброхвостку! – слышала она, пробегая мимо деток на площадке.

Это была настоящая охота: «ассенизаторы» (или как там их?!) гикали и ржали на бегу, а Алиса, которая была дичью, давно уже не бегала, и у нее это не очень получалось – тело никак не ловило ритм, без которого бег не бег, а дрыганье ногами… но все-таки она успела влететь в подъезд и буксануть с привычных рельс в сторону, к лестнице, потому что лифт – это был явно не вариант… И потом она прыгала через три ступеньки, а охотники, наверное, через четыре, потому что они уже орали ей в затылок, когда она извернулась и выскочила в свой коридор.

У нее было три… нет, две секунды, чтобы вставить ключ. Она вставила за полторы, но все равно не успела – ее уже хватали за плечи и за ирокез… Это было божечки как больно, и она орала, надрывая глотку, и, наверное, оглушила их, и потом еще огрела дверью, придавив к соседней…

Алиса опомнилась только тогда, когда поняла, что она в своей квартире, а запертая дверь ходит ходуном. «Налегаем, паца», – донеслось из коридора, и в дверь будто влетел снаряд. Потом другой, третий…

«Вот так, наверное, когда бомбежка…» Алиса не знала, выдержит ли дверь, и ледяными пальцами выковыривала из кармана мобилку, чтобы звонить в ослицию (хоть и не факт, что приедет…).

…И в этот момент зацепила взглядом зеркало.

В нем было что-то не так.

В нем было все не так.

Во-первых, в нем не было стекла. Вместо него плыла радужная рябь. Во-вторых, и в-главных, в нем не было Алисы. Был коридор, была дверь, дрожавшая от ударов, а Алисы не было.

Она не отражалась в зеркале, как нежить.

Если бы все это было раньше, Алиса, наверное, просто брякнулась в обморок от головокружения. Но теперь-то она знала.

Неизвестно, когда она поняла, что к чему, – до того, как шагнула в зеркало, или после. В память успела впечататься картинка: выбитая дверь и за ней – перекошенные лица охотников…

* * *

Впервые Лео оказался один на один с книгами профессора Амбуаза.

Это было жутковато. Уже само по себе их количество вынуждало Лео ходить на цыпочках, хоть, кроме него, в квартире никого не было.

Книги смотрели на него. Он именно так это и чувствовал: они изучали его, как незнакомого зверя. Брать их было страшновато, но любопытство победило – и вот он уже листал один старинный том за другим.

Это были баснословно редкие и красивые книги, изданные двести, триста, даже четыреста лет назад, с гравюрами, тиснеными переплетами и экслибрисами, мудреными, как головоломки. Лео ничего в них не понимал, но магия древности, исходящая от каждой непонятной закорючки, заставила его забыть о том, как он здесь очутился.

Особенно его заинтересовал том в грубом кожаном переплете, похожий на древние церковные книги, только не такой потрепанный. Когда-то, в один из первых визитов к Амбуазу, он бросился в глаза Лео, и теперь тот наконец-то мог сунуть в него свой любопытный нос.

Он добыл его, предвкушая нечто особенное, и… разочарованно хмыкнул. В книге ничего не было. Страницы, бурые от времени, оказались пусты. Похоже, это был просто неиспользованный старинный блокнот…

Вдруг закружилась голова. Лео вспомнил, что со вчерашнего обеда он ничего не ел. Объедать старика ему казалось верхом свинства, и он решил выскочить на улицу.

Ключ висел у двери. Разложив все книги по местам (мало ли – вдруг Амбуаз вернется и увидит этот бардак?), Лео вышел и спустился по лестнице, уткнувшись в смартфон.

В смартфоне была Алиса. Ей было хреново, и Лео терзался, что не попал в нужный момент в сеть, хоть у него и имелась уважительная причина. Ему самому было не лучше, но Алиса ничего не знала – почему-то Лео стыдился рассказывать ей всю эту историю…

Стоп. Так он будет вечно ходить вокруг дома, уткнувшись в смарт, и ничего не найдет. Тоже мне, почетный караул.

Подняв взгляд в поисках магазина или киоска, Лео увидел не то и не другое, а Досю Черныша. И выругался матом. Про себя.

А вслух сказал:

– Привет.

– Приве-е-ет, – расплылся Дося.

И когда Лео уже подумал с облегчением, что все обойдется, тихий Дося вдруг заорал:

– Паца-а-а! Стука-а-ач! Живо-о-ой!..

– Слава Бобру, Дося! – выразительно сказал Лео, отступая к стене. Как на грех, подъезд был с той стороны…

С трех сторон подбегали паца. У счастливого Доси маслились глаза…

* * *

Дверь – наоборотошняя дверь – валялась на полу. Алиса вылетела по ней в коридор навыворот. Охотники остались там, с той стороны, и пялились в зеркальную муть.

Почему-то Алиса знала, куда ей. И свернула не к лифту, а к соседней двери. Игуану тянуло туда, и Алиса просто не мешала этой тяге.

Она дернула за ручку…

И сразу согнулась от яркого света и крика, ударившего с улицы, и яростно моргала, чтобы глаза скорей привыкли и разобрались, что же там творится…

– Лео! – знакомый голос летел, как сквозь туман. – Лео! Сюда! Скорей! Скорей!

Кажется, слева. Из вон той двери, ведущей то ли в подвал, то ли черт знает куда…

Он рванул на голос, не соображая что и зачем. Все решила доля секунды – и опять дверь успела захлопнуться прежде, чем в нее врезались с той стороны.

– Тут замок? – выкрикнул Лео, отдуваясь, как мастиф. – Сработал?

– Наверное, – ответила Алиса…

Глава 8

Снова внутри

Он не знал, что говорить и как. Да и Алиса тоже.

Они медленно шли по коридору, обыкновенному коридору, который выглядел для Алисы как ее этаж, а для Лео – как подвал, в котором он прятался вчера.

Лео косился на нее, но в тусклом свете было непонятно, почудилось ему или нет.

Коридор вывел их к дверям. Для Алисы это был выход на ее лестничную клетку, для Лео – просто двери, какие бывают в подвалах.

– Мм? – спросила Алиса.

– Угу, – кивнул Лео.

И они открыли дверь. И вошли в нее.

С каждым шагом их глаза все упорнее сопротивлялись свету, вдруг залепившему все и вся, как метель. Хотелось раскрыть их шире, еще шире, но глаза отчаянно не справлялись со светом и моргали, не давая разглядеть как следует то, что плыло и мерцало сквозь слезы…

* * *

Когда глаза привыкли, рука Алисы еще крепче сжала руку Лео.

Прямо, и вокруг, и в стороны, и в бесконечность перед ними расходились волны холмов, мерцавших далекими соцветиями – голубыми, желтыми, синими, красными, белыми… какими угодно. Сверху плыл туман, прикрывая холмы и за ними – горы, высокие, до самого зенита и еще выше.

В самой высокой высоте летело небо, такое дальнее, что видеть его было томительно и тоскливо, и хотелось хоть чуть-чуть приблизить его к цветам и туману, чтобы мир не разлетелся в разные стороны.

В гущу цветов вела тропинка. Почему-то было ясно, что по ней нужно идти босиком. Алиса разулась, не выпуская руки Лео, и он тоже разулся. Ноги окунулись в теплую пыль.

– Мы ведь оба видим это? – повернулась она к Лео. – Цветы, горы, туман?

– Да, – сказал он, пристально глядя на Алису.

– Я точно не лиса? – вдруг улыбнулась она.

– Точно. А… как ты видишь? Ну, сама себя?

– Хм. – Алиса оглядела себя со всех сторон. – У меня никогда не было такого платья. И… волосы. Теперь я вижу и чувствую их, а в тот раз… Тогда я видела себя такой, как обычно. Я кое-что сделала с ними… а теперь они снова как были.

– А еще ты стала старше.

– Что?..

– Тебе сколько лет?

– Четырнадцать.

– А здесь тебе не меньше двадцати. Как мне.

– Слушай, и ты старше! – охнула Алиса. – Даже седой немного… И одет в такую одежду… старинную. Ты тоже видишь ее?

– Да. И твое платье вижу. Белое… – Лео хотел сказать – «как у невесты». Но не сказал.

Они пошли по тропинке. Пыль не кололась, а мягко окутывала ступни. Цветы щекотали их, свешиваясь справа и слева, и очень хотелось пробежаться по ним – прямо так и тянул кто-то за ноги, так и подталкивал нырнуть в пестрый ковер…

Первой не выдержала, конечно же, Алиса – прыгнула, виновато взвизгнув, в цветы и стала загребать в них ногами.

– А-а-ай… мягонькие такие…

– Щас тебя пчелы покусают. Или сущности пчел, – поправился Лео и стал делать то же самое. – Или выйдет к нам сущность садовника и скажет…

– Заткнись! – Алиса пихнула его, и он упал, хоть мог и не падать (но очень хотелось), а она уж точно могла не падать на него, но упала, вдруг позабыв стесняться, и стала щекотать волосами и всей собой. Лео орал, как дурной пес, потом изловчился и стряхнул ее с себя.

Алиса помчалась по цветному ковру, подобрав юбки, как в фильмах про старину, Лео рванул за ней… и они носились и валили друг друга в цветы, мелькая со всех сторон сразу, – и сладкий ужас охватывал Лёника, понимавшего, что его голос стал тоньше, а мир вокруг раздался и вырос и Альке теперь лет восемь, как и ему…

Маленькая Алька была пушистой и вредной – щекоталась, пихала ему цветы за шиворот и влезала верхом, чтобы Лёник был коняшкой. Она летала по лугу, раскинув руки (и Лёник тоже, хоть у него не получалось так быстро), и нарочно падала, сбивая его в цветы; и, когда они свалились в надцатый раз, почему-то уже не хотелось встать и бежать, и они остались лежать вповалку, глядя в небо, которое успело отлететь от них еще выше.

Щекотные волосы Альки лезли Лёнику в нос, и вся она была такая же – мягкая и щекотная. И внутри него она тоже такая была…

– А какой я внутри тебя? – спросил Лёник.

Алька не спросила – «о чем ты?».

– Какой? Лохматый. Веселый. Теплый. Немножко смешной. Немножко дикий.

«Я внутри нее больше, чем она внутри меня», – подумал Лёник и поскорей прогнал эту мысль, чтобы она не проникла в Альку. И, как только прогнал, понял, что это не так.

– А ты внутри меня горячая. Горячущая.

– Это потому, что я рыжая. И жгусь.

– Все рыжие жгутся?

– Про всех не знаю. Я такая. Но тебя не сожгу, не бойся.

Они валялись, жевали горькие цветы и смотрели на горы, которые были видны даже лежа.

Потом, когда надоело валяться, Лёник встал.

– Смотри, – толкнул он Альку.

На большом валуне, плывущем среди цветов, сидел старец в белом одеянии, как у древних.

– Учитель! – позвал Лео. И понял, что впервые назвал его так.

Тот повернул к ним голову.

– Теперь вы видите Винчи по-другому, не так, как в тот раз, верно?

– Видим что?..

– Так я привык называть это место – именем своего дома. Давайте признаем, что слово «дырка» более пристало тиграм… не будь они здесь помянуты.

– Признаем, – удивленно кивнула Алиса.

– Ну вот и славно. Вы тоже придумаете ему подходящее имя… потом. Когда как следует все узнаете.

Лео с Алисой приблизились к старцу.

– Что это? – выдохнул Лео.

С холма, стекавшего вниз пологой волной, как трамплин, раскрывался головокружительный вид на соседнюю гряду. Внизу, в долине, висели прозрачные шары из стекла и белого металла, сверкающие так, что глазам было больно. В каждом из них виднелись фигуры в светящихся одеждах.

– Кто это? Ангелы?

– Нет. Это ученые.

– Ученые? Какие?

– Самые разные. Физики, медики, палеонтологи… Здесь они работают, когда хотят, чтобы им ничто не мешало. Даже и крупный ученый нечасто этого хочет… но бывает. Отсюда устройство нашего мира видно гораздо лучше, чем из него самого. Хотите – подойдем к ним поближе?

– Нет-нет, – испугалась Алиса. – Не будем им мешать.

Ветер трепал ее рыжие локоны.

– А те? Тоже ученые? – Она показала вдаль.

Над противоположным холмом плыли сгустки тумана, принимавшие очертания то зáмков, то животных, то лиц, то цветов. В каждом из них тоже виднелись светящиеся силуэты.

– Нет. Это Парнас – место людей искусства: поэтов, писателей, художников, музыкантов… Не каждый из них может попасть сюда, а из тех, кто может, не каждый хочет. Они вживляют отблески своих идей в наш мир и не дают ему стать чистой ложью.

– А вон там кто? – Лео показал на дальние колоннады, стоявшие в тени крохотных, как тычинки, деревьев. Внизу, наверное, они были о-го-го какие, а отсюда казались игрушечными. Между ними мерцали едва видные фигурки-огоньки.

– Это Платоновская академия. Там живут философы. Сам Платон основал ее здесь две с половиной тысячи лет назад, и она до сих пор существует, хоть академиков все меньше и меньше… Они пытаются примирить истину со словом. Это невозможно, но без этого еще невозможней. Так устроен человек: ему всегда нужно выбирать из двух невозможностей…

– Здесь столько удивительных людей, – медленно сказала Алиса. – Всякие физики, химики, академики…

– Недавно я встретил на Парнасе даже парочку хард-рокеров, – вставил Учитель.

– …и я рядом с ними, как… как… Я даже не могу смотреть туда. – Алиса отвернулась.

– Почему?

– Потому что у меня все получилось только хуже.

– И у меня, – сказал Лео, обняв ее за плечи.

– Я побывала здесь – и ничего не смогла. Никто не поверил мне.

– И мне…

– Как это все-таки правильно, – сказал Учитель, – что мы не говорим «мы»… Но вы не правы, друзья. Вы говорите так, будто у вас была возможность. А ее у вас не было. Были только невозможности: невозможность жить сложа руки – и невозможность ничего изменить.

– Почему не было возможности? – удивился Лео. – Ведь были же всякие там… борцы за правое дело. И у них что-то получалось.

– Так они говорили, – подмигнул Учитель. – И те, кому было выгодно так говорить. Помнишь Кирпатыча?

– Говорили?

– Ну да. А еще больше писали. Вы тоже можете говорить и писать, какие вы молодцы…

– Нет. Это неправильно. – Алиса вдруг вывернулась из рук Лео и села в цветы. – Прохлаждаться тут, в этом красивом месте, и знать, что ничего, ни-че-го не можешь изменить… и люди тебе не поверят, и тигры будут хавать их и друг друга… И нет никакого выхода…

– Скажу вам по секрету, – Учитель вдруг стал таинственным, как кот на охоте, – скажу вам по секрету, что выход есть. У вас и… у тех немногих, кто о нем знает. Это такая тайна. Но перед тем, как я вам ее раскрою, хочу сделать один подарок. Тебе, Лео, и вам вдвоем с Алисой.

Он сунул руки в длинные складки своего одеяния и стал сосредоточенно рыться в них. Алиса и Лео уставились на него не дыша.

– А! Вот! – крякнул он, извлекая нечто из-под полы.

Лео удивленно хмыкнул.

Это была та самая книга – без ничего.

– Что это? – спросил он, хоть и знал, что это.

– Книга, – ответил Учитель.

Лео не придумал, что сказать еще, и промолчал.

– Раскрой ее. – Старик протянул ему бурый том.

Лео раскрыл на середине, надеясь в глубине души на какой-то подвох… но подвоха не было. Ветер трепал пустые страницы.

– Она же пустая, – с упреком сказал Лео.

– Действительно. А почему?

– Почему?

– Потому что она – ваша с Алисой. В ней еще ничего нет.

– Наша?

– Ну да. Что-то мне подсказывает, что теперь вас уже нельзя рассматривать по отдельности… В этой книге был мой код, Лео. Теперь она замолкла, и я оставляю ее вам. Я был один… но вдвоем вам будет легче.

– Код? А где же ваш код?

– Он уйдет со мной. Зачем он тебе?

Лео озадаченно всматривался в пустые страницы, пытаясь отыскать в них следы неуловимого кода, вложенного и отнятого Учителем.

– Лет двадцать назад я беседовал о нем с одним журналистом, – сказал тот. – Неглупым, но, как для меня, слишком въедливым. Нашу беседу он использовал для своей книги, на которой заработал кучу денег. Конечно, он переврал все на свете, и притом совершенно сознательно… Но не будем о нем. Здесь не нужно писать, Лео. Книга сама будет заполняться. Она будет знать вас с Алисой лучше, чем вы знаете сами себя. Вы сможете смотреть в нее и узнавать, кто вы и что вы на самом деле. Когда-то я получил ее от… впрочем, неважно.

– Почему вы уходите? – спросил Лео то, о чем давно хотел спросить, но никак не мог.

– Потому, что мне пора. Я и так живу слишком долго… Не думайте, я вовсе не прощаюсь, – сказал он Алисе, которая начала было всхлипывать. – Уверен, мы еще не раз встретимся… здесь. Потому что от мира теней я устал. А он устал от меня.

– Какую тайну вы хотели нам открыть? – спросила Алиса, шмыгая носом.

– Вот женщины! – восхитился Учитель. – Никогда не упустят сути! А тайна вот какая. Подойдите ближе…

Лео с Алисой на цыпочках подошли к нему.

– Помните, – заговорщицки зашептал он, – вам встречались странные дети, похожие на маленьких старичков? Не внешне похожие, а взглядом, повадками, чем-то неуловимым?

– Да… – удивленно кивнули Алиса и Лео.

– Так вот. Вы уже знаете, что пространство – иллюзия для тех, кто привык к ней. Вы знаете также, что пространство и время – две стороны одной медали. Понимаете, в чем дело…

Голос Учителя стал глухим, будто он чего-то боялся.

– Некоторые учат – времена не выбирают, мол, принимайте их такими, какие они есть. Но бывают люди, которые так не могут. Они не могут принять свое время. Они знают, что нельзя ничего изменить, но… не принимают, и все. Их слишком ранит то, что они должны принять. В своем мире, мире иллюзий, они обречены вечно выбирать из двух невозможностей. Но здесь, в мире идей, их ждет возможность, о которой мало кто знает… и о которой лучше не говорить вслух.

Учитель пристально посмотрел на них. Алиса и Лео не отрывали от него глаз.

– Если человек, – медленно продолжал старец, – так сильно хочет изменить свое время, – понимаете? – изменить свое время… если он желает этого так страстно и неодолимо, что…

Лео и Алиса вдруг ахнули – сначала Алиса, а потом Лео.

– Да, – кивнул Учитель. – Поэтому я до сих пор жив. Книга не давала мне умереть. Мне очень, очень не нравятся времена, в которых живут люди, и я то и дело вмешиваюсь в ход событий… но только тсс!.. Это против правил. Еще Платон понимал, что на благо правилам иногда их нарушать. И никогда, никогда, никогда и ни с кем не говорите об этом. Даже друг с другом… А теперь…

Учитель глубоко вздохнул:

– Раскрой книгу, Лео. Или пусть лучше это сделает Алиса. Женская рука вернее.

Алиса взяла книгу и дрожащей рукой перелистнула первую страницу.

– Здесь что-то написано! – вскрикнула она.

– Что?

– «Домой», – прочитала она витиеватый старинный шрифт.

– Отлично! По-моему, пора последовать этому совету.

Лео взял Алису за руку.

– И еще мне кажется, что первое слово, которое вы прочли в книге, – неплохое имя для этой страны. Ваше личное имя. А? Что скажете? Ну же!.. Скажите его! Скажите!

– Домой, – сказали хором Алиса и Лео. И почувствовали, как их поднимает и кружит радужная рябь, унося все дальше от Учителя.

– Как нам попасть сюда? – успела крикнуть Алиса.

– Книга подскажет! – донеслось из ниоткуда.

Глава 9

Домой

– Лёник! Сегодня тебе придется переночевать у дяди Лекса.

Лёник был мелкий, восемь лет, и ему еще не полагалось понимать, почему у дяди Лекса, а не дома с мамой-папой, как всегда.

– Так безопасней, – говорил папа.

– Почему?

– Почему-почему…

На него смотрели, как на дурачка, и объясняли, как дурачку, – медленно и детскими словами: «Злые дяди… сделать плохо…» Лёник дурачком не был и поэтому, наверное, ничего не хотел понимать.

– А вы со мной тоже там будете?

– У дяди Лекса кроватей не хватит, – отвечала мама.

– У дяди Лекса полно кроватей, – возражал Лёник. Они с родителями говорили на разных языках, в которых были почему-то одинаковые слова, но он не сдавался.

– Лёник, это не обсуждается. Ты будешь там, а я… я не могу, – говорил папа.

– И я, – говорила мама.

Лёник настаивал. Он канючил, кривлялся и хныкал. Он пользовался своим правом капризничать и не понимать, пока не стало ясно, что без крайних мер не обойтись.

– Ну как же я устал от тебя, – говорил ему папа. – Ну как же ты не можешь понять…

– Пап, – сказал Лёник. – Я и правда не могу понять. Я не понимаю, почему ты лезешь в тюрьму вместо того, чтобы сохранить себя для нас с мамой. Я не понимаю, почему всякие там идеи важнее семьи. Я никогда не пойму тебя и, если с тобой что-то случится, буду считать тебя не героем, а предателем.

Папа и мама смотрели на него, как на пришельца. Потом папа вышел из берегов.

– Где ты все это слышал? – гремел он. – За кем повторяешь? Кто тебя научил?

– Разве таким простым вещам нужно учить?

– Нет, ты все-таки скажи! Скажи! – кипятился отец.

Но мама смотрела на него, все сильней кусая губы. Кажется, она уже изменила свою точку зрения.

Через три часа семейство Дворских располагалось в посуточной квартире на Нижней Боброславной.

Лёник пыхтел на своей койке, чтобы все слышали, как он спит. Когда родители заснули, он вышел в коридор, подошел к первой попавшейся двери, закрыл глаза, сосредоточился и сказал:

– Домой…

* * *

Все началось утром, когда Алька услышала за стеной мамин-папин разговор:

– …И чем они мотивируют свой отказ?

– Как всегда. В связи со сложной ситуацией в стране… тра-та-та… вы нам не нужны. Ну так они не говорят, конечно… Говорят: советуем быть осторожней… Попса им нужна, как этот кот Давинчи. Прет изо всех дырок… А я, стало быть, на плохом счету…

Котов Алька любила. Но папу она любила еще больше.

– Стенд ап, Лиса Алиса! В школу пора! – Отец заглянул в ее спальню.

– Пап, плюнь на них, – сказала Алька.

– На кого?

– Ну на этих, как их… Которые говорят, что ты на плохом счету. И будь осторожней. Они же как тиг-ры – слопают тебя, и все. А ты нужен нам с мамой.

Пару секунд папа смотрел на нее. Потом расхохотался:

– Вот ушки на макушке, а? Как же быстро вы растете, киндеры… Я обязательно сделаю, как ты сказала, вот только взрослые разговоры слушать нехорошо. Ты поняла меня, Лиса Алиса?

Алька надулась. Но, когда папа вышел из комнаты, вскочила и хихикнула, подмигнув зеркалу.

Ночью, когда все спали, она снова стояла перед ним.

– Домой, – шепнули хихикающие губы.

Зазеркальная Алька расплылась радужной рябью и пропала…

* * *

Митингующие стояли спокойно. В двойном оцеплении бобродружин и боброкопов им нечего было бояться.

И все наверняка прошло бы как всегда мирно, без нарушений, и все нарушители были бы задержаны, если бы откуда-то с дальнего края митинга не пополз гадкий шепоток. Он шуршал, как пыльный пакет в руках у торговки, и ветер нес его по Торфяному, перекидывая с губ в губы. В нем было много слов, но на виду было одно, самое пыльное и сыпучее – «стреляют»…

– Где?..

– Кто?..

– В кого?..

Шепоток шуршал дальше, переходя в говорок, в говор, в гам; и когда гам перехлестнул за оцепление, толпу прорезал крик:

– А-а-а! Стреляют! Стреляют!..

Никому не удалось опознать провокатора. Заметили только, что на нем была шапка, натянутая по самый нос, большие очки и борода (наверняка фальшивая).

Толпа вспучилась и прорвала оцепление. Дружинники и боброкопы хватали кого могли… А выходка неизвестного вреднюка не имела ни малейших оснований: за весь день не прогремело ни единого выстрела. Были только пострадавшие от своих нападений на представителей бобропорядка… впрочем, они были всегда. Да и не в кого было стрелять: через полчаса по Торфяному топтались только растерянные дружинники, так и не получившие команды разойтись по домам.

А неизвестный вреднюк, спустившись в подвал на другом конце Боброполя, стоял перед облезлой дверью. Там, видно, располагалось их вреднючье гнездо.

– Домой, – сказал вреднюк и открыл дверь…

* * *

– Ну и как там, на митингах? – спросило начальство, стоя спиной к Лео.

Тот подавил улыбку.

– На каких митингах? Я же на них не бываю.

– Да ну? Видно, кто-то очень похожий на тебя там был. Прям одно лицо.

– Двойник, видно…

– Ты вот что, – развернулось к нему начальство. – Я тебя не ругаю, не думай. У нас свободная страна, кто где хочет, там и стоит. Так что ты не это. У меня другое к тебе. Ответственное, так сказать, задание.

– Даже не догадываюсь какое. – Лео задумчиво почесал затылок.

– Короче, это. Я слышал, ты дружбу водишь с этим, как его… профессором Арбузом?

– Может, Баклажаном?

– Ну!.. Понимаешь, ходят слухи, что он в душе не наш. Вреднюк, короче говоря. Он что-нибудь такое говорил вам, да? На лекциях?

– Не знаю, я прогуливал.

– Ладно-ладно… Ты вот что: как-нибудь, когда вы будете там гулять или что… затащи его на митинг. Понял? Просто проведи мимо, и все. И дай нам знать. Я тебе номерочек кину…

– А чем затащить? Арканом? Или поводок ему купить? – спросил Лео.

– Ну-у-у… это уже твое частное, сугубо личное, так сказать, дело. А задание ты понял, да? Вот и справляйся. Не справишься… две ошибки – многовато, сам понимаешь. Одну тебе простили, так сказать, впрок… Ну, будь здоров.

– И вы будьте здоровы, – сказал Лео, подходя к начальству с какой-то бумажкой. – Это вам.

– Что это?

– Прочитайте. Всего хорошего.

Бумажка гласила: «Утром я уволился из ФСД. Наш разговор записан на камеру, которая была у меня в кармане. Если вы не хотите, чтобы запись попала в сеть, прекратите вербовку стукачей…»

– !!!

Разъяренное начальство вылетело в коридор, озираясь направо и налево. Но вреднюк Дворский давно уже был в лабиринте.

– Домой! – весело говорил он старой двери…

* * *

– Что, Норская? Чего тянешь руку?

– Я тут одно стихотворение сочинила. – Алиса встала. – На актуальную тему. Можно прочитать?

На прошлом уроке нацидейка была в ударе и рассказала им всю правду про бобров, которую они слышали миллион раз, в каком-то новом, шокирующем ключе. Она говорила с ними, как со взрослыми, и завалила их фактами, от которых даже приколисты Бурдак и Каракис притихли и весь класс вдруг отключился от непрерывного ржача, которым давился на уроках, и нацидейку буравили десятки застывших, потемневших глаз, а она хлестала их словами, красная, как кровь героев…

– Можно, если оно созвучно теме нашего урока. Читай!

И Алиса начала:

Сила не в крови,

Льющейся рекою,

Сила не в любви

К войнам и убою.

Сила не в борьбе

Левых против правых

И не в похвальбе

Лидеров картавых.

Сила не в войне –

Воевать нелепо.

Сила в тишине

Внутреннего света.

Сила не в войне –

Воевать не ново,

Сила в глубине

Сказанного слова…

– Ну что ж… для девочки твоего возраста и интересов – вполне, вполне… – тянула нацидейка. Она явно подбирала слова. – Конечно, есть огрехи… и эта рифма «нелепо – света»… Но в целом… Понимаешь, сейчас наш народ как никогда нуждается в искусстве, которое…

После уроков Алиса юркнула в уборную, закрылась и подошла к зеркалу. Какое-то время критически изучала зазеркальную Алису, потом вдруг прыснула.

– Домой, – проговорили губы сквозь смех, и зазеркальная растаяла, как ей и полагалось…

* * *

Как-то раз Лео болтал с Вилькой в кофейне, любуясь на ее конопушки до ушей (видно, в оригинале рыжая была) и на нос, розовый от вкусного кофе.

– Чего так смотришь? – спросила она. Нос у нее стал совсем как у Деда Мороза.

– А ты чего?

– А ты?..

Они смеялись и тыкали друг другу, пока не надоело. Потом Лео сказал:

– Кажется, я почувствовал, что пора сообщить тебе что-то важное.

– Что? – спросила она и порозовела не только носом, но и всей физиономией и даже татушками.

Лео помолчал. Потом сказал:

– Может, ты думаешь про меня: «Этот Лео… он только болтает, прикалывается и не думает за мной ухаживать. Наверное, я не нравлюсь ему…»

Вилька не дышала.

– Так вот: это совсем не так, – продолжал Лео. – Если бы у меня не было девушки, я приставал бы к тебе день и ночь. Честное бобриное.

– У тебя… есть девушка? – тихо спросила она.

– Да.

– Как ее зовут? – спросила Вилька, помолчав.

– Алиса.

– У нее, наверное, длинные рыжие волосы и вся она такая няшная, прям русалка? – говорила Вилька, криво улыбаясь.

– Нет. У нее зеленый ирокез, а на голове больше пирсинга, чем у меня мозгов.

Вилька подняла брови. Но уголки ее губ безнадежно поползли в стороны.

– Ну не могу-у-у я так! – ныла она, то ли смеясь, то ли плача. – Не могу сердиться на тебя, когда ты такой… Хоть ты и морочил мне голову все это время. Вот тебе! – Она мазнула его шоколадным кремом.

Через десять минут Лео, перемазанный с ног до головы, стоял перед одной из бесчисленных дверей лабиринта. Он смотрел прямо перед собой и видел не обшарпанную фанеру, а стриженую голову с татушкой за ухом…

– Ладно. Побегу, – говорила голова. – Еще два заказа на сегодня.

И терла кулаками глаза, когда перебегала дорогу и думала, что Лео не видит…

Он вздохнул и сказал двери:

– Домой!..

* * *

– Сколько тебе там?

– Будет семнадцать.

– Может, перепрыгнем?

– Ты что? Это же наша жизнь. И ты так и не будешь знать, каково это, когда тебе двадцать пять. Как в двадцать четыре – знаешь, как в двадцать шесть – тоже будешь знать… А между ними – дырка…

Лео с Алисой валялись на своем лугу (они так и говорили о нем – «наш луг»). После девяти лет, прожитых ими по второму кругу, год с хвостиком не имел значения.

Лео вспоминал, как Алиса говорила ему давным-давно:

– Обещаю тебе, что… в общем, можешь на меня положиться. И ты обещай мне!

– Не обещаю. Не могу, – говорил Лео, с ужасом чувствуя, каково это, когда нельзя врать.

– А я все равно обещаю! – с вызовом крикнула тогда Алиса.

И хоть он, несмотря на необещание, продержался молодцом и остался какой-то год с хвостиком – ему все равно было стыдно.

– Помнишь? – Алиса кивнула на пустой валун. – Семь лет.

– Сегодня?

– Конечно. Ты забыл?

Лео забыл, и ему стало еще стыднее. Ровно семь лет и ноль-ноль дней, как с ними не было Учителя.

– Мы так и не предотвратили войну, – говорила Алиса. – Мы сделали столько всего, но не сделали главного. Потому что его не было с нами. Он не подсказал как.

Но зато у них была книга. На ее переплете проступал синий птичий силуэт с лапой в кружочке.

– Просто об этом не было написано, – сказал Лео. – Может, там не пишется о том, что нам не под силу?

– Это ужасно – знать, что самое главное тебе не под силу.

– Да…

Они лежали, глядя со своей высоты на все три города, лежавшие перед ними, – ученых, художников и философов. Их Учителю довелось пожить в каждом. Светящиеся фигуры упорно сновали в тумане, несмотря на войны, лозунги и тигриный рык…

А потом Леонардо (как его иногда в шутку звала Алиса) – а потом Леонардо открыл книгу, чтобы прочитать в ней новое задание. Новую часть их общего кода.

Над книгой работали

Редактор Регина Данкова

Художественный редактор Алексей Иванов

Корректор Елена Плёнкина

Издательство «Время»

Content

Артём Ляхович
Дырка

Глава 1 Здесь

Глава 2 Там

Глава 3 Снова здесь

Глава 4 Снова там

Глава 5 Всё еще здесь

Глава 6 Внутри

Глава 7 Там и здесь

Глава 8 Снова внутри

Глава 9 Домой

Над книгой работали