Иван Исаков

МОРСКИЕ ИСТОРИИ

Необыкновенный день

ДВЕ ТЫСЯЧИ ДВЕСТИ — И ОДНА

1

Посадка

Внешне все оставалось обыденным и привычным. Даже в последние дни, когда фронт приблизился к окраинам большого приморского города, опоясав весь береговой район сплошной дугой радиусом в двадцать — тридцать километров, перерезав тем самым все наземные пути, оставив только сообщения по воздуху и морю.

Так же непрерывно доносились звуки отдаленной артиллерийской стрельбы, то утихавшей, то вдруг разгоравшейся вновь настолько сильно, будто фронт за несколько минут переместился вплотную к городу. Так же часто и противно визжали сирены ПВО и басили вторившие им гудки судов и заводов, после чего более отчетливо слышались хлопки немногочисленных зениток и запаздывающее жужжание моторов наших истребителей, временами переходившее в надсадный рев. Такими же пустынными и пыльными казались улицы города, включая идущие к порту, по которым изредка пробегали торопливые прохожие или проносились с бешеной скоростью военные грузовики и санитарные машины.

Все значительные передвижения боевых частей или транспортных колонн совершались ночью.

Вот почему, пожалуй, можно было считать необычным дневную погрузку большой группы людей, эвакуируемых из блокированного района и сейчас тянущихся двумя длинными очередями к крейсеру, стоящему у грузового пирса.

Действительно, подобный массовый вывоз семей вместе с малобоеспособными гражданами совершался впервые и привлекал внимание тем, что эвакуация осуществлялась на боевом корабле.

Что же касается крейсера, то, несмотря на то что он уже в третий раз с начала войны привлекался к подобной операции, на этот раз на нем все казалось необычным. Хотя бы потому, что предстояло принять около двух тысяч пассажиров при общей численности экипажа немногим больше шестисот человек. Кроме того, приказание было получено неожиданно, когда на распределение и погрузку людей оставалось не более четырех-пяти часов, поскольку с наступлением темноты предполагалось уже выйти из гавани, с расчетом проскочить за ночь полосу блокадного дозора противника.

«Будь они... трижды... неладны!» (чуть не сорвалось — «прокляты!») — беззвучно произнес старший помощник командира и установил себя у нижней площадки кормового трапа, приспущенного на стенку для удобства пассажиров.

Именно — установил. Как монумент. Не столько оттого, что имел атлетическое сложение и солидную должность, сколько потому, что окаменел от утомления и знал, что на этом месте и в этой позе ему придется простоять не менее трех часов. А возможно, и больше.

...Знакомо ли вам состояние длительного, хронического переутомления и недосыпания?

Речь идет не о той острой и почти непреодолимой потребности повалиться и мгновенно заснуть в любом месте и в любом положении, потому что пришлось работать двое или трое суток на пределе сил, не имея возможности закрыть глаза хотя бы на минуту.

Нет... Речь идет о состоянии человека, которому хотя и выпадала возможность поспать урывками, но ни разу не удавалось ни отдохнуть, ни выспаться вдоволь в течение целого года! Ни днем, ни ночью... Скажем, с июня 1941 по август 1942 года. Все время в напряженной обстановке; часто — в походной, еще чаще — в боевой; почти без передышки и какого-либо подобия нормального покоя.

В этих случаях, помимо того, что все тело ноет (но замечаешь это только при перегрузках), в какой-то не своей голове постоянный шум (который замечаешь только тогда, когда подумаешь о нем), руки и особенно ноги с горящими ступнями кажутся налитыми тяжестью. В красных глазах — неуловимое мелькание, и чтобы рассмотреть что-либо или расслышать — необходимо специальное усилие внимания и воли.

В подобном состоянии защитная реакция притупляет остроту внешних восприятий, тем самым экономя нервную энергию, и вынуждает многое, относительно привычное, делать почти автоматически.

...Вот в таком состоянии или близком к нему находился старпом крейсера, делавший разметку на квитках кандидатов к спасению от фашистской петли, выступавших по очереди к трапу из бесконечного ряда, тянувшегося во всю длину пирса. Конца очереди, загибавшейся за угол бетонного пакгауза, не было видно.

«Подумать только, старпом боевого корабля стоит у борта, как билетер, и принимает пассажиров, распределяя мамаш и папаш с их дорогими сорванцами по каютам и различным отсекам, которые Николай чудотворец и морское ведомство создали отнюдь не для этой цели.

...Ну, допустим, что сейчас приперло, так как немецкие танки появились раньше, чем их ждали, и не с того румба... Очевидно, во время войны может появиться такая необходимость... ну, на крайний, аварийный случай... Но ведь мы уже в третий раз попадаем в положение «скорой помощи»!.. И конечно, «экстренно», «в последний раз»... или в том же духе!

...А между тем более года идет война! И какая война!.. Когда каждый боевой корабль на счету, а на корабле каждый снаряд или торпеда на учете, потому что половина военно-морских баз и портов захвачена противником... со стороны суши, а от «юнкерсов» только-только успеваешь отстреливаться... Впрочем, и их немало наломали наши зенитчики, но почему-то такое впечатление — сколько их ни отправляй к морскому подшкиперу, назавтра опять налетают, не уменьшаясь в числе! И вот в этой обстановке, когда от очередных сообщений ТАСС на душе муторно становится, изволь опять возить пассажиров... на манер не то извозчика, не то такси?! А кто же должен с немцами драться?

...Так и встает перед глазами рожа Пашки Овчинникова, который своим допотопным миноносцем в прошлый раз конвоировал наш крейсер с эвакуированными... А его балаган?.. — Ехидно-почтительным голосом вопрошающего: — «Скажите, товарищ капитан третьего ранга!.. А ваш крейсер плацкартный или без?..»

Бродяга! Ему хорошо... Почти с первых дней войны, не переставая, то в дозоре, то в конвое, то поддерживает высаженную морскую пехоту, то... говорят, будто даже в тральщики приспосабливали!

Удивительно... как только машины выдерживают?!

Конечно, если вспомнить, мы также в десанте адмирала Басистого не последнюю роль сыграли. Адмирала Владимирского внезапно «протолкнули» в глубь берега. В драке за главную базу тоже не посрамили флотскую артиллерию... Но что все это стоит по сравнению с непрерывной боевой жизнью Пашки?.. Злость берет!

В это время из-за угла элеватора, предшествуемый фанфарами собственной пьяной импровизации, вывалился огромный детина с рыжей копной на голове, в матросской тельняшке с большими вентиляционными отверстиями. Продолжая трубить и покачиваться до предельных положений, он поминутно широко раскрывал объятия, явно желая обнять весь мир. В одной руке рыжего была крепко зажата литровая бутыль, которой владелец размахивал для поддержания равновесия, причем с видом человека, убежденного в том, что без этого противовеса в его жизни он непременно упадет.

Совершенно неожиданно для себя рыжий докер увидел обе очереди перед крейсером. Он замер внезапно в неестественной позе, даже удержавшись какое-то мгновение на одной ноге, и оборвал нечто вроде гимна самому себе на очень громкой и смачной ноте. Вслед за тем, почти тихо, но строго сказал, обращаясь к своей персоне: «Володя!.. Ша!..» — и буквально на цыпочках, пригнувшись, тихо-тихо удалился, неизбежно балансируя. Так выходят из затемненного театрального зала, чтобы не помешать другим, когда выяснилось, что вы попали не на ту пьесу.

Продолжения песни не последовало.

Возможно, что влияние этой очереди сказывалось дальше, чем она воспринималась глазом.

Отметка квитков шла своим чередом.

Организация посадки была четкой и безотказной. За левым плечом старпома стоял главный боцман. Если нужно было, он тихо подсказывал начальству, конечно, только в порядке почтительного совета. Основной своей ролью боцман считал наблюдение за группой притаившихся под трапом рассыльных, которыми дирижировал, как вышколенным эстрадным оркестром, без слов, подбородком, бровями и скупыми движениями пальцев.

Рассыльные, исполнявшие обязанности своеобразных квартирьеров, выступали по одному, подхватывали очередной квиток и его владельца, помогали подниматься по трапу и провожали до помещения, отмеченного карандашом старпома. Если следующим гостем оказывалась дряхлая старушка, старик или молодуха, у которой не хватало рук на все ее ценности, одушевленные и неодушевленные, то есть на ребенка и на «бебехи», — то их провожали сразу два морячка.

В ту сторону, на корабль, они шли, приспособляясь к темпу шага, доступному пассажиру. Обратно летели пулей.

В этой части организация работала без перебоев.

Что касается общего размещения, то окончательные итоги должны были выясниться только к самому концу посадки. И этот предстоящий конец настолько смущал старпома, что он старался о нем меньше думать.

Беда заключалась в том, что никто толком не знал (и в условиях сложившейся обстановки, очевидно, не мог знать), сколько всего окажется людей, подлежащих эвакуации.

Первоначально на совещании у командира корабля речь шла о тысяче пассажиров. Но к концу разговора из городского Совета обороны подоспела записка на листке, вырванном из настольного календаря, которая гласила, что «уже выдано до полутора тысяч квитков» (как назвал председатель Совета пропуска, так они и вошли в эту историю).

Старпому, здесь, на пирсе, следившему, как наращивается хвост у очереди, было совершенно ясно, что выдача квитков продолжается и, возможно, будет продолжаться до момента отдачи швартовов. Между тем точных расчетов для размещения такого огромного количества пассажиров никто и никогда не делал, а рекорды двух ранее проведенных эвакуаций были уже далеко превзойдены.

— Лучше не думать!.. Как-нибудь разместим!

Это не значило, что никакого плана посадки не было. Нет, конечно. Разметка делалась исходя из сравнительного объема отсеков, палуб, кубриков, кают, но... нормы их уплотнения превосходили все официальные лимиты, так же как опыт прошлых походов, и, очевидно, могли быть обоснованы только принципами теории относительности.

В бога старпом не верил. Черта поблизости не было. Поэтому, адресуясь куда-то в пространство, старпом, не останавливая разметки пропусков, которые ему протягивали кандидаты из очереди, продолжал про себя умолять кого-то в безличной форме.

«Разве я многого прошу?

...Только избавить меня от этого проклятого занятия! Не для отдыха и покоя! Не для повышения или орденов!

...Только немного еще пострелять по немцам!

...Только утопить несколько их кораблей и посбивать еще несколько самолетов!..

...Только высадить десант на занятый ими берег и потом — крошить все и всех, до... до самого Атлантического побережья... сбросить в океан... и опять крошить!..»

Следует заметить, что для августа 1942 года мечты старпома были несколько нескромными. Ведь не случайно он участвовал в третьей по счету эвакуации, а не в генеральном наступлении. Но что поделаешь, если он твердо верил, что это наступление будет. И, даже не рассчитывая на союзников, убежденно считал, что оно закончится полной победой. Что делать, если он совершенно искренне жаждал боя? Причем не одного и легкого, показательного, а ждал и жаждал упорных боев, кровавых и смертельных, так как за год войны понял, что с таким врагом иначе не может быть и не будет.

В этот момент подошедшая очередная бабка, желая протянуть квиток, взглянув на лицо начальника, от волнения споткнулась о собственный узел и чуть было не сыграла в воду. Хорошо, боцман подхватил!

«Чего она разволновалась? Стоят же остальные спокойно, как в церкви. Даже на очередь не похоже...

...Но откуда у старика боцмана такая прыть? Вернее — быстрота реакции?.. Ведь он, черт, старше меня годов на пятнадцать, а спит, наверное, не больше, чем я?»

Старпом стал еще мрачнее.

2

Очередь

Внезапно участилась стрельба береговых зениток, и хлопки пушистых разрывов на фоне белесого неба стали постепенно смещаться в сторону порта.

Вслед за тем, после отрывистых звонков и верещания приборов стрельбы кормовых зенитных пушек, почти над головой старпома раздался лязг закрывающихся затворов. Не успел он додумать, что, пожалуй, придется временно приостановить погрузку, — хотя бы потому, что поднимающиеся по трапу проходили в пределах радиуса обметания бортовых зениток, — как хлестнул первый залп.

Задрав голову и разворачивая плечи, старпом пытался, не сходя с места, разглядеть, насколько близко прорвались немецкие самолеты. Однако борт крейсера заслонял для него район воздушного боя.

Почти безостановочно стали хлестать по голове и всему телу выстрелы противовоздушных калибров корабля, и медно зазвякали, катясь по палубе, стреляные гильзы. Но когда он обернулся — никакой очереди из пассажиров не оказалось. Она как будто испарилась. Или ее сдуло первым залпом?

Если же говорить точно, то полностью сохранилось и геометрическое, и «вещественное» подобие очереди. Не было только людей. Очередь поддерживали, оставаясь на своих местах, чемоданы, мешки, баулы и корзины, владельцы которых осторожно выглядывали из ближайших щелей, вырытых на набережной, и — из-за углов портовых строений и штабелей пакетных грузов.

То же самое произошло со второй очередью, стоявшей перед носовым трапом.

Инстинктивно втянув голову в плечи и глубже натянув фуражку, будто это смягчало молотьбу по черепу, старпом вспомнил, как несколько лет назад, выезжая утром из Керчи для осмотра берегового полигона, он с недоумением увидел подобную — «неживую» — очередь на окраине Багерово. Ее составляли бидоны, бутыли и канистры различных размеров, стоявшие цепочкой перед еще закрытой керосиновой лавкой.

К двери лавки с огромным висячим замком вело каменное крыльцо из трех ступенек, почему первые посудины, стоявшие лесенкой и возвышавшиеся над остальными, имели самодовольный, если не гордый, вид — первых в очереди. Людей не было видно.

Благодаря всезнайке шоферу выяснилось, что этот своеобразный обычай соблюдается всегда, пока склад не открыт, или же в часы, когда очередь располагается на самом солнцепеке. В последнем случае хозяйки, обозначив свое относительное местоположение в пространстве бидонами, решают местные и мировые проблемы, сидя на тротуаре теневой стороны.

Но это воспоминание, возникшее по ассоциации, тут же было вытеснено досадливой мыслью.

«Какой болван приказал производить посадку в светлое время суток?.. Даже курсант должен знать, что сосредоточение к месту погрузки и размещение людей по транспортам (а чем мы сейчас не транспорт?) надо производить в темноте, с тем чтобы не раскрыть операцию! Зря, что ли, эти «юнкерсы» все время пробиваются к порту?.. Наверное, давно уже аэрофотограмметрические фрицы проявили снимки своих первых разведчиков?! А ты тут стой как...»

Аккомпанемент к этим мыслям в виде почти слитного грохота скорострельных пушек не очень способствовал рассудительному и более спокойному мышлению, иначе старпом сам бы расписался под планом прорыва блокады, принятым на совещании у командира военно-морской базы.

Тот же грохот заглушал свист и визг падающих осколков от снарядов. Вот почему никто из пассажиров, сидевших в щелях, не подозревал о плотности металлического дождя, дробно стучавшего по железным крышам порта.

Только оказавшиеся лицом к бухте с замиранием сердца наблюдали множество маленьких всплесков или фонтанчиков от обильно падавших шрапнельных пуль и осколков.

К счастью, несмотря на стальной дождь, на пирсе раненых не оказалось. Значит недаром местная ПВО организовала рытье щелей и не зря для народа прошел опыт войны, длившейся уже более года.

Стрельба кормовых зениток оборвалась так же внезапно, как и началась, хотя береговые батареи и остальные корабли, стоявшие в гавани, еще продолжали некоторое время вести довольно интенсивный огонь, как бы провожая отлетающих гостей, которым так и не удалось прорваться в глубину порта. Что касается очереди, то она изумительно аккуратно восстановилась сама, без каких-либо указаний или приказаний, причем через минуту после того, как крейсер прервал стрельбу.

И опять с утомительной монотонностью продвигался на шаг очередной старик с узелком, или мужчина с подвязанной рукой, или женщина с живым или неживым свертком. И опять, бегло проверив наличие штампа на обороте квитка, старпом ставил жирным цветным карандашом кабалистические знаки:

«I пал», или

«IV кубр», или

«каюта мин», одновременно делая отметки в толстой тетради, сверяясь с примитивной схемой емкости жилых и нежилых отсеков. Схемой весьма приближенной, потому что цифры, прикинутые совместно с боцманом всего два-три часа назад, брались на глазок с чертежей крейсера, так как обходить и обмерять вместимость всех помещений времени уже не оставалось.

Незадолго до того пилюлю золотили общими усилиями командир с комиссаром и с секретарем парторганизации. Старпом вспоминал, стоя у трапа с каменным лицом, продолжая беззвучно терзаться.

Слыхали уже и что ответственно, и что почетно, и что следует гордиться и т. д. и т. п. ...«Вот почему наиболее ответственную и трудную часть порученной нам задачи — прием и размещение пассажиров — я возлагаю на старшего помощника...» Разговоры в пользу бедных!

...Одно только дельное указание изрек комиссар: оповестить всю команду, и чтобы не смели никого называть «беженцами».

«Никто и никуда не бежит! А раз так, то нет и беженцев! Официально — «эвакуируемые»; уставной термин — пассажиры»; но лучше — наши гости, друзья... что хотите, но не беженцы!..» Это правильно!

...Но называйте, как хотите, а что касается меня, то я говорю — с меня хватит!.. К чертовой матери!

...Довольно!.. Придем в базу — подаю рапорт о переводе хоть на тральщики. Хватит изображать необорудованный эмигрантский пароход или транспорт для раненых... тоже необорудованный!

...Ну, взять хотя бы того же Пашку Овчинникова. Подумаешь — тоже мне Нельсон в молодости! Болтается помощником на старом «новике», но зато в высадке адмирала Владимирского участвовал в первом броске!

...В высадке адмирала Басистого участвовал? Участвовал, подлец!

...Сколько раз мне приходилось до войны перечитывать «Зеебрюгскую операцию», столько же раз я восхищался смелостью и хладнокровием британских моряков, не стесняясь, завидовал им. А Басистый высадкой с крейсера и миноносцев прямо в лоб, на портовый мол, утер нос англичанам! Да еще кому?.. Самому Реджинальду Кийсу! Да как!

...Даже сравнивать немыслимо, насколько наша операция была более дерзкой и в то же время — значительной и трудновыполнимой.

...А результат? Там — пошумели красиво, лихо... и отошли, даже не закупорив полностью фарватер брандерами. А здесь? Захвачен не только мол, но весь порт и город! Создан новый участок фронта. Через сутки — счет уже шел на дивизии; причем немцам пришлось оттягивать их с активных участков, даже от осаждаемого Севастополя.

...Там — диверсия, здесь — операция!

...Вот это — война!

...А этот ветрогон Пашка, видите ли, вылезал на стенку с автоматом на груди, вместе с первой волной морпехоты, хотя это абсолютно не было для него обязательным».

Как ни одеревенел и ни застыл от усталости старпом, но чуть качнулся от внутренней боли.

«А ты стой тут... как проводник... и компостируй билеты!! А? За что?..

...Нет! Чертовски не повезло с кораблем, да и должность собачья. Недаром так ее называют еще со времен парусного флота».

Как ни терзали сомнения старпомовскую душу, сознание продолжало работать по заданной цели. Поэтому, прервав отметку пассажиров на минуту, он на блокнотном листке набросал:

«Н. П. (инициалы военкома)! У меня прошел 7-сотый. Как у Вас? К.»

Разметка продолжалась. Очередь переместилась на один зубчик механизма посадки. Сложенная вчетверо записка помчалась в руке рассыльного вдоль борта крейсера.

Через несколько минут, не прерывая дела, старпом прочел одним глазом на обороте своего послания и передал через плечо боцману: «По носовому — прошел пятьсот пятидесятый. Увеличиваю темп».

— Ясно, — сказал себе старпом, — перекрываем прошлый рекорд! А сколько еще будет?..

Глаза автоматически вскидываются на небольшой квадратик бумаги, потом — в раскрытый паспорт, потом — в тетрадь, не успев как следует рассмотреть очередного кандидата или кандидатку с живым приложением. Рука механически выводит: «Кубр», «Лев. б.», «Прав. б.» ...и тянется за новым пропуском. Уже два раза, к смущению боцмана и недоумению пассажира, начальство, отметив квиток, протягивало его не владельцу, а следующему в очереди.

Это сказывается утомление и монотонность работы.

Были даже мгновения, когда моряку явственно казалось, что вот этот старик, бабка с девочкой и молодуха проходят мимо него по второму разу. Совсем как статисты из полчищ Радамеса в «Аиде», циркулируя за сценой, бросают копья и хватают мечи, чтобы умножить род войск и их численность.

Эта аберрация — тоже от усталости.

Кроме того, проверяющий у трапа по молодости лет еще не знал, что большие, массовые несчастья, такие, как голод, наводнение или землетрясения, или даже эвакуация, — очень нивелируют внешний вид людей и делают пострадавших схожими друг с другом.

Но было кое-что более тягостное.

Поймав себя на некоторых «заскоках», старпом одновременно вынужден был внутренне признаться, что в нем медленно накапливается досадливая неприязнь ко всем этим людям.

Не радовал, не щекотал самолюбие и тот факт, что вторая очередь, у носового трапа, за которой присматривал комиссар, — продвигалась значительно медленнее.

Конечно, старпом не мог возненавидеть советских людей, да еще попавших в такую беду, хотя от досады он называл их уже (про себя) «квартирантами». Так казалось обиднее и для них... и для себя.

За год с лишним советский моряк вдоволь нагляделся на им подобных, причем в самых различных вариантах мучительных положений и страданий, и где мог и сколько мог — помогал и выручал из беды, не щадя себя.

Кроме того, у самого старпома последнее письмо от жены и дочки было получено со штампом «Минеральные Воды» свыше трех месяцев назад... А кто скажет, где они сейчас?..

Вот почему он знал, кого надо ненавидеть и за что, и действительно ненавидел холодной, неистребимой ненавистью, казалось, до конца жизни.

А все же эти пассажиры, отвлекающие его от прямой борьбы, от боев на коротких дистанциях, вызывали досаду и неприязнь... хотя бы даже тем, что нельзя было ни к чему придраться.

Действительно, старпом, вспомнив два-три прошедших часа и осмотрев хвост очереди (как раз последние кандидаты на эвакуацию показались из-за элеватора), одновременно с удивлением признался самому себе в том, что

— действительно (только сейчас дошло!), очередь какая-то странная и необычная; и что

— нет ли милиции, ни портовой охраны.

Помечая очередной квиток, он припомнил, как первоначально предполагалось выделить наряд матросов для наблюдения за порядком. Как обрадовалось портовое начальство, когда узнало, что крейсер берет наблюдение за эвакуируемыми на себя. Но очередь оказалась настолько спокойной и организованной, «будто проходили предварительные учебно-тренировочные занятия» — съехидничал моряк в помыслах.

Наряд пришлось ликвидировать. Его передали на увеличение числа рассыльных, которых стало недоставать, когда время проверки у трапа удалось сократить почти вдвое. А за счет чего? За счет доверия именно к этим самым людям, поскольку за три или четыре сотни первых разметок не было ни одной ошибки или попытки обмана.

Помимо идеального порядка, который никто не поддерживал и не регулировал, на пирсе была неестественная тишина. Никто не разговаривал, разве только шепотом, да и то скупо, односложно.

Даже дети, очевидно под впечатлением общего настроения и особой атмосферы, притихли и, прижимаясь и старшим, не подавали голоса.

А между тем ведь эти люди получили возможность уехать из угрожаемого района почти из-под пушек и из-под непрерывных бомбежек. Каждый квиток, если не был пропуском в бессмертие, то по крайней мере — допуском на продолжение жизни, которого не получишь по бюллетеню ни в одной поликлинике. Причем эти люди сами видят, что отъезжающих накопилось больше, чем можно разместить, и что времени до выхода в море оставалось в обрез.

Что это за люди, если в подобных условиях нет ни давки или суеты, ни нетерпеливых выкриков, ни спешки, ни попыток обойти друг друга?.. Почему при такой многоликости и разнообразии биографий случайно скопившихся здесь индивидуальностей — такое единство в оценке событий, включая отношение к происходящему на этом пирсе?

Ну, будь они спаявшимися на одной работе и в совместном быту, когда семьи близко знают друг друга и настолько привыкают к порядку, что законы общежития не стесняют, а делают жизнь радостнее и красивее. Но ведь здесь, на портовом причале, редко кто с кем знаком; тут же томятся транзитные даже из других республик.

Бывалая корзинка, перетянутая веревочкой, стандартные чемоданы «под фибру», а иногда кожаный баул на молнии с ярлыками иностранных отелей свидетельствуют о различии материального состояния владельцев.

От пенсионной стряпухи и внепенсионной домохозяйки — до семьи предрайисполкома, глава которой остался в городе. От престарелого мастера — до директора свернутого производства, переводимых в глубь страны на завод-дублер. Или позади почтенного совслужащего — отставной генерал, забывший год окончания Академии Генерального штаба, но очень гордый тем, что, начав заново службу в 1918 году, уволен в отставку комбригом с одним ромбом. Рядом с ним молодой научный работник, доцент с рукой на перевязи, демобилизованный «по чистой», ополченец, так и не достигший звания ефрейтора, а получивший после первого боя «инвалида 2‑й группы» из-за пересеченных сухожилий предплечья.

Все возрасты, профессии, положения и состояния...

Коммунисты (их немало) и беспартийные (которых намного больше). Кого нет вовсе — так это комсомольцев; это, пожалуй, понятно.

Ни одного провожающего. Или некогда, или некому.

«Да... действительно какая-то странная очередь...»

Очевидно, суть этой необычности заключалась в том, что эвакуируемые, продвигаясь в минуту всего на один-два шага, тем самым приближались на один-два шага к спасению самого дорогого — детей, а с ними отцов или матерей.

Они не торопились. Больше того, в душе никто из «местных» не хотел уезжать, потому что оставлял не менее дорогое: мужей, братьев и сыновей в окопах, на батареях и аэродромах, защищавших родной город. Покидали свои фабрики и заводы, на которых работали годами, причем не порознь, а спаявшимися коллективами. Наконец, потому, что оставляли дома, в которых родились, вырастали, любили и рожали сами и в которых умирали их старики.

Не так-то легко покидать, хотя бы на время, все то, что охватывается понятием — родная земля. Даже тот ее оплаканный уголок, на котором остаются могилы предков. А еще тягостнее и горше, когда это часть советской земли, и особенно если где-то в тайниках души прячется опасение, что над этим кусочком Родины могут надругаться ненавистные оккупанты. Впрочем, о такой возможности никто не упоминает вслух.

Они не спорили, а помогали друг другу, потому что лопали в беду. Они не суетились и были спокойны, потому что верили морякам, в чьи руки вверялась их жизнь и будущее их жизни. Корабль, названия которого они еще вчера не знали, под этим флагом олицетворял для них родное государство, и все, что делалось вокруг, воплощало волю родной партии.

Молча, стараясь производить возможно меньше шума, делали они очередной шаг к крейсеру и, осторожно переставив свои скудные пожитки, терпеливо ожидали следующего шага.

Разве наряд милиции, матросов или портовой охраны мог повлиять на эти чувства, сознание и веру?

«Ну хорошо. А почему они так мало разговаривают?.. Очевидно, тяготит и пугает неизвестность и опасность перехода морем? Но тогда почему совершенно замолкают, еще не приблизившись к трапу за кабельтов?

...Не хотят мешать? Отвлекать меня от работы?! Так? Допустим.

...Но почему такие настороженные взгляды исподлобья?»

Наконец дошло... и помимо многого другого, старпом через два с лишним часа понял, что его мрачный вид нагоняет на всех тоску. Это открытие не очень обрадовало прозревшего.

Он сознавал, что в подобных обстоятельствах люди ждут ласкового, бодрого слова, особенно от командования, знающего обстановку, ответственного за благополучие плавания, за успех похода.

Сознавал... но не мог пересилить своего настроения.

Почему?

Потому — он так же ясно это сознавал, — что перегруженный крейсер с каждым новым пассажиром теряет частицу своей боеспособности и что, чем больше спасаемых, тем меньше он (и весь экипаж корабля) сможет оказать им помощь в критический момент.

3

Небольшая деталь

Из числа шести с лишним сотен человек, составлявших команду крейсера, оказалось, что у некоторых семьи жили в этом приморском городе или застряли в нем во время эвакуации из главной базы флота, осаждаемой вражескими войсками.

Вот почему два или три раза за время посадки происходили (в обоих очередях) такие мимические сцены. Стоит специалист или старшина глубоко во чреве корабельной кочегарки, напряженно следя за показаниями манометров или водомерных стекол, четко манипулируя нефтяными форсунками котлов и клапанами питательных насосов. Если выбрать место поближе к трубовентиляторам, то создается ощущение прохлады, но зато грохот такой, что объясняться можно только мимикой и жестами. А чуть отойти в сторонку — попадаешь в теплые закоулки или «мешки», сразу напоминающие тропики.

И несмотря на то что кочегарное отделение расположено под ватерлинией, а следовательно, ниже пирса, и отделено от него бортовой броней, многими переборками и отсеками корпуса, — сюда, как по беспроволочному телеграфу, доходит точная информация из окружающего мира.

... — Крастин! Твоя маруха на стенке, с дочкой и бебехами, в кормовой очереди... давай пулей, а я пока присмотрю!

Еще через минуту на верхней палубе появляется моряк в синей робе, местами черной от пота, не выпускающий кусок промасленной ветоши, зажатой в кулаке. Другой рукой кочегар делает «привет» своей жене и дочке, стараясь бодро улыбаться, всем своим видом демонстрируя, что все в порядке, а он лично — даже в великолепном самочувствии.

И только его друзья и всевидящий боцман понимают, что счастливый глава семейства не приближается к поручням, умело занимая позицию в глубине, — с расчетом не попасть в поле зрения старпома.

За те же краткие мгновения две пары глаз с причала впиваются в дорогое лицо, фигуру и весь такой знакомый и родной облик и, почему-то стесняясь соседей в очереди, натянутыми полуулыбками, не то печальными, не то радостными, стараются ответить своими безгласными приветами и подчеркнуть, что не только живы и здоровы, но и что счастливы видеть его... и гордятся им, несмотря на замасленную спецовку и кусок обстрижки в руке.

Когда кочегар исчезает, так же скоропалительно, как появился, стоящая впереди матросской жены пассажирка без тени зависти, с благожелательной теплотой говорит:

— Счастливая вы! Ну идите!..

При этом она отодвигается в сторону и прибирает свой баул, чтобы пропустить «счастливую» на корабль.

Но на это доброе предложение следует такое недоуменное поднятие бровей и такая решительная реплика «Как можно?!», что соседка с баулом делает обратный ход.

Она не совсем разобралась, почему здесь такие порядки, но по интонации счастливицы поняла, что к этому вопросу возвращаться бесполезно.

Конечно, это только небольшая деталь из общего процесса долгой и томительной посадки. Возможно, что в очереди у носового трапа и в аналогичных случаях в кормовой очереди подобные сценки протекали иначе. Но во всех случаях они заканчивались одинаково: «Как можно?!»

4

Батальон-дивизия

На этой своеобразной арене, которую представлял собой грузовой пирс торгового порта, где, последовательно сменяясь, разыгрывались сцены большой человеческой драмы, начиналась новая интермедия.

Час назад никто не придал значения, когда на борт крейсера поднялся армейский офицер и был проведен в походную каюту командира. Минут через двадцать старпом, приостановив очередь, развернул и прочел про себя записку, доставленную ординарцем с мостика.

«Только этого не хватало!» — подумал старпом и, передав через плечо записку боцману, протянул руку за следующим квитком.

Такая задержка не вызвала никакой реакции, так как длилась всего две-три минуты, а по лицу старпома догадаться о чем-либо не представлялось возможным.

Но еще через полчаса стоявшие в очереди замерли и тревожно насторожились.

Неожиданно для всех, исключая старого боцмана и его невозмутимого шефа, со стороны города донесся знакомый и ставший привычным с первых дней войны слитный топот тяжелых солдатских сапог. А вслед за тем на пирс (двигаясь по так называемому пожарному проезду) вошла колонна армейцев, предшествуемая командиром с палочкой в руке. Если бы не она, вряд ли кто-либо заметил его легкую хромоту.

Майор, обернувшись, что-то прохрипел, и воинская часть остановилась, как бы обмякнув, причем показалось, будто все солдаты вдруг уменьшились ростом.

Еще два-три слова команды, и колонна потеряла вид сомкнутого строя, растекаясь в небольшую толпу.

Теперь между двумя вытянутыми очередями гражданских людей стояла в вольных позах группа военных.

Батальон не батальон, а что-то вроде половины. Запыленные и потные, в выгоревших пилотках и застиранных гимнастерках, с залатанными шароварами и стоптанными сапогами. Кое у кого просвечивали бинты. Другие знаки различия или отличия, включая гвардейские, сразу не бросались в глаза из-за мятого обмундирования, тем более что все, независимо от рангов, были одинаково сильно пропылены и утомлены.

Непроизвольно в голову лезла мысль, что внешнее представление о гвардии меньше всего отвечает данному случаю и что хорошее настроение и четкий шаг были организованы недавно, за последним поворотом дороги, а теперь все это выдохлось. «Да и ни к чему, раз прибыли к пункту назначения... И между прочим — устав до крайности».

Вторая мысль, появившаяся у наблюдавших со стороны, — что эти воины устали не сегодня или вчера, а уставали в течение долгих месяцев войны. Это лучше, чем другим, было понятно старпому.

Еще через минуту прояснилась другая внешняя особенность этой воинской части, очевидно бывшая главной причиной смущения и мрачности бойцов. Батальон был без оружия и какой-либо амуниции, но в первый момент это как-то не бросалось в глаза.

Даже в баню маршируют с узелками, а тут... ничего. «Разве что у майора — палка, а у адъютанта — сумка».

Немолодые, опытные солдаты, раненые и перераненные, но еще крепкие, они чувствовали себя как бы раздетыми. «Вроде как голые перед народом».

Непривычное, тягостное состояние усугублялось неловкостью из-за очевидности того, что их также направляют в тыл вместе с женщинами и детьми, в то время когда город находится в явной опасности.

Вот почему они молча и понуро стояли в самых разнообразных позах, стараясь не смотреть в лица эвакуируемых и матросов.

Молчала в очередь.

Но в ней, хотя и без заметного обмена мнениями, возникла затронувшая почти всех тревога, перераставшая в мучительное беспокойство.

— А вдруг оставшихся на пирсе не возьмут?

— Ведь на корабле и так полно!..

— Конечно, солдат в первую очередь!..

Майор с тростью, опять превратившись в относительно тугую пружину, немного вырос и, подойдя к старпому, четко откозыряв, представился:

— Командир Энской гвардейской стрелковой дивизии майор Соколов. Прибыли на посадку...

При последних проглоченных словах он отогнул рукав гимнастерки и, оголив циферблат ручных часов, одновременно проверяя себя и подтверждая моряку, показал, что прибыли они точно в «ноль-ноль», в соответствии с приказом командарма, назвать которого при посторонних он не счел возможным.

Затем, взяв пакет у адъютанта, стоявшего поодаль, протянул его старпому.

— Я извещен... Но, к сожалению, кроме верхней палубы — ничего предложить не могу...

— Устроимся!

Боцман, из-за плеча своего начальства, почтительно добавил:

— Тентов и брезентов предоставим, опять же и маты...

— Ну, тогда отлично устроимся! Благодарю!

— Ой не говорите... хоть и лето — в море прохлада ночью бывает...

— Боцман прав! К тому же, я вижу, ваши бойцы даже без шинелей!.. Вы извините меня, — понизив голос до конфиденциального регистра, старпом продолжал так, что дальнейшую беседу слышали только боцман и ближайшие рассыльные под трапом, — но я не понимаю двух обстоятельств... В бумагах сказано, что направляется дивизия, а я вижу двести пятьдесят — триста человек... И второе — очень уж вы... налегке.

— Вы абсолютно правы! Разъясняю! Отправляется, так сказать, номер дивизии и кадры ее ветеранов-гвардейцев... для восстановления. Часть органов управления с одной ротой уже на месте, со знаменами (с которыми идем от самого Бреста) и с документами о назначениях, перемещениях и с наградными листами. А вооружение, техника и снабжение — так же как и новые пополнения — уже подготовлены управлением резервной армии и тыла.

И, переходя на простой товарищеский тон, как бы сознаваясь в своей слабости, майор добавил:

— Что задержались — это верно; но я уговорил начальство повременить дней пять-шесть, чтобы собрать побольше своих: отставших, выздоравливающих из госпиталей или приблудившихся к другим частям... И вот видите — какую силу мы с военкомом собрали!

Только теперь скромно сделал шаг вперед и откозырял один из многих, который отличался, может быть, только шпалой со сбитой эмалью и марлевой повязкой под пилоткой.

Майор полуобернулся, приглашая полюбоваться на своих витязей. И хотя только стоявшие поблизости и слышавшие этот необычный разговор подтянулись и приняли почти внушительный вид, общий вид гвардейцев явно не импонировал бы фото- или кинокорреспондентам.

Но майор этого не понимал.

У него на глазах были чудесные и невидимые очки, через которые изможденные воины — все вместе и каждый в отдельности — явственно представлялись ему чудо-богатырями.

Эти очки называются «опытом боевого товарищества». Только через них можно видеть подлинную красоту духа бойцов и командиров. И тем хуже для тех, кто не может без них заглянуть сквозь загар и запыленную гимнастерку (так же как и сквозь замасленную тельняшку).

Большинство из бойцов, у которых во внутреннем кармашке была приколота красная книжечка, майор знал в лицо без всяких очков, еще со времен тяжелых боев на Днепре, затем у Миллерово и позже — под Ростовом.

Ни старпом с боцманом, ни сам майор с военкомом, ни один человек на пирсе или на крейсере не представляли, как много вот этой стрелковой дивизией-батальоном было сделано для будущей победы.

Каждый, повседневный, даже самый малый успех, в виде прошитого из автомата фрица, продырявленного танка или вколоченного в землю самолета, неуклонно, как само Время, уменьшал не только численный состав сил и средств наступавших оккупантов, но одновременно увеличивал в них растущий страх за будущее. Где-то в книге судеб — вернее, в военной канцелярии Истории — велся подробнейший счет материальным и духовным потерям, которыми одураченные фюрером немцы расплачивались за видимое приобретение обширных земель на Востоке. И против каждой графы — обстоятельный счет накапливаемого горя, ненависти и средств противодействия у подлинных хозяев этой самой земли. Одни — увеличивали число березовых крестов на солдатских кладбищах и число дивизий у себя в тылу для борьбы с партизанами, другие — накапливали резервы и волю к победе.

Эти гвардейцы стеснялись, что не имели оружия, но у многих либо в поясе шаровар, либо в подобии ладанки на груди, либо просто в кисете была щепотка земли или осколок камня от стен Киева или Одессы, или Севастополя, куда хранивший эту священную памятку еще должен был вернуться.

— Перед самым отбытием ваш адмирал, командир военно-морской базы, предложил все наше оружие и снаряжение сдать для местных формирований. И хотя кое-что шло против устава — командарм разрешил... Не увозить же в такой момент с собой триста автоматов, шестьсот дисков, тем более что мы скоро вернемся с новеньким хозяйством?! Ну, а ребята, когда поняли, так чуть ли не ремни и кисеты стали передавать ополченцам. Задали военкому работу — чтобы не перегибали!

— Теперь все ясно, — сказал старпом.

— Думаю, что не совсем!.. По совету вашего адмирала, мы взяли с собой походную кухню с принадлежностью и продовольствием. Я их оставил за элеватором...

— Ну что ж, это значительно облегчит нашу задачу с питанием пассажиров.

Переходя на официальный тон, старпом громко, в расчете, чтобы слышали в очереди, сказал:

— Прошу рассредоточить людей. Поставьте жалнера... или как там по-вашему. Лишь только пройдет последний гражданин, давайте ваш бат... вашу дивизию — цепочкой на верхнюю палубу. Боцман укажет размещение и займется вашим багажом!

— Есть!

После нарочито громогласных указаний от трапа к концу очереди пробежали улыбки, вздохи облегчения и слова сдерживаемой радости. Спустя еще две-три минуты эвакуируемые давали солдатам прикурить; кто-то предложил подшить пуговку; молодая мать застенчиво уговаривала кого-то из солдат подержать дорогого ей младенца, а солдат вдруг растерянно спрятал руки за спину, так как руки его отвыкли от всего, кроме винтовки и гранат.

Процесс братания мог нарушить налаженный порядок, если бы по команде «рассредоточиться» солдаты не стали расходиться и исчезать в закоулках и щелях, под брезентами грузов и катушками кабелей, демонстрируя смысл «защитного цвета обмундирования» и длительного опыта врастания в любую местность.

Как будто по заказу, в бессчетный за день раз завыли сирены и возобновились хлопки дальних зениток.

Опять наступила напряженная пауза, и после звонкого лязга закрываемых затворов на пирсе установилась мертвая тишина. Однако на этот раз не успели пассажиры двинуться к убежищам, как в большой корабельной трансляции раздался спокойный и властный голос:

— Погрузку не прерывать!.. До начала огня.

Кто-то где-то следил за обстановкой и знал — кому, когда и что надо делать.

Крейсерские зенитки огня так и не открывали. Нараставший воздушный бой, где-то в направлении на северо-запад, достиг самой высокой силы, а затем начал спадать, постепенно удаляясь от порта.

5

Появление пастушки

Опять необычная очередь продолжала передвигаться безмолвно и методично.

Опять назойливо возникал в памяти облик не дающею покоя капитан-лейтенанта Овчинникова.

Но вдруг старпома будто подхлестнули изнутри. Мозг оцарапало слово «жесть».

«Ну, относительно двадцати старых мастеров («золотой фонд шампановедов») с семьями — куда ни шло... Наверное, давно мимо прошли или по носовому трапу. Но вывозить пятнадцать тонн импортной консервной жести с фруктово-овощного комбината?! По телеграмме из Москвы!? Подумать только, это боевому крейсеру!? Тут бои идут... и какие?! Можно сказать, от одной авиации податься некуда! А ты на крейсере консервную жесть перевози? Наплевать мне на то, что она какая-то редкостная! Нет, это даже не легковой извозчик, раз поклажу грузить надо... Это... это... уже — верблюд!»

Между тем очередная мать, сделав последний шаг к трапу, перекладывая ребенка на другую руку, торопливо протягивала квиток и, подобрав небольшой чемоданчик с притороченной к нему подушкой, выжидающе-взволнованно заглядывала в каменное лицо уставшего человека, чтобы через пятнадцать секунд спеша уступить место старушке или старику, не с баулом, так с корзиной, если не с девочкой, то с мальчиком, а то и с двумя сразу.

«Довольно дурака валять!.. Вот придем — подам рапорт!»

Это стремление, возникшее в начале посадки, стало настолько острым, что казалось открытием, впервые пришедшим в голову.

«К чертовой матери... изображать из себя верблюда!»

Очевидно, эта неприятная мысль настолько досаждала, что старпом не заметил, как громко выбросил «верблюда» прямо в лицо ошарашенной женщине, в страхе прижавшей к груди драгоценный пакет. Еще больше она смутилась, когда выроненный от неожиданности квиток, как опавший кленовый листочек, легкомысленно болтаясь короткими галсами, упал в воду, через узкий просвет между стенкой и бортом крейсера.

Понимая, что сам виноват, старпом сиплым голосом произнес:

— Извините... это ничего... Боцман! В каюту старшего минера!

Обходя старпома как-то боком, женщина безмолвно смотрела на эту угрюмую маску, искренне обеспокоенная за него, за этого моряка с налитыми кровью глазами.

Боцман помог ей сделать первые шаги на трапе, а дальше проводили два очередных рассыльных. Но если до этого случая старпому было муторно и досадно, то теперь стало еще противнее.

— И вообще... всех, кто с детьми — по каютам! В кают-компанию и в ленинский уголок!

«Ошалел! — подумал боцман. — С самого начала это решено и указано. Кроме того — сам же размечает! Обратно ошалел!»

Уже прошли и отметились многие старики, двое или трое нестарых мужчин с марлевыми повязками, пахнущими госпиталем, и немало женщин с детьми, а тягостное ощущение от случая с упавшим пропуском не исчезало.

«А все-таки... не мое это дело!» — методично повторял про себя старпом в такт медленному продвижению людей, размечая их пропуска. Однако эта фраза не утешала и не успокаивала, хотя бы потому, что это было его дело.

Так же подсознательно чувствовал он, что не прав и в вопросе о жести, но думать об этом не хотел. А между тем, что стоило крейсеру водоизмещением 7500 тонн взять на борт пятнадцать тонн особо дефицитной жести, купленной в США почти что на вес золота? Не оставлять же такой подарок немцам!

Кроме того, в предыдущие походы возили грузы и более тяжелые и более неожиданные.

«...Но почему меня боятся?

...Правда, я вас не обожаю, но ведь и не бросаюсь, как тигр?

...Очевидно, моей физиономией детей пугать можно... Впрочем, что там детей, когда взрослые шарахаются?»

Суровая, не по возрасту, маска как бы въелась. Она была принята нарочито, давно, когда под его команду попали опытные моряки, и попытки поучать их самому же казались недостаточно убедительными. Да они и не были убедительными, почему восполнялись императивным тоном, официальной позой и лаконичным жестом.

Позже на крейсере два дружка-однокашника, с которыми еще вчера мальчишествовал на воскресном приморском бульваре, оказались в его подчинении. В первый же вечер он отказался с ними «проветриться на поплавке», заперся в каюте, а наутро к подъему флага вышел, как самому казалось, повзрослевшим на несколько лет, в защитной броне от возможной фамильярности приятелей.

Прошло время, накопились знания и опыт, появилась уверенность в своих силах, так что сверхкомпенсация стала ненужной. Но, к сожалению, куда-то улетучилась дружеская непринужденность отношений бывших «трех мушкетеров», а ставшая обременительной маска уже въелась, застыв на лице, пожалуй, необратимо.

Война и хроническое утомление еще тверже зафиксировали эту личину.

Хорошо бы только ее. Прислушиваясь с годами к себе, старпом заметил, что нельзя непрерывно носить какую бы то ни было маску безнаказанно. Как ни трудно сознаться (даже самому себе), некоторые признаки подсказывали, что исподволь, незаметно, строгость трансформируется в сухость, молчаливость — в нелюдимость; черствеет не только лицо, но и сердце; завядают не только легкомысленные, но и серьезные чувства... и наступает день, когда улыбнуться не только трудно, по и пропадает сама охота, потребность улыбаться.

Сейчас, стоя в качестве автомата, отмечающего квитки, с красными от бессонницы глазами, он многих отпугивал молчанием и мрачным видом и даже наводил страх. Впрочем, некоторым, наоборот, внешность старпома внушала спокойную уверенность. Для этих относительно немногих людей он являлся как бы олицетворением твердой организации и строгого порядка на корабле.

А в это время твердокаменного моряка невидимо терзали острые и тяжелые мысли, и никакая защитная реакция не могла уберечь его от самоистязания. Вот почему, по сути, это был не бесчувственный монумент, а сосуд, до краев заполненный душевной горечью и сознанием ответственности за судьбу более двух тысяч советских людей, в условиях, представлявшихся старпому исключительно неблагоприятными.

Такое напряженное состояние имело свои истоки.

Дело в том, что после благополучного завершения предыдущей эвакуации осажденного города-порта старпом поспешил в морскую библиотеку. «А если бы фашисты обнаружили крейсер и пришлось открывать огонь? А если бы пассажиры были набиты, как сардины в консервной байке, и, кроме того, загромождали бы верхнюю палубу?»

Старпому пришлось изрядно порыться, так как выяснилось, что систематизированные материалы относились только к временам парусного флота, как будто с введением паровых судов кончились катастрофы на море.

Перелистывая журнальные описания гибели «Титаника» в 1912 году, с сенсационными картинками, запомнившимися еще с детства, на которых офицеры с револьверами в руках отгоняли обезумевших пассажиров от спасительных шлюпок, старпом почувствовал, как шевелятся волосы на голове. Оказалось, что после злополучного «Титаника» всего через два года погиб английский лайнер «Импресс оф Иреланд», потащив за собой на дно Атлантики 1923 человека! А еще годом позже — американский экспресс «Эстланд» похоронил в своих отсеках 825 пассажиров и членов экипажа.

Самым потрясающим открытием было то, что ни одна из этих катастроф не явилась следствием боевых действий. Во всех трех случаях не удалось спустить всех шлюпок и использовать спасательные средства, так как основным врагом людей оказалась не стихия моря, а стихийность человеческой паники, умноженная темнотой и необычной для пассажиров обстановкой.

Подобно тому, как в горящем кинематографе или театре люди погибают не от огня, а оказываются затоптанными в узких проходах, так и на корабле неизбежно образование живых человеческих пробок — на трапах и в люках. Но если на суше вырвавшиеся из аварийного помещения находят спасение, то на крейсере сумевшие выскочить на верхнюю палубу попадают под огонь не только вражеских, но и своих пушек... И это не все, так как очень часто после бесплодной борьбы их ожидает ненасытная глубина. Ведь на боевых кораблях нет спасательных шлюпок и очень редко можно найти достаточное число плотиков, поясов или жилетов для пассажиров.

Только на деках коммерческих судов обязательно имеется это хозяйство, причем в количестве, достаточном абсолютно для всех пассажиров при условии, что с ними вместе не путешествует паника, до времени скрывающаяся в темных закоулках кают и души.

«А что произойдет, если крейсеру придется резко маневрировать и вести огонь с обоих бортов, при необходимости отражать атаки вражеских подлодок или торпедных катеров и уклоняться от выпущенных ими торпед?

Ведь один только грохот собственных орудий, резонирующий в стальных коробках закупоренных кубриков и отсеков, может непривычного свести с ума. А если в такой момент коробка станет наклоняться?.. А если при этом еще погаснет свет?..

...К черту!.. Все равно всех возможных «если» не пересчитаешь!»

Много часов ушло на раздумья и прикидки, на советы с комиссаром и боцманом, прежде чем к нынешнему походу командир утвердил расстановку самых крепких партийцев старшинами пассажирских помещений, несмотря на ожесточенное сопротивление командиров боевых частей. Отобранные оказались лучшими хозяевами машин, станций или артиллерийских башен.

Были выработаны жесткие правила, запрещавшие пассажирам ходить между отсеками. Были выключены в кубриках отдельные сигналы, колокола громкого боя и репродукторы корабельной трансляции, с тем чтобы некоторые команды, возможно непонятные для посторонних, не доходили не по адресу. Пересмотрели систему освещения и вентиляции помещений и многое-многое другое из того, что может подсказать коллективный разум и коллективный опыт людей.

Казалось, было предусмотрено все, что в человеческих силах. Кроме того, успокаивало сознание выполняемого долга, продиктованного крайней необходимостью.

И все же, стоя у трапа, почти заканчивая ответственную часть посадки, старпом продолжал мрачно упражняться в примерах формальной логики:

«Чем больше людей стараемся спасти, тем больше шансов не спасти ни одного и пойти на грунт вместе ними. (Впрочем, последнее абсолютно не смущало, так как не только было неизбежно, но и являлось наиболее логичным со всех точек зрения.)

...Ведь когда рассчитывали погрузку, то предполагали, что будет как в прошлый раз. Сейчас же степень перегрузки такая, что даже стоя в гавани, двух суток прожить нельзя. Вентиляция и другие устройства не справятся.

...Чем больше квартирантов — тем больше шансов на панику, на ее масштабы, на степень духовной слепоты и взаимного взвинчивания. Но даже если все пассажиры будут вести себя безукоризненно — никакая борьба за живучесть корабля невозможна, включая борьбу с пожарами или работу по исправлению коммуникаций, проходящих через густонаселенные отсеки.

...Когда планировали — верхняя палуба была чиста. Сейчас — или откажись стрелять по фашистам, или гвардейцев покалечит и сдует за борт... А меж тем искусное отражение атаки дает шанс на успех...»

К этому времени, скашивая глаза, старпом заметил, что наконец-то из-за элеватора появился хвост очереди.

«Слава аллаху! Как будто больше жильцов не предвидится».

Но это открытие зарегистрировалось в вялом мозгу как-то бесстрастно, потому что он был убежден, что критический пик перегрузки уже давно пройден.

Не прерывая разметки пропусков, он неожиданно заметил, что очередь у носового трапа также показала свой конец. Оказалось, что запоздавшие пассажиры, вбежав на пирс, быстро оценивали на глаз положение вещей и примыкали к более короткой очереди. Так они уравнялись.

«Ладно! Все одно!..»

В ту же минуту из-за угла пакгауза стремительно выбежала женщина с чемоданчиком, прижатым к груди, волочившая другой рукой девочку, не успевавшую перебирать ножками. Два-три раза качнувшись то влево, то вправо, она наконец решительно помчалась к кормовой очереди.

Молодая мать, напуганная возможностью опоздать, даже увидав корабль и ожидающих, не могла прийти в себя и избавиться от страха. Хотя теперь это было явно бессмысленно, она продолжала бежать, волоча бедную девчурку по настилу причала.

И мать и дочка сразу же попали в заботливые руки последних пассажиров, в чем обе весьма нуждались.

«Дура!» — вяло отметил про себя старпом и, убежденный в том, что, очевидно, на ней заканчивается список участников похода, решил прикинуть, хотя бы приближенно, какой рекорд поставлен сегодняшней посадкой.

Из записки комиссара и видимой части очереди у носового трапа получилось около 850 человек. Через кормовой трап пройдет (с оставшимися) немного более тысячи, да еще — 300 гвардейцев. Значит, не считая экипажа, получается что-то около 2200 пассажиров.

«Да-а!

Невероятно!.. Это почти в три раза больше, чем весь экипаж корабля, которому всегда казалось, что он размещен слишком тесно».

Напугала эта цифра старпома?

Нет... Как-то неожиданно в душе появилась примирительная лазейка от мысли, что если поход будет успешным, то 2200 женщин, стариков и детей, а также немало боеспособных мужчин окажутся не просто спасенными, но и будут сознательно или бессознательно помогать остальным миллионам советских людей продолжать священную борьбу.

«Да, операция исключительно опасная, рискованная, однако не безнадежная, судя по двум удачным попыткам. Кроме того — удавалось это не только нашему крейсеру».

Какой-то незримый механизм в мозгу с назойливостью метронома отстукивал два хода:

— Надо людей вывезти в надежное место!

— Надо разгрузить осажденный город!

К обратному ходу маятника — «повадился кувшин...» — старпом старался не прислушиваться. Конечно, с каждым разом риск увеличивается. Но на то и война.

Как-то незаметно, исподволь, под раскачивание странного метронома начало рождаться новое ощущение, просветлявшее все происходящее вокруг.

«За план перехода, выбор курсов и скоростей, за моменты поворотов и время прохождения особо опасных участков блокады, так же как и за маневрирование в бою (если его не удастся избежать), то есть за корабль в целом, отвечает командир крейсера. Это ясно. Так же, как то, что командир наш — классный капитан!

...Но вот за этих людей, оказавшихся в большем, чем следует, числе, как это ни страшновато (а это так, когда вспомнишь судьбу трех лайнеров, и не только лайнеров), — за судьбу пассажиров отвечаю я. И этого никому не уступлю».

Подняв глаза от тетради и квитков и заметив, что хвост очереди продвинулся до основания портального крана, стоявшего почти на середине длины пирса, он с удовольствием отметил: «Слава аллаху! Две тысячи двести... и новых квартирантов не предвидится».

Он ошибся... Как бы назло, из-за элеватора вылетел старомодный лимузин, явно принадлежавший какому-то ответственному, иначе машину не пропустили бы к причалу. Затем стало очевидным, что после препирательств шофер отказался расталкивать остаток очереди, с тем чтобы пробраться вплотную к трапу.

Вслед за длительной паузой из автомашины выступила молоденькая актриса местного театра и двинулась вперед уверенным, но чуть жеманным шагом, очень напоминая пасторальную пастушку. Не только блондинистые кудряшки с голубой лентой, светлое воздушное платье и утренняя свежесть личика создавали такое впечатление.

Этому сходству как-то неожиданно способствовала длинная лопата, которую она осторожно и явно непривычно несла перед собой, словно тирс Диониса.

Нелепая лопата, с нелепо длинной ручкой показывала, что актриса собиралась на военно-инженерные сооружения, возводимые вокруг города, в отношении которых действовала обязательная для всех «оборонно-трудовая повинность». Но, по-видимому, не ожидая, пока закончится строительство противотанковых рубежей, пастух решил эвакуировать пастушку.

Позже она рассказывала, что с двухчасовым запозданием им удалось въехать на машине в самую гущу горожан, сооружавших противотанковый эскарп, но ее встретили (и проводили) не так, как обычно в «Графе Люксембурге» или «Цыганском бароне». Вот тогда-то и родилось у заботливого шефа новое решение — срочно вернуться на службу, добыть квиток и направить свою даму на пирс (в одиночестве — чтобы избежать душераздирающей сцены прощания), даже не дав инженю времени заехать домой.

Решение абсолютно правильное, поскольку предполагалось, что после эвакуации остающиеся будут драться с врагом, не оглядываясь и не отвлекаясь заботами о близких, а общее число едоков в блокированном районе сократится... хотя бы на одну единицу.

Единственно, к чему можно было придраться, так это к непредумышленной попытке увезти лопату, которая бесспорно могла пригодиться на оборонных работах. Но поскольку блондинка просто не знала, куда ее деть, а коварный шофер развернулся и исчез вместе с машиной, ее нельзя было очень осуждать.

Оставшись одна, пастушка некоторое время ожидала, что шикарный моряк придет к ней на помощь и, растолкав безбилетных зрителей, уставившихся на нее, проводит на этот... броненосец... или миноносец.

Но тот стоял некультурным истуканом, как будто никогда не бывавшим в оперетте. Пришлось самой храбро двинуться вдоль причала, с явным намерением выйти непосредственно к трапу.

Однако какая-то невидимая сила постепенно начала опутывать эти замечательные (сценические) ножки, и с каждым шагом скорость этого поступательного движения «вне очереди» стала уменьшаться.

Дойдя до последней опоры консольного крана, актриса остановилась, все еще сохраняя небрежно-самоуверенный вид, как бы изучая страшно интересную конструкцию из непонятно запутанных стальных балок, зубчаток и колес. Еще немного погодя она по рассеянности разлучилась с лопатой, сиротливо маячащей теперь у крана, и... каким-то замедленным, уже не сценическим шагом, почти незаметно (как казалось ей) свернула с намеченного пути и тихо-тихо примкнула к хвосту очереди.

Теперь она стояла спиной к остальным, так что были видны только узенькие плечи, заслоняющие миниатюрную сумочку (весь ее багаж!). Но не думайте, что она осушала слезы. Бывшая пастушка старалась почти незаметно снять яркую губную помаду, абсолютно ненужный ей колер со щек и спрятать отмоченные слюной «выходные» ресницы и мушку.

Никто не сказал ни слова.

На инженю безмолвно смотрели со всех сторон с той минуты, когда она появилась на деревянных подмостках пирса, но как только она нашла свое место — очень скоро перестали рассматривать. Пожалуй, последнее было самым необычным для нее и почти обидным.

Прошло еще несколько минут, и очередь замыкала тихая и скромная молодая девушка, уже помогающая соседке подержать младенца, пока та перекладывала свой багаж.

«Две тысячи двести... и одна», — зарегистрировал старпом про себя этот неожиданный прирост числа пассажиров.

6

Мешочники

Необходимо учитывать, что описываемое событие происходило на юге, в один из летних месяцев, в послеполуденные часы. Вот почему, поскольку не было ни свежего ветра, ни хотя бы морского бриза, общее утомленно и тревога всех участников похода усугублялись нестерпимой жарой.

Пылало не только беспощадное солнце, но и нагретые уступы бетона, стальные конструкции кранов и элеваторов и металлические крыши пакгаузов и каменных строений, в таком обилии населявших порт.

Сам крейсер представлялся какой-то термокамерой, вернее — камерой пыток, особенно для тех, кто размещался по солнечному борту или работал в это время у котлов и паровых механизмов.

Когда к концу третьего-четвертого часа погрузки начала спадать дневная жара и решетчатые тени высоких кранов и мачт уродливыми изломами потянулись в глубь берега, немногие почувствовали облегчение, так как к этому времени стала сильнее сказываться усталость. Таким образом общий баланс физических мучений в общем не уменьшался.

А как с настроением? С душевным состоянием?

Ведь каждое перемещение, почти на шаг вперед, или, иначе говоря, каждые полминуты приближали к кораблю, который должен перенести в края, где нет вот этой, почти не затихающей канонады, нет визгливых сирен, нет налетов фашистской авиации и где (говорят!) будто бы можно, хоть изредка, кормить ребенка... даже фруктами!

Но главное — не будет этого вечно напряженного ожидания воздушных тревог, бомбежек и несносных репродукторов и телефонных звонков, испытывающих не только нервы, но казалось... даже совесть.

А как будет в море?

Насколько опасно?.. Ведь в городе не раз приходилось слышать о том, что фашистам удавалось топить наши танкеры или транспорты.

Об этом, хотя никто и не уславливался заранее, не упоминалось ни слова. Больше того — старались не думать.

Как только хвост очереди, медленно подползающий к трапу, сократился еще наполовину, из-за элеватора показались двое мужчин с тяжелыми мешками.

Еще издали они как-то насторожили старпома.

Пожалуй, за весь день в бесконечной ленте отъезжающих только эти двое выглядели мужчинами без видимых признаков инвалидности. И второе — здоровые дяди тащили мешки, почти вдвое превышавшие скромные пожитки остальных, багаж которых был ограничен строгим административным предписанием.

Когда опоздавшие приблизились, замеченное мутнеющим взглядом старпома подтвердилось. Хвостовые пассажиры оказались хотя и не молодыми, но явно «способными носить оружие», а не таскать туго набитые брезентовые мешки странного вида и, очевидно, далеко не легкого веса.

Продолжая механически делать разметку оставшихся «квартирантов» и с досадой замечая, что все чаще делает ошибки, старпом уже не мог выпустить из наблюдения этих помятых типов. Навязчивая реакция переутомленного человека.

Но существует нечто более сильное и беспощадное, чем любая нервно-психическая реакция — человеческое предубеждение. Почти неизлечимое.

Вот почему, хотя мужчины вели себя так же выдержанно, как остальные, даже медлительнее и спокойнее, все же они казались старпому не только подозрительными, но явно его раздражали.

«Две тысячи двести — и одна», — повторил беззвучно старпом свой регистрационный счет, так как предрешил, что мешочников не допустит на борт крейсера.

Сначала он хотел поручить боцману послать этих молодчиков подальше. Но вдруг по глазам старика сообразил, что уже, собственно, не он, а боцман производит распределение.

То есть не боцман, а он, только под уважительный шепот старого черта. Боцман произносил почтительно, в четверть голоса: «Первый кубрик», «старшинская», «лазарет» и дальше в том же духе, причем так, что не только рассыльным, но и самому старпому казалось, что старик одобрительно фиксирует решение, принятое начальством. Однако фактически боцман называл помещение на долю секунды раньше, чем оно обозначалось рукой утомленного старпома.

Поскольку этот маленький обман открыто не нарушал субординации, а старпому постепенно все делалось безразличным, даже собственные ноги, затекшие в ставших узкими ботинках (лишь бы закончить посадку!), он отказался от мысли послать старика.

«Сам скажу... под занавес! Ничего себе для финала: опереточная дива, сумасшедшая мамаша и два бандита!.. Да! Чуть не забыл и груз жести в придачу!»

Однако предстоящее окончание посадки эвакуированных не радовало переутомленного человека. На это не хватало сил.

Убеждение в том, что замыкающие очередь являются ловчилами или жуликами, окончательно утвердилось у старпома, когда один из мужчин (пока еще с целой физиономией...), прислонив свой мешок к дружку и перебрав что-то в бумажнике, медленно обошел стоящих в очереди почти до самого трапа, как бы прогуливаясь сторонкой.

Вернувшись, он что-то шепнул приятелю, после чего они затихли.

Опять разметка...

Еще разметка!

Крепись, старпом!.. Осталось совсем немного!

И вдруг в мозгу, как всплеск, — мысль:

«Ах, какой я болван! Потому и не торопятся... Это же, как бог-свят, хотят со мной с глазу на глаз остаться! Ясно, как... как в дальномер!»

Опять разметка; топот рассыльного сверху; опять, поддерживая под локти, помогают подняться наверх величественной и не очень исхудавшей старухе.

«То ли у них нет пропусков и «купить» место на корабле хотят... шепотком?! То ли ловчат на каюту с удобствами?.. Меня? Купить?.. Ну, голубчики, я вам куплю!»

Старпом даже приосанился, крякнул, как-то посвежел и даже перебил подсказку боцмана, не уловившего внутреннего процесса, происходящего с начальством.

Злость, ярость, благостная ярость пришла на смену апатии, утомлению и безразличию.

Однако ее хватило ненадолго.

Остались буквально единицы (кроме тех двух, которых старпом упорно не учитывал): несколько полуинвалидов, давно успокоившаяся мамаша, перепутавшая дочку с чемоданчиком; строгий старикан с осанкой героического монумента; молодуха в платке и... опереточная дива, совсем не похожая на себя, счастливая от общения с новыми друзьями, занятая массированием плеча пострадавшей девчурки. И хотя было ясно, что подобная возня с ребенком для нее непривычна еще больше, чем игра с лопатой, все же никто не мог бы поручиться, что из недавней пастушки со временем не выйдет замечательная мать, возможно даже удачно сочетающая эту ответственную роль с большими ролями в оперетте. Все зависит от того, в какую компанию она попадет на следующем этапе своей жизни... если, конечно, этот этап закончится благополучно. Старпом не мог вспомнить, в какой оперетте видел «каскад» этого большого ребенка, так потускневшего за полчаса от непривычного стояния в очереди, да еще на солнце.

Не трогало то, что у носового трапа опять дела идут с отставанием. Не радовал и уже видимый конец распределения пассажиров, так как казалось, что теперь сойти с места и тащиться на корабль — мучительнее, чем стоять на месте. Так бы и стоял до скончания века...

Но несмотря на то, что от усталости очень многое перегорело в душе старпома, по мере приближения замыкающих очередь, снова стало накипать в его груди, как и перегретом котле перед взрывом. По-видимому, досада на загубленную боевую карьеру, необходимость отрыва от настоящей драки, ответственность за предстоящую ночь, недосыпание с первых дней войны и многое, многое другое — где-то прорвало защитную систему торможения и сейчас сконцентрировалось в презрении и ненависти к этим проклятым мешочникам.

Зная, что он скоро взорвется, старпом не стеснялся предстоящего, не пытался обуздать накопившийся в нем гнев и даже с каким-то наслаждением ожидал этой разрядки. Он даже не взглянул на опереточную диву и мамашу, отмечая их пропуска.

Разнокалиберные круги, вертевшиеся в глазах, закружились, дробясь еще быстрее и чаще, поэтому он почти не видел, как ближайший из типов, временно прислонив мешок к ногам приятеля, протянул старпому сразу два квитка, держа в другой руке паспорта с какими-то вложенными в них документами.

Абсолютно машинально старпом принял квитки, поскольку сегодня делал это более тысячи раз, но тут же с досадой обнаружил внутри себя полнейшую пустоту. Оказалось, что он не заготовил никакого монолога, или тирады, или хотя бы соответствующего случаю трехэтажного морского загиба. Возраставшее возмущение исходило из предпосылки, что у этих жуликов никаких пропусков не может быть.

А в действительности — на обороте врученных квитков, помимо круглой печати местного Совета обороны, стояли вторые, треугольные, штампики областного НКВД.

Это был первый случай за сутки.

Старпом онемел. Он онемел бы даже в том случае, если бы в голове была заготовленная эффектная и сильная фраза на манер громового раската.

Не находя в себе сил не только объясняться, но даже взглянуть им в лица, он с презрением, каким-то чужим голосом сипло выдавил, не слыша шепота старика:

— Боцман! На верхнюю палубу... проветрить у второй дымовой трубы!.. Вслед за тем тихо пробурчал: — Крепко перестраховались... подлецы!

И, почти ничего не видя перед собой, автоматически двинулся вверх по трапу, так же автоматически совершая изрядное хамство, недостойное моряка: подниматься на корабль впереди гостей, какими бы они ни были.

Осиливая скрип отвердевших колен и какое-то бульканье в глотке, старпом скомандовал:

— Батальону — приготовиться!

Еще через несколько ступеней, показавшихся более легкими, хотя на ногах еще как бы висели водолазные боты с свинцовыми подошвами:

— После армейцев — подготовить трап к подъему!

А две запыленные и помятые фигуры с запыленными и помятыми лицами и мешками, очень похожие друг на друга, почтительно отступили к борту, пропуская начальство. По их виду нельзя было догадаться, поняли ли они смысл данных указаний и дошла ли относившаяся к ним оценка.

Не успели они ступить на палубу, как мимо потекла непрерывная цепочка солдат, неизвестно где и как накопивших способность к такому проворству.

Наконец, проходя около поста дежурного офицера, старпом отдал последнее приказание.

— Позвонить на мостик: по кормовому трапу погрузка закончена!

7

„Aqressi sunt mare tenebrarum…“

«Вступают в море тьмы неизреченной...»

(Из «Элеоноры» Эдгара По, перевод К. Бальмонта.)

Закончилась посадка, но не кончился рассказ.

Затемненный крейсер вышел в море, когда стали сгущаться вечерние сумерки, ускоренные тем, что с зюйд-веста небо начало застилаться сплошной высокой облачностью. Как будто завесив тяжелым пологом солнечный закат, кто-то старался плотной шторой затянуть весь небосвод, спеша переключить день на ночь.

Затемненный город, медленно отступая в противоположном направлении, погружался в мрачную темноту и тонул в ней. Глуше доносилось запаздывающее ворчание сливающихся артиллерийских залпов и взрывов бомб, напоминавшее раскаты далекого грома в горах.

С палубы не было видно ни орудийных вспышек, ни цветных ракет, в чье дьявольски красивое сочетание впивались до рези в глазах дальномерщики на марсе. Пассажирам, находившимся внизу, оставался только мерцающий кровавый огонь над хутором, горящим на берегу, — пожар, который еще круче замешивал окружающую тьму.

Мрачным был этот последний привет родной земли, медленно удалявшейся на норд-ост.

Как будто связывая небо с морем, стороной прошли черными черточками фашистские бомбардировщики, явно возвращающиеся из нашего тыла. Командир крейсера, исходя из расчета, что корабль может остаться не замеченным на фоне ночного моря, — убавил ход, чтобы уменьшить пенный шлейф за кормой, и... запретил открывать огонь.

То ли он угадал, то ли у немцев не было бомб и они спешили добраться до своих аэродромов, — «разговор не состоялся», как заметил старший штурман, и... «каждый пошел своей дорогой».

Еще через час не осталось и следа от трагического ориентира на берегу, после чего уже нельзя было отличить темноту суши от темноты моря или от темноты беззвездного и безлунного ночного неба, затянутого сплошной облачностью.

В этом мраке растворился и исчез корабль, до краев переполненный живыми людьми, с их страхами, сомнениями, надеждами и мечтами, так же как и с их неведением того, что ждет их в следующий час.

Почти в то же самое время, на расстоянии не более ста миль, считая к норд-весту, на стенке захваченного рыбачьего порта, временно приспособленного под маневренную базу фашистских «москитных сил», стоял матерый пес с рыцарским крестом на ошейнике, снаряжавший две стаи-флотилии в погоню за советским крейсером. Капитан цур зее был в прекрасном расположении духа от уверенности в успехе операции, а еще больше потому, что сам оставался на берегу «по долгу службы», для управления взаимодействием союзных катеров с подводными лодками.

После инструктажа мимо командира «соединенной группы» шли на свои катера молодые офицеры, предварительно хлебнув спиртного для бодрости.

Торпедные «москиты» уже гоняли моторы для прогрева, почему шум и суета в небольшом рыбачьем ковше напоминали нервную возню своры гончих собак перед травлей.

— А как и где будут действовать подводные лодки? — спросил немца командир итальянской флотилии князь Валерио Боргёзе, застегивая перчатки с крагами.

— Предоставьте это мне, exzellenza! — высокомерно ответил сын мюнхенского пивовара, «рыцарь», не имеющий герба, но носящий золотой значок ветерана — наци.

— Хайль!.. Желаем удачи! — крикнули итальянцы ненавистным «колбасникам».

— Хайль!.. Желаем удачи! — крикнули немцы презираемым «макаронникам».

Две кильватерные цепочки катеров, уходивших в «неизреченную тьму» моря, извивались, как мифические морские змеи, следуя подъему и опусканию валов пологой зыби, — пока не исчезли в темноте.

...Наступило утро. Но никакие уговоры не могли заставить старпома, почти пьяного от ослепительного рассвета (уже в безопасной зоне) и от разрядки нечеловеческого напряжения после пережитой страшной ночи, лечь спать. Ему казалось, что пережитый кошмар как бы освежил его и вот теперь он может работать до бесконечности. Кроме того, где-то в закоулках души смущенно таилось желание проводить счастливых гостей.

Понадобилось прямое приказание командира крейсера, чтобы его старший помощник наконец отправился в каюту, только что опустевшую от прекрасно выспавшихся «квартирантов».

Войдя, пошатываясь, он прежде всего вытянулся в стойку «смирно» (как делал это скрытно от всех после больших и успешных операций), полный счастьем выполненной задачи, прямо смотря в прищуренные глаза, которым нельзя ни солгать, ни похвастаться выспренними словами.

— Докладываю. Две тысячи двести одна... — Но, сообразив что-то, торопливо добавил: — И два инкассатора Госбанка, так же как пятнадцать тонн импортной жести, — доставлены по назначению!

На большее его не хватило.

Не дослушав ответа, старпом свалился как подкошенный на диван, успев машинально расстегнуть два крючка, чувствуя, что проваливается куда-то слишком глубоко уже вместе с диваном, потеряв всякое представление о времени и пространстве, растворенных обволакивающей мягкостью и теплотой.

Только на мгновение вновь пробудилось сознание, когда в нем мелькнул зарок, родившийся с восходом солнца, — написать Пашке Овчинникову, чтобы он вместе с его миноносцами убирался подальше, так как он свой крейсер ни на что не променяет.

———

ТРОФЕЙ ТЕТУШКИ ПЭЛО

— Ладно, Эшленбург, я отпущу вас в Майкоп до вечера, — снисходительно сказал командир полка, — но имейте в виду: если вы попробуете опоздать к утреннему налету на Туапсе, вам не помогут и двенадцать справок от медиков!

При последнем замечании полковой врач уронил вилку и нагнулся, чтобы разыскать ее под столом.

— Кстати, я, так и быть, дам вам своего «штиглица»[1]. Но если на нем окажется хоть царапина, я упеку вас, Эшленбург, в штрафной батальон. Вы слышите меня?!

— Так точно, господин майор. Все будет в порядке.

— Шонгоф! Сделайте заявку на перелет и, кстати... объясните обер-лейтенанту, где у «штиглица» хвост и где мотор.

Общий хохот сопровождал последние слова командира полка.

Лицо долговязого летчика, стоявшего навытяжку перед развалившимся в кресле командиром, порозовело, пальцы его руки, державшей форменную фуражку на согнутом локте, чуть-чуть вздрагивали.

— А хотите, господа, я вам расскажу по минутам, что будет делать Эшленбург в штабе корпуса? Сперва он найдет своих дружков, таких же асов из Кенигсберга, как он сам, затем часа два будет рассказывать им, какие ужасные порядки у нас в полку — выльет на нас все помои; после этого за партией в бильярд нажрется штабных сплетен и, наконец, выпив с горя наперсток коньяку — больше я ему не советую, — вылетит обратно. Так я говорю?

— Безусловно!

— Только напрасно ты отпускаешь этого шаркуна на штабной паркет!

— Ну, это уж не вашего ума дело! Можете идти, Эшленбург!

Красный как рак летчик барон Эшленбург вместе с полковым адъютантом капитаном Шонгофом вышли из бывшей школы станицы Ходыженской, превращенной в офицерское собрание полка Ю‑87. Капитан, примирительно хлопнув по плечу все еще не пришедшего в себя от злобы барона, успокоительно сказал:

— Ничего!.. Главного ты добился! Сейчас возьмем погоду. Слетаешь в корпус, посмотришь людей. Сыграешь на бильярде. Он мне обещал отбить печенки, если я не добуду ему первоклассный бильярд. А где я здесь найду?..

Через два часа Майкоп подтвердил прилет Эшленбурга, но адъютант не стал докладывать о таких пустяках своему командиру, тем более что последний был уже изрядно под градусами.

Странная внутренняя дрожь, какая-то нервная вибрация, к счастью абсолютно не заметная со стороны, пронизывала сегодня барона Эшленбурга цу Гандхейма — болтал ли он со своими штабными друзьями, играл ли на бильярде или говорил с дежурным на командном пункте корпуса. Он был желанным собутыльником и собеседником, так как платил, как всегда, за всех, и направо и налево угощал настоящими болгарскими сигаретами.

— Послушайте, Болле! Заправьте моего «штиглица» по самые пробки лучшим горючим и маслом, а то Мюллер с меня голову снимет, если машину еще раз придется заправлять завтра с утра... А вот это вам!

— Да что вы, господин обер-лейтенант, ведь вам отсюда лететь от силы полтора часа. Я этого красавчика и так заправлю!

Проболтав в бильярдной почти до вечера, Эшленбург спохватился, стал прощаться и помчался на аэродром в маленьком «мерседесе».

— По сути, я не должен бы вас выпускать. Вам придется садиться уже в сумерках, — сказал дежурный, сгребая в ящик стола пять коробок сигарет с портретом царя Бориса. — Но черт с вами, Бодо. Идите на бреющем вдоль шоссе, а что потом врать — придумывайте сами!

Еще через минуту нарядный «штиглиц» заскользил по траве и, поднявшись метров на сорок, ушел в сторону.

С того момента, когда в Майкопе Эшленбург застегнул пряжку шлема и разбежавшиеся механики открыли перед ним путь, он впервые за весь день почувствовал себя удивительно спокойно. Может быть, этому способствовал ровно работающий мотор и машина, послушная, как домашняя собачка.

Выждав минут пятнадцать, пока солнце начало садиться за высокие холмы, Эшленбург заложил крутой вираж и, снизив машину почти до вершин деревьев, ринулся в уходящее к морю темное ущелье.

Когда летчик увидел перед собой море, он еще раз заложил левый вираж и, оставляя белесую линию прибоя под нижней плоскостью, спокойно повел машину на юго-восток.

Где-то кто-то раза два хлопнул из зенитки. Где-то кто-то подавал световые сигналы, а затем наступила благостная тишина, равномерно разбиваемая звуком мотора.

Некоторые мыски он срезал, некоторые, более выступавшие, обходил со стороны моря. Мыс Кодош и затемненный Туапсе Эшленбург опознал сразу, так как они хорошо были известны по картам. Но внизу, так же как и в воздухе, было абсолютно тихо.

Невольно подумалось: полет проходит слишком спокойно и благополучно. Как бы в ответ на это где-то в районе Сочи внезапно показался идущий навстречу такой же биплан. И прежде чем немец успел сообразить, что́ ему надо делать, встречный самолет зажег на мгновение бортовые огни и приветливо покачал коробочкой.

Бодо тотчас проделал то же самое, хотя его ответ явно запоздал, как запоздало волнение от этой встречи.

Еще через час или два Эшленбург поймал себя на том, что засыпает, а «штиглиц» ведет его сам, правда, с тенденцией отвернуть в сторону Трапезунда.

Это не входило в расчеты немца, поэтому он крепко выругался, затем начал петь студенческий гимн Кенигсбергского лицея и вдруг захохотал, представив себе рожу Мюллера, когда тому доложат, что ненавистный ему Эшленбург и любимый «штиглиц» — исчезли! Вы понимаете — исчезли, и не просто исчезли, а перелетели к большевикам!

Сонливость отогнало, как после холодного душа.

Величественные отроги Кавказского хребта, не видимые до этого времени, начали вырисовываться слева в виде плоских декораций грандиозного театра. Но внизу было еще темно.

Когда впервые чихнул мотор, напомнив о кранике добавочного бачка, белесоватая линия прибоя показала, что горы отступают в глубь берега, а полоса относительно ровных полей расширяется. Местами в поперечные ущелья уползали рваные клочья ночного тумана.

Еще через тридцать минут мотор кашлянул раз и два. Эшленбург убедился по приборам, что летит почти без горючего. Встряхнув своего «штиглица», чем вызвал сплошное чихание и кашель мотора, он занялся выбором посадочной площадки.

Хотя солнце еще не показалось из-за гор и только подсвечивало их снежные конусы, однако картина внизу была уже ясна: небольшие поля, убранные и неубранные, пересеченные канавками и межами и покрытые мелким камнем.

В стороне вилось шоссе.

Дождавшись, когда мотор окончательно стал, Эшленбург, словно желая выиграть еще несколько сотен метров подальше от Мюллера, не делая никаких разворотов (благо не было ветра) медленно спланировал на лежавший впереди скошенный участок.

Самолет, лениво попрыгав на кочках, как бы нехотя врубился винтом в стену первого ряда неубранной кукурузы. Наступила необычайная тишина.

Теперь светлело с каждой минутой, и горы, недавно казавшиеся плоскими, стали быстро отодвигаться в глубину несколькими ярусами, изрезанными ущельями, уходящими вверх, к ослепительным вечным снегам.

Когда пять минут назад тетушка Пэло, шедшая на свой лоскутный участок кукурузы, услышала тарахтение самолета, непривычно низко шедшего со стороны Сухуми, она остановилась как вкопанная; ей показалось, что этот У‑2 валится прямо на нее. Быстро оглядевшись, она с тоской убедилась, что вокруг нет ни души, и, оцепенев, всем своим существом почувствовала, что происходит что-то неладное, что она, слабая и беспомощная женщина, даже не знает, что надо делать в подобных случаях. Однако это оцепенение тетушки Пэло длилось лишь до той минуты, пока «штиглиц» не врезался в край ее кукурузного поля. Того самою поля, на которое вот уже полгода она одна приходит до рассвета, так как муж и сыновья где-то там, на большой войне, дочка работает в очемчирском госпитале, а больше в семье никого не осталось.

Капли пота много месяцев застилали глаза тетушки Пэло, старое тело ныло от непосильной работы, босые ноги были изранены о камни этой нещедрой земли — и вдруг прямо в ее кукурузу въезжает самолет! Неожиданно для самой себя тетушка с тяпкой наперевес ринулась к самолету, крича истошным голосом:

— Арварга-а! Эгрет арварга-а![2]

Их разделяло сто метров. И конечно, летчик не слышал этого крика негодования одинокой мингрельской матери.

Пока тетушка Пэло, борясь с одышкой, спешила к самолету, из кабины вылез и соскочил на землю очень длинный летчик. Взяв со второго сиденья приготовленную заранее офицерскую фуражку с высоко задранной тульей, он бросил обратно шлем, рукавицы с раструбами и стал приводить себя в порядок, отряхивая пылинки с мундира и краг и поправляя воротничок.

Только теперь, рассмотрев поближе этого голубоглазого блондина и обтягивающее его сукно непривычного цвета и покроя, тетушка Пэло впервые заметила свастику на лакированном хвосте машины.

Несмотря на то что самолет был похож на наш, тетушка, впившись глазами в свастику, всем существом почувствовала, что перед нею враг. Тот самый смертельный враг, который вот уже два года калечит жизнь всей деревни, увел почти всех молодых мужчин и вовсе отнял маленького Шалико, «погибшего смертью храбрых» где-то под далеким и неведомым Ленинградом. Это явно был тот самый враг, который хотя и впервые представился тетушке Пэло воплощенным в человека, но уже успел принести столько горя, а теперь вдобавок еще въехал прямо в кукурузу! Последнее особенно больно кольнуло старуху, и она, собрав остаток сил и держа перед собой тяпку, спотыкаясь, ринулась на врага.

В следующую минуту произошла такая мимическая сцена.

Барон, расстегнув кобуру и вынув из нее вальтер, показал его тетушке и демонстративно забросил через плечо.

После этого летчик с полупоклоном поднял обе руки кверху, жестами и мимикой показывая, что он безоговорочно капитулирует именно перед этой дамой.

Такая развязка наступила как раз вовремя, потому что, доковыляв до самолета, тетушка Пэло окончательно выдохлась, абсолютно не зная, что делать дальше, и скорее беспомощно, чем грозно, продолжая бормотать свое «арварга».

Но как только барон поднял руки, тетушка Пэло сразу приободрилась и, продолжая держать тяпку, как держали перед боем свои секиры ее предки, древние колхи, головой повелительно показала посланцу дьявола, чтобы он повернулся и шел в сторону шоссе.

Во-первых, там скоро начнут ездить взад и вперед грузовики. Во-вторых, там недалеко за поворотом обычно стоят два моряка, которые несколько раз здоровались с тетушкой Пэло, когда она проходила мимо них. Вот к ним-то она и отведет этого свалившегося с неба шайтана!

Еще через пятнадцать минут на утреннем пути между Поти и Сухуми можно было наблюдать не совсем обычную картину: впереди, по середине шоссе, шагал самый длинный из обер-лейтенантов германского Люфтваффе[3]; первое время он держал руки поднятыми выше плеч, затем постепенно опустил их до уровня груди, словно готовясь лениво обнять кого-то и, наконец, покосившись назад и решив, что конвоирующая дама настроена не слишком воинственно, бросил руки по швам и шел расслабленным шагом бездельника, совершающего утренний моцион. При этом его длинная, так называемая аристократическая, а точнее говоря, лошадиная физиономия ничего не выражала, словно ее владелец привык перелетать линию фронта каждое воскресенье.

В десяти шагах за ним, в затылок, бесшумно шлепала по асфальту босыми ногами тетушка Пэло, с удовольствием отдыхая от жесткой, каменистой земли; и хотя она никогда не жаловалась на эту землю, что может засвидетельствовать святая заступница Пелагея, все же она была рада этому случайному отдыху для ног. Сохраняя строгое лицо, тетушка Пэло продолжала нести тяпку горизонтально, как оружие, хотя и холодное, но готовое к бою.

Один раз пленный попробовал обернуться и заговорить, но тетушка Пэло так взглянула ему в лицо, что, встретив жесткий и сухой блеск этих старческих глаз, он потерял всякую охоту к установлению контакта со своим конвоиром.

После этого Эшленбург не делал попыток оборачиваться, и они продолжали аккуратно двигаться по шоссе. При этом со стороны можно было заметить, как не меру длинный ариец начал расчетливо укорачивать шаг, чтобы сопровождавшая его дама не упала от усталости, ибо кто же иначе удостоверит его гуманность, добровольную посадку и разоружение?

А матери было действительно тяжело. Годы, работа и скудное питание отнюдь не возбуждали охоты к длительным прогулкам, хотя бы и с таким замечательным приобретением. И старая Пэло, внутренне улыбаясь, трогательно вспомнила покойного деда и его любимую пословицу: «Шечвеули чирис джобия, шеучвевел лхинсао!»[4] — и, может быть, впервые почувствовала так осязательно всю иронию стариковской мудрости, так как тяжелая работа на каменистом поле сейчас казалась во много раз легче этого победного марша.

Наконец из-за поворота показалась первая ласточка утренней тыловой дороги в виде четырехтонного «студебеккера», с грохотом промчавшегося на север.

Шофер этой «ласточки» чуть не выпал из кабины от необычности промелькнувшей живой картины. Но тетушка Пэло не подала никакого сигнала о помощи, лишь выражение ее лица стало еще более строгим и даже торжественным, а немец, приняв к краю шоссе, продолжал невозмутимо шагать. Водитель нажал на «железку», наверное рассчитывая найти разгадку странному происшествию где-нибудь впереди, и «студебеккер» вскоре скрылся из виду.

Конвой в составе одного перебежчика с эскортом в качестве старой тетушки подошел к опушке очемчирских джунглей, прорезанных широкой просекой. Справа и слева от шоссе оставались заболоченные полосы, покрытые густым и цепким кустарником, над которым в лучах утреннего солнца клубились целые облачка мошкары и мотыльков. А дальше, по бокам просеки, темной стеной стоял сплошной лес, перевитый лианами и не пропускавший дневного света.

Дойдя до поворота у опушки, тетушка Пэло похолодела. Там, где обычно стояла матросская застава, не было ни души. В груди у тетушки стало пустынно и безнадежно, как в Пицундском храме. С тех пор как бог позволил убить маленького Шалико, у нее с богом никак не налаживался душевный разговор, а новые паломничества в Пицунду не приносили ничего, кроме возраставшей горечи. Той горечи, которую знают только матери, пережившие своих сыновей.

Тетушка Пэло несколько раз тревожно оглянулась вокруг, и вдруг два самых больших придорожных куста поднялись и пошли ей навстречу.

Сперва испуганная тем, что это ей мерещится от усталости, тетушка очень обрадовалась, когда поняла, что это как раз и есть те самые матросы, только их каски и маскхалаты щедро украшены терновником и ветками граба. Не поднимись моряки, она прошла бы мимо них, не заметив заставу.

Тетушка Пэло ликовала в душе, но внешне ничем не выразила этого; сдержанно улыбнувшись в ответ на приветствие моряков, она снова сделала суровое лицо, знаками дав понять, что передает в их руки немца, и повернула назад, к своему полю.

— Э, нет, мать! Так не пойдет! Мы чужих трофеев не подбираем! Придется тебе до командира топать.

Если тетушка Пэло знала русский язык немногим лучше немецкого, то широкую улыбку моряка и его одесскую жестикуляцию не понять было невозможно. Тетушка поняла и осталась.

Через минуту в кустах раздался звук зуммера, и один куст сказал другому:

— Так что остаешься за Кучеренко. А мы до комбата с матерью и с этим верзилой! Позвони, что будем в десять ноль-ноль строем кильватера. Ясно?

Немец смотрел на матросов, и цвет его лица оставлял желать много лучшего.

Когда Бодо-Эрих-Курт-Мария-Адольф Эшленбург принял твердое решение перелететь к большевикам, то во всех его детально взвешенных «за» и «против» не фигурировало никаких матросов. Теперь же они были реальнее самой реальности, и их тельняшки и страшный шрам на лице одного из них пугали его так, что он никак не мог совладать с собой. Несколько его улыбок остались не только безответными, но даже незамеченными. Тогда он вдруг вспомнил, что у него с собой золотой портсигар, усыпанный монограммами, — подарок к пятнадцатилетию исполнения им обязанностей почетного командора Кенигсбергского императорского яхт-клуба. Как утопающий за соломинку, схватился барон за грудной карман.

Он поспешно вынул портсигар и начал предлагать матросам болгарские сигареты. Когда этот маневр не произвел ожидаемого эффекта, Эшленбург демонстративно протянул свой портсигар старшине со шрамом, достаточно ясным жестом дав понять, что отныне это полная собственность старшины.

Старшина Кучеренко, зажав автомат под мышкой, бегло осмотрел портсигар и сказал:

— Смотри, Фомичев, вроде как неплохая вещица?

— Хороша, если только не ворованная.

Барон Эшленбург, пытливо смотревший в глаза то одному, то другому моряку и старавшийся сообразить, о чем идет речь, понял последние слова и сделал обиженное лицо:

— Нихтс воровано! Майне фамилие! Папа!

— А не ворованный, так и бери его себе! — И, сунув барону шедевр кенигсбергского ювелирного искусства так, словно отдавал старый перочинный ножик, Кучеренко спросил у напарника: — А что, Фомичев, ты ему карманы хорошо проверил?

— Точно!

— Где документы? Давай! Ну, пошли.

Судьба портсигара не прошла незамеченной для тетушки Пэло: у нее потеплело на душе, когда это золото, достаточное для того, чтобы купить целый крестьянский дом, было небрежно возвращено владельцу и опять исчезло в его кармане.

— Чеми швило...[5] — бормотали прикусившие головной платок старческие губы.

Четыре фигуры гуськом углублялись по узкой и мокрой тропе в сторону Черного моря, туда, где в густом прибрежном лесу стоял штаб отдельного батальона морской пехоты.

Шедший впереди громадный Кучеренко своими могучими плечами раздвигал заросли, чтобы «матери» было cпособнее идти. И хотя, в сущности, старушка шла привычнее и ловчее моряка, он этого не понимал, озабоченный только тем, чтобы помочь. За ней, высоко поднимая колени и чем-то напоминая цаплю, неуклюже пробирался пленный. Отмахиваясь от ос и комаров, он всю дорогу ругал себя за то, что предложил подарок старшему в присутствии подчиненного, и давал себе зарок впредь быть дипломатичнее.

За ним в двух шагах, не спуская с него глаз и держа автомат на «товсь», шел Фомичев...

Когда до морской пехоты дошел первый слух о немецком перебежчике, то в батальоне и в вышестоящих штабах, куда было донесено об этом «чепе», возникло множество вопросов и сомнений.

Особенно беспокоился молодой капитан-лейтенант, начальник разведки. Подумайте сами, вместо опроса пленного на месте и изучения всех обстоятельств, комбат приказал привести немца в штаб, предварительно накормив его. Это было нарушением всех инструкций и положений.

Не получивший никакой специальном подготовки, назначенный в отдельный батальон на свободную вакансию, капитан-лейтенант с жаром взялся за поднятие разведки в морской пехоте на наивысший уровень. Он обложился книгами и уставами и не давал покоя своим подчиненным. Но, к сожалению, батальон перебросили сюда на прикрытие побережья, откуда до противника по прямой было несколько сотен километров, поэтому молодому разведчику никак не удавалось применить на практике свои таланты.

Представьте, как он был внутренне взвинчен (внешне, как полагается прирожденному разведчику, он не показывал и виду), когда с заставы позвонили, что ведут германского летчика, очевидно добровольно перелетевшего на нашу сторону. Немец, офицер, летчик!

Приготовив «опросные листы для военнопленных» и немецко-русский словарь, капитан-лейтенант разыскал замполита и стал излагать ему свои предварительные соображения.

— Обратите внимание на общую обстановку. Положение фашистской армии не так уж плохо. Второго фронта нет и пока не видно. Танковая армия Клейста в Майкопе, а главный удар, очевидно, нацелен на Баку. Бывшая у Новороссийска 17‑я армия Руоффа переброшена ближе к нам, а из 44‑го корпуса выделена специальная группа Ленца для захвата Туапсе. И всего этого, конечно, не может не знать старший лейтенант Люфтваффе из полка, действующего на этом направлении. Почему же он перелетает к нам и сдается безоружной старушке? Нет! Что хотите, товарищ майор, а здесь что-то не так!

— Так или не так — видно будет, а ты лучше скажи, дорогой разведчик, почему по этому СС, а точнее — сукину сыну, ни одна наша батарея не сделала ни одного выстрела?

— Ну, это самый ясный вопрос! У «штиглица», на котором он прилетел, та же коробка биплана с неубирающимися колесами и звездообразный мотор, что у наших По‑2. Немец, наверно, знал их штатный маршрут и что в экстренных случаях не делают даже предварительную заявку.

— Ну, ладно, разведчик, а где сейчас этот летательный аппарат?

— Докладываю. К самолету уже двадцать минут как послан полевой караул. Приказано передать самолет ВВС. Я просил подполковника оставить трофей в батальоне, да он... В общем, даже не ответил! А пока приказано после фотосъемки замаскировать так, чтобы и мать родная не нашла!

При последних словах начальника разведки замполит встревожился:

— Боюсь, ваши пинкертоны, чтобы замаскировать самолет, порубят теперь всю кукурузу тетушки, той самой, что взяла в плен этого фашистского дезертира!

Не успел он этого сказать, как на площадку перед штабом, скромно оправляя головной платок, вышла тетушка Пэло.

Здесь было сыро и прохладно.

Вокруг типично мингрельского домика на высоких кирпичных столбиках были врыты в землю столы и скамейки, а дальше под маскировочными сетями скрывались различные машины, станции и движки. Между отдельными «узлами» этого лесного городка были проложены тропинки из аккуратно выложенных каменных плит и кирпичей, наполовину утопленных в сырую колхидскую почву на манер клавиш, по которым можно было ходить, не замочив ботинок.

Высокий купол из крон пропускал четкие солнечные лучи, которые бесчисленными зайчиками искажали формы всех предметов и людей.

Гулкая тишина и мерцающий свет создавали впечатление, будто находишься внутри старинного собора, заросшего зеленью.

Командир отдельного батальона, подполковник, спустился по трапу без перил со второго этажа и, подойдя к тетушке Пэло, снял фуражку, взял ее маленькие, смуглые, заскорузлые руки и, низко нагнувшись, поцеловал их так, как некогда целовал руки своей покойной матери.

Майор — заместитель по хозчасти, грузин по национальности — быстро и почему-то шепотом переводил тетушке Пэло каждое слово комбата:

— Спасибо, дорогая мать, от всех моряков! Спасибо и за немца, и за самолет. Сегодня же сообщим, кому следует, о вашем патриотическом поступке. А пока просим быть нашей гостьей. Отдохните, закусите, а потом уж доставим вас домой.

Затем подполковник надел фуражку и сурово произнес:

— И чтобы никто не смел беспокоить ее расспросами! (Последнее было явно сказано прежде всего в адрес разведчика. Начальник разведки покраснел до ушей и сделал бесшумный ход конем — назад, за спины матросов.) — А если что потребуется, мамаша, только скажите. Нас здесь много, мы поможем!

В ответ на речь комбата спокойно стоявшая перед ним старушка, пропустив мимо ушей все, что было сказано, как лишнее, тихо произнесла только одно слово:

— Симинда! Кукуруза!

— Не беспокойтесь, мамаша! Мы послали вытащить самолет с вашего поля, заодно и участок уберем. А сейчас позавтракайте.

— Ратиани! Угостить дорогую гостью. И не вздумайте переводить того, что я скажу дальше... Вы должны отвезти ей продуктов из хозяйственных запасов, заберите наряд, чтобы наколоть дров, почистить колодец, починить забор и крышу и все, что потребуется. Но так, чтобы не обидеть. Слышите?! Иначе можете не показываться!

Затем громче, обращаясь ко всем:

— Отныне батальон берет шефство над матерью! Это вы можете перевести ей. Надеюсь, товарищи не возражают? Ну как, полосатые?

Комбат обвел взглядом стоявших вокруг моряков.

Это были автоматчики, расчеты ПТО, зенитчики, комендоры, разведчики — добровольцы с кораблей, пришедшие еще с «Червоной Украины», которая поддерживала их своим огнем у одесских фонтанов. Люди в полосатых тельняшках, пережившие всю эпопею Одессы, отошедшие морем на Севастополь и дравшиеся за камни его развалин в составе героической Приморской армии генерала Ивана Петрова, затем собранные в Новороссийске и ныне поставленные на оборону базы Черноморского флота, в районе Хона, Очемчири и Палеостоми...

Старушка была такая маленькая, тихая и спокойная, что эти люди не гаркнули радостного «ура», хотя каждый был рад так, словно нашел здесь родную мать; они сдержанно, почти шепотом, вразброд ответили:

— Обязательно!

— А как же иначе?!

— Факт!..

Добрый смысл всех этих реплик, сказанных заботливо приглушенными голосами, наверное, не мог не дойти до сердца тетушки Пэло, и все-таки в прозрачной тишине утреннего леса все явственно услышали опять то же самое слово: «кукуруза».

Тогда стоявший в первом ряду старшина-автоматчик Киселев, забыв о комбате и субординации, бросился к тетушке Пэло, схватил ее за руки и, тряся их от избытка чувств, стал, захлебываясь, кричать:

— Ну чего ты, мать, в эту кукурузу уперлась? Да мы ее тебе не только по стебельку уберем и уложим, да мы... засыпем тебя ею...

— Киселев! Отставить! Понимать надо: эта кукуруза — все, что она имеет. Вы видели, как тут кругом живут?! А сейчас еще мужчины на войне. Будет кукуруза — будет легче жить. Не будет кукурузы — трудно будет. С кукурузой уметь обращаться надо, особенно там, где каждый початок на счету! Кто послан на участок?

— Разрешите доложить? Так что... все подвахтенное отделение, что с вечера намечалось на постройку блиндажей.

— А насчет кукурузы дополнительно двух моряков выделите, хорошо бы молдаван, чтобы дело знали. И слушать ее команду, как мою! Конечно, в отношении кукурузы только. Ясно?

— Так точно, — отозвался молчавший до этого Ратиани. — Но разрешите мне самому присмотреть, а то наших обычаев не знают. Каждого, кто в дом ногой ступил, тетушка должна будет угостить, принять как гостя. Разорится.

— Хорошо, поезжайте.

Повернувшись к тетушке Пэло, подполковник отдал ей честь и, сделав пригласительный жест к концу стола, где кок уже бесшумно готовил прием «на один куверт», извинился, что ему надо удалиться по службе.

Впервые за все утро у него стало муторно на душе: служебная необходимость разговаривать с бароном Эшленбургом заранее нагоняла тоску.

Допрос шел наверху, в единственной штабной комнате, служившей одновременно и кабинетом и спальней командиру. После того как все расселись, комбат разрешил сесть и дезертиру.

Немец знал около сотни русских слов. Комбат — вдвое больше немецких. Столько же знали в сумме замполит и начальник штаба. На коленях разведчика беспомощно лежал пухлый немецко-русский словарь.

Несмотря на все это, благодаря содействию врача опрос протекал без особых лингвистических затруднений.

Началу допроса предшествовала записка, написанная комбатом и переданная им через стол начальнику штаба.

Немец демонстрируя выдержку, сделал вид, что записки не замечает, но про себя подумал: «Будут пытать!»

«Они могут разбомбить самолет в щепки, только бы он нам не достался», — размашисто написал комбат.

Та же записка в процессе разговора вернулась, имея на обороте ответ, изложенный более почтительным почерком: «Докладываю. С утра ни один фашистский самолет южнее Кодора не появлялся. Как и накануне, занимаются Туапсе. Если его и ищут, то не здесь».

Эшленбург, стараясь не реагировать на путешествия бумажки, что ему, впрочем, плохо удавалось, подумал: «Возможно, пытать и не будут».

— Скажите, обер-лейтенант, вы не испортили машину, выходя из нее?

— Что вы! Что вы, господин полковник! Она была в идеальном порядке, только в ней не осталось ни капли горючего! В мои намерения...

— О ваших намерениях — потом! Правильно ли я вас понял, что если ее сейчас заправить, то можно лететь?

— Лететь? Куда?

— Это не так важно. Я спрашиваю, можно ли взлететь на ней с того места, где вы ее оставили?

— О, да! Безусловно, только вытащить ее из кустов! На ней сможет взлететь ребенок. Она летает почти сама. «Фокке-Вульф‑44». Вроде вашего ПО‑2, но отделана, как игрушка.

— Ясно! Продолжим. Я должен знать, с кем имею дело, и услышать от вас лично, что побудило вас перелететь линию фронта. После этого отправлю дальше по назначению, так как мне вы, откровенно говоря, не нужны.

«Значит, здесь не убьют, — облегченно подумал Эшленбург и, вскочив со стула и щелкнув каблуками, представился:

— Разрешите доложить, что я — Бодо-Эрих-Курт-Мария-Адольф — являюсь отпрыском и единственным наследником рода баронов Эшленбург цу Гандхеймов. Наш род ведет свою генеалогию с 1156 года от французских владетельных князей дома Ла-Рошфуко. Мы записаны в Готском альманахе и в книгах прусского дворянства с 1696 года... Но мы являемся отпрысками не старшей ветви бранденбургских Эшленбургов, а младшей — кенигсбергской...

Комбат, глядя через окно во двор, с серьезным видом прервал барона:

— К сожалению, нам, морякам, не всегда аккуратно высылают очередные издания Готского альманаха, а поэтому (здесь комбат перешел на жесткие ноты) потрудитесь кратко сказать не о предках, а о самом себе и своей службе. А главное — почему мы имеем честь видеть вас здесь?

Барон, очевидно рассчитывавший произвести впечатление своими предками, осекся, сел и стал тоскливо смотреть в лицо комбата, как бы мысленно обрывая лепестки ромашки: «Убьют — не убьют? Будут пытать — не будут пытать?»

— Я родился под Кенигсбергом в родовом имении. Война отодвинула мой уже сговоренный брак с дочерью барона Шнек фон Шпанберга, владения которого соседствуют с нашими, вплоть до бывшей русской границы...

Замполит, сдерживая негодование, только хотел было спросить, почему «бывшей границы», но в этот момент в комнату влетел запыхавшийся Ратиани и гаркнул:

— Пэло Имерлишвили ничего не ест и плачет!

Он был испепелен взглядом начальника разведки, ожидавшего, что комбат сейчас «вольет» Ратиани за столь грубое нарушение всех правил разведывательной службы. И действительно, комбат возмутился, но, оказывается, вовсе не тем:

— Наверное, эти чудаки навалили перед ней продуктов на целую неделю?

— Так точно! Она так и говорит: зачем столько хлеба испортили?.. И говорит, что не может проглотить ни кусочка, потому что утром уже съела лепешку.

— Ну, конечно, расстроили старуху. Сами недоглядели, теперь сами и исправляйте. Идите!

Ратиани вышел, и комбат так и не узнал истинной причины слез тетушки Пэло.

Дело в том, что несколько дней назад она с другими старыми женщинами ходила смотреть на табор беженцев с Кубани, остановленный дорожной службой у Верхнего Челадиди. Какие-то подлецы пустили по деревням слух, что немцы выгнали русских с Кубани, и теперь они переселяются в Западную Грузию, и им будут давать там лучшие земли. Но когда тетушка посмотрела на этих людей, серых от пыли, голода и горя, на матерей, совавших грудным детям тряпицы с разжеванной кукурузой, она поняла, что эти люди, которые шли молча и гордо, ни у кого ничего не просили, что эти люди не могут и не хотят ничего у нее отнять. А сейчас, увидев целую гору хлеба, сала и сахара, наваленную перед ней одной, в то время как те беженцы, наверное, еще идут по дороге где-нибудь у Риони, она не выдержала и впервые за весь день заплакала, кусок не шел ей в рот...

Между тем в штабе продолжался разговор:

— Теперь мы представляем, кто вы. Расскажите, что вынудило вас дезертировать?

— К сожалению, это довольно длинная история.

— Ну что же, придется ее выслушать, только прошу не отвлекаться.

— Слушаюсь, господин полковник! Разрешите доложить, что, идя по стопам отца, я был зачислен после корпуса в Первый гусарский полк имени фельдмаршала фон Макензена с тем, чтобы, выйдя в отставку, вернуться в Кенигсберг. Я известный наездник и теннисист, и все шло бы отлично, но почему-то в моду начала входить авиация. Я не знаю, кто первый придумал эту глупость, но стало считаться шикарным, чтобы молодые корнеты шли в летные школы. И вот я стал слушателем Кенигсбергского авиационного училища, которое окончил накануне войны с поляками. Несмотря на то что на земле я считался первоклассным спортсменом, в воздухе мне не везло. Но так или иначе, когда началась война, я был лейтенантом Люфтваффе и, черт возьми, первое время не жалел об этом. В истребители я не годился и болтался то в разведотрядах, то в транспортной авиации в Норвегии, Голландии, Бельгии, вплоть до Парижа, где какой-то дурак сунул меня в полк пикировщиков Ю‑87. Знаете этих, с неубирающимся шасси и обтекателями на колесах? Возможно, и там дело шло бы сносно, но командиром эскадрильи, теперь развернутой в полк, оказался Ганс Мюллер. Самый большой хам во всем Люфтваффе и вдобавок — сын мясника, что, впрочем, видно за километр. Правда, он весь в крестах и умеет делать всякие штучки на Ю‑87, но его отец был мясником в Мюнхене, а он — приказчиком у своего папаши. И только потому, что состоял с 1923 года в наци, он пошел в гору, несмотря ни на что! Ну, и иди в гору и куда угодно! Но беда в том, что этот Мюллер невзлюбил меня и всячески третировал перед остальными, кстати, такими же, как он. Даже перед строем! Вы видите перед собой жертву самого гнусного притеснения. Он дает мне отвратительные аттестации и при этом не отпускает ни в какую другую часть. Он настолько привык издеваться надо мной, что без меня умер бы с тоски. Кроме того, я подозреваю, что он получает посылки от моего отца, хотя и молчит, как мертвый! Вы, конечно, знаете, что фюрер запретил дуэли. А то я показал бы этому мерзавцу!..

Здесь рассказчик сверкнул глазами и с силой хлопнул крышкой портсигара — воспоминания о Мюллере приводили его почти в искреннее неистовство.

— И вы до сих пор не командуете отрядом или хотя бы звеном? Имеете критский и крымский значки — и не имеете Железного креста? Во всем этом есть что-то странное...

— Так точно. Вы все поняли, господин полковник! Именно так! Странно, позорно, обидно и невыносимо... — И, сделав драматический жест, Эшленбург уронил голову на руки, впрочем не забыв взглянуть сквозь пальцы, какое впечатление произвела его исповедь.

— Хорошо! Но вы все еще так и не ответили, как очутились на кукурузном поле, почти в восьмистах километрах от своей базы? Она в Ходыженской, если не ошибаюсь?

— Так точно, в Ходыженской, хотя я, как офицер германского Люфтваффе, присягал, и никакой военной тайны вы от меня не узнаете даже под пыткой!

— Под пыткой? Разве вас кто-либо оскорбил с того момента, как вы оказались в наших руках?

— О нет, господин полковник! Я должен засвидетельствовать самое корректное отношение. Только утром эта старая дама замахнулась на меня своим инструментом, но я так быстро выбросил свой вальтер, что столкновения не состоялось.

— Ну, хорошо. Давайте кончать. Почему вы перелетели?

— Господин полковник, я должен вам открыть одну не государственную и не военную, а полковую тайну и хочу быть верно понятым. Четвертого октября пятерке наших Ю‑87, поддерживавшая прорыв группы Ланца к Туапсе и ведомая самим Мюллером, заметила на шоссе, в ущелье реки Туапсинки, группу ваших машин и несколько генералов, следивших за ходом боя. Я не помню их фамилий, но они были напечатаны у нас в сводках и газетах. Мюллер, несмотря на то что имел согласованную с пехотой цель, нарушил боевой приказ, повернул, пикировал всей пятеркой и стер в порошок машины и генералов. Везет же прохвосту! Назавтра разведка подтвердила его удачу! На днях стало известно, что в связи с этим успехом по представлению командира корпуса рейхсмаршал пожаловал Мюллеру рыцарский крест. Вы только подумайте, крест и чин полковника! Когда я узнал об этом — а у меня есть двое кенигсбергских друзей в штабе группы, стоящей сейчас в Майкопе, — я не мог спать. У меня созрел план мести, и я решил: сейчас или никогда! Разрешите закурить, я слишком волнуюсь!

— Хорошо, курите, только объясните, в чем же заключался ваш план мести?

— Как вы не понимаете? Вы только представьте, как подпрыгнет толстый Геринг и что будет с моим командиром полка, когда накануне торжественного вручения Рыцарского креста будет донесено, что из его части к большевикам перелетел офицер, и притом на его личном самолете! Да с него не только погоны, с него штаны снимут! Это будет «табло», как говорят французские девочки! Сознаюсь, я не хотел бы быть на его месте. Ха‑ха! Много бы я дал, чтобы увидеть эту картину.

Несмотря на открытые окна, в комнате стало душно. Комбат подошел к окну и стал внимательно смотреть на возню моряков вокруг подвижной рации.

— Есть ли еще вопросы к пленному?

Интонация, с которой выдавил комбат эту фразу, насторожила немца. Кажется, он сказал что-то не то. А что? Убьют — не убьют? Будут пытать — не будут?

— У меня вопрос, — сказал замполит. — Скажите, что с вами стало бы, если бы вас сейчас поймали немцы?

— Думаю, что повесили бы! Но я знал, на что иду. Я сознательно и принципиально рисковал своей жизнью!

— Принципиально?

— Брось, майор! Не будем затягивать этот разговор... — И комбат поднял заверещавшую трубку телефона: — Есть! Ясно! Через пятнадцать минут будет исполнено! Нет! Никакого подвоха!.. — Он повернулся к замполиту. — Видишь, торопят! Каждому хочется познакомиться с отпрыском дома Ла-Рошфуко в прусском варианте!

Комбат с облегчением вздохнул, когда у него за спиной почтительно щелкнули каблуки. Хотелось остаться одному и отдохнуть от этого нелепого дезертира, внушавшего брезгливость.

Начальник разведки разочарованно шагал по ступенькам трапа — он не был удовлетворен допросом. Действительность оказалась и удивительнее, и глупее всех его предварительных догадок.

Долговязый жених баронессы Шнек фон Штанберг первым ступил на землю дворика и вдруг вздрогнул, как от электрического тока, и, рванувшись назад, крикнул в открытую дверь второго этажа:

— Тысяча извинений, господин полковник!

В просвете открытой двери показалась коренастая фигура комбата.

Стоявшие внизу замерли в ожидании дальнейшего.

— Я приношу извинения, что не сообразил сразу, но я бесконечно встревожен и покорнейше прошу минуту внимания.

— Говорите!

— Дело в том, что от этого негодяя Мюллера можно ожидать любой подлости! Вы понимаете меня? Это человек без совести!

Со второго этажа не последовало никакой реплики ни «за», ни «против» этой оценки Мюллера.

— Это не такой человек, чтобы упустить крест и чин! Я боюсь, что этот подлец может донести, что я на его «штиглице» стал жертвой советских истребителей! Ведь меня не найдут, «Фокке-Вульфа‑44» не найдут, следовательно, все будет похоже на правду!.. Это значит, что и Рыцарский крест и чин будут получены! Да еще мой старый осел пришлет ему ценный подарок на память обо мне!

— Что вы хотите от меня?

— Я бы покорнейше просил вас, господин полковник, принять меры, чтобы в группе армий фельдмаршала Клейста, в 17‑й армии Руоффа, в группе Ланца и везде, где возможно, стало немедленно известно о моем перелете!

— Хорошо! Ваша просьба будет исполнена. Мы всеми средствами доведем это до сведения немецких войск. Нам выгодно, чтобы боевой полковник германской авиации был выгнан из нее, чтобы Советская Армия, так же как и германская, знала, что из рядов последней дезертируют баронские сынки, что... Впрочем, остальное неважно!

По мере того как побледневший от презрения комбат отчеканивал фразу за фразой, на лице барона можно было наблюдать сложную гамму более ярких тонов.

— Капитан-лейтенант!

— Есть!

— Возьмите у перебежчика короткое заявление о добровольном перелете к нам, с маршрутом и датами. Снимите фотокопии.

Задав работу канцелярии, начальник разведки медленно пошел к морю.

Легкий бриз сушил воздух. Небо и море были синими-синими, а частые горизонтальные линии белых барашков прибоя показывали, что непосредственные подходы к берегу неглубоки.

На опушке леса стоял замполит, он задумчиво курил и, кажется, не без труда очищал голову от того обилия мусора, которым успел нагрузить своих слушателей трофей тетушки Пэло.

Разведчик обрадовался встрече и стал лихорадочно выкладывать свои претензии в адрес командира батальона, который не понял, «какой он упускает случай».

Тут было и предложение оставить «штиглиц» при морской пехоте, и полет на нем к Майкопу для фоторазведки расположения противника. Тут был и глубокий анализ «расслоения германской армии», в которой аристократия выступает против фюрера, и много других глубоких и сверхлогичных заключений[6].

— Эх, разведчик, разведчик! Поезжай, куда тебе велено, а вечером, когда остынешь, зайдешь, поговорим.

— Хорошо! Но факт есть факт! Перелет этого немца — ведь не моя фантазия?

— Частный случай. Обобщать нельзя.

— Ну, допустим, частный случай, но как же его квалифицировать?

— Тебе что, в газету, что ли, писать? Заголовка не хватает?

— Хотя бы.

— Ну назови его «Летающий аристократ» или «Летающий дегенерат». Можно и так и эдак, разница невелика!

Когда через четверть часа они вернулись к штабу, у виллиса уже стояли долговязый немец, автоматчик и писарь разведотдела с портфелем.

Проверив, все ли готово, и получив подпись комбата, разведчик усадил немца рядом с шофером, а сам сел позади него, незаметно расстегнув кобуру, твердо помня, что по какой-то инструкции именно так и полагалось.

Не успел капитан-лейтенант скомандовать «Малый вперед», как немец, благодаря своему росту увидевший затылок комбата, сидящего за столом на втором этаже штаба, вскочил и, держась за ветровое стекло, крикнул:

— Господин полковник! Тысяча извинений!..

— Стоп, машина! — скомандовал разведчик.

Командир батальона, еле сдерживая злость, высунулся из окна и весьма недоброжелательно спросил:

— Что вам еще?

— Господин полковник, я вспомнил, что есть международный обычай размена пленных. Не может случиться, что германское командование потребует обменять меня на равноценного советского летчика?

— Нет! Это вам абсолютно не грозит, так как среди советских летчиков равноценного вам не существует!

———

РЫЖИЙ В МОРЬЕ

В августе 1941 года у меня хватало работы в Смольном, где я невольно оказался своеобразным буфером между армией и флотом. Роль, говоря откровенно, не из легких. Когда оперативная обстановка на фронте ухудшилась до предела, мое положение осложнилось еще больше.

Произошло это так.

А. А. Жданов пригласил меня в свой кабинет и с интригующей улыбкой спросил:

— Не считаете ли вы, что в условиях блокады, после перебазирования кораблей на Кронштадт и Ленинград, для управления флотом у нас адмиралов более чем достаточно?

Поняв, что дело касается моей персоны, но не зная, куда клонит товарищ Жданов и есть ли договоренность с наркомом ВМФ Н. Г. Кузнецовым, я ответил: если имеется необходимость — готов заняться другим делом.

— Есть необходимость!.. Я придумал для вас очень серьезную и вполне подходящую работенку, которая, пожалуй, станет главной в системе тех функций, которые вы исполняете. Знаете ли вы постановление Государственного комитета обороны о развертывании «танкограда» на Урале, на базе танкового производства Кировского завода?

— Никак нет. Когда этот вопрос рассматривался на Военном совете, я находился в Кронштадте.

— Тогда читайте.

Просмотрев папку с распоряжением ГКО и объяснительными записками директора Кировского завода т. Зальцмана, я высказал удивление масштабами операции:

— Большое дело, Андрей Александрович... Но ведь эвакуация (или вернее — передислоцирование) ведется уже две-три недели. И по суше и по воздуху...

— Вот то-то и оно, что машина заверчена на полный ход, но... порядка не так уж много, а кроме того, железнодорожный путь прерван. После занятия немцами Шлиссельбурга застопорилось дело и на водной трассе. Вы предполагали строить базу для Ладожской флотилии где-нибудь на западном берегу Шлиссельбургской губы — так вот теперь надо это дело ускорить, и в первую очередь — для кировцев.

Затем, не дослушав моих соображений, прибавил:

— Беретесь?.. Тогда вечером будьте на Военном совете.

К концу того же дня на заседании под председательством маршала Ворошилова было принято решение: организовать переброску через Ладожское озеро станков, приспособлений, заготовок — всего необходимого для производства танков КВ и Т-34.

Намечались сроки, от которых становилось не по себе. Количество основных грузов не указывалось. Взаимоотношения железной дороги с заводом и организацией, поставлявшей грузчиков, не уточнялись. Очевидно, этого пока еще и нельзя было сделать.

Общее наблюдение было возложено на Алексея Александровича Кузнецова, секретаря Ленинградского обкома партии, который одновременно состоял членом Военного совета фронта и Комитета обороны города. Меня это ободрило — с А. А. Кузнецовым я привык работать еще со времен своего командования Балтийским флотом.

Только после заседания сообразил, что при руководстве переброской кировцев я становился в значительной мере ответственным за движение и всего остального потока грузов. Ведь ввоз в осажденный город боезапаса и продовольствия шел по той же трассе. А мне было хорошо известно, что на трассе не хватало причалов, буксиров, рабочей силы — всего самого необходимого.

Осмотревшись на месте, я не стал создавать специальный аппарат. Руководство работами на причалах Осиновца возложил на капитана первого ранга Н. Ю. Авраамова, опытного и боевого моряка, командира базы Ладожской военной флотилии. На себя же взял обязанность «утрясать» все вопросы с Кировским заводом, железной дорогой, Северо-Западным пароходством и десятком других организаций, на которые Авраамов влиять не мог, но без которых не мог ничего сделать.

Тем не менее мне приходилось почти ежедневно выезжать с адъютантом Петровым к местам погрузочно-разгрузочных работ, а то и жить по нескольку суток на Осиновецком маяке, либо на фланговой береговой батарее подполковника Туроверова, либо в землянках «базы» флотилии. Но слишком долго оставаться там было невозможно; большинство самых насущных вопросов нельзя было решать помимо Смольного.

В середине августа положение на многих участках оборонительной системы Ленинграда все еще оставалось критическим. Германо-финские силы в междуозерном районе грозили сомкнуться со штурмовыми немецкими частями группы армий «Север», нацеленными на Волхов и Тихвин. Угроза второго вражеского кольца вокруг города заставила Военный совет Ленинградского фронта ускорить эвакуацию цехов Кировского завода.

Первейшей задачей на Ладоге было признано строительство небольших баз и оборудование причалов в зюйд-вестовой части побережья Шлиссельбургской губы: Морье — Осиновец — Кокорево — Сосновец.

Второй проблемой оставалось изыскание дополнительного тоннажа, пригодного для переброски заводского оборудования вместе с мастерами и рабочими.

Кировцы, самоотверженно работая, демонтировали и доставляли станки по Ириновской железной дороге. Передвижение же оборудования непосредственно к урезу воды производилось самыми примитивными средствами — при помощи лямок и обрезков труб в качестве катков. Тут было невозможно обойтись без русской «дубинушки». К счастью, наиболее тяжелые прессы и станки успели отправить эшелонами до того, как фашисты перерезали железную дорогу.

Руководство Северо-Западного пароходства и командование Ладожской военной флотилией разыскивали, ремонтировали и оснащали буксиры и баржи (иногда извлекаемые Эпроном с грунта), которым более приличествовало находиться в музеях.

Флотилия выполняла самые разнообразные функции: защищала от нападения с воздуха места погрузок и выгрузок (Волхов, Новая Ладога, Кабона и др.), эвакуировала раненых из осажденного города, прикрывала на переходах транспортные конвои из пароходов и барж, доставлялся обратными рейсами продовольствие, зенитный и прочий боезапас. Кроме того, все время, пока на Ладоге не окреп лед и автомашины не взяли на себя транспортировку главной части грузов в Ленинград и из Ленинграда — флотилия своим артиллерийским огнем помогала частям Двадцать третьей армии на участке от Сортавалы до Никуляс и Седьмой армии — на восточном берегу.

Но было бы неправильным не сказать самых добрых слов в адрес летчиков гражданского воздушного флота, истребительной авиации фронта и флота, инженерных и саперных частей гарнизона, включая контрольные пункты НКВД, ополченцев, партизан в тылу врага и всех тех, кто в меру своих сил, а иногда и сверх того обеспечивал существование Дороги жизни, как позже была названа Ладожская трасса.

Объекты строительства приходилось объезжать почти ежедневно. В те дни меньше всего думалось о своем внешнем виде. Лишь бы выглядеть аккуратным и собранным, чтобы упущения в одежде не давали подчиненным повода слишком мрачно оценивать общую обстановку.

Ездил я по объектам в трофейном «мерседесе», водил его сам, носил синий рабочий комбинезон на молниях. Управление машиной переключало внимание и было для меня лучшей формой отдыха.

Погон в то время не носили. Поэтому все мое иерархическое великолепие, нашитое золотом на рукавах, было скрыто комбинезоном. Что касается флотской фуражки, то адмиралам разрешалось «в походных условиях» носить ее с простым кожаным подбородным ремнем и скромной эмблемой.

...По ручному семафору разобрав, что у Авраамова затруднений нет, я без остановки проскочил на «мерседесе» мимо маяка на север. Вскоре на шоссе появилась довольно тучная фигура флегматичного капитана первого ранга Федора Михеевича Зверева, известного в Балтфлоте под именем «Федя». Я остановил машину.

Перед нами распахнулась бухта с рыбачьим поселком Морье. Каменная наброска нижнего полотна строящейся железнодорожной ветки уже врезалась почти до середины небольшого заливчика, однако из-за нехватки строительных материалов кое-где рельсы со шпалами как бы висели в воздухе. Но внимание прежде всего привлекло яркое, похожее на кляксу, пятно, державшееся на воде у выходного мыска.

Баллоны с флуоресцином из тонкого стекла или резины использовались морскими самолетами всего мира с гидрографической или тактической целями (поиск подлодок) . Но в данном случае...

— Покойник сам себя обозначил, когда свалился сутки назад... А кто его подбил — не знаю, — скромно доложил Федя. — Впрочем, в подвале у чекистов сидит выловленный бортовой стрелок с рыжей шевелюрой... Только мы ни слова из него до сих пор выжать не смогли.

— Ну что ж, может, я буду более удачлив?

В сопровождении чекиста мы с Федей прошли в землянку, где находился пленный.

Тусклый свет, проникавший через стекло, вмонтированное во входную дверь, позволил кое-как разглядеть взъерошенного и еще не совсем обсохшего обер-фельдфебеля Luftwaffe.

Он никак не реагировал на наше появление и остался сидеть. Игра в молчанку продолжалась.

Но прошло немного времени, и в помещение неожиданно втиснулся адъютант Авраамова. Он с подчеркнутым строевым шиком, характерным для младшего лейтенанта, выдвинутого из писарей, именуя меня адмиралом, протянул пакет, и тут произошла неожиданная метаморфоза.

Пленный вскочил, щелкнул каблуками и, вытянувшись по стойке «смирно», в дальнейшем смотрел мне в лицо не то чтобы почтительно или заискивающе, а с готовностью и вниманием.

Ясно было, что до этой сцены рыжий относил меня к субалтернам, разговаривать с которыми считал для себя зазорным. Однако сидеть развалясь перед адмиралом, хотя бы и советским, обер-фельдфебель был не в состоянии: многолетняя муштра и привычки военного чинопочитания, которые он сам вдалбливал молодым солдатам, видимо, прочно вошли в его натуру.

— Из какой части?

Пленный назвал свою часть, военное звание и имя.

— Исходный пункт дислокации перед нападением?

— Кенигсберг.

— Последующие места базирования?

— Из Кенигсберга — разведывали, а затем бомбили Либаву... Позже базировались в Риге и Пернове, откуда вылетали на разведку и бомбили Ревель... Потом — бухту Кунда и караваны ваших транспортов на переходе в Кронштадт... Сейчас наша база — в районе Нарвы. Мы действуем далеко южнее и восточнее города (слово «город» он употреблял, явно но желая произносить «Ленинград»), выходим на Шлиссельбург и атакуем водные коммуникации Ладожского озера...

— Скажи как разговорился?! Поет — что соловей! — протянул чекист.

— Почему обходите Ленинград и его не атакуете? — спросил я немца.

— На город нацелены другие части и соединения, а мы специализированы по кораблям, портовым складам, береговым сооружениям... Даже все силуэты ваших кораблей изучали, помимо планов портов и баз... Задачи получаем от ОКМ[7] и ему же докладываем о результатах своих действий.

— Так, значит, вы являетесь авиацией флота?

Впервые на лице фельдфебеля, в интонациях его голоса появилось что-то снисходительное:

— Никак нет... господин адмирал! Наш флот собственной авиации не имеет... Oberkommando der Luftwaffe создано по приказу рейхсфюрера господина Геринга, который считает распыление воздушных сил и ПВО недопустимым!.. По мере надобности флоту придаются в оперативное подчинение отдельные полки, целые соединения, а если потребуется, то и воздушные флоты!

Это было произнесено с такой гордостью, что становилось очевидным неистребимое воздействие «воздушного чванства», которое привил своим подчиненным Геринг — этот фашист номер два, все еще числившийся диктатором в воздухе над Европой, хотя новый тур так называемой «воздушной битвы за Лондон», по существу, уже был проигран, да и атаки на Москву и Ленинград были не столь эффективными.

Меньше всего мне хотелось спорить с рыжим фельдфебелем о принципах использования авиации. Все же, совладав с собой, я как бы между прочим спросил:

— Это ваш рейхсмаршал поручился, что ни один вражеский самолет не появится в небе Германии?

— Jawohl![8] (с гордым вскидыванием головы).

— Тогда как же понимать успешные налеты наших бомбардировщиков на Берлин 7 и 8 августа?[9]

По лицу рыжего обер-фельдфебеля пошли пятна, казавшиеся тоже рыжими, а пальцы его рук, до того медленно шарившие по столу, вдруг заплясали. Он не мог скрыть свою растерянность от этой неожиданной, оглушившей его новости. По всей вероятности в его полку скрывали факт налета балтийцев на Берлин, хотя об этом писали все иностранные газеты и передавало радио.

Чтобы «спасти лицо», как говорят на Востоке, немец взял себя в руки и значительно изрек:

— Я больше отвечать не буду!

Так и хотелось сказать: «А ты мне больше и не нужен!»

Однако, вставая, я возможно более небрежно спросил:

— Скажите... Говорят, что вы двое суток не открывали рта и не отвечали ни на один вопрос, хотя пожаловаться на грубое обращение не можете... Так чем же объяснить, что сейчас вот уже более часа как вы выкладываете интересующие нас сведения. Причем вряд ли требуется разъяснять обер-фельдфебелю, что все это является военной тайной.

Яркие пятна продолжали перемещаться по лицу рыжего вояки, на скулах появились пульсирующие желваки, и в глазах сверкнула ненависть.

Но минуту спустя, овладев собой и прислушиваясь к далекой канонаде, он спросил:

— Который сейчас час, по берлинскому времени?

Выслушав ответ, патетично изрек:

— Вы обречены!.. Вы опоздали с расспросами!

Потом с визгом:

— Уже никакой военной тайны нет, поскольку через несколько часов вы будете совершенно так же стоять навытяжку передо мной, умоляя о пощаде!.. И вряд ли тогда вас будут интересовать иные вопросы, кроме того, когда вас расстреляют!

Вот тут пришлось встать и быстро податься вперед, чтобы оказаться между рыжим фельдфебелем и побелевшим от ярости чекистом, рука которого судорожно шарила по поясному ремню у бедра, в то время как пистолетная кобура была расстегнута и передвинута вперед к бляхе.

— Вам, товарищ чекист, надо этого нахала срочно доставить в штаб ВВС фронта. Он знает гораздо больше, чем я предполагал. Федор Михеевич, дай товарищам транспорт!

Взяв под руку флегматичного Ф. М. Зверева, я повел речь о другом: рекомендовал затребовать у Авраамова водолазную станцию и обязательно вытащить на свет божий тот самый «юнкерс», на месте падения которого на воде вытягивался в озеро цветной хвост флуоресцина. Я напомнил, чтобы не потеряли ни одного немецкого документа или карты.

Сам же, не теряя времени, оставшегося до сумерек на исходе белых ночей, сел в машину и помчался мимо Осиновца в сторону Ленинграда.

Не скажу, чтобы своим докладом очень заинтриговал командование фронтом, но одно обстоятельство внесло ясность в поведение рыжего обер-фельдфебеля.

По данным разведки, оказалось, что около недели назад группа армии «Север» получила от фюрера категорическое и «последнее» приказание — захватить Ленинград. С этим приказом в голове и, очевидно, в кармане рыжий обер-фельдфебель вылетел в сторону Морье, точно вычислив день сдачи блокированного города, а следовательно, после падения в озеро — определил дату своего освобождения и день торжества. И это несмотря на то, что назначенная «последняя» дата являлась не то четвертой, не то пятой по счету.

Так было осенью 1941 года.

———

ЗАЛП ИЗ БРЕСТА

В ясный октябрьским день, когда с озера тянул слабый бриз, а немецкие самолеты почему-то не показывались, работа в районе Осиновца — исходного пункта Дороги жизни — особенно спорилась. Кто, используя вагонетки с торфоразработок, клал бутовую наброску для примитивного волнолома в осиновецкой бухточке; кто подкатывал на валках тяжелые станки — их грузили на канонерские лодки для последующей эвакуации; кто относил в подлесок деревянные ящики с зенитными патронами, только ночью выгруженные с барж, которые пришли на буксире из Новой Ладоги.

В общем, работы было много.

Особенно старались мастера и рабочие Кировского завода, доставлявшие оборудование по Ириновской железной дороге.

Уполномоченный ГКО Д. В. Павлов, представитель Ленсовета Я. Ф. Капустин, начальник военно-морской базы Н. Ю. Авраамов и я обсуждали насущные дела с представителями Кировского завода, железнодорожниками и пароходством без взаимных претензий, спокойно, сетуя лишь на то, что катастрофически не хватает буксиров и барж.

На рейде стояла дежурная канонерка Ладожской флотилии, с которой внимательно следили за воздухом и горизонтом.

И вдруг, буквально «вдруг» даже для опытного уха, над лесом прошли на бреющем полете несколько «юнкерсов». Появились они настолько внезапно, что открыть огонь по ним не успели. А мы не сделали и шага в сторону убежищ-землянок сомнительной надежности, с которых, собственно, и начиналось строительство осиновецкой гавани. Самым тягостным было ощущение беспомощности, особенно после того, как над теми же верхушками деревьев промелькнули наши истребители И‑16, поднятые с явным опозданием.

В отличие от предыдущих немецких налетов, на этот раз почти никто не слышал свиста и разрыва падающих бомб. А между тем, судя по «скошенным» деревьям, очевидно, «юнкерсы» сбрасывали какие-то убойные снаряды.

Еще через минуту на опушке показался матрос, бегущий в нашу сторону. На ходу он перекатывал что-то из одной полы шипели в другую, как делают с печеной картофелиной, только что выхваченной из горячей золы. Подбежав, матрос сбросил свою находку мне под ноги, в сырой прибрежный песок.

Сразу должен оговориться, что за время многолетней службы на флоте и будучи участником четырех войн, я впервые увидел подобный предмет. Судя по всему, это был осколок, многогранный кусок серебристого металла — монолитный, тяжелый и очень горячий. Рваные края походили на стекловидный излом фарфора. Никелевый блеск говорил о присадке дорогих лигатур.

— Он как подсечет здоровую сосну, словно бритвой, так она не повалилась на сторону, а осела рядом с пеньком, воткнувшись в землю, — пояснил наблюдательный матрос.

— А огонь или дым были?

— Чего не было, того не было. Разве только кислым запахло.

Все выжидающе смотрели в мою сторону, кто-то палочкой перекатывал осколок по песку, так как взять его в руки нельзя было без риска обжечь ладони.

Подозвав связного мотоциклиста, я набросал в блокноте несколько строк и приказал ему доставить записку генерал-лейтенанту береговой артиллерия И. С. Мушнову.

В записке говорилось:

«Дорогой Иннокентий! Срочно!

Мобилизуй всех своих архимедов и подскажи, осколкам чего является прилагаемый фашистский подарок?

Твой И.»

— Гони полным ходом и без ответа не возвращайся.

— Есть!

Мотоциклист предварительно обернул осколок промасленной ветошью, засунул его себе за раструб краги, после чего, лихо козырнув, с треском скрылся за поворотом дороги.

Откровенно говоря, друзья не очень-то верили, что Мушнов разгадает немецкую загадку. Я промолчал, так как в последний момент заметил шероховатость «оживальной»[10] части одной из граней осколка, как раз той, которая блестела меньше других. Этого было достаточно для специалистов.

Спустя три или четыре часа, когда Капустин уже уехал в Смольный, а Павлов, Авраамов и я успели решить множество вопросов с железнодорожниками и директором кировцев тов. Зальцманом, послышался рев мотоцикла, идущего без глушителя.

Так же лихо откозыряв, водитель протянул мне пакет. «Архимеды» сообщали:

«...Измерения, проба на твердость и инструментальный обмер показали, что настоящий металл является куском высоколегированной стали с различными присадками, вырванным внутренним взрывом из бронебойного снаряда французского флота.

Калибр: 9,4 дюйма или 10,8 дюйма.

Раньше этот боезапас состоял на вооружении старых броненосцев («Вольтер» — 9,4; «Буве» и «Анри Катр» — 10,8); второй комплект хранился в арсеналах Бреста (занятого фашистами 21 июня 1940 года).

Твой Иннокентий М.

Р. S. Каким образом эта чертовщина оказалась у тебя?

Пример чисто немецкой скаредности. Мы давно бы выплавили взрывчатку, а корпуса использовали бы на инструментальную сталь.

Сентябрь 1941 г.»

Справка обошла всех начальников; затем последовали реплики:

— Сволочи! Всегда были скаредами и сейчас не хотят, чтобы захваченный французский гвоздь зря пропадал.

— Не случайно, значит, из Одессы и Севастополя докладывали, что фрицы швыряют с воздуха рельсы, бочки и старые колеса...

— А это своего рода расписка в крахе «блицкрига». Ленинград брать собирались десять раз, а штатного боезапаса не хватает.

— Сколько этот залп летел?

— Очень точно не скажу, но... от Бреста до Ленинграда около двух тысяч пятисот километров по железной дороге, а потом — километров сто по воздуху, через Шлиссельбург.

— Далековато!

Через сутки при выходе из блиндажа батареи Туроверова капитан Петров нашел покореженную дюралевую конструкцию, явно приваренную к днищу десятидюймового снаряда вместо «хвостового оперения» авиабомбы. В самом днище — более чувствительная взрывная втулка, срабатывающая при ударе о небронированные цели.

Фашистам после занятия Бреста понадобилось пятнадцать месяцев, чтобы «изобрести» для нас такой сюрприз.

А как с итогами?

Конечно, фрицы немало дров наломали, однако никаких тяжелых повреждений у нас не было.

Взрывы таких кустарных бомб — почти совсем приглушенные. Солдаты прозвали их «хлопушками». Этих «бомб-снарядов» хватило у немцев на пять — десять суток.

Вот так был произведен залп по Осиновцу.

———

«ЗОЛОТОЙ ФОНД»

«Золотым фондом» в Ленинграде называли старых рабочих, отменных мастеров. В первые месяцы войны это выражение стало применяться к особо ценным специалистам, подлежащим первоочередной эвакуации из города.

Существует немало легенд относительно патриотизма граждан разных городов. Жители Одессы в этом отношении как будто занимают первое место. Уверяют, в частности, что настоящий одессит, торговый моряк или китобой, не может долго прожить, не возвращаясь периодически домой для беседы с «Дюком»[11]. В противном случае он (одессит) начинает чахнуть и медленно угасать.

Вероятно, эта легенда не так уж далека от истины.

Но я беру на себя смелость утверждать, что приверженность ленинградцев к своему городу, может быть не столь экспансивная, нередко бывает более глубокой, чем у «подданных» герцога Ришелье.

Как бы то ни было, термин «золотой фонд» уже был в ходу, когда рано утром меня срочно пригласили в кабинет Алексея Александровича Кузнецова. В тот момент в Смольном оказалось на месте только пять или шесть ответственных товарищей. Помню, что вслед за мной вошли начальник штаба генерал Д. Н. Никишев и уполномоченный Государственного Комитета Обороны Д. В. Павлов.

Не присаживаясь, Кузнецов сказал: получена директива Государственного Комитета Обороны о порядке эвакуации людей, которые не необходимы для обороны города, но могут продолжать свою полезную деятельность в других пунктах, решая задачи в интересах остальных фронтов и всего государства в целом.

Стоявшим у стола был виден большой лист бумаги, сплошь заклеенный полосками телеграфной ленты с размашистой резолюцией маршала К. Е. Ворошилова.

Из последующих отрывистых вопросов и разъяснений стало понятно, что организация этой своеобразной операции уже в значительной мере продумана, а подготовка к ней начата, причем:

— в Ленинграде руководство эвакуацией возложено на А. А. Кузнецова (за исключением основных кадров Академии наук СССР, которыми будет заниматься лично товарищ Жданов);

— Комитетом Обороны специально выделены самолеты типа «Дуглас» (или ЛИ‑2) из состава ГВФ, которые попутно будут забрасывать в блокированный город необходимые грузы;

— назначение мест посадки, очередность вылетов, эскорт транспортных самолетов, выбор «воздушных коридоров» и все, что касается обеспечения операции, поручено командующему ВВС Ленфронта;

— и каждому из нас надо составить списки лиц, подлежащих первоочередной эвакуации, своевременно известить отъезжающих о сроках и пунктах вылета, подумав о транспорте и всем остальном...

Директива ГКО никого не удивила, потому что было известно, что почтенные старики, корифеи науки, вроде академика А. Н. Крылова, и многие его коллеги с увлечением работают киркой и лопатой, эскарпируя танкоопасные направления на подходах к внешнему обводу Ленинграда. Это было трогательно и очень патриотично, но вряд ли целесообразно.

Мне, как представителю командования ВМФ, была выделена квота на пятьдесят мест, что условно соответствовало двум битком набитым «дугласам». Фактически же речь шла о размещении по три или по четыре пассажира на очередном самолете.

Пока мы находились в кабинете Кузнецова, все казалось ясным. Но очень скоро возникли сложности.

А как быть с семьями? — спросил я себя. Вряд ли ка какой-либо ученый захочет при создавшейся для города угрозе эвакуироваться один. А если бы угрозы городу не было, «маститых» так срочно не вывозили бы на самолетах. Но в этом случае сорока или пятидесяти мест хватит не более чем на десять — пятнадцать семейств. Наконец, как быть с научными материалами? С главнейшими сотрудниками ученых?.. Конечно, фамильную мебель или уникальную коллекцию чайников[12] вывозить в таких условиях не обязательно, но ученый без своих ассистентов, лабораторий, специально отобранных книг и материалов может быть уподобен голому человеку, сидящему на мели. А самое необходимое для одного может уместиться в тонкой папке, а для другого не хватит и товарного вагона.

Насколько я понял Алексея Александровича, речь могла идти только о портфеле и чемоданчике с бельем.

Как же быть?

С этими и многими другими сомнениями я вернулся в помещение так называемой «морской группы»... Что-то докладывал капитан второго ранга Рутковский, что-то спрашивал Максименко... А в моей голове, как в калейдоскопе, мелькали известные имена, я видел знакомых людей в окружении плачущих родственников, на фоне разнокалиберных ящиков и чемоданов.

Несмотря на обилие трудных проблем, тоскливое смятение наступило позже, когда промелькнула более важная мысль: кого именно выделить и каков критерий отбора?

— Стоп всё! Объявляю аврал! Предлагаю каждому из присутствующих быстро набросать список особо ценных специалистов, находящихся сейчас в Ленинграде и которых необходимо эвакуировать... Срок — десять минут.

Все офицеры морской группы засели за работу, наспех отвечая на телефонные звонки и прекратив временно допуск посторонних.

Через полчаса из шести проектов-списков был составлен один, но уже без «дублеров» и с указанном всех титулов и званий. Самым неожиданным для всех оказалось то, что количество фамилий перевалило за восьмое десяток.

Неисправимый острослов капитан третьего ранга Кириллов (в дружеском кругу — «Кирилкин») по этому поводу изрек:

— В ноевом ковчеге было двадцать восемь мест. Как раз на один «Дуглас»... А у нас за десять минут набежало более восьмидесяти «чистых», причем без соответствующих «пар»...

Чем же руководствоваться при отборе сорока человек из восьми десятков уже признанных лучшими? Кто мог безапелляционно поставить пробу «золотого фонда» на чело любого из них? Кому дано такое право?.. Особенно в момент, когда отбираются кандидаты отнюдь не на получение ученой степени.

Пока наступление врага на ближайших подступах к Ленинграду не было остановлено, приходилось считаться с возможностью любого исхода. Целый месяц шли напряженные бои. Фашисты пробились почти до окраинных кварталов, и никто из нас не знал, в какой степени исчерпал враг свой наступательный порыв.

На мое счастье, сигнал воздушной тревоги сдул всех совещавшихся в бомбоубежище.

Оставшись один, я, признаться, почувствовал некоторое облегчение — не было телефонных звонков, приумолкли разноголосые позывные рации: «Я линкор!..» «Нужно крамбол!..», «Дайте полундру...» и пр. и пр. Так сугубо «конспиративно» велись на самых высоких нотах переговоры с Кронштадтом или с флотилией на Ладоге.

Глухие разрывы далеко падающих бомб, назойливый треск крупнокалиберного зенитного пулемета на крыше ближнего к Смольному дома, рев моторов меньше мешали думать.

Три или четыре фамилии удалось вычеркнуть из списка без особого конфликта с совестью. Что же касается остальных — хоть тяни жребий!

Неожиданный разрыв крупной бомбы в саду, разрыв, которому предшествовал нестерпимый свист, сильный грохот и колебание всего здания вывели меня из транса. Потом послышался звон разбитых оконных стекол.

Так случается с оцепеневшими часами. Встряхнешь — и вдруг заработают все колесики.

«Единственный критерий отбора: степень нужности данного человека для продолжения войны до полной победы... Причем должна учитываться необходимость ею деятельности не только на Ленинградском фронте, а на всех фронтах и морях...»

Офицеры, вернувшиеся из убежища, согласились с предложенным мною списком.

— Итак, список утверждается... Примите как директиву. Слева поставлены цифры. Это условные порядковые номера и даты. Исполнение персонально возлагается на капитана второго ранга Максименко. Дело сложное и щекотливое, поэтому все товарищи обязаны помогать Максу. Сам же он в случае сомнений, не стесняясь временем и местом, должен обращаться ко мне, а во время моего отсутствия к вице-адмиралу Ставицкому. И еще: как список, так и очередность отправки необходимо конспирировать. Иначе вы сами будете задавлены количеством вопросов, упреков, обид и претензий. Теперь, кажется, все!.. Что неясно?

Наступила гробовая тишина, список снова пошел по рукам...

К моменту, когда список обошел почти всех, в помещение шумно ворвался Всеволод Вишневский.

Назначенный старшим в группе журналистов и корреспондентов местных и центральных газет, Вишневским всего себя отдавал обороняющемуся Ленинграду, не щадил ни сил своих, ни здоровья. Зажигающие статьи и репортажи в газетах; выступления по ленинградскому и центральному радио и на «экспорт» — для союзников; листовки, обращенные к нашим частям, и призывы к оболваненным немецким солдатам; участие в многотиражках, где он застревал, разыскивая особо отличившихся разведчиков или снайперов; почти каждодневное инструктирование сотрудников дивизионных и флотских газет или начинающих литераторов...

К нему шли с важными предложениями, но чаще обращались с просьбами о пайках, жилье, пропусках, транспорте, средствах связи. Мелочей в то время не было.

Вишневский не без основания считал необходимым внешне подчеркивать свое положение. Это выражалось в сугубо военной выправке, форме одежды, боевом снаряжении, полевой сумке и прочих атрибутах флотскою командира.

Почти ежедневно Вс. Вишневский бывал в Смольном, чтобы получить новые установки и свежую информацию по возможности из первых рук.

Врывался он вихрем, без доклада; забрасывал нас замечательными по живости впечатлениями, характеристиками бойцов и офицеров — с тех участков оборонительного обвода, куда он наведывался не реже, чем в Смольный. Затем, не без хитрецы, пытался разузнавать о предстоящих операциях, чтобы самому поспеть в нужный момент в нужное место. Репортерская жилка — быть в фокусе острых событий, обогнав своих коллег, — продолжала жить в Вишневском, несмотря на годы и то положение «старшего», которое он теперь занимал. Эта жилка доставляла больше всего затруднений операторам морской группы, так как они не имели права разглашать сроки и цели затевающихся операций — даже политработнику флота Вс. Вишневскому. Обычно отдуваться приходилось мне, прибегая к приемам талейрановской дипломатии.

Ни сам Вишневский, ни остальные его товарищи, принявшие боевое крещение в августовских водах Финскою залива, при трагическом переходе флота из Таллина в Кронштадт, как и литераторы, случайно оказавшиеся в Ленинграде и примкнувшие к группе Вишневского, не были нами внесены в первый список «золотого фонда». В директиве ГКО о писателях и поэтах никаких упоминаний не было. К тому же некоторые из них представляли «Правду», «Известия» или «Красную звезду», а следовательно, должны были находиться в блокированном городе.

До этого злополучного дня Всеволод не показывался вам на глаза почти неделю. Неделю напряженной и тяжелой жизни не только для нас, но и для всех ленинградцев.

Вишневский был как Вишневский; и все же что-то новое просматривалось сквозь мажорно-деловую и артистическую маскировку. Но знаю точно, что являлось главной причиной, но крайняя усталость смотрела из глаз, обведенных синевой и сетью мельчайших морщин.

И надо было случиться, что именно в такой момент меня, что называется, осенило.

Всеволод, как политработник запаса по мобилизации, числился в списках флота.

Следовательно, если подходить формально, он мог быть включен в число эвакуируемых. Что же касается основного условия отбора, то тут тоже были свои резоны. Вишневский начал войну под Таллином, участвовал в боях за него; побывал с торпедными катерами на островах, пережил морской переход кораблей в Кронштадт по сплошным минным полям, без прикрытия с воздуха (до Гогланда) под непрерывными ударами «юнкерсов» и «хейнкелей». Сейчас он был сосудом, наполненным такими драматическими событиями и поучительными примерами исключительных стойкости и храбрости, что их, наверное, хватило бы не на одну книгу. Сможет ли он в нынешних ленинградских условиях найти обстановку, приемлемую для творческой деятельности художника, реализовать материалы наблюдений? А ведь его свидетельство так необходимо не только флоту, но и всему советскому народу!

Мне лично проблема казалась ясной.

Не дав Вишневскому сесть и начать говорить, я жестом предложил ему слушать:

— Всеволод! У меня идея!.. И важно, что имеется реальная возможность ее осуществить! Тебе нужно немедленно уехать.

Это не было наитием в полном смысле, то есть немотивированным, внезапным решением. Я видел перед собой взвинченного, предельно утомленного, а возможно, и больного человека. Его необходимо было сберечь.

Не обращая внимания на резкие словечки и определения, вырывавшиеся в сердцах у человека, упорно смотревшего мне под ноги, я принялся убеждать его, что отъезд на Большую землю представляется лишь временным; что в спокойной обстановке он сможет лучше реализовать свои замыслы. Наконец, после возвращения он сможет с новыми силами работать еще больше...

Бесполезно. Темное от гнева лицо Вишневского не оставляло сомнений в неудаче моих попыток. Голоса, поддержавшие меня, казалось, распалили его еще больше и, пользуясь тем, что, кроме вице-адмирала Ставицкого, остальные офицеры не так далеко ушли от него по званию и возрасту, Вишневский стал небывало колким и агрессивным. Мне, конечно, было понятно, в чей адрес относились самые ехидные выражения.

Тягостно и неприятно вспоминать об этом разговоре.

Вишневский, ничего не зная об эвакуации «золотого фонда», принял предложение как персональное и потому глубоко обиделся. Пришлось разъяснять сущность задания ГКО, что немного примирило его со мной, особенно после того как были названы фамилии Иоффе, Орбели, Крылова и прочих... взятые с потолка. Но главное затруднение заключалось в том, что мы не могли показать ему список, хотя бы потому, что... его фамилии там не было!

Зная, к каким сильным выражениям обе стороны могут прибегнуть, я решил оборвать дискуссию на предельно высокой ноте.

— Я надеюсь, вы не откажете мне в любезности с одним из улетающих доставить в Москву наиболее ценные материалы? — спросил холодно Всеволод, отступая к двери, с деланным спокойствием, но все еще красный от напряжения.

— Вы сами сможете выбрать доверенного товарища, когда определится первая группа эвакуируемых.

Как-то сидя в том же самом кабинете и с верхнего этажа рассеянно глядя на свежеполитую траву газонов перед главным фасадом Смольного, я медленно восстанавливал в памяти этот разговор с Вс. Вишневским.

Что-то успокаивающее и красивое было в ярко-зеленом травянистом ковре, за которым ухаживали в критические дни, несмотря на исступленное упорство налетавших фашистов.

Размышляя спокойно, я понял, что́ упустил в разговоре с Вишневским. Он уже втянулся в эти ни с чем не сравнимые дни начала борьбы за родной Ленинград. Он уже по-деловому и накрепко был связан с частями, штабами, политотделами, с руководителями и бойцами обороны. Он уже внутренне готовился к боям за каждый квартал.

Еще вчера диктор читал его боевой репортаж со Шлиссельбургского направления, а уже сегодня вечером от Всеволода ждали личного выступления перед микрофоном, о чем объявлено в программе радиопередач. Наконец, как раз в эти дни стало известно, что Гитлер назначил еще один, «самый окончательный», срок захвата Ленинграда с последующим парадом и банкетом в «Астории» для кавалеров Рыцарского креста.

В этих условиях отлет из Ленинграда был бы для Вс. Вишневского — по его кодексу воинской чести, кодексу партийца, политработника и балтийского моряка — подлинным дезертирством.

После отказа Вишневского с импровизацией решили покончить. Из первоначального списка был выделен десяток фамилий людей, которых нужно было отправить на Большую землю без промедления.

Характерно, что никто не оспаривал целесообразности выделения этих фамилий, только при упоминании адмирала П. П. Киткина кто-то убежденно произнес: «Не поедет!»

— Во всяком случае, мы обязаны ему предложить.

Роль «главного диспетчера» была возложена на капитана второго ранга Максименко. Основная его обязанность сводилась к вызову товарищей, разъяснению задания ГКО и выдаче документов на ближайший «дуглас».

Макс был единственным из нас, кто имел отношение к авиации (он провоевал всю гражданскую войну на гидросамолетах Волжской и Астраханской флотилий), — правда, сейчас этот опыт едва ли мог ему пригодиться. Он отличался также исключительным спокойствием и выдержкой; был на редкость тактичным и дисциплинированным офицером. Мы завидовали его способности упрощать любую проблему не в ущерб ее сути, не выискивая и не нагромождая дополнительных вопросов и трудностей. Это могло помочь сейчас: ведь предстояло убеждать людей, которые не хотят выезжать из Ленинграда; в то же время можно было предвидеть, что появятся настойчивые претенденты, не включенные в список.

Наконец, условились, что ни при каких обстоятельствах (вроде моих выездов на Ладогу) морское ведомство не должно потерять ни одного места в самолетах, поэтому в случаях недоразумений решающее слово будет принадлежать моему заместителю вице-адмиралу С. П. Ставицкому или В. И. Рудковскому.

Теперь оставалось только добыть два или три места в «Дугласе» и своевременно вызвать в Смольный первых товарищей, намеченных к эвакуации.

Списки «золотого фонда» начинались с профессора И. И. Джанелидзе, состоявшего с 1939 года в должности главного хирурга ВМФ.

К нему вечером был послан адъютант. И хотя мы заручились постановлением ГКО и телеграммой из Москвы, где нарком ВМФ перечислил фамилии товарищей, которых необходимо было эвакуировать, и поэтому не ожидали особых осложнений, все же было решено, что разговор с Джанелидзе буду вести я. Так было уместнее во всех отношениях. Точно в назначенное время утром следующего дня Джан появился в морской группе.

Джан — на многих восточных языках означает «милый» или «дорогой». Вот почему друзья в глаза и за глаза называли профессора Джанелидзе Джаном. Это был человек редкого ума и обаяния. И почитали его глубоко и искренне не только пациенты, которым он спас жизнь[13].

Джанелидзе был главным хирургом флота, членом-корреспондентом Академии медицинских наук, генерал-лейтенантом медицинской службы. За его плечами быт хирургический опыт первой мировой и гражданской войн. Одним из первых в стране он сделал операцию на сердце. Его знали и как замечательного педагога и организатора.

Я всегда буду гордиться многолетней дружбой с этим замечательным человеком. Несмотря на разность в годах (Джан родился в 1883 году и, значит, был на одиннадцать лет старше меня), между нами всегда существовали близкие отношения.

И вот наш разговор в Смольном.

Ни дружественно-доверительный тон, ни ссылки на высшее командование, ни громкие имена не могли убедить профессора в необходимости уехать.

— Товарищ адмирал, — начал Джан, побелев от ярости и глядя мне прямо в глаза, — вы изучали историю Крымской войны, и я убежден, что в своих лекциях в Морской академии вы ссылались на поучительные прецеденты обороны Севастополя... Не допускаю мысли поэтому, что вам неизвестно поведение Николая Ивановича Пирогова, что, впрочем, могли забыть в Москве авторы телеграммы.

Чувствовалось, каких огромных усилий стоило Джану владеть своим голосом. И уже одно то, что он прибег к официальному обращению, как бы забыв имя и отчество, говорило о степени его негодования.

— Позвольте напомнить, что Николаю Ивановичу пришлось затратить нечеловеческие усилия, чтобы пробить брешь в стене косности и бюрократизма, пока он добился разрешения и выехал в осажденный Севастополь, прихватив с собой кандидатов в лекари с выпускного курса университета. Он преодолевал страшное бездорожье, боролся с ужасными беспорядками, допущенными интендантской службой в снабжении, питании и организации эвакопунктов.

Не меняя силы голоса и обличительного тона, Джан продолжал:

— Какую картину мы видим теперь? Главный хирург, его ассистенты и молодые выпускники уже находятся в осажденном городе и на морской базе. Количество раненых увеличивается с каждым днем... Как и перед Пироговым, перед нами стоят задачи не только помощи раненым и скорейшего возвращения их в строй, но и изучения особенностей военно-полевой хирургии в современных условиях... Задача испытания новых методов и средств... Задача эвакуации раненых... Наконец, критическая проверка методов обучения, которыми мы пользовались в предвоенные годы. Так вот именно в этих условиях вы предлагаете мне выехать из Ленинграда?! Куда?.. Очевидно, в безопасные места!

Заметив, что я собираюсь ему возразить, Джан быстро встал и сделал рукой жест, означающий конец разговора:

— Я никуда из Ленинграда не уеду!

Быстро повернувшись, он вылетел из кабинета, оборвав беседу и всем своим видом показывая, что для нас обоих это лучший выход.

Хлопнула дверь, и в комнате стало тихо.

— Ну-с! Желаю вам более успешной деятельности, — обратился я к примолкшим офицерам, стараясь внешним спокойствием «спасти лицо». — Макс! Срочно вызывай следующих по списку... и действуй!.. Относительно профессора Джанелидзе доложи в Москву... Пусть они сами его уговаривают. Мы с Петровым едем на Осиновец. Будем обратно через два дня...

Совершенно раздосадованный (возможно потому, что в душе сам был на стороне Джана!), я направился к машине.

Когда через двое суток мы с Петровым входили в комнату морской группы, я сразу по лицу Макса понял, что дело пошло. Правда, подтвердились опасения, что больше всего трудностей возникнет из-за необходимости разлучать ученых с их семьями. Конечно, каждый просил увеличить норму багажа. Лучшими помощниками Макса оказались жены ученых, которые соглашались ждать оказии через Ладожское озеро с условием, что им разрешат на кораблях флотилии или пароходства вывезти «самые необходимые вещи». Что считается самым необходимым, Макс старался не уточнять.

— Так даже лучше, чем лететь с одной сумочкой... Вот муж устроится, а там, смотришь, и мы с детьми приедем... Так сказать, на готовое!..

Развитие неожиданных по темпу и размаху событий на фронте и скудная информация о них, которая передавалась через сообщения Информбюро, порождали две крайности: кое-кто делал почти безнадежные прогнозы, но Максу приходилось изредка выслушивать и весьма оптимистические высказывания.

Что касается самих ученых, то они лучше оценивали обстановку, но ни один из остающихся не завидовал уезжающим. Почти каждый предпочитал роль защитника города. Воображение рисовало героическое, но мрачное будущее: вроде схваток на баррикадах, в стиле картин Эжена Делакруа.

Задним числом можно признаться, что тогда еще никто даже отдаленно не представлял той степени физического и морального напряжения, тех жертв, которые потребуются от защитников Ленинграда, и не мог предвидеть, что погибших от голода будет значительно больше, чем от авиабомб или артиллерийских снарядов.

— Мы, — докладывал Макс, — не потеряли ни одного места в первом эшелоне «дугласов» и благополучно отправили четырех товарищей, намеченных по списку. Но есть серьезные опасения относительно завтрашнего утра. Из штаба ВВС час назад сообщили, что нам предоставили еще одно место. Времени, чтобы вызвать очередного товарища, уже нет.

Требовалось срочное решение.

Я сразу подумал о С. П. Ставицком, дата отъезда которого не была уточнена.

Но не обидится ли он, не сочтет ли, что его работа здесь, в Ленинграде, ценится недостаточно высоко? (А сколько людей будет в претензии на то, что вице-адмирал попал в список «фонда», а они обойдены? Но с этим считаться не приходилось.)

Лично у меня никаких сомнений в исполнительности Ставицкого не было. Кроме того, он числился и в телеграфном перечне наркома. Но все дело заключалось в том, что он успел уже внести свой весьма существенный вклад в организацию огня корабельной и железнодорожной артиллерии флота и многое сделать для контрбатарейной стрельбы. Уже нащупывались методы маневрирования огнем и массирования его на нужных направлениях.

Благодаря исключительному авторитету и тактичности Ставицкого быстро был найден общий язык с начальником артиллерии фронта. Четко действовала договоренность относительно системы целеуказаний, порядка вызова огня, установления связи, обмена картами, кодами, таблицами... И все это — с большим уроном для фашистов.

Конечно, система огня осажденного города не оставалась стабильной. Обстановка менялась с каждым днем в зависимости от оперативных, климатических и других условий. Все это в свою очередь могло потребовать корректировки, а может быть, и перестройки системы управления огнем, вплоть до перемещения огневых позиций.

Но Ставицкий воспитал и подготовил плеяду замечательных морских «пушкарей». Одним из первых его учеников был вице-адмирал Иван Иванович Грен, ставший крупным артиллерийским начальником.

И все же Макс считал, как стало ясно из его доклада, противоестественным, неэтичным, чтобы кто-либо из состава морской группы покинул блокированный город. По его мнению, вице-адмирал Ставицкий никогда на подобное не согласится, особенно сейчас, когда положение все более осложняется. Нетрудно было догадаться, что вести неприятный разговор Макс предпочитал опять предоставить мне, хотя я, так же как и он, был учеником «артиллерийского бога».

«Бог», невозмутимый как всегда, сидел за своим столом и работал с логарифмической линейкой, заполняя разграфленный лист цифрами. Макс, очевидно, чувствовал моральное превосходство этого человека. Секрет почтительного уважения, которое внушал к себе Ставицкий, заключался не только в том, что орден Красного Знамени он, беспартийный командир «Севастополя», получил еще летом 1919 года за подавление главного калибра мятежного форта Красная Горка. Знали, что Ставицкий пользуется огромным авторитетом у офицеров и матросов, что его безупречная репутация начала складываться еще до революции... Все это было известно Максименко, и все же он плохо знал Ставицкого. Как часто мы плохо знаем друг друга и даже не задумываемся над этим, хотя работаем бок о бок годами!

Забрав у Макса список «золотого фонда», я пригласил к себе Ставицкого — высокого и худого, с седым бобриком волос.

Не меняя ни выражения лица, ни тембра голоса (недаром многие за глаза называли его «сухарем»), Сергей Петрович спокойно ответил на три вопроса:

— Да, с начальником артиллерии фронта на сегодня имеется полная договоренность и установлена надежная связь. Организация проверена огневыми налетами 180 мм и 305 мм орудий по вызову начартов секторов.

— Дальнейшее управление системой огня кораблей, морских батарей, береговой и железнодорожной артиллерии вполне можно возложить на вице-адмирала Грена Ивана Ивановича.

— На сборы мне не нужно времени. Я готов.

В комнате наступила абсолютная тишина, причем все офицеры, замерев, кто как был, не скрывая заинтересованности, слушали во все уши и смотрели во все глаза, стараясь при этом оставаться почтительными.

Теперь вопросы задавал Ставицкий:

— Скажите... моя фамилия есть в телеграмме наркома? Когда я должен лететь? К кому явиться?

Выяснив все, что его интересовало, вице-адмирал встал, пожелал мне, а затем и всем остальным «счастливо оставаться», взял билет и бумаги, необходимые для вылета на рассвете, собрал таблицы и карты со своего стола, захватил чемоданчик с туалетными принадлежностями и сменой белья (с чемоданчиком этим он никогда не расставался с первого дня назначения в Смольный).

Возникла неловкая суета. Каждый хотел что-то сделать для Сергея Петровича или что-то хорошее сказать, но он твердо отклонил такие попытки:

— Нет, благодарю вас!.. У меня есть еще время самому отвезти все материалы и передать их лично Грену.

Еще минута — и в морской группе стало одним человеком меньше. Ставицкий спокойно вышел, словно уходил в буфет или смежную комнату.

И ни у кого из присутствовавших при этой сцене не возникло ни малейшего сомнения или неловкости.

Каждый совершенно отчетливо чувствовал и понимал, что если бы вице-адмирал Ставицкий получил место в самолете, чтобы лететь с парашютом к партизанам в тыл врага, то вся сцена прощания, вопросы, тембр голоса, сдержанное рукопожатие и т. д. — все протекало бы точь-в-точь таким же образом. И так же спокойно и точно выполнил бы он приказ, аккуратно закончив оставшиеся дела и предварительно проверив, куда и к кому он должен явиться в тыл фашистов.

Нет, этот человек не «сухарь», он не просто исполнительный солдат, а воплощение чувства долга веред Родиной!

Несколько месяцев спустя, получив назначение на северокавказское направление, я выходил из самолета в Краснодаре. Первым, кого я увидел, был вице-адмирал Ставицкий — морской консультант при штабе фронта, готовившего высадку десанта в Крым.

———

ЗАРЫВАЮТСЯ...

В один из самых тяжелых моментов обороны Ленинграда, в середине сентября, когда немецкая группа армий «Север» снова пыталась с ходу ворваться в город и на душе у всех скребли кошки, мне пришлось (в который раз!) из-под маскировочной сетки Смольного выскочить на трофейном «мерседесе» к Ириновской железной дороге, ведущей к Ладожскому озеру.

Знакомый милиционер, как всегда дежуривший у «финляндской» заставы, обычно мрачный, с неожиданно просветленным лицом крикнул, козыряя по уставу:

— Зарываются!

Забот в голове было свыше меры, настроение не из веселых. Я, конечно, не обратил внимания на своеобразный салют постового. Проскочил заставу, показав гарнизонному наряду развернутый пропуск.

Еще не успел я принять рапорт от командира Ладожской военно-морской базы капитана первого ранга Н. Ю. Авраамова, как, бросив вагонетки, ко мне подошли две женщины, работавшие на кладке волнолома в Осиновце:

— А это правду говорят, товарищ адмирал, что немцы начинают в землю зарываться?

Меньше всего хотелось говорить успокоительные слова, особенно после того, как в дороге узнал, что Сорок вторая армия уже отошла за пригородный рубеж. Однако от разговора уклониться не удалось, так как через минуту меня окружила внушительная группа работниц.

— В современной войне без окапывания ни шагу не сделаешь... Наверно, видели, что даже вокруг самолетов на аэродромах «капониры» строят... Так что ничего удивительного, если немец кое-где себе временные траншеи и позиции роет... А вы бы лучше времени не теряли и выгружали камень на волнолом...

По выражению лиц нетрудно было понять, что «лекция» моя не понравилась. Едва отойдя от работниц, я услышал за спиной:

— Ваньку валяет!.. Или сам не в курсе!

— Как же не знает, если он со Смольного?..

Много позже, отлеживаясь от усталости в блиндаже береговой батареи майора Туроверова, державшего под огнем занятый немцами Шлиссельбург, и вспомнив настойчивый вопрос, преследовавший меня весь день, я сказал гостеприимному комбату:

— Черт его знает, кто пустил этот слух; но для нашего направления сейчас он звучит абсурдно... Дело в том, что финская армия, оттеснив наши части с Карельского перешейка, от линии Маннергейма до прежней госграницы, сейчас занимает старые блиндажи, КП, НП и пользуется сооружениями бывшего укрепрайона Ленинградского округа. Сунулись было синхронно с немецким штурмом в конце августа, но, получив по зубам, зарылись и с тех пор не активничают. А в общем — уютно устроились подлецы и, очевидно, ждут нового нажима немецкой группы фон Лееба.

Фрицев на Карельском — две-три части и батареи усиления... Вот и судите сами — нужно ли им зарываться на всю зиму в землю или лучше подождать еще одного штурма?!

На рассвете я возвратился в город, почти забыв об этом разговоре.

Хотя «осиновецкие» дела отнимали буквально все время, все же мне приходилось проскакивать на торпедном катере в Кронштадт для бесед с офицерами или для обсуждения с командованием некоторых острых вопросов, возникавших между Военсоветами фронта и флота.

После совещания с руководящим составом, которое проводилось в помещении командного пункта ПВО, оборудованном в огромной цистерне, армированной плитами брони и бетона, ко мне подошел командующий флотом адмирал В. Ф. Трибуц, вместе с которым я воевал еще в гражданскую войну на Волге. Командующий спросил:

— А правда, что немец уже начал зарываться?

— Зарываться можно по-разному и для различных целей... Не слушай ты эти «баковые новости», тем более что сам только что докладывал об усилении обстрела Главной базы со стороны Петергофа и из-за Рамбовского плацдарма[14]. И мы же вместе наблюдали «звездный» налет пикировщиков... Наше дело сберечь Кронштадт и корабли, особенно подлодки, для выхода на охоту за тоннажем, когда позволит обстановка в заливе.

Возвращаясь перед сумерками в город, проходя мимо барж с зенитными батареями, которые стояли на якорях в Маркизовой луже, лавируя между всплесками немецких артиллерийских снарядов, бивших со стороны Петродворец — Стрельна, я с горечью подумал, что из тысячи и одного варианта планов войны именно этот выход немцев к дворцовым приморским паркам никем и никогда не был предусмотрен.

По приезде в Смольный я узнал, что меня вызывает новый командующий фронтом генерал армии Г. К. Жуков, принявший оборону Ленинграда в один из критических для города дней, 13 сентября 1941 года.

К этому времени мы знали, что немецкая армия «выбилась из графика», начертанного ОКВ[15], и пока так и не смогла выполнить объявленные на весь мир приказы Гитлера о захвате и уничтожении Ленинграда. Знали, что потери противника в живой силе и технике превышала все самые пессимистические расчеты гитлеровцев, однако наступательные возможности фашистских войск еще не были исчерпаны, и отдельные наши части были вынуждены то тут, то там отходить, несмотря на огромные жертвы и сверхчеловеческие усилия.

Не успел я заглянуть в свои кабинет, чтобы привести себя в порядок перед представлением начальству, как оказался буквально атакованным восторженными восклицаниями Вира[16] и Макса.

— Слышал?! Немцы закапываются!

— Ступайте вы к чертовой матери с этим закапыванием! И так мне за день все уши прожужжали!

В коридоре перед дверью командующего фронтом мой курс пересек секретарь обкома, он же член Военного совета фронта А. А. Кузнецов:

— Слышали? Немцы закапываются!

— Слышать-то слышал, дорогой Алексей Александрович!.. Да не знаю, насколько это достоверно?! И потом, ведь это не в первый раз!

— Вызов на Военсовет получили?

— Так точно!

— Ну вот, там все и узнаете.

Почти два месяца в мимолетных и настороженных разговорах звучала гнетущая тревога:

— Слышали?.. Они заняли Чудово...

— Один штабной говорил, что нам приходится отходить почти к Пулковским!..

— Насчет Слуцка знаете?..

— Как перед истинным! У меня дочка служила там на заводе!..

И вдруг!.. Словно новым ветром повеяло с другого румба.

Так как новый начальник штаба фронта М. С. Хозин вступил в должность только два-три дня назад, доклад был поручен начальнику разведки.

Все сидели настороженные, готовые услышать что-то особо важное. Полная тишина, хотя число приглашенных значительно превышало обычный состав Совета.

Пожалуй, спокойнее всех и, может быть, еще серьезнее, чем всегда, сидел генерал армии Жуков, меньше других склонный к длинным совещаниям. После объезда важнейших участков фронта он уже дал новые директивы командармам и ежедневно замышлял один удар за другим в уязвимые места германских боевых порядков, выбирая время, направление, силы и средства для контратак, которых фашисты не ждали.

«Если после приостановки немецкого штурма в конце августа авиафотонаблюдение, опрос пленных и разведка указывали на эпизодические земляные работы или использование противником нами же построенных траншей, эскарпов и прочих сооружений, то начиная с 20 сентября совершенно достоверно фиксируется на важнейших направлениях развертывание следующих ранее необычных работ.

1. Местное население принудительно выгоняется для рытья глубоких котлованов, очевидно рассчитанных на сооружение солидных и емких блиндажей.

2. В районе Петродворца и других исторических парков валят и вывозят вековые сосны и ели, разделка которых подсказывает, что предназначены они для накатов над блиндажами, КП, НП и орудийными дзотами.

3. Все перечисленные работы обеспечиваются маскировочными мероприятиями, включая дорожные подъезды.

4. В отдельных случаях отмечены даже попытки устроиться комфортабельно, для чего стены блиндажей оклеиваются обоями, используется уникальная мебель и устанавливаются комнатные печурки».

— Это все?

— Так точно, почти все... Могу только добавить, что в ряде мест были расстреляны все рабочие, привлеченные к строительству особо удобных или насыщенных приборами подземных сооружений.

— Ясно!.. Покажите на карте, на каких направлениях это зарывание в землю идет более интенсивно. Нет ли здесь заведомого обмана? Анализировал ли штаб подобный вариант? Наконец, на каких участках зарывание ведется менее интенсивно, а где оно вовсе не ведется? — спросил командующий фронтом.

В следующие минуты докладчику пришлось выслушать несколько критических замечаний в очень сильных выражениях, так как данные о ходе земляных и оборонительных работ оказались нанесенными на разведкарту, но не были совмещены с общей, стратегической картой, на которую в штабе наносили оперативную обстановку с указанием боевых порядков главнейших штурмовых соединений противника.

— Ваш вывод?

— Очевидно, темп фашистского наступления замедлился... И даже... Можно ожидать, что немецкая армия готовится к зимовке на подступах к Ленинграду...

Однако, увидя по лицу председателя Военсовета реакцию на свои выводы, докладчик, что называется, прикусил язык.

Конечно, после того как нам пришлось оставить рубеж Лужского УРа и противник перерезал Октябрьскую железную дорогу у станций Чудово и Волхов, были приняты самые решительные меры. Оборона на угрожаемых направлениях была усилена за счет предельного напряжения всех наличных сил. С прибытием нового комфронта началось проведение частных операций в неожиданные для противника моменты и на самых разнообразных направлениях. Инициатива, несмотря на неблагоприятное соотношение сил, начала частично переходить в руки нашего командования, фашистский генералитет был вынужден отказываться от намеченных ударов и маневрировать резервами отнюдь не применительно к ранее разработанному блицплану.

Если генерального перелома еще и не произошло, то с двадцатых чисел сентября положение начало стабилизироваться. На ряде участков наступали ленинградцы.

— Самое мрачное, я бы сказал — самое глупое, что мы можем сделать в данных условиях, — заключил генерал Жуков, — это предоставить врагу закапываться там, где он захочет и на сколько хочет! Понятно? Все указания, данные мною об активной обороне и частных наступательных операциях, остаются в силе... Их надо форсировать, не жалея средств и сил! Только таким образом мы поможем германской армии ускорить «закапывание в землю». Иначе говоря, не они сами, а мы их должны зарыть, и чем скорее — тем лучше! Ясно? Тогда товарищей прошу быть свободными, кроме...

Через день слово «зарываются!» облетело все части и соединения, корабли, штабы, ополченцев, военные школы, заводы и всех, кто не был равнодушен к судьбе родного города.

Но разве были равнодушные в то дни?

Еще несколько дней спустя разведка доставила оттиск директивы ОКВ «о блокаде Ленинграда» — это была расписка в том, что с 21 сентября идея блицкрига оказалась похороненной.

Днем или двумя позже я заглянул в «Асторию», где у меня был постоянный номер на «антресолях» для периодического отсыпания и где можно было принять ванну и сменить белье.

Почтенный швейцар с традиционной бородой лопатой, с трудом открывая тяжелую дверь, затемненную толевыми листами, почтительным шепотом доверительно спросил:

— Товарищ адмирал?.. А правду говорят, что немец закапываться начал?

— Может, и правду, но для верности надо спросить бабушку Гитлера!..

Конечно, ответ не очень-то остроумный, но не успел я сделать двух шагов, как за спиной послышался густой шепот. Бородач внушал дежурившему с ним милиционеру:

— Все ясно! Значит, так оно и есть, но... военная тайна!

Через день, несмотря на то что начались штормы и первые холода, был сделан один из важнейших шагов искусства «активной обороны» — высадка бойцов на левом берегу Невы и захват плацдарма в районе Невской Дубровки. Это был один из многих, но значительнее многих других героических эпизодов тех дней. Подготовка к операции началась 18—19 сентября. Плацдарм стал опорной базой последующего наступления на мгинском направлении.

С той поры прошло уже двадцать пять лет. Не могу ручаться за абсолютную точность воспроизведенных формулировок и реплик, но со всей ответственностью свидетельствую, что именно так переживали осажденные ленинградцы эти критические, вернее — переломные дни.

Конечно, не в одни день и не на всех направлениях сразу, но приблизительно с середины сентября по первую декаду октября 1941 года, провалившись с пресловутым планом «блицкрига», фашистская армия под Ленинградом начала последовательно закапываться в землю.

Много лет спустя этот эпизод нашел такое эпическое выражение в официозном труде германского военного историка генерала Типпельскирха:

«...Немецкие войска дошли до южных предместий города, однако ввиду упорнейшего сопротивления обороняющихся войск, усиленных фанатичными ленинградскими рабочими, ожидаемого успеха не было...»[17]

Да, ожидаемого успеха не было. Более того — был провал генерального плана, разработанного и проштудированного задолго до начала войны.

И везде, где выдохся наступательный порыв штурмовых соединений, словечко «закапываются» или «зарываются» стало тем крылатым выражением, которое входило в очередные донесения в Ставку, в штабы, соединения, передавалось из уст в уста.

Для всех участников ленинградской эпопеи, переживших беспримерную блокаду, это слово «зарываются!» даже четверть века спустя звучит как благовест.

———

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ДЕНЬ

Накануне 8 мая 1945 года я засыпал поздно и с трудом, несмотря на большие дозы снотворного. Будоражило сознание, отгоняло сон сообщение о захвате Дрездена войсками Первого Украинского фронта, приближение маршала Конева к Праге.

Кроме того, поздно ночью перед отъездом домой доложили, что авиация Балтийского флота уже начала наносить удары по портам острова Борнхольм, так как с утра должна была начаться высадка десанта наших частей, чтобы освободить датчан от длительной фашистской оккупации.

Когда меня наконец растормошили настойчивым «машина пришла», я даже не сразу понял, что происходящее выходит за рамки обычного утреннего подъема.

За окном — высокие облака с большими разрывами, сквозь которые просвечивало нежно-голубое небо. Как-никак, а май! Весна! Но почему так сумеречно и мало света? Оказалось, что только 6 часов утра. Солнце хотя и вылезло из-за горизонта, но еще не пробило туч.

Кто позаботился прислать так рано машину, которая обычно приходила в семь или даже в восемь утра, в зависимости от обстановки и от того, как и в какой степени изнеможения удавалось прервать работу накануне ночью? Раздался телефонный звонок дежурного офицера. Советское информационное бюро передавало экстренное сообщение о том, что в Берлине фашистским руководством подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии.

Спустя несколько минут мы мчались через Каменный мост и я слушал комментарии шофера Морозова. Всегда подтянутый, флегматичный и молчаливый, старшина на этот раз нашел довольно много слов в адрес Гитлера и его присных. Несмотря на ранний час, на улицах было много народу.

До этого долгожданного дня почти ежедневно Москву сотрясал очередной победный салют, и еще недавно намертво затемненную столицу щедро освещали многоцветные ракеты.

Подумать только: конец войне!

В последние ее недели быстрота темпа передвижения наших фронтов могла закружить любую слабую голову. В то же самое время происходили значительные события во всех уголках земного шара. И хотя судьба второй мировой войны решалась на фронтах наших армий, все же в моем положении нельзя было не оглядываться на другие направления.

Конечно, «переварить» всю информацию, поступавшую на последнем этапе войны, было делом чрезвычайной трудности, однако, учитывая то, что «положение обязывает», приходилось анализировать не только оперативную и стратегическую, но и политическую обстановку как в Европе, так и в Атлантике, на Дальнем Востоке и в Тихом океане.

Что развязка неминуема, знали, понимали и чувствовали очень многие. Что она наступит относительно скоро, кое-кто начал считать еще с момента пленения фельдмаршала Паулюса; затем — после победного сражения на Курской дуге; еще нетерпеливее стали ждать конца после форсирования Днепра и освобождения Ленинграда от блокады. Наконец, когда головной третьей американской армии оставалось до Берлина еще около 330 километров, советские войска подошли вплотную к крепости Кюстрин, от которой до гитлеровского логова оставалось всего 70 километров.

Правда, все знают, что это были разные, несоизмеримые километры — и по плотности развертывания фашистских войск, и по степени их насыщения всеми видами техники, и по количеству поддерживающей авиации. Наиболее ощутимо разница в этих километрах сказывалась в инженерном оборудовании плацдармов на подходах к германской столице, но, главное, она была в упорстве фашистских полевых войск, СС, гестапо и специальных формирований из восточных пруссаков — все они дрались с яростью обреченных, чувствовавших неизбежность расплаты за все свои злодеяния. Их дивизии на западе или эластично отступали, или сдавались частям фельдмаршала Монтгомери с вежливым полупоклоном.

Да, быстро бежали последние недели и дни перед концом второй мировой войны.

Двенадцатого апреля умер Ф. Д. Рузвельт, человек большого ума и сердца. Он до последнего дня оставался лояльным союзником. Не прошло и недели, как из речи нового президента в Советском Союзе узнали, что «Америка вполне сможет вести человечество к миру и процветанию...». Программа, мягко говоря, была претенциозная. Мы промолчали не потому, что эта программа была завуалирована комплиментами в сторону СССР.

Советский Союз промолчал потому, что ему была глубоко чужда сама мысль о каком-то превосходстве над другими народами. Нас заботили мирные дела. 24 апреля заседала XI сессия Верховного Совета, на которой депутаты приняли бюджет первого мирного года и больше всего говорили о предстоявшем севе хлебов.

Через день, 25 апреля, советские части встретились с американскими в районе Торгау, а в Сан-Франциско открылась первая конференция ООН, которой, собственно, и доверили ее создатели решение проблемы, как вести человечество к миру и процветанию.

В эти дни события развивались с нарастающей быстротой. 25 апреля замкнулись клещи, в которые зажали Берлин войска маршала Жукова и маршала Конева.

27 апреля был схвачен бойцами итальянского Сопротивления Муссолини.

Девятое мая у нас в стране было объявлено всенародным праздником «Дня Победы». Формально война закончилась, а фактически — еще не везде.

Часть германских подводных лодок находилась в Атлантическом океане на путях союзных транспортов, крейсировала на подходах к нашему северному побережью и даже у южной оконечности Африки. Кое-кто из командиров фашистских лодок не успел принять по радио приказа о капитуляции, а кое-кто делал вид, что не знает об этом, чем и объясняется тот малоизвестный факт, что последний союзный транспорт был потоплен в августе 1945 года.

* * *

Должен сказать, что все эти последние дни перед концом войны я находился в состоянии крайнего напряжения. Бесконечно шла все новая и новая информация, военная, политическая, которая, в свою очередь, почти поминутно вызывала ответную реакцию. То ли в виде докладов министру Военно-Морского Флота адмиралу Кузнецову, то ли в виде директив, распоряжений или указаний флотам, флотилиям, Военно-Воздушным Силам, базам и тыловым учреждениям — в десятки, сотни адресов. Правда, подавляющая часть работы легла на плечи адмирала Кучерова, принявшего после моего ранения пост начальника Главного морского штаба, но и я, как заместитель министра, не мог оставаться в стороне. Еще не так давно положение наших морских сил было относительно стабильным. Но вслед за беспримерными по стремительности наступательными операциями фронтов взаимодействующие с ними флоты и флотилии вынуждены были отрываться от привычной системы базирования.

Передислоцирование на запад, за пределы старых границ СССР, происходило от Линаахамари на севере и Турку, в Финском заливе, вплоть до портов на Среднем Дунае, до Варны и Констанцы — на юге. Мало того, часть бронекатеров и глиссеров двигалась в том же направлении на железнодорожных платформах. Даже на Шпрее, под Берлином, катера и глиссеры нашего флота оказывали содействие наступающим частям обоих фронтов.

Весь день 9 мая был заполнен потрясающими сводками и сообщениями, которые наползали друг на друга, поражая воображение и радуя сердце. Уже не тянуло к стратегическим картам. Настолько известны были упоминаемые города, острова или реки, что в памяти запечатлелся хорошо знакомый слепок, охватывающий Южную Балтику, центральные и северные области Германии, Польши, Чехословакии и смежные с ними районы. Но теперь это уже была не прежняя карта. Виделась своеобразная картина, как бы нарисованная на географической основе. И можно было бы назвать ее картиной развала гитлеровского рейха и его военной машины.

Конечно, нарушился обычный ритм жизни и работы командования, Главного штаба флота и различных управлений. Люди входили и выходили без доклада. Телеграммы подписывались стоя. Телефоны звонили наперебой, стараясь своим звонком перебить остальные. Бутерброды заменяли обед.

Ликование! Да, победное ликование было на лицах, в интонации и жестах говоривших и во всем остальном, несмотря на то что кое-где операции протекали не так гладко, как хотелось.

В числе многих других товарищей, перебывавших в этот памятный день в моем кабинете, оказался и напористый военный корреспондент. Всего разговора с ним не помню, но в памяти остался один вопрос, к которому он настойчиво возвращался несколько раз. «Что вам особенно запомнилось из боевых действий в последний период войны и что наиболее сильно воздействовало на фашистов, ускорив их разгром?»

В сумбуре общего ажиотажа и ликования этого дня я не был подготовлен к быстрому ответу. Перечислив две или три смелые операции, выполненные флотами, я постарался отделаться от напористого гостя. Но когда он ушел, сам задался тем же вопросом и, несмотря на то что не располагал и половиной необходимых данных, пришел к убеждению, что таким героическим подвигом, потрясшим фашистов, начиная с самого Гитлера, является беспримерный успех атак подводной лодки «С‑13».

Ведь не случайно, что Каюс Беккер, один из германских историков, издав в Гамбурге осенью 1959 года книгу о «Военных действиях на Балтийском море», главу восьмую, в которой описан трагический эпизод гибели лайнера «Густлов», назвал так: «Восточная Пруссия. Расплата за войну».

Да, конечно, расплата. Но в этот день мы не могли еще знать содержания книги Беккера.

Флаг-офицер доложил, что просит приема полковник Фрумкин.

— Дорогой полковник! Во-первых, поздравляю вас с победой, а во-вторых, выкладывайте свое дело, после чего разъясните мне все, что вы знаете о гибели «Густлова» и «Штойбена».

— К сожалению, я многого вам доложить не смогу. Попытка выяснить подробности у самого командира лодки, капитана третьего ранга Маринеско, пока провалилась. Он со своей подводной лодкой повторно вышел в море. Сейчас находится в заданном районе на подходах к Либаве, занятой северной частью Курляндской группы фашистской армии. Обратно ожидается в двадцатых числах этого месяца.

— Но все же, что и от кого мы знаем о его предыдущем походе? — спросил я.

Полковник доложил.

Одиннадцатого января лодка была выслана в район Штольпмюнде с задачей воспрепятствовать эвакуации Курляндской группы из Виндавы, Либавы и Паланги в порты Померании и Мекленбурга. После нескольких боевых встреч со сторожевыми катерами 30 января Маринеско донес о потоплении большого транспорта с войсками. Подробных итогов он не знал, так как пришлось уклониться от эскорта и уходить на глубину.

После еще нескольких соприкосновений с противолодочными кораблями и катерами и встречи с фашистской подлодкой 10 февраля подводная лодка «С‑13» потопила легкий крейсер, шедший с охранением. 15 февраля Маринеско благополучно возвратился в операционную базу Турку, временно оборудованную в финском порту.

— Скажите, это верно, что поход был тяжелый по климатическим условиям? Я говорю о морозе, снежных зарядах, плохой видимости и такой качке, что приходилось временами ложиться на грунт.

— Так точно. Из-за темных штормовых ночей и плохой видимости днем ему ничего не оставалось, как рисковать надводными атаками или вовсе отказаться от атак.

— А верно, что из трех торпед, выстреленных в первом случае, и двух — во втором, все пять торпед попали в цель и взорвались?

— Так точно, это подтверждено отчетом флагманского минера дивизиона, после возвращения лодки в Турку.

— Да! Это марка! А теперь скажите, откуда возникли разговоры о «национальной катастрофе» в Германии после действий лодки «С-13»?

— К сожалению, товарищ адмирал, мы не располагаем официальными документами, но ни у кого нет сомнения, что «национальная катастрофа» налицо.

Первыми дали знать об этом шведы, точнее, их открытая радиопередача «Последние новости», значительно позже опубликованная в финской печати.

С 3 по 6 февраля передавалось, что подобрано много трупов с лайнера «Вильгельм Густлов», на котором погибло до шести тысяч нацистов; что фюрер в бешенстве. Он приказал расстрелять начальника эскорта и объявить трехдневный национальный траур по всей Германии; и, наконец, командир советской лодки объявлен «врагом рейха № 1», заочно приговорен к смерти, назначена огромная сумма за его поимку.

— Но почему же национальный траур? Даже если шесть тысяч фашистов погибли. Мало разве их били на фронтах?

— Секрет шума в том, что на «Густлове» переходит в Киль учебный отряд подводного плавания. Из шести тысяч потопленных оказалось две тысячи квалифицированных подводников, подготовленных для подводных лодок последнего типа. Через одиннадцать суток в том же районе Маринеско атаковал и уничтожил транспорт «Генерал фон Штойбен» (это его он принял за легкий крейсер), на котором удирали подводники, СС и гестаповцы из района Кенигсберга и Пиллау.

Я поблагодарил полковника за доклад и пожалел, что не рассказал военному корреспонденту о подвиге лодки «С‑13». Да разве можно было вспомнить и рассказать тогда обо всех героических подвигах наших моряков, солдат, офицеров?! Миллионы людей моей страны проявили героизм, мужество, стойкость, а очень многие отдали свои жизни во имя того, чтобы утвердился на земле мир. С германским фашизмом было покончено.

В среду 9 мая, выступил в «Правде» писатель Н. Тихонов. «День Победы! Никогда не забудет этого дня советский человек, — писал он, — как никогда не забудет он 22 июня 1941 года».

Да! Именно так! Мы не забудем пережитого! В сумбуре виденного, слышанного, прочтенного и прочувствованного в те исторические дни Тихонов сказал от себя и от меня, от миллионов советских людей то, что мы думали в то время. А думали мы тогда о том, как прекрасно, как величественно короткое, но такое емкое слово Победа!».

Так оно и остается неизменным двадцать лет спустя.

———

Конечно, о флоте...

ПЕРЕВОДЧИК

Еще с вечера в субботу 8 апреля (по старому стилю) стали распространяться слухи, что в Ревель прибыли из Петрограда высокие гости: сам Керенский и сама Брешко-Брешковская, или, как ее повсеместно именовали, «бабушка русской революции»; причем якобы в сопровождении делегатов от социалистических партий союзных государств.

Кое-кто из команды и офицеров строящихся кораблей ездил в город, чтобы принять участие в торжественной встрече. Что же касается автора воспоминаний, который в то время состоял мичманом на эсминце «Изяслав», то он настолько был занят получением со складов верфи различного рода инвентаря, что мысленно послал «бабушку» подальше, а сам лег пораньше спать, рассчитывая с утра продолжить приемку, несмотря на предстоящий воскресный день.

Утром за традиционным завтраком в так называемой береговой кают-компании всезнающий трюмный механик оповестил собравшихся, что высокие гости пожалуют в бухту Копли-лахт и, в частности, к нам, на верфь Беккера и К°, видимо намереваясь просветить тех, кто вчера не был на городском митинге. Итак, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе... Но меня даже такая предусмотрительность столичных гостей не устраивала, так как грозила сорвать приемку снабжения, а до выхода в море на ходовые испытания оставались считанные дни.

Накануне мне стоило немалого труда уговорить подчиненных «содержателей»[18] и боцмана продолжить работу по приемке, с тем чтобы рассчитаться с заводом. Как отнесутся они теперь к подобному предложению, если митинг состоится тут же рядом, на берегу Копли?

Офицеры восприняли новость по-разному. Председательствующий за столом начальник XIII дивизиона строящихся миноносцев, бросая салфетку, изрек (очевидно, в неофициальном порядке):

— После пресловутого «Приказа № 1» Временного правительства я не вправе запретить или советовать кому-либо ходить или не ходить на митинг. Это дело совести каждого из вас... Что касается меня, то я, конечно, на это сборище не пойду. Надо показать всем матросам, что я не считаю такой способ подходящим для решения кардинальных проблем вроде вопроса о продолжении войны или изъятия собственности у помещиков и фабрикантов.

Ничего нового в этой декларации не было, так как за полтора месяца, прошедших с момента февральской революции, все подчиненные не раз имели возможность ознакомиться с основами политической платформы нашего начдива. Вот почему, почтительно встав, мы молча проводили могучую спину капитана 1‑го ранга Шевелёва, удалившегося в свой служебный кабинет.

Молодежь, с нескрываемым ликованием встретившая падение дома Романовых, предпочитала в подобных случаях отмалчиваться прежде всего из-за полной неграмотности в политических и социальных вопросах, от которых ее отгораживала вся система предшествующего воспитания и образования. Однако порой приходилось выслушивать махровые сентенции некоторых старших сослуживцев.

Не успела закрыться дверь за главным начальством, как всеми ненавидимый за нетерпимость к любой форме либерализма и за животную ненависть к матросам старший офицер «Изяслава» Алданский прошипел, абсолютно не обращая внимания на присутствие вестовых:

— А я пойду на площадь! Но не сегодня, а когда наших дорогих товарищей большевичков будут вешать на фонарях. А что этот день скоро наступит, я не только верю, но и знаю. Знаю абсолютно точно.

При этом он вызывающе посмотрел на другой конец стола, где располагались упорно молчавшие младшие офицеры.

Молодой инженер-механик, числившийся среди нас «политиком», так как состоял в «ревельском отделении офицерского союза» и робко проповедовал идеи эсеров, покраснел до корней волос, но не рискнул лезть в словесную перепалку. Все остальные тоже воздержались, так как твердо знали одно: Алдайский — крайний монархист, способный на всякую подлость, и своими собственными руками готов вешать не только матросов, но и любых не согласных с ним оппонентов. Ни один из присутствующих на завтраке не поднял брошенную перчатку, все разошлись молча, с брезгливой миной на лицах.

...Когда молодой офицер получает ответственную должность на только что достроенном корабле новейшего типа, когда ему предоставляются полные — даже иногда чрезмерные — самостоятельность и доверие, а в то же время военная и политическая обстановка требует срочного ввода корабля в строй, тогда этот молодой офицер неизбежно заболевает убеждением, что его корабль самый лучший, самый красивый в мире.

Он лезет из кожи, чтобы оправдать доверие; он старается двадцать четыре часа в сутки выполнять свои служебные обязанности с особым рвением, пытаясь подтянуться к уровню знаний и авторитета своих старших и более опытных боевых товарищей; он способствует быстрейшему вводу в строй любимого «шипа», одновременно мечтая о том, чтобы как можно скорее потускнели его слишком новенькие звездочки на погонах. И если в этот период, на беду старательного мичмана, он не попадает в сферу непосредственного влияния такой партии, которая знает, во имя чего и в интересах кого собираются использовать этот новенький корабль, то он довольствуется общими патриотическими идеями о защите отечества и своего народа и, отдавая все силы на выполнение профессионального долга, наивно верит в то, что находится «вне политики».

Так было и со мной весной 1917 года.

После завтрака у дверей моей каюты собрались «орлы» — старшие унтер-офицеры сверхсрочной службы, воевавшие на миноносцах с лета 1914 года. Все они были артистами — каждый в своей области. Самым знающим среди них — после боцмана — был солидный, медлительный и уже пополневший подшхипер Коломийцев — он больше всех помогал своему желторотому командиру.

Всей группой двинулись к главному заводскому складу, который на матросском жаргоне именовался «Мюр и Мерилиз»[19]. А через полчаса продолжилась кропотливая процедура приемки бесконечной номенклатуры, во время которой надо было и самому учиться, и делать вид, будто ты руководишь своими подопечными. Кроме того, иногда приходилось смотреть сквозь пальцы на некоторые не совсем законные махинации ловких и испытанных в подобных фокусах содержателей, тем более что в итоге все шло на благо любимого корабля. Моральным оправданием такого попустительства служило то, что технике и методам приемки от заводов не обучали ни в одном из морских учебных заведений, а... ошибиться всякий может.

Поведение сторон (вторая состояла из кладовщиков и младших бухгалтеров верфи, отборных ветеранов, некогда прослуживших полжизни на том же флоте) определялось древним, как само судостроение, обычным правом: корабельные содержатели во главе с боцманом старались получить обусловленное договором и прихватить сверх того все, что плохо лежит, но может пригодиться в судовом хозяйстве. Заводские церберы старались недодать положенное или подсунуть некондиционные предметы снабжения. Вот почему временами обстановка крайне обострялась и виртуозная матерщина, казалось, грозила вот-вот перерасти в рукопашную.

В один из очень конфликтных моментов, когда абсолютно неясно было, как утихомирить старых моряков, каждый из которых годился мне в отцы, в ворота склада просунул голову салажонок с «Гавриила», звонко крикнул: «Бабушка приехала! Митинг в малярном цехе!» — и так же внезапно исчез. Очевидно, он был послан в качестве форзейля[20] для оповещения во все заводские закоулки.

Сообщение салажонка разрядило напряжение, как струя из брандспойта. Стараясь быть возможно более солидным, я подал команду:

— Приостановить приемку! Все на митинг!

Повторять не пришлось, новая ситуация устраивала всех присутствующих на складе. Еще через минуту наша группа взгромоздилась на железнодорожную площадку (подобие дрезины), при помощи которой содержатели доставляли принятые вещи на корабль, стоявший у достроечной набережной. Естественный уклон к гавани позволял катиться под горку без всяких усилий или механизмов. Наоборот, при помощи вымбовки, используемой в качестве примитивного тормоза, временами приходилось стопорить, чтобы с ходу не свалиться в бухту.

Надо сказать, никакого помещения малярного цеха пока еще на верфи не существовало. Мы остановили дрезину перед воротами огромного здания в лесах, запроектированного в качестве «главного сборочного», но еще не законченного постройкой. В одном из его углов бездомные заводские маляры устроили себе временное пристанище.

Когда наша компания, запыхавшись, наконец пополнила собой многолюдное собрание и осмотрелась вокруг, то оказалось, что митинг давно начался, а общая его картина была далеко не обычной.

Ретивые организаторы торжественной встречи избрали этот форум с определенным расчетом: апрель оказался довольно прохладным, и опасение потерять многих слушателей, собрав их на свежем воздухе, было вполне основательно.

Однако помещение было все же слишком оригинальным. Земляной пол без какого-либо покрытия, высоченные кирпичные, совершенно голые стены, огромные проемы для будущих окон, прикрытые редкими досками, пропускавшими тусклый, рассеянный свет. Кое-где валялись в песке бракованные отливки для поковки, выброшенные из других, действующих цехов.

Над густо пахнувшим скипидаром малярным углом вовсе не было перекрытия, и сквозь голые стропила виднелось еще хмурое весеннее небо и веяло потоками холодного воздуха с изредка падающими снежинками.

Наиболее своеобразным являлся импровизированный помост для почетной гостьи и доморощенных ораторов.

Устроители митинга догадались использовать большое и грубо сколоченное сооружение, стоявшее вдоль одной из стен и напоминавшее верстак для холодного гнутья труб. Так вот, на него взгромоздили новенький письменный стол на точеных рояльных ножках, а сзади приладили роскошное кресло с непомерно высокой спинкой, явно заимствованное из кабинета одного из директоров.

По краям этого престола, воздвигнутого для «бабушки», оставались две небольшие площадки в виде карнизов, с которых и выступали ораторы, придерживаясь за край стола, с тем чтобы чувствовать себя более уверенно.

Суетливыми усилиями свиты «бабушку» водрузили в роскошное кресло; по обе стороны замерли со сценической торжественностью — не то в качестве пажей, не то чинов почетного караула — два матросика в совершенно новом, слишком уж выутюженном обмундировании.

В довершение всего какой-то идиот додумался надеть на голову «бабушке» матросскую ленточку[21] (если не ошибаюсь, с именем крейсера «Рюрик»). Но так как высокая гостья боялась простуды в нетопленном помещении с дырой в потолке, то голова ее и плечи были предусмотрительно укутаны белым пуховым платком. Черная ленточка с золотыми литерами, перекрывавшая лоб поверх платка, обрамлявшего бледное старческое лицо, выглядела не только нелепо — она очень напоминала «венчик» из похоронного обрядового убранства, придавая гостье вид покойницы. Неподвижность «бабушки» только подчеркивала это впечатление.

Но бестолково суетившиеся организаторы митинга, очевидно, были очень довольны всем происходящим и особенно собой. Они, как заправские клакёры, аплодировали после каждой фразы, удачно или неудачно изреченной «бабушкой» или ораторами, и демонстрировали неподдельный и стихийный энтузиазм масс.

Верстак имел изрядную высоту — возможно, он был специально поставлен на колодки, — во всяком случае, ботинки выступавших приходились на уровне голов слушателей. Весь ковчег с «бабушкой» и декоративными моряками как бы плавал над собравшимися.

В простенке за возвышением и по бокам его — ошую Брешковской — плотно грудились фигуры в котелках с «гаврилками» [22]. Все как будто на одно лицо. Это администрация завода, начиная от директоров и инженеров, вплоть до младших делопроизводителей. А одесную почетной гостьи расположились офицеры со строящихся кораблей.

Для полного ансамбля не хватало только Александра Федоровича Керенского, но тот, как оказалось, еще накануне вечером умчался экстренным поездом в Петроград, сославшись на неотложные дела. Поэтому в Ревеле Керенский промелькнул, как комета (хотя успел произнести около семи речей). Может статься, сквозь медь духовых оркестров и витиеватые дифирамбы сочувствующих ему ораторов он почувствовал некоторые симптомы настроений кронштадтских и гельсингфорсских моряков Балтийского флота, которых министр-социалист очень недолюбливал.

Такое предположение вполне допустимо, несмотря на то что первое время в местном Совете преобладало влияние эсеров и меньшевиков, все же с каждым днем все большее число сознательных рабочих, матросов и солдат гарнизона переходило на платформу большевистской партии.

Однако есть еще более веский довод, вскрывающий причину ретирады Керенского в Петроград. Дело в том, что 4 апреля В. И. Ленин выступил со своими «Апрельскими тезисами», послужившими исторической вехой для нового направления всего революционного движения. Где уж тут было до агитации за продолжение войны, когда вождь пролетариата дал установку: «Никакой поддержки Временному правительству» — и ее с энтузиазмом подхватили широкие массы.

Впрочем, несмотря на отсутствие светила, которое должно было озарять все вокруг и воодушевлять каждого на продолжение войны, тень Керенского все-таки незримо присутствовала в цехе, потому что все делалось на редкость бестолково. А выступавшие ораторы пустой и громкой фразой старались подменить обсуждение и разъяснение самых насущных проблем.

Никакого подъема, а тем более энтузиазма среди присутствующих не чувствовалось. Почти два месяца туманных разговоров и многообещающих речей о завоеваниях революции без каких-либо практических шагов со стороны Временного правительства начали не только надоедать, но и раздражать рабочих и крестьян, в шинелях и бушлатах бесцельно гибнувших на фронтах и флотах или впроголодь и непроизводительно проводивших время в оскудевших деревнях и на полуразрушенных заводах.

Путаные, а то и злонамеренные, провокационные выступления меньшевиков и эсеров, борьба этих лжесоциалистов не столько за принципы, сколько за власть создавали хаос не только в мыслях людей, но и в экономике государства, и без того обессиленного почти трехлетней войной, безответственной администрацией и бездарными правителями. В этих условиях, выгодных отечественной реакции и врагам русского народа за рубежом (считая и тех, кто числился в рядах правящих партий так называемых «союзников»), все свелось для широких масс к двум политическим платформам. Одна: «Да здравствует Временное правительство и война до победного конца!» — и другая, противопоставленная ей большевиками: «Вся власть Советам и долой империалистическую войну!», что последовательно приводило к передаче земли хлеборобам и к экспроприации частной собственности на средства производства.

И в этот день, в общем, выступления велись вокруг двух основных позиций, однако с решительным перевесом защитников эсеровских и меньшевистских посулов.

Очередной оратор оказался тертым калачом. Не замечая скептических реплик или делая вид, что не слышит их, он продолжал свою гладкую речь так, будто перед ним были только единомышленники. Аплодисменты кучки служащих он принимал признательным наклонением головы как от представителей всех присутствующих.

Из расспросов соседей выяснилось, что мы пропустили первых ораторов — «братишку» и «окопного солдатика», явно состоявших на содержании партии эсеров. По словам соседа, оба выступления: «Сплошная липа, хорошо еще, что целы остались...»

Очевидно, после эмоционального воздействия матросика и солдатика кто-то должен был разбить в пух и прах лозунги большевиков. Но поскольку спектакль не удавался, в качестве тяжелой артиллерии предстояло выступить самой Брешко-Брешковской.

«Бабушка» оказалась перед необходимостью подменить министра-социалиста в части дирижирования хором, поющим гимны в честь продолжения войны.

После длительных стараний доброхотов, силившихся навести порядок и добиться тишины, но своим шипением еще больше мешавших слушать, стало возможно в ближайшем расстоянии от верстака разобрать прерывистый, но еще довольно твердый старческий голос:

— ...Если бы мы перестали воевать — прощай наша свобода. Прощай наша земля. Прощай наше будущее... Разве для того вы страдали и делали великую всероссийскую революцию?.. Мы не одни страдаем, граждане. Демократии всех стран страдают. Страдают французы, страдают англичане и итальянцы...

...В Петроград приехали три англичанина и три француза, депутаты от рабочих. Они пришли к нам и говорят: «Русские люди, помогите. Что же вы нас оставили...»[23]

Несмотря на весьма почтенный возраст (ей исполнилось семьдесят три года), перенесенные в прошлом лишения и утомление от обилия митингов, «бабушка» все же была в весьма боевом настроении. Она воинственна призывала:

— Удвойте вашу энергию, готовьте больше снарядов!..

На вопросительный выкрик одного из слушателей:

«А как же насчет социализма?» — она, не задумываясь, ответила:

— Социализм — это улита, которая едет, когда-то будет... а пока что надо воевать за свободу...

Это был вызов, так как сама Брешковская ни словом не обмолвилась о социализме, о будущем революции, упорно твердя только о необходимости продолжать войну и поддерживать Антанту. В то же время она отлично понимала, что заданный вопрос не являлся частным, а выражал обостренный интерес к проблеме, особенно насущной для стоящих перед ней рабочих и матросов.

Характерной для выступления «бабушки» была спекуляция на патриотизме и на извращенном толковании революционных определений и понятий:

— Граждане, мы, как народ великий, как народ могущественный, как народ смелый и как народ честный, мы от общего дела демократии отказаться не можем. И раз мы стоим за Интернационал, за то, чтобы рабочие друг другу руки протягивали, так как же мы бросим их одних (то есть союзников) там расправляться с немцами?

Закончила Брешковская эту расчетливую ложь выкриком: «За землю и за волю! Ура!» — так и не разъяснив, почему мировая демократия и Интернационал вовсе не включают в свой состав немецкий, австрийский, турецкий и другие народы, втянутые в империалистическую бойню против Антанты.

Последний ее лозунг был рассчитан на аплодисменты, и она их дождалась, но никакой связи этот старческий выкрик с ее выступлением не имел, так как она ни слова не упомянула о земле.

«Бабушка» говорила, не вставая, в меру своих сил, а для такого огромного помещения этих сил явно не хватало. Вероятно, более половины присутствующих ее не слышало. Однако и «ура» и аплодисменты были дружными. Это аплодировали ее революционному прошлому и той ее популярности, которую в те дни с особой силой всеми правдами и неправдами подогревали эсеры.

Последующие ораторы дули в ту же дуду, не получая организованного отпора, кроме критических замечаний в виде отдельных выкриков.

А между тем народу все прибывало и собралось довольно много не только с верфи Беккера, но и явившихся вместе с семьями с Русско-Балтийского, Ноблесснера и других ближайших заводов. Однако из-за обширной площади цеха особой тесноты не чувствовалось и при желании на ней можно было бы разместить вдвое большее число людей. Ясно было, что ездившие в город вчера не захотели вторично слушать столичных гостей.

Хотя «бабушка» служила как бы фокусом общего любопытства, все же по отдельным репликам и замечаниям становилось ясно, что наибольший интерес возбуждал приезд иностранных делегатов, выступление которых ожидалось с нетерпением. В Ревель, официально именуемый «Крепостью Петра Великого», зарубежные гости заглядывали очень редко, если не считать английских моряков с подводных лодок или почтенных адмиралов, приезжавших подбадривать своих союзников, пытавшихся после революции выйти из-под контроля. Теперь, когда «бабушка» объявила о приезде представителей от рабочих из-за границы, интерес к ним поднялся до самого высокого градуса. Между тем на импровизированную эстраду был выпущен своеобразный гибрид: лейтенант во французской форме, отрекомендованный как временно исполняющий обязанности главы военно-морского ведомства, — В. И. Лебедев.

Пожалуй, выступление этого временного министра Временного правительства было самым неудачным и даже карикатурным. И не столько потому, что он не сказал ничего нового, сколько потому, что появился на трибуне в форме лейтенанта французской службы, которой явно гордился.

Этот невзрачный, но выутюженный франко-росс, сверкающий до блеска начищенными желтыми крагами, скорее всего напоминал манекен из витрины парижского магазина военного обмундирования.

Такими же прилизанными и приглаженными оказались его мысли. Ни одной из числа волновавших народ. Набор стандартных цитат из эсеровского арсенала, густо пересыпанных местоимениями «я» и «мы». Немногие из присутствующих знали, что этот ярый социал-оборонец, будучи в эмиграции, в 1914 году вступил добровольцем во французскую армию. Однако трудно было понять, почему он, возвратившись на родину, временно вынесенный событиями на высокий пост управляющего морским ведомством, продолжал красоваться в защитном костюме хаки и в пилотке лейтенанта французской армии. Воз-можно, это являлось демонстрацией верности Антанте, но вероятнее всего выражало желание хоть чем-либо выделяться из окружающей среды, так как ничем другим похвастаться он не мог.

Лебедев настолько явно рисовался и любовался самим собой, что не замечал общего недоумения, которое вызывал у слушателей. В цехе усилились бесцеремонные разговоры и ехидные выкрики. Впрочем, у оратора явно проскальзывала дополнительная забота. Стараясь подражать Керенскому и жестикулируя одной рукой с зажатой в ней кожаной перчаткой, Лебедев все время балансировал, судорожно цепляясь другой рукой за угол стола, чтобы не сорваться с узкого карниза верстака.

Спасибо на том, что он еще не забыл свой родной язык...

С того дня прошло много времени, и сейчас трудно воспроизвести все, что говорил русский министр во французском обличии. Но помню хорошо, что его выступление сводилось к штампованным фразам относительно обязательств перед союзниками; о том, что молодой республике угрожает анархия, якобы провоцируемая большевиками; что только безоговорочная верность Временному правительству спасет страну и что ее будущее определит всенародное вече, то есть Учредительное собрание. То же самое мы ежедневно читали на первых страницах ревельских или приходящих из Питера эсеровских и меньшевистских газет, все это давно навязло в зубах и категорически отвергалось сознательными судостроителями и матросами, как только разговор заходил «о политике».

Не совсем удобно признаваться в этом спустя столько лет, но мне лично оратор был противен не только из-за высказываемых им идей и подчеркнутой манеры отмежевываться от родины («Я из Парижа, где приходилось краснеть за братание русских солдат с немцами» или «Мы в неоплатном долгу перед доблестными союзниками» и т. д.), но и по чисто профессиональному мотиву: совершенно не укладывался в голове тот факт, что нашим флотом управляет армейский лейтенант, да еще французской службы.

Однако аудиторию, почти наполовину состоявшую из моряков, причем со стажем побольше моего, и из старых рабочих, эта сторона дела абсолютно не волновала.

Для них вопрос о войне и мире был главным. Точнее, они ждали прекращения войны и заключения мира.

«Котелки» аплодировали Лебедеву, следуя движению главного директора завода. Но в громадном помещении цеха эти полсотни хлопков звучали как-то бледно или, пожалуй, даже иронически, так как подчеркивали мрачное безмолвие тысячи остальных присутствующих.

Последние не устраивали обструкций, но и не оставались инертными. Русско-французскому лейтенанту приходилось периодически глотать саркастические реплики или ехидные вопросы:

— Если воевать охота, сам и воюй!

— Мы союзникам ничего не должны, а если ты должен, ты и отдавай!

— Сам-то сколько времени в окопах вшей кормил?

И уже совсем некорректно прозвучало громкое предложение одного из морячков: «Катись колбаской по Малой Спасской!» — тем более что, несмотря на возмущение «бабушки» и ее свиты, оно сопровождалось одобрительным гулом и смехом значительной части присутствующих. Так достаточно выразительно определилось настроение большинства.

Заправилы митинга оказались перед необходимостью спасать положение, в результате чего, пошептавшись с Брешковской, один из них объявил, что следующим оратором будет делегат от французской социал-демократической партии.

Наконец наступила долгожданная очередь подлинного француза.

Затихли говоруны, непочтительно болтавшие во время выступления временного министра, и установилась выжидательная тишина, однако очень скоро выяснилось, что те самые распорядители, которые догадались соорудить подобие трона для «бабушки», не сообразили организовать перевод выступлений иностранных гостей.

Небольшого роста, в скромном пиджаке, открыто смотрящий прямо в лица своих слушателей, француз положил свою кепку на стол и начал очень эффектно — ведь иначе он не был бы подлинным представителем своей нации. Он громким, митинговым голосом бросил русским товарищам приветствия, донесенные с далеких берегов Сены:

— Vive la Revolution russe! — И затем: — A bas le monarchisme et le tsarisme!

Перевода этих фраз не потребовалось, их смысл сразу дошел до сознания всех присутствующих. Этим началом оратор в один миг завоевал симпатии слушателей и был вознагражден бурными аплодисментами и приветственными возгласами.

Однако в последующем, несмотря на то что оратор говорил четко и относительно медленно, аудитория безмолвствовала. Дело было не только в отсутствии перевода. Чувствовалось, что сам выступавший говорил без видимого подъема или энтузиазма. Красивые и закругленные фразы на красивом языке воспринимались в недостроенном цехе бесстрастно, не производя впечатления на присутствующих.

(Забегая вперед, скажу о том, чего я тогда, конечно, не мог знать: содержание речи, навязанной партийным руководством, внушало самому оратору серьезные сомнения. Еще до митинга в Копли-лахт француз неоднократно замечал, что призывы к продолжению войны здесь, в обновляющейся России, не встречали сочувствия. А текст речи, изготовленный еще в Париже, заученный на память к моменту высадки в Архангельске и сейчас лежавший в кармане пиджака, прошел не только цензуру, но и соответствующие департаменты военно-пропагандистской машины союзников.)

Итак, девяносто процентов слушателей не понимало французского языка и только догадывалось, что он не случайно оказался в свите «бабушки». Директора́ не в счет. Не на них был рассчитан монолог гостя, потому что кто‑кто, а они не нуждались в призывах за продолжение войны.

— Подскажи, мил человек, чего это он лопочет? — обратился довольно громко к аккуратному лейтенанту российского флота с красным бантом в петлице шинели оказавшийся рядом усатый, почтенного вида рабочий, строго глядевший сквозь стекла стальных очков. Складной метр в нагрудном кармане и вся солидная повадка выдавали в нем мастера.

— Как вам сказать? — вполголоса, чтобы не мешать другим, отозвался моряк. — Вроде как бы упрекает, что русские после революции не так охотно воюют... Что боши — это, значит, немцы — отнимут все завоевания революции...

— Ну, такие песни мы слышали уже не впервой. Значит, война до последней капли крови русского солдата, так получается? — не то презрительно, не то иронически сказал мастер и сплюнул.

Флотского лейтенанта вдруг охватило беспокойство. Он судорожно сжал руку своей нарядной жены, прислонившейся к его плечу, и, видимо, решил, что лучше не ввязываться в роль переводчика. Ведь большинству матросов и рабочих вряд ли понравятся речи гостей...

Но благие намерения приходят слишком поздно. Близко стоявшие слушатели, явно беспомощные в попытке понять француза и наблюдавшие любезную подмогу офицера, потянулись к нему и кто шепотом, кто громко стали уговаривать продолжать перевод. Кольцо упрашивающих уплотнялось. И конечно, среди них не было ни котелков, ни офицерских фуражек.

Именно знание иностранных языков во все прошлые времена неизменно подчеркивало одно из преимуществ кадрового офицера, дворян и других представителей привилегированных классов. Больше того, подобная привилегия являлась как бы неотъемлемой, монопольной и пожизненной.

Можно снять погоны и вынудить сменить котелок или цилиндр на кепку; можно конфисковать и поделить имущество, движимое и недвижимое, а знание иноземного языка все равно останется при его владельце, пока у него голова на плечах.

Кто мог знать тогда, что наступит время, причем довольно скоро, и сыновья кепок и бескозырок, столпившихся вокруг лейтенанта, уже с юных лет будут довольно бегло лопотать по-английски, обучаясь ему в нахимовских, суворовских и других советских школах?!

А пока не владеющему языками приходилось идти на поклон к владеющему. Послышались реплики:

— Уважь народ, господин хороший, будь ласков... Перескажи, чего это он бухтит. Вроде как сочувствующий? А то своих говорунов мы уже наслушались — дальше некуда!

Порозовевший и немного смущенный флотский лейтенант замялся, подыскивая уважительный предлог, чтобы уклониться от высокой чести, но неожиданно, вроде как ножом в спину, нанесла предательский удар его собственная жена.

— Ну, конечно!.. Ведь ты, Анатоль, отлично знаешь французский и свободно мог бы помочь... товарищам. — Чуть было не оступилась, так как это был первый случай в ее жизни, когда «людей из толпы», «из мастеровых» или «из матросни» пришлось назвать товарищами.

Лейтенантша явно заранее упивалась успехом мужа перед «товарищами», которые оказались совершенно беспомощными и просят — да, да, сами просят! — им помочь.

Откуда ни возьмись появились доброхоты. Кто-то даже подхватил лейтенанта под локотки.

— Пожалуйте сюда, ваше благородие... Становись на эту поковку, не беда, что с брачком... Можно сказать, для пьедестала годится! И тебе виднее, и нам слышнее. Шпарь!

Поднятый волей судеб над толпой почти на полметра, глотая слюну, вначале волнуясь, а затем все увереннее лейтенант стал переводить вполголоса слова французского социалиста. Прислонившись к мужу, чтобы придать ему устойчивость, и незаметно пожимая руку для морального поощрения, жена офицера с гордостью оглядывала окружающих.

Забавная деталь: у лейтенантши на высокой шелковой шляпке, отороченной по нижнему краю мехом, кокетливо торчало фиолетовое перо, искусно изогнутое вверх наподобие вопросительного знака. Колыхаясь при каждом движении модницы, этот вопросительный символ двусмысленно красовался в вышине и как бы ставил под сомнение все относящееся к владелице шляпки и к ее супругу.

Если верить словам переводчика, француз пока не столько говорил о будущем, сколько осуждал проклятое прошлое и его главного виновника — афериста-царя.

— L’affaire du Tsar est faite![24]

Буквального перевода и в данном случае не требовалось, тем более что слушатели давно знали о провале политики проклятого царизма, — они сами приложили к этому руку всеобщей забастовкой и ликвидацией сопротивлявшихся жандармов и юнкеров. В этом месте добровольный толмач запнулся, словно раздумывая, как перевести высказанную оратором мысль.

А между тем не надо было знать французский язык, чтобы почувствовать, что делегат от союзников жует надоевшую ему самому жвачку, как это было, по всей вероятности, вчера в Ревеле или позавчера в Петрограде. По поведению и взглядам пытливо следящих за ним слушателей француз все больше убеждался, что от него ждут другого. И постепенно это другое — то есть скорейшее окончание мировой войны — становилось ему понятнее и ближе, нежели то, о чем твердили его компаньоны во главе со зловещей старухой.

Эта метаморфоза происходила пока что только внутри — под влиянием всего увиденного в России и под влиянием реакции каждой новой аудитории. Однако связанный партийным поручением и все еще находясь в плену полученных наказов и официальной пропаганды, француз еще не созрел для полной ревизии тех идей и лозунгов, с которыми выехал из Парижа.

Конечно, подобное внутреннее состояние не могло не сказываться на характере и интонациях выступления, лишенного всякой убежденности. И, конечно, это не могло остаться незамеченным со стороны жадно старавшихся понять его русских товарищей.

А лейтенант тем временем все продолжал усугублять свою ошибку. Он с чрезмерной добросовестностью старался поточнее подбирать слова и обороты, чтобы как можно меньше уклоняться от оригинала. Следствием его стараний было множество запинок, всяких «э‑э», «так сказать» и прочих мусорных слов, которые вынуждали переводчика отставать от оратора.

Неожиданно после очередного «э‑э», выдавленного из себя лейтенантом, стоявший поодаль матрос с «Гавриила» бесцеремонно изрек: «Муть!» — и вроде как бы плюнул с досады.

— Где тут Цыганков?.. Он же на «Учебном»[25] во Францию ходил, должен разбираться.

Через минуту на другой валявшейся в песке бракованной отливке вырос унтер-офицер Цыганков и без задержки включился в параллельный перевод. Однако метод гавриильца оказался совершенно иным.

Бойкий морячок предельно упрощал и укорачивал выступление гостя и, несмотря на то что сам понимал не так уж много, ухитрялся не отставать от француза, а иногда даже опережал и дополнял его.

Уязвленный такой примитивной конкуренцией, офицер стал еще больше запинаться. А перевод французской речи матросом продолжался без задержек и выглядел приблизительно так:

— Говорит, значит, что пролетариат теперь может издавать свои манифесты! — (На самом деле француз сказал: «La mission du proletariat est manifeste»[26].)

В таком же духе шло продолжение:

— Амба всем фабрикантам и буржуазии!.. Факт!.. Обратно, агитирует за коммуну... потому как империализму хода нет!.. Значит, теперь Интернационал на мази, потому как все стали камрады и демократия сейчас — будь здоров!.. Опять же, говорит против милитаризма!.. Одним словом, эксплуатации тоже амба, потому буржуазии сейчас стоп, а скоро будет полный назад!..

Цыганков вдохновенно подправлял и редактировал оратора так, как подсказывало ему страстное желание обрести подлинного союзника не в войне с немцами, а в революционной борьбе с реакцией и особенно с заправилами сегодняшнего митинга.

И именно благодаря этому вольному пересказу переводчик получал некоторые знаки поощрения от своих слушателей (вроде «шуруй на полный!») и число их все росло и росло за счет перебежчиков из сферы влияния педантичного офицера. А Цыганков, увлеченный успехом, импровизировал вдохновенно и довольно часто искажал смысл доносящеюся с трибуны на сто восемьдесят градусов. Не улавливающая своеобразия перевода аудитория была довольна.

В конце концов смущенный лейтенант, потеряв весь свой апломб, остался почти один возле своей разъяренной супруги. Продолжать в этих условиях перевод было явно нелепо.

— Пойдем, Анатоль, здесь нас не понимают, — прошипела жена, стаскивая мужа с импровизированной трибуны, и, гордо подняв голову, стала энергично проталкиваться к выходу, оставляя поле боя.

Почти никто, однако, не обратил внимания на уходящую пару. Все целиком были поглощены выступлением француза и его бойкого толмача.

И только изогнутое вопросительным знаком перо на шляпке лейтенантши, кивая то направо, то налево и как бы плывя над головами собравшихся, показывало движение к выходу незадачливой четы.

Теперь, когда остался только один, но «свой в доску» переводчик, француза слушали еще более благожелательно и почти каждый период его речи, разъясняемый лаконичным примечанием Цыганкова, награждали аплодисментами.

Наконец представитель союзной Франции с явным облегчением добрался до благополучного конца заданного ему текста. Он замолчал как-то вдруг, будто из него вышел весь воздух. Однако истинный француз, эффектно начав речь, должен был эффектно ее и закончить.

Крепко вцепившись в угол стола, оратор приподнялся на цыпочки и, выкинув другую руку вперед, выкрикнул:

— Vive la Republique! — А затем, впервые использовав русские слова, закончил возгласом: — Война до побэдний конца!

Наступила томительная и недоуменная тишина.

Опустились тысячи рук, готовых к овациям.

Не помогли ни запоздавшие и жидкие хлопки «бабушкиной» свиты, ни солидное похлопывание директоров и офицеров. Эта зловещая тишина лучше всего продемонстрировала истинное настроение митинга. Безмолвное непринятие призыва к продолжению войны было хотя и стихийным, во абсолютно единодушным.

Смущенный француз, ожидавший общего одобрения, только в этот момент окончательно понял, что оказался на границе между двумя враждебными классами и невольно сделался рупором буржуазного меньшинства, в то время как вот эти его русские товарищи ждали от него, помимо слов, еще больших усилий, направленных для достижения всеобщего мира.

Переводить концовку оратора, конечно, не потребовалось. В наступившей тишине раздался громкий и недоуменный голос обескураженного Цыганкова:

— Скажи пожалуйста! Пока говорил по-французски, получалось вроде правильно... А как перешел на русский, обратно все напутал.

Старый мастер медленно изрек:

— Начал за здравие, а кончил за упокой! — И стал пробираться к выходу.

За ним потянулись остальные, не обращая внимании на протесты «бабушкиных» зазывал.

Несмотря на срыв митинга, на следующий день в ревельских газетах появились победные реляции и отчеты.

Так было в десятых числах апреля 1917 года, когда на митинге в пригороде Ревеля Копли-лахт большевики еще не могли противопоставить главным силам реакции своих подготовленных агитаторов. Однако все расширяющееся революционное движение рабочих и крестьян, руководимое великим Лениным, последовательно привело к тому, что после полугода огромных усилий и немалых жертв в октябре того же года большевики завоевали власть не только в Ревеле, но и во всех опорных пунктах страны.

Цыганков и его единомышленники, участвуя в борьбе на два фронта — против немецкого империализма в боях за Рижский залив и против обманутых отдельных армейских частей, еще поддерживавших Временное правительство, — стали членами партии, шедшей в авангарде масс, борющихся за социализм.

Прошло еще немного времени, и мы узнали, что французский делегат не без пользы для себя выступал на митинге в Копли-лахт, так как оказался в рядах Коммунистической партии Франции, в то время как Лебедев, Брешковская и Керенский вместе со своими почитателями были выброшены на мусорную свалку истории.

———

ДАШНАКИ ТЕРЯЮТ СВОЕГО ФЛАГМАНА

В декабре 1917 или в январе 1918 года (сейчас точно не помню, когда начали устанавливаться официальные взаимоотношения Советской власти с так называемым Закавказским комиссариатом) я неожиданно получил письмо из Тифлиса.

Писала сестра. Оказавшийся в Петрограде друг детства Шура Маркозов — армейский офицер военного времени, очень отважный и культурный человек — вложил вопль моей сестры в другой конверт и надписал так лаконично, как если бы я состоял командующим флотом:

«Гельсингфорс. Балтийский флот. Мичману (такому-то)». К чести «Службы связи Б. М.», письмо было мне вручено через два или три дня.

В приписке говорилось, что мой друг вынужден был уехать с фронта потому, что фронт развалился, а его рота разошлась по домам, вследствие чего в данное время он занимается охраной одной беззащитной дамы и ее имущества[27].

Из дома шли горестные сведения. Дело в том, что со времени ухода «Изяслава» из Ревеля в Рижский залив я лишился возможности помогать матери и сестре. Гельсингфорсская почта не принимала переводов в Закавказье. Препятствием служила чересполосица и запутанность в дензнаках («романовские», «керенки», «закавказские», а позже «нефтяные» — т. е. бакинские, грузинские и армянские — не котировались в Гельсингфорсе), но главной помехой была антисоветская политика Закавказского комиссариата (позже реорганизованного в сейм), добившегося отрыва от Российской республики и «автономии» под эгидой представителей США.

Горько было читать строки о том, как город захлестывает волна грубого шовинизма, насаждаемого грузинскими меньшевиками и конкурирующими с ними азербайджанскими мусаватистами и армянскими дашнаками.

Пока Кавказский фронт медленно распадался, но еще удерживался на территории Турецкой Армении, пока С. Шаумян, представляя Советскую власть, призывал сейм решить национальную проблему на основе ленинских принципов пролетарского интернационализма, было еще время консолидировать здоровые силы и создать жизнеспособную федерацию. Но это означало бы союз с РСФСР, на что категорически не хотели идти меньшевики всех национальностей и их зарубежные «покровители».

Еще формально заседал Закавказский комиссариат, а грузинские меньшевики потребовали от служащих — русских или армян — в двухмесячный срок сдать государственный экзамен для ведения делопроизводства на грузинском языке.

Затея с экзаменами нужна была грузинским меньшевикам, чтобы отсеять русских, армян и азербайджанцев. Однако увольнение с работы одновременно означало потерю продовольственных карточек и даже права жительства в Тифлисе. Для моих родных, которых уже внесли в проскрипции, так как «сын служит у большевиков, да еще во флоте», надвигалась катастрофа. Мать была больной старухой, а ее дочь — днем счетоводом, а вечером — домохозяйкой. Они проживали в маленькой каморке под горой святого Давида Мта-Цминда и не имели других средств для существования.

Такие письма еще можно читать, когда сам находишься в аналогичных условиях. Но дело в том, что адресат в это время наедался до отвала, был хорошо одет и жил в теплой каюте. В подобных случаях любому сыну трудно глотать флотский борщ за обедом, когда хлеб на столе кажется нарезанным нелепо большими кусками и в количестве, превышающем потребности самых жадных членов кают-компании.

А флот еще жил колоссальными запасами Свеаборгских складов и почти ни в чем себе не отказывал.

Я показал письмо командиру и секретарю судового комитета. Сказал, что, так как давно не посылал родным денег, имею небольшое накопление, золотые запонки и часы, почему прошу отпустить на два-три дня в Петроград с тем, чтобы попытаться отослать все это домой через приятеля, переславшего письмо.

Получил я не только разрешение, но и почти фиктивную командировку, с тем чтобы воспользоваться казенными «литерами» (проездными документами).

Надо полагать, что это происходило в последних числах декабря 1917 года, так как запомнился мне один из доводов командира — В. Е. Эмме: «В Брест-Литовске делегации подписали перемирие. Очевидно, скоро и войне конец. Да и лед в Финском заливе такой еще крепкий, что не очень развоюешься. Успеете съездить!»

Еще с периода приемных испытаний «Изяслава» в Ревеле у нас была бесконечная, бюрократическая распря с Глакором[28] по вопросу о месте расположения переключателей артиллерийских приборов.

«Вряд ли вы добьетесь разрешения на перенос переключения поста, но хоть испортите настроение старым перечницам. Составьте сами себе предписание и отношение в Артуправление Глакора. Ну, а затем, посылайте деньги матери; только не советую связываться с какими-либо комиссионерами или маклерами. Долго не задерживайтесь. Желаю удачи!»

И вот автор в чистеньком вагоне Финляндской железной дороги. Топят. Но в буфетах на станциях — хоть шаром покати.

Раза два — проверка документов морскими патрулями.

Один раз — Финской Красной гвардией.

Сразу же схлопотал нечто вроде выговора от старшины первого обхода.

«А где штамп с разрешением Центробалта?»

Я даже не знал, что такой нужен.

Рассказал все честь по чести, включая дело с мамашей. Не задержали.

С Финляндского вокзала — в Адмиралтейство.

Питер какой-то непривычный. Знакомый и в то же время — новый.

За два-три дня, доведя до бешенства одного из старых олимпийцев Глакора, наконец понял, что здесь никакого решения не получу, поэтому направился в Морскую Коллегию (другое крыло Адмиралтейства) и стал ждать приема у председателя.

Иван Иванович Вахрамеев[29] принял меня не один.

В бывшем кабинете Григоровича[30] находилось еще пять-шесть матросов, которые вели жаркий политический спор, по-видимому, в связи с ходом переговоров в Бресте.

Мое появление было встречено очень недоброжелательно. Все замолкли, будто при появлении неприятельского лазутчика. Враждебность усилилась, когда узнали о цели прихода. Но когда на листе из блокнота Вахрамеева была набросана схема переключения, то он, как техник, сразу все понял и с недоумением спросил:

— Неужели такую чертовщину допустили на самом лучшем миноносце? Когда он был заложен?

— В 1915 году!

— Значит, для царя строили?! Значит, это не саботаж, а просто глупость?! Ну вот что, товарищ... сейчас, конечно, нам не до схемы приборов на отдельных миноносцах. Придет время — изменим. Не первая ерунда, которую придется исправлять после хозяйничанья Адмиралтейств — Коллегии. А вы нам лучше скажите: артиллерия корабля в порядке? Команда есть? Настроение офицерства?

На все вопросы я ответил вопросом: «А разве опять воевать будем? С кем? Ведь идут переговоры?» — и по выразительной мимике присутствующих понял вторую свою ошибку. Пришел не вовремя и вылез с нетактичным вопросом.

Поэтому быстро и четко доложил:

— Артиллерию можно приготовить в двое-трое суток. Команды — 40—45%, но больше не убывает. Офицерство против тяжелых немецких условий.

— А что можете предложить лучше?

Я промолчал.

— Ну то-то! А теперь, мичман, если не хотите выпасть из тележки, возвращайтесь срочно в Гельсингфорс!

— Есть. Сегодня же ночью выеду!

Последняя фраза явно улучшила атмосферу, и не успел я дойти до двери, как горячий диспут матросов возобновился.

В кармане лежал конверт почти недельной давности, с адресом друга детства, который в 1915 году был призван в армию прапорщиком, а сейчас проживал у какой-то пышной блондинки на правах рыцаря защитника.

Два раза ревнивая блондинка, опасавшаяся, очевидно, что могут вовлечь ее обожаемого Шурика «в политику» или увезти в Армению, разговаривала со мной весьма неохотно, через дверную щель, не снимая цепочки.

На третий раз Шурик распахнул дверь и, дав своей любимой шлепок, выпроводил ее из комнаты, напоминавшей антикварный магазин. Стало ясно, что Маркозову есть кого охранять и есть что охранять.

— Единственный путь переслать матери деньги — это армянское землячество при соборе на Невском. Кое-кому из коренных армян разрешили возвратиться на родину. Найдешь честного человека — довезет. Но предупреждаю, тертерам[31], монахам и вообще всей этой братии не давай ни копейки. Мошенник на мошеннике!

— Может, ты пойдешь со мной и поможешь? — спросил я.

— Э, нет! Мне туда по некоторым соображениям показываться нельзя! До свидания! Но только скажи, в двух словах, каким образом ты уцелел? У нас были точные сведения, что абсолютно всех морских офицеров перерезали?! Особенно там... в Гельсингфорсе!

— Сведения точные. Но меня на развод оставили!

— Как всегда — шутишь?! Прощай!

— Прощай!

Армянский собор в Петрограде. Некогда роскошный — сейчас сильно полинявший[32].

При нем апартаменты иерея.

Рядом — бывшее подворье, теперь имеющее у входа небольшую, видимо свежую, но солидную доску:

«Полномочное представительство Армянской национальной республики в России».

Во всем «представительстве», битком набитом просителями и ходатаями различных сословий и рангов, чувствовалось какое-то подозрительное напряжение. Люди не ходили, а быстро скользили по длинным и темным коридорам подворья; не разговаривали, а шушукались. Шелестели деловые бумаги, справки, удостоверения и ассигнации нескольких режимов и различных государств.

Немного присмотревшись, я понял, что нахожусь в своеобразном эвакопункте. Здесь обменивали документы на армянские, за соответствующую мзду переводя из одного подданства в другое. Тут же, за еще большую мзду, айр-сурбы[33] армяно-григорианской церкви давали советы, как выехать на родину, а более солидным клиентам вручали талоны на право проезда в специальных эшелонах, которые молодая Советская власть разрешила пропустить в Азербайджан, Грузию и Армению.

Словом, «Полномочное представительство» было не государственным учреждением (несмотря на вывеску), а подобием маклерской конторы.

Несмотря на внешнюю солидность монахов и некую величавость в походке старших иереев, здесь явно торопились провернуть возможно больше дел, околпачив возможно больше людей, как на бирже или на рынке — перед закрытием.

Несмотря на то что это маскировалось, можно было поручиться, что представительство проживет немного дней, хотя возникло совсем недавно, то есть с 31 декабря 1917 года, после специального декрета Совнаркома РСФСР по вопросу «о свободном самоопределении Турецкой Армении».

Бедные старухи армянки и два или три солдата-инвалида, бог весть когда и как попавшие в холодный Питер, безрезультатно толкались в различные двери или пытались остановить скользящих тертеров. Для них ни у кого не было времени, даже, чтобы разъяснить, как можно получить билет и пособие на дорогу.

Самым отталкивающим зрелищем, которое бросалось в глаза, было явное усилие всех зажиточных армян изменить свой внешний облик под иностранца. Клетчатые брюки из-под реглана или макинтоша, надетых поверх лисьей шубы, должны были всем, всем, всем демонстрировать американское происхождение, если не самого зангезурца или карабахца, то по крайней мере его штанов.

Глядя на нарочито оттопыриваемые мизинцы с перстнями и слушая слишком часто повторяемое «Прошу прощения дамы... господа», я невольно улыбнулся, вспомнив, как в детстве вместе с другими тифлисскими уличными мальчишками при виде подобных типов приплясывал и распевал во все горло:

...По дороге в Очимчир

едет много пассажир.

Между ними есть один

иностранец армянин!..

Не успев погасить улыбку, заметил, что являюсь объектом специального наблюдения двух служек. Совершенно очевидно, что здесь я слишком резко выделялся своим офицерским пальто и фуражкой морского образца. Еще через пять минут ко мне подошел монах в засаленной рясе и самым почтительным образом осведомился, чем он, смиренный раб божий, может быть мне полезен.

— Во-первых, я забыл язык своих предков и могу объясняться только по-русски, а, во-вторых, меня интересует один вопрос: как мог бы я переслать деньги своей матери?

Святой отец почти засветился от счастья, узнав, что я армянин, но тут же потух, когда выяснилось, что моя мать проживает в Тифлисе, а у меня не валюта, а советские дензнаки.

— Аствац![34] Ведь это Грузия! А кроме того, там «ихние» деньги не ходят, — сказал монах разочарованно. — Впрочем, подождите немного, я доложу его преосвященству.

Еще несколько минут — и я молниеносно проделал путь по иерархическим ступеням, доступный только армянскому миллионеру. Неряшливого монаха сменил эмансипированный попик с университетским значком, говоривший безукоризненно не только по-русски, но и по-английски. Грязные комнаты для обычных посетителей сменились роскошными апартаментами с хрустальными люстрами. Наконец, представленный «главному секретарю армянского представительства» в шелковой рясе, которого все величали «србазан»[35], я лично им был проведен за своеобразные кулисы из ковров, охранявшиеся церковными служками с выправкой дашнакских маузеристов[36].

В помещении без окон и дверей, сплошь завешанном изумительными коврами, в душной тишине и полумраке почему-то напоминавшем собор, хотя в нем не было никаких церковных принадлежностей, стоял посредине роскошный резной стол с двумя коваными канделябрами.

Пахло душистым воском.

В орнаментированном кресле, словно на троне, немного небрежно, но величественно сидел крепкий и благообразный армянин лет пятидесяти пяти, в отличном темно-синем костюме, на котором особенно неожиданно и ярко выделялся ввязанный в петлицу белый офицерский Георгиевский крест.

Я догадался, что стою перед бывшим начальником штаба войск Петроградского округа — Багратуни. Это заставило внутренне собраться и насторожиться: в памяти всплыли сообщения газет последних дней Временного правительства, в которых указывалось, что Керенский, недовольный начальником столичного гарнизона полковником Полковниковым, удирая из Питера на машине американского посольства с расчетом поднять казаков, георгиевских кавалеров, и другие вызванные с фронта части, передал военную власть генералу Багратуни на правах начальника гарнизона. Правда, в тот момент Александр Федорович мог передать командование с одинаковым успехом Кузьме Крючкову или Фридриху Великому, от этого ход исторических событий не изменился бы.

Шелковый архиерей представил меня генералу.

В дальнейшем, сохраняя самый благожелательный и отеческий тон, Багратуни справился о моем покойном отце, моей службе, о бедственном положении матери и так далее, упорно называя меня лейтенантом, хотя я два раза объяснял ему, что являюсь мичманом, да и то — бывшим.

Ясно было, что это вступление. Но почему мне уделяется столько внимания?

Через минуту обстановка начала проясняться.

— Знаете ли вы, лейтенант, историю своей родины? Я хочу сказать, известно ли вам о том, что Армения имела выходы к морю?

— Да, генерал, мне известно, что Киликийская Армения выходила на побережье Средиземного моря, а Великая Армения владела значительной частью черноморского берега с Трапезундом как главным портом.

— Отлично! Вы тот человек, который нам нужен...

— Вас привел к нам всемогущий!.. — воскликнул иерей.

— Меня привела сюда забота о матери, которая в беде, — огрызнулся я.

— Значит, и святая Екатерина также указывала вам путь.

— Путь мне указал Шура Маркозов, друг детства...

— Господа! Не будем спорить! Важно то, что вы здесь и что Армения нуждается в морских специалистах... Известно ли вам, лейтенант, что президент США гарантирует нам весь Трапезундский вилайет и что мы скоро будем иметь и море и флот?! А пока я вам предлагаю должность командующего горно-озерной военной флотилией, на озере Ван, где вы примете катера и суда от Кавказского фронта.

Молчание совершенно не подготовленного и ошарашенного человека было неправильно понято.

— Во-первых, по приезде в Ереван вы получите подъемные и командировочные закавказскими деньгами или валютой, так что сможете помочь своей матушке, и я надеюсь, вы будете настолько благоразумны, что увезете ее с собой из этого грузинского «рая». Во-вторых, по принятии флотилии, вам будет присвоено звание капитана первого ранга, с правами командира соединения, то есть вы станете первым армянским флагманом. И, наконец, я не вправо сейчас вам выдавать некоторые государственные проекты, так как связан словом с американскими представителями, но смею вас уверить, что вам недолго придется быть в горах и очень придется подумать о Трапезунде.

Теперь по его интонации видно было, что он не сомневался в согласии собеседника, да еще морского офицера, которому представляется возможность избавиться от пресловутых «зверств» балтийских матросов.

— Генерал! А что происходит сейчас там, на месте? По газетам понять ничего нельзя.

— Обстановка сложная, к тому же меняется с каждым днем. Кавказский фронт распадается, но есть договоренность с союзниками, что на территории Армении войсковое имущество, оставляемое русской армией, переходит к нам. Вот почему я предпочел бы, чтобы вы скорее прибыли на место.

— Но турки? Они же не будут ждать? — спросил я.

— Американцев побоятся! — пренебрежительно сказал генерал. — Вы лучше скажите, кто из армян служит во флоте?

— Только один — капитан второго ранга Гарсоев[37], очень достойный офицер, подводник, известен всему флоту после катастрофы с подлодкой (задолго до войны) в Либаве, когда он не растерялся и вел себя настолько отважно. что, собственно, ему обязан весь экипаж своим спасением. За это он получил вне очереди производство в старшие лейтенанты.

— Приятно слышать!.. А скажите, вы не могли бы взять на себя переговоры с капитаном Гарсоевым...

— Извините, но никаких подобных поручений я на себя брать не могу. К тому же он на одиннадцать лет старше меня и на столько же лет раньше произведен в офицеры. Он сам должен решать, что ему делать.

— Ясно! Считайте, что этого разговора не было. Когда можно рассчитывать на вашу готовность ехать домой?

— Генерал! Я состою на службе в Балтийском флоте РСФСР и на нелегальный уход, проще говоря на дезертирство, не пойду.

— Никто от вас этого и не ожидает. Предоставьте это нам. Советская власть декларировала самоопределение отдельных народностей и малых наций. Вы откуда родом?

— Из Карабаха.

— Вот и отлично!

— Но у меня нет с собой метрики или послужного списка.

— Это ничего! Срочно вышлите на имя србазана заявление и документ, удостоверяющий место рождения и национальность. Остальное сделает полномочное представительство, соблюдая все формальности, и вы официально сможете перейти к нам. Согласны?

— Мне надо подумать, — ответил я.

— Подумайте о своей матушке, о своем блестящем будущем, о великом будущем своей великой родины. И, может быть подумав, вы не возвратитесь в Гельсингфорс, а поедете сразу домой, во втором эшелоне.

— А разве Армянской республике будет выгодно, когда узнают о том, что ее единственный флагман скрылся с прежнего места службы, не сдав дела и кассу? (Тут я погрешил против истины, так как ревизорские суммы мною давно были сданы новому ревизору из содержателей — товарищу Ларионову.)

— Аствац! Он говорит истину! — с наигранным восхищением воскликнуло скользкое преосвященство, обращаясь к наследнику царей.

Последний снисходительно улыбнулся и изрек:

— Офицер всегда должен оставаться офицером! — после чего встал и, обращаясь к србазану, сказал в повелительном тоне: — Отправить в четвертом эшелоне! — И затем, обращаясь ко мне: — Желаю успеха! До встречи в Ереване!

Еще полчаса в канцелярии, а я становлюсь обладателем любопытного документа.

На шикарной («слоновой») бумаге — с вычурным гербом и двойным штампом — на армянском и русском языках удостоверяется, что сие выдано полномочным представительством Армянской национальной республики при РСФСР. Текст из пятнадцати строк, которые я с трудом могу разобрать по складам, заверен твердой подписью генерала и скользким автографом его скользкого секретаря. Документ завершается огромной печатью, сочетающей много воинских, звериных и царских символов.

На обороте, для того чтобы владелец бумаги мог выбраться за пределы РСФСР, напечатан русский перевод, в котором после выспреннего вступления говорилось, что:

«...предъявитель сего, Ованес Тер-Исакян, бывший мичман русского флота, является командующим Горно-Озерной Ванской флотилией Армянской республики, следующий к месту своей службы...», и далее, что: «полномочное представительство просит русские, грузинские, армянские и прочие власти оказывать названному командующему всяческое содействие.

Спарапет[38] — Багратуни.

Секретарь ПП Армении при армянском соборе святой Екатерины в Петрограде (подпись)».

От городской думы по Невскому ветер несет снежинки и легкий мусор. Выйдя за ограду собора, вдыхаю сырой холодный воздух и как бы стараюсь очистить свои легкие от ладана и тяжелой, душной атмосферы, которой дышал последние часы. Затем, из-за отсутствия урн, увеличиваю количество мусора, так как очищаю свои карманы, разрывая бумажки и справки, данные мне для проникновения в так называемый четвертый эшелон, который через месяц или два должен уйти в Закавказье. Подумав, оставляю только «фирман» на право командовать катерами, завезенными по частям на быках, солдатами и матросами Кавказского фронта. Оставляю не только для развлечения кают-компании или чтобы похвастаться, что получил «повышение» на 1720 метров над уровнем моря и должность капитана первого ранга, с малореальным расчетом отправить в Тифлис хотя бы запонки и часы с пресловутым четвертым эшелоном.

Самому не совсем ясно, почему прямо не сказал генералу Багратуни, что не поеду в Армению, и почти два часа обманывал тщеславие србазана и спарапета, мечтавших о Великой Армении «от моря до моря». Но хорошо помню, что ни на минуту не оставляло сознание, что мое место там, где корабль, за который я вместо с другими товарищами отвечаю перед народом и который в холодном Финском заливе защищает не только Россию, но и Армению; корабль, где у меня новая семья, пусть разнонациональная, но с которой я прошел нелегкий путь с февраля и вместе воевал против немцев; команда, у которой многому научился и пользуюсь доверием, т. е. тем, что дороже всяких отличий и чинов.

Люди, оставшиеся на миноносце, — разве они не имели личных забот дома? Особенно сейчас, когда делили помещичьи, монастырские и кабинетские земли. Разве не сказал со строгой печалью в голосе мой друг матрос Иван Капранов после рассказа о моей матери: «...У меня дома мать — старуха! Голодает. Даже крышу некому залатать... У нас в Тверской губернии сволочей немало... Какие сладкие речи говорили, когда во флот отправляли, а сейчас старшина моей старухи даже слушать не хочет!..» И все же Капранов не уехал, даже в краткосрочный отпуск[39]. Так понимал он долг свой перед родиной и революцией, и его пример решил мою судьбу.

Наконец, неискушенный в политике мичман достаточно хорошо знал историю закавказских народов. Вот почему, несмотря на оптимизм «полномочных представителей», я был убежден, что именно шовинизм и ультранационализм, насаждаемый местными меньшевиками, и приведет тех, кто им вверяет свою судьбу, к гибели, и турки еще раз в истории будут вырезывать армян, используя конкурентные интриги так называемых больших наций.

Несмотря на всю горечь того, что ничем пока не могу помочь матери, что-то подсознательно подсказывало, что хоть и не в качестве командующего горно-озерной флотилии, но я все же вернусь еще в родные края и тогда смогу помочь не только своей семье, но и многострадальному армянскому народу[40].

Позже, в поезде Финляндской дороги, когда возвращающиеся матросы угостили меня чаем, промелькнула мысль, а что, если попроситься к С. Шаумяну, который должен был находиться в Баку? На этом я заснул, смутно намечая другой путь через Астрахань. Но оказалось, что я плохо знаю обстановку и на этом направлении.

Чем же закончить эту давнюю, но достоверную историю, столь трагическую не только для меня?

В 1919 году, пройдя школу «Ледовой операции» и борьбы с блокадным флотом англичан, бывший изяславец получил назначение в Астрахань в Волжско-Каспийскую флотилию.

Являясь начальству, неожиданно для себя увидел еще одного тифлисца, с которым был знаком в юношеские годы. Теперь Григорий Агабабов, ходивший в студенческой тужурке, состоял членом военного совета флотилии.

Краткие официальные разговоры неизбежно перешли на семейные воспоминания земляков, после чего я рассказал о своем первом и последнем паломничестве к святой Екатерине в Петрограде.

— В каком эшелоне тебя тертеры хотели доставить в Закавказье?

— В четвертом! А что?

— А то, что если бы ты послушал глас этой самой Екатерины, то лежал бы сейчас под землей, где-нибудь под Бесланом или Гудермесом, с мозолями на руках.

— Не понимаю!

— Так вот, слушай. Дашнаки (так же как мусаватисты и грузинские меньшевики) торопились использовать открывшуюся возможность для того, чтобы скорее и побольше перебросить кадровых и боевых офицеров, ранее служивших в царской армии, с тем чтобы обогнать друг друга в формировании националистических армий. В тот же период усиленно развертывались свежие части и соединения для Деникина, на Дону и Кубани.

Вот почему эти эшелоны с офицерами-нацменами под любыми предлогами задерживались в Ростове, Кавказской, Екатеринодаре и на других узловых станциях, вплоть до Армавира, и целые комиссии генштабистов, обходя вагоны, вербовали транзитных пассажиров в добровольческую армию, напоминая о присяге, о «единой и неделимой», об офицерском долге и т. д.

Долго говорить почему, но эта вербовка никакого успеха не имела, несмотря на то что один и тот же поезд иногда обрабатывался до трех-четырех раз на последующих станциях, загонялся в тупики на десятки часов и под конец отказывающихся даже запугивали будущими карами, «когда в России будет наведен порядок!».

Затем эшелон пропускался, но с одновременным телеграфным уведомлением очередного имама (вроде Гацинского), хозяйничавшего на территории Дагестана.

Состав останавливался последним на одном из перегонов, разграблялся (а грабить было что, так как люди ехали на родину, покинув Петроград или Москву навсегда), затем мужчин (на 90% офицеров) заставляли рыть общую могилу, после всех без изъятия расстреливали с женами и детьми.

Почему деникинцы и расстрел, и грабеж перекладывали на имамов? Ведь позже они с успехом занимались этим делом сами. Надо думать, что перед общественным мнением мира в начале 1919 года это было политически невыгодно для так называемого «белого движения», тем более что при штабах на Дону и Кубани были представители «союзных армий».

Такая же судьба постигла и четвертый армянский эшелон.

———

КОК ВОРОНИН

В этом рассказе описаны два самостоятельных эпизода, не связанные ни временем действия, ни местом. Один из них можно было бы назвать «Устойчивость симптома», а другой — «Неистребимая любовь к морю».

Нужно ли было помещать их рядом и стоило ли вообще публиковать — пусть решает читатель. Что же касается автора, то он считает необходимым заверить, что в обоих рассказах не выдуманы ни фабула, ни основные детали и имена.

1

Осенью 1914 года, в один из ненастных петербургских дней, когда сырой и пронизывающий ветер гнал со стороны Финского залива низкие и лохматые обрывки штормовых облаков, мне с моим дядей пришлось идти в сторону Васильевского острова, мимо Института для благородных девиц[41].

Уговорились, что на Николаевском мосту мы распрощаемся, так как дяде — неугомонному «охотнику 44‑го драгунского Нижегородского» — сегодня же необходимо было выехать к своему полку в Тифлис, а племяннику надо было поспешать на трамвае в Гавань, в Дерябинские флотские казармы, чтобы не просрочить увольнительную со всеми вытекающими последствиями.

— Как жаль, что мы в форме, — досадливо сказал дядя, — а то заглянули бы на прощание к «Донону»... Так кавказцы не прощаются, уходя на войну!

Когда мы поравнялись с роскошным портиком дононовского ресторана, прямо на нас неожиданно шагнул хорошо выутюженный флотский офицер с погонами старлейта.

Еще мгновение — и вместо уставного шага и приветствия началось взаимное похлопывание по плечам и обмен традиционными: «Сколько лет!.. Сколько зим!»

— Ты, собственно, куда?

— К полку, на Кавказ. Вот, не вытерпел... и, несмотря на возраст, пошел охотником!.. В такие дни сидеть в конторе совесть не позволяет!.. А ты?

— Как видишь — призвали из запаса и благословили «воспитателем»! Ха-ха... в Морской корпус. А это что за нештатное пополнение флота с тобой?

— Мой племяш!

— Вижу по погонам, что из студентов.

— Из студентов!

— Ну-ну!.. Посмотрим, что выйдет из этого эксперимента морского министра и Государственной думы...

Несмотря на незначительность разговора и случайность встречи, во время которой мне пришлось почтительно молчать, ясно было, что старлейт абсолютно трезв, однако нервничает и чем-то очень озабочен.

И еще я заметил, что дядя порывался о чем-то предупредить меня, но из-за настороженности старлейта ограничивался только многозначительным подмигиванием. А старший лейтенант, продолжая рьяно защищать идею сословности для флотских офицеров, в то же время так часто и мрачно посматривал на рваные тучи штормового неба, как будто ему предстояло выводить из устья Невы большой фрегат с парусным вооружением прошлого века.

— Ты далеко, Шлиппе?

— Да нет... Мне надо на Остров... в Морской корпус!.. Будь он трижды проклят!

— Тогда даю тебе ординарца в качестве попутчика, ему тоже на Остров, но значительно дальше — в Дерябинские казармы... А может, вам взять извозца?..

Но лицо Шлиппе исказилось кислой гримасой. Ничего не ответив, он сделал белой перчаткой салютующий жест и рванулся в сторону набережной. Дядя обнял меня, на прощанье успев шепнуть:

— Ничему не удивляйся!.. Он не кусается... Перечти о гибели адмирала Макарова!

Я повернулся, чтобы следовать за офицером. Он был уже на два десятка шагов впереди, но, к моему удивлению, не на ближайшей панели, идущей вдоль чугунной решетки, а в середине проезжей части моста, лавируя между встречными и обгоняющими экипажами.

Грохот стоял неописуемый. Свист свежего ветра в конструкциях и перилах Николаевского моста, мчащиеся в обе стороны с гиканьем ломовики, пролетки, фаэтоны...

В общин гомон вплетался металлический скрип и резкие звонки трамвайных вагонов.

Все это было относительно привычно. Но абсолютно необычным являлся вид шикарного морского офицера, быстро шагающего по лужам воды и грязи посередине моста.

Он шел торопливо, немного петляя, уставившись прямо под ноги и, казалось, ничего не видя впереди.

Нелепо говорить в данном случае о каком-то профессиональном товариществе или долге хотя бы потому, что я абсолютно не понимал, в какой мере и чем мог бы оказать помощь старлейту. И все же было невыносимо смотреть на происходящее с парапета моста. Полегчало сразу, как только, сам не понимая почему, я бросился в гущу извозчиков, шлепая по лужам в кильватер за воспитателем флотской молодежи.

Когда Шлиппе достиг часовенки, которая тогда стояла у разводного пролета моста, со стороны островного берега Невы, он сдернул фуражку и, истово перекрестившись, ринулся бегом, словно хотел махом преодолеть последнюю часть моста. Настичь его удалось только на середине площади, перед 6-й линией, где было почти тихо, так как потоки транспорта расходились в разные стороны, да и ветер не так шумел.

Старлейт, еще немного возбужденный, но явно уже приходящий в себя, был занят чисткой своего забрызганного великолепия, когда же он выпрямился, произошло удивительное преображение. Передо мной стоял, улыбаясь, совсем другой человек.

Вы знаете этот особенно нежный румянец здоровых и светлых блондинов, который появляется на свежем воздухе, после физических упражнений? Так вот, посреди улицы возвышался флотский душка-офицер. Пользуясь действенно чистым носовым платком, он счищал с щегольскою черного пальто навозные пятачки.

Исчерпав возможности носового платка, он стал орудовать белыми перчатками, потом осторожно, жестом хирурга, окончившего операцию, свернул их в комок и, не оглядываясь, небрежно швырнул через плечо.

Во время чистки (пока я тоже приводился в порядок) он продолжал небрежно выговаривать, не глядя на собеседника:

— Неужели у вас в роду не нашлось какого-либо захудалого дворянчика, за которого можно было бы зацепиться, чтобы поступить в корпус?.. Наконец, можно же было подать прошение на высочайшее имя?!

Не хотелось рассказывать этому типу о всех безуспешных попытках догнать свою мечту. Слишком больной вопрос для одного из нас, и абсолютно никчемный — для другого.

Молчание младшего по чину, по-видимому, было принято за выражение почтительности, и Шлиппе, сделав ручкой отпускающий жест, зашагал, не оглядываясь, в сторону бронзового капитана Крузенштерна, возвышавшегося прямо против главного входа в alma mater, из которой вышли многие не только отважные, но и ученые моряки России.

Самым неожиданным и примечательным оказалось то, что, шагая по панели кварталов Васильевского острова, Шлиппе стал совершенно неузнаваемым. Этакий хотя и немолодой, но подтянутый моряк с высоко поднятой головой; совершенно игнорирующий неутихающий ветер с взморья; не без игривости провожающий взглядом встречных красавиц; жизнерадостный и бодрый, как и подобает офицеру в начале войны, о которой меньше всего известно, чем она может закончиться.

2

Новое знакомство при своеобразных обстоятельствах не выходило из головы.

Явившись в роту, я сразу же окунулся в привычную суету, но успел заметить, что дежурным офицером по Отдельным классам с вечера вступает лейтенант Данишевский. Абсолютно безразличный к службе, к будущим флотоводцам и, как можно было догадываться, ко всему на свете, кроме себя, адмиральских жен и опереточных красоток, — он жил не ссорясь с нами, являя собой образец флотского дендизма и полной беспринципности. Всегда безукоризненно одетого и приглаженного, его можно было в любое время найти (конечно, после ухода начальства домой) в дежурной комнате «при шарфе и кортике», с карманным зеркальцем и набором маникюрных пилок, ножниц и щеточек, занятого подравниванием коротких усиков или полировкой ногтей.

Одни старались подражать красавчику, другие его презирали, особенно после того, как началась война, а наш «арбитр элегантиарум» даже не ускорил темпа шлифовки ногтей. Однако все сходились на одном: «С ним жить можно», — он не придирался к мелочам, не «цукал» и только в очень редких случаях накладывал взыскания. С ним иногда можно было поговорить о внеслужебных делах, особенно если хотелось узнать, где можно купить лучшие замшевые перчатки или получить разъяснение, почему мужчине, и в частности офицеру (но не гардемарину!), следует употреблять духи только марки «Шевалье Д’Орсэ».

Выпросив в офицерской библиотеке интересующий меня том истории предыдущей войны, я занялся учебными делами, терпеливо рассчитывая, когда обстановка позволит, выполнить наказ дяди — наивного патриота и драгуна, охотника с младенческой душой, который сейчас, наверно, уже мчался в сторону станции Бологое.

Пока все наши не угомонятся, пытаться читать было абсолютно безнадежным делом. Казарма всегда казарма, даже если ее взводы состоят из бывших студентов.

Мне повезло.

Дело в том, что ночным дежурным оказался унтер-офицер нашей полуроты старший гардемарин Абрамович, который в отличие от остальных взводных унтер-офицеров, начавших службу на год раньше, не был фанфароном или служителем культа строевой дисциплины.

Не понятно только, почему этого долговязого, небрежно одевавшегося и без всякой выправки гардемарина начальство сочло наиболее подходящим для воспитания в молодых питомцах строевого и воинского духа. Обычно он манкировал своими обязанностями и регулярно появлялся только перед сном, так как по уставу обязан был спать в одном помещении с воспитуемыми.

Его койка стояла крайней, в ранжире первого ряда, через две от моей. Вот почему, с постоянством хода морского хронометра, каждый вечер, после возни и гама, связанного с приготовлением ко сну целого взвода, мне приходилось быть свидетелем того, как Абрамович, появляясь из умывалки и абсолютно не обращая внимания на свою паству, начинал раздеваться. При этом он довольно громко провозглашал, ни к кому не обращаясь:

— Ну вот!.. Еще один день к (такой-то) матери!

После этой тирады первая ступень иерархической лестницы флота валилась в койку и быстро засыпала. Отчасти из уважения к его сану, а больше оттого, что обычно к вечеру все уставали до изнеможения, наступала относительная тишина, тем более что выключалось нормальное освещение.

Еще полчаса шепота между смежными койками и несколько зевков и вздохов, потом все затихало при свете лампады под огромным портретом Николы угодника и одной тусклой («ночной») лампочки под потолком. С этого момента начинал ленивыми галсами прохаживаться ночной дневальный из числа гардемарин своей роты, оберегая их сон и сам находясь под присмотром дежурного унтер-офицера. Последний обычно садился за чью-либо конторку в смежном помещении (отделенном от спальни сводчатыми арками) и, прикрыв настольную лампу газетой, читал увлекательный роман или зубрил что-либо из недозубренных «навигацких» наук.

Еще не сняв голландки, я рискнул подойти к Абрамовичу, ожидавшему с кислой миной, пока все не угомонятся и он сможет углубиться в роман Стивенсона.

— Разрешите обратиться, господин старший гардемарин?

— Обращайтесь.

— Мне надо перечесть один эпизод из русско-японской войны, но днем это почти невозможно... Понимаю, что просьба моя противоречит уставу... но если бы вы разрешили тихо посидеть за конторкой... ну, хотя бы полчаса...

— Валяйте! Только тихо! Если нарветесь при обходе дежурного офицера — вдохновенно врите, что не успеваете по мореходной астрономии, для чего учебник держите на «товсь!»... Но за это вы по окончании мне доложите, что именно так заинтересовало вас из этой гнусной войны. И почему именно.

И вот наконец я сижу полураздетый перед своей конторкой. Поджимая ноги от ледяного асфальтового пола Дерябинской казармы, листаю толстый фолиант.

Не знаю, что повлияло на настроение. То ли шум штормового ветра, доносящегося ночью с взморья, несмотря на двойные рамы; то ли тишина сонного царства, прерываемая гидравлическими ударами в трубах отопления; то ли недавнее прощание с дядей, которого, возможно, не увижу больше никогда? Или просто сказывалась настороженность от опасения быть накрытым дежурным офицером? Не знаю.

Но на душе тревожно.

К тому же Никола чудотворец, написанный маслом — до пояса в натуральную величину, — следит сквозь арку дортуара с каким-то непонятным упорством, во всяком случае внимательнее, чем Абрамович, а отсветы и колеблющиеся блики от света лампады делают его суровое лицо почти живым.

Старик видел немало свалок, боев подушками и много пикантных сцен, не краснея от забористого мата с завитушками, которым так же часто, как и бессмысленно швырялись будущие капитаны (конечно, в отсутствие дорогих наставников). Обычно его не замечали. Но почему-то в эту ночь я ему не доверял и изредка оглядывался.

Быстро листаю объемистый том — «Русско-японская война 1904— 1905 гг.»[42]. Девственно белые листы меловой бумаги отвратительно громко хрустят. Сразу становится ясно, что мало кто заглядывал в эту официальную версию трагической летописи.

Мелькают красивые названия китайских островов, окрещенных британскими гидрографами, и до волнения знакомые имена кораблей 1‑й Тихоокеанской эскадры, которые так бесцельно погибли даже в тех случаях, когда сражались с исключительным, чисто русским героизмом.

Наконец на странице 543‑й нахожу: «Утро 31 марта (13 апреля) 1904 года».

«...Неприятельская эскадра продолжала стоять... на горизонте.

Расстояние... уменьшалось, как вдруг, около 9 часов 39 минут утра, «Петропавловск» неожиданно взорвался.

Со страшным взрывом, напоминающим залп 12‑дюймовых орудий, над броненосцем мгновенно вырос громадный... столб черно-бурого дыма и пламени...

Первоначальный взрыв произошел перед носовой башней, причем из-под палубы «Петропавловска» выкинуло клуб черного дыма.

Следующий взрыв... завершивший гибель броненосца, произошел секунды через 3—4... и сопровождался вылетевшей из середины корабля массой огня с желто-зеленым и бурым дымом. Силою второго взрыва были сорваны носовые башни, фок-мачта, мостик...»

(...вот он — мостик, место адмирала в бою!)

«...труба и часть кожуха, причем мачта всей своей тяжестью обрушилась на развороченный мостик.

Броненосец быстро накренился на правый борт и быстро стал погружаться носом...»

(Уже нет спальни, нет казармы. Вместо полумрака — перед глазами солнечное утро... сверкающая рябь Пе-Джи-лийского залива... и этот гигантский страшный клуб дыма, поднимающийся к небу...)

«...Когда купол дыма и пламени несколько рассеялся, вся носовая часть, мостик... уже были под водой. Высоко поднявшаяся корма, вся объятая пламенем, быстро погружалась. В это время произошел третий взрыв, по-видимому котлов, так как за ним показалось густое облако пара.

Машины продолжали еще работать; вышедшие наружу винты продолжали рассекать воздух, калеча и размалывая тех немногих из команды, которым удалось выбраться наверх и сгрудиться на корме.

Через полторы-две минуты броненосец скрылся под водой, оставив медленно расплывающееся облако дыма... и черное пятно на воде с несколькими десятками плавающих людей, хватающихся за обломки.

В 9 час. 41 мин. «Петропавловска» уже не существовало...»

Утомление, сказавшееся к концу трудного дня, прощание с близким человеком, настороженность из-за опасения быть застигнутым в неурочное время и, конечно, эта штормовая ночь, бушевавшая за окном, сделали свое дело. В иных условиях, возможно, прочитанное произвело бы не такое сильное впечатление.

...Трудно поверить, но до сего дня не могу спокойно перечитывать эти две страницы, несмотря на то что с той ночи прошло пятьдесят лет и сам я прошел четыре войны.

Не знал я тогда, что наступит время, когда мне лично придется самому наблюдать не менее драматическую гибель линейного корабля «Слава»[43] и много других батальных (или «маритимных»?) картин в натуре.

...Исчезли классы, Абрамович и мысль о дежурном офицере. За конторкой сидел с широко открытыми глазами маленький человечек, завороженный трагической панорамой, которая разворачивалась перед ним, как в синематографе.

Удивительная и иногда очень тягостная для меня способность зрительной памятью воспроизводить читаемое — в виде своеобразных живых картин в мозгу — целиком завладела сознанием. Однако это не было простым воспроизведением текста. Перед глазами четко вырисовывался рисунок из французского журнала «Illustration» за 1904 год, подобными картинками щекотавшего нервы своих подписчиков.

Именно эта корма, вздернутая к небу, и гигантская мясорубка, которую рисовальщик очень эффектно сделал из гребных винтов броненосца, очевидно, являлись главной сенсацией очередного номера журнала.

Десять лет назад школьник, мечтавший о кораблях и морской службе, не мог не задержаться на рисунке француза, тем более что гибель Макарова, Верещагина и самого «Петропавловска» — хотя и по-разному — переживала вся Россия. Изображение, для эффектности которого автор не поскупился на обилие пламени, дыма, обломков и на количество трупов, произвело настолько сильное впечатление, что теперь собственное воображение отказывалось воспроизводить иную версию и упорно копировало в памяти журнальную композицию, хотя она во многом расходилась с только что прочитанным описанием исторической комиссии. И это несмотря на то, что француз бесцеремонно искажал перспективу и масштабы людей, пушек и кораблей, лишь бы вогнать в ужас читателей.

Когда сила первоначального наваждения ослабла, я сообразил, что главного еще не знаю.

Макаров!

Где и как погиб Макаров? Этот солидный и такой симпатичный бородач с умным и добрым лицом, без всякого следа наигранного величия, портреты которого знали почти во всех странах.

Что он погиб — давно известно, но — как именно? Лихорадочно читаю дальше.

«...В момент первого взрыва все корабли застопорили машины и начали спускать шлюпки для спасения погибавших людей броненосца... Через четыре минуты подошли... с палубы «Полтавы» были сброшены все наличные буйки и все дерево, которое оказалось под руками...

...Ими были спасены: великий князь Кирилл Владимирович, командир броненосца капитан 1 ранга Яковлев, лейтенанты Унковский, Иениш, мичманы Вл. Шмидт, Яковлев, Шлиппе...»

(Вот! Наконец-то он — Шлиппе!.. Теперь я понял тебя, дорогой дядя; однако черт с ним, с этим типом, пока не прочту все об адмирале.)

«...Шлиппе и 73 нижних чина».

(Эх вы, горемыки безымянные, помещенные после мичмана Шлиппе! А сколько же вас погибло?)

«...Спасение было весьма затруднено зыбью; последняя была настолько сильна, что захлестнула катер с «Полтавы» и он пошел ко дну.

Часть поднятых были уже мертвы...

Однако ни тонущих, ни трупов больше найдено не было.

Среди поднятых вещей оказалось пальто адмирала Макарова... сверток карт и др. ...

Кроме адмирала Макарова, художника Верещагина и начальника штаба контр-адмирала Моласа, погибло 8 офицеров штаба, 18 офицеров броненосца и около 620 человек...

В 12 часов дня все вошли в гавань.

Неприятельская эскадра продолжала до 15 часов держаться на горизонте... после чего скрылась на SO...»

Читать дальше охота пропала. Сказывалась сильная усталость в этот долгий и полный впечатлений день.

Мелкая дрожь, скорее озноб, корежила все тело. То ли асфальтовый пол казармы (а я сидел без ботинок), то ли воскресшая из прошлого картинка журнального баталиста были тому причиной, но я почувствовал себя совершенно больным. И вдруг понял, что Абрамович давно читает из-за моего плеча и — обычно такой далекий и циничный — обнимает мои плечи одной рукой...

— Брось ты эту горечь прошлого!.. Но раз взялся за гуж, то привыкай тянуть брасы и бурундуки![44] Еще насмотришься не на такие пейзажи. А сейчас — марш в койку!.. И постарайся заснуть.

Он довел меня до железной койки, с грубой ласковостью заставил раздеться и лечь, после чего — под неусыпным оком Николы чудотворца — прикрыл мою конторку, предварительно погасив в ней свет.

Голосом бывалой няньки, так ему не подходившим, Абрамович приговаривал, укладывая по инструкции снятое с меня обмундирование:

— Разве забыл народную мудрость, что золото тонет, а дерьмо всплывает? Может, эта поговорка родилась давным-давно, но особую популярность приобрела применительно к гибели старика Макарова и к купанию августейшего Кирилла... Море — оно иногда разборчиво и г... не принимает. Так оно в жизни бывает. И ничего тут не поделаешь.

Затем, оборвав свои назидания, совершенно не верноподданная нянька одним бесшумным прыжком очутилась вне ряда коек, и я понял, что открылась входная дверь. В сопровождении дневального соседней роты появился лейтенант Данишевский, для проформы обходивший дортуары со строгой, но скучающей физиономией.

Унтер-офицер Абрамович подошел к нему с рапортом (уставным шагом, но стараясь не шуметь) и вполголоса доложил:

— Господин лейтенант! За время моего дежурства особых происшествий не случилось... Разве только, что еще раз взорвался броненосец «Петропавловск»... При этом пострадал только один гардемарин. В специальной помощи не нуждается. Само пройдет... Но думаю, что контузия — на всю жизнь.

— Опять паясничаете, Абрамович!.. Боюсь, что это у вас тоже на всю жизнь... — пшютовато грассируя, ответил дежурный по роте и, лениво скользнув опытным глазом по лежащим рядам, двинулся к выходу.

Удивляться нелепому рапорту или расспрашивать, в чем дело, не позволяли каноны снобизма.

3

Понадобилось немало лет, чтобы упомянутые лица еще раз к концу войны сошлись на одной площадке, которую Вильям Шекспир называл подмостками (или сценой) жизни.

Абрамович демобилизовался после первой мировой войны и уехал в качестве гидрографа в полярно-сибирскую экспедицию. Благожелатели рассказывали, что из-за вечно мокрых или обмороженных ног он пристрастился к неразведенному спирту.

Неблагожелатели твердили, что он пошел в северную экспедицию именно потому, что в ней можно было бесконтрольно потреблять неразведенный спирт. Так или иначе, в печати появились его книги и статьи в журналах («Морской сборник»), причем относительно неплохие[45].

Великий князь Кирилл Владимирович сперва пил по поводу получения георгиевского оружия, за всплытие с мусором «Петропавловска», потом уехал лечиться с 1905 по 1908 год на юг Франции, затем выпивал за производство в контр-адмиралы по тому же поводу (в 1915 году), а во время Февральской революции нацепил в петлицу большой красный бант и во главе матросов гвардейского экипажа ходил в пешем строю к Таврическому дворцу, чтобы принести присягу Временному правительству. Однако гвардейцы, возвращаясь через площадь у Исаакиевского собора, вспомнили, что их предки именно здесь стояли насмерть — «в день восшествия» 1‑го Николая Романова. Получилось как-то неаккуратно (исторически), почему Кирилл Владимирович загодя отбыл для лечения во Францию. Первое время о нем не было слышно, кроме как в фешенебельных кабаках Парижа, потому что для их содержателей настоящий русский Grand duc был превосходной рекламой.

Однако покойный Николай II так путано, а может быть, хитро, распорядился своим хозяйством, большая часть которого в валюте и ценных бумагах предусмотрительно оказалась размещенной в английских, французских и швейцарских банках, что получить это наследство было трудно даже подлинному великому князю.

Попутно выяснилось, что чертовски неудобно иметь целый выводок сестер, как родных, так и объявивших себя родными! Одна из последних, нарекшая себя Анастасией, по сей день блюдет семейные традиции и никак не может в совершенстве овладеть английским языком, на котором она воспитывалась в «доме Романовых». Но сестры мечтали о счетах в банках, а не об империи, почему Кирилл в конце концов в одном из отелей Франции объявил себя царем. Вернее, местоблюстителем престола, так как большевики никак не хотели освободить ни Зимнего, ни Аничкова, ни Мариинского дворцов в Санкт-Петербурге, ни передать большой Екатерининский — в Москве.

Мой дядя погиб где-то на Великом Армянском нагорье не от турецкого клинка или пули, а от более страшного — сыпного тифа.

Моя фортуна, о которой я мечтал с малых лет, сделала из меня моряка и довольно быстро продвигала по служебной лестнице. Однако казалось, что она мчалась быстрее, чем нужно, и, очевидно, боком, так как за каждый бросок вперед, за любое достижение мне приходилось расплачиваться слишком дорогой ценой.

Не ожидая выстрела «Авроры», я вступил в число красных моряков, только-только закончив драку с кайзеровским флотом в Рижском заливе.

«Ледовый поход» и борьба с бело-эстонско-английским флотом, блокировавшим Кронштадт синхронно с генералом Юденичем, рвавшимся к Петрограду, стали содержанием моей новой жизни.

Кампания 1919 года почти заканчивалась, когда Балтфлот понес тяжелую потерю.

Как сейчас, помню гнетущее состояние души у всех у нас на сторожевике «Кобчик», когда, пропустив через входные боны целехонького «Азарда» под командой Н. Н. Несвицкого, мы узнали судьбу остальных кораблей дивизиона.

Первая официальная версия дошла из лаконичного рапорта командира: «...Доношу, что согласно приказания 20 октября эскадренный миноносец «Азард» засветло вышел с 60 минами заграждения на Большой Кронштадтский рейд. В 2 часа 21 октября по сигналу с «Гавриила» снялся с якоря и вступил в кильватер «Константину», оказавшись в строю концевым.

В 4 час. 19 мин. прошли шаровую веху, повернув на курс 208°. Большая волна, свежий ветер SW, видимости никакой... размахи качки до 20 градусов.

В 5 часов 45 минут около параллели «Долгого носа» увидел впереди на «Гаврииле» сноп огня, за которым последовал сильный взрыв. На впереди идущем «Константине» последовал второй и третий оглушительные взрывы, и все обволокло густым паром... Вызвал по радио «Свободу», ответа не получил. В 6 час. 20 мин, лег на курс 8°. В 6 час. 30 мин. повернул на Ост...

Несвицкий.

Комиссар Винник»[46].

Как просто выглядит эта трагическая картина почти мгновенной гибели трех кораблей, в полной темноте исчезнувших в ледяной воде почти со всеми командами.

Официальные протоколы следствия мало что добавили сверх изложенного Несвицким. Разве только то, что в несколько минут погибло 28 наших командиров и 433 матроса, что к утру прибило к берегу свыше 100 трупов и что одна шлюпка попала в плен, отнесенная ветром и волнением в сторону противника. В конце концов выяснилось, что всего спаслось 19 человек. Также очевидно стало, что на одном из эсминцев сдетонировали все мины, находившиеся на верхней палубе, почему он вслед за получением пробоины разлетелся на мелкие осколки, и физически было невозможно ожидать спасения с него хотя бы одного человека.

Если недостаточно грамотного офицера пугало сокращение ДОТа[47] почти наполовину в момент, когда белые уже обошли форт Красная Горка, то у меня были и личные мотивы для уныния. На «Гаврииле» погиб лучший из офицеров В. В. Севастьянов, по образу которого я старался строить свою жизнь. Правда, мне было слишком далеко до него даже в игре на гитаре, которую я впервые слышал в Гельсингфорсе. Кроме того, в числе нескольких десятков офицеров погиб мой однокашник Неллис — замечательно скромный и честный человек, сын миллионера Неллиса, главного управляющего всеми делами фирмы Нобель в России.

Отец, выхлопотавший сыну заграничный паспорт и визу, проклял его, собираясь ехать через Финляндию со всем семейством в весьма комфортабельных условиях. Но не думайте, что отказ сына был одним из случаев социального прозрения богачей. Просто Неллис влюбился в чудную, скромную девушку Наташу, которую все мы знали, и в результате перешел в наши ряды всерьез и окончательно, не оставив себе ни одною цента или эрэ, и служил скромно и старательно вплоть до самой гибели в волнах Каперского залива. Это был подлинный моряк-викинг, ставший беспартийным большевиком.

Не очень хочется признаваться в том, что горечь боевой и личной утраты усугублялась еще одним обстоятельством.

Ко мне в каюту вошел, постучав, но не ожидая разрешения, старший комендор Ваня Капранов (как называла ею вся команда).

— Слышь, Иван Степанович! Ты без особой надобности на верхней палубе не показывайся, а что касается берега — то не смей суток трое-четверо выходить.

Без объяснений Капранов вышел. Однако их и не требовалось.

Не надо было служить даже молодым мичманом, чтобы не сделать выводы из таких сопоставлений: красные миноносцы скрытно, ночью, выходят к район у фланга армии, а сами нарываются на минное заграждение англичан как раз в том месте, где собирались ставить мины по плану штаба флота; было допущено много ошибок при подготовке к операции — не были соблюдены главные условия конспирации, в то время когда в наших рядах находились провокаторы и шпионы от белых и от британцев; выяснилась беспечность со стороны опытных командиров, как и некомпетентность стоящих над ними старших комиссаров.

Было бы удивительно, если бы враги не использовали таких богатых возможностей.

Следственная комиссия не нашла виновных и отнесла трагическое происшествие к трагическому совпадению.

После опубликования протоколов и проведения нескольких митингов в Кронштадте появилось воззвание:

«Товарищи моряки!

В самый тяжелый момент... погибли 3 стальных гиганта с одной душой, с одним желанием уничтожить врага трудового народа... Мы скажем нашим безвременно погибшим товарищам... Великое дело, за которое вы положили свои молодые жизни, мы доведем до конца. А вы, погубившие их... дрожите, так как час расплаты близок. Скоро настанет день великого торжества...

Вечная память погибшим героям!

Беспощадная месть палачам-белогвардейцам!»[48]

Наконец для меня и других бывших офицеров наступил день, когда можно было свободно разгуливать не только по палубе, но и на берегу.

Конечно, все мы оставались под впечатлением поведения командира «Азарда» — Н. Н. Несвицкого.

Застопорив ход с момента первого взрыва и понимая, что находится на вражеском минном поле, он с нечеловеческой выдержкой дал задний ход, строго следуя обратно по курсу подхода всего дивизиона, оставаясь на нем около шести-семи минут. Затем «Азард» стал вызывать по радио «Свободу» (так как гибель остальных, несмотря на кромешную тьму, была ясно видна). После бесполезного ожидания плавающих на воде, которых относило через минное заграждение (прожектора открыть он не мог, а активность вражеских прожекторов, шаривших по заливу, усилилась даже с финского берега), Несвицкий в 6 часов 20 минут развернулся и пошел в Кронштадт, строго выдерживая курсы и точки поворотов, зафиксированные штурманом при подходе к мосту катастрофы.

Странички опроса спасшихся из этого ада людей (помня прочитанное о гибели «Петропавловска»), в том числе и кока Воронина, производят большое впечатление, хотя эти показания не всегда последовательны и иногда допускают ошибки в опознавании названий кораблей, что вполне естественно для таких тяжелых условий.

Вот несколько строк, сохранившихся в Военно-морском архиве в делах следственной комиссии:

«Я спал, но, услышав взрыв, выбежал на палубу... Командир кричал на «Константин», чтобы дали полный назад, что взорвался «Гавриил», чтобы держались спокойно... Через минуту-две последовал новый взрыв у нас с левого борта под машиной... Побежал на ростры спускать четверку, в которой нас уместилось 6 человек... Только успели отойти — миноносец накренился по палубу...»

«Когда мы отошли от «Свободы», то видел, как «Константин» переломился пополам, складываясь палубой носа и кормы, и, когда он стал таким образом тонуть, на нем последовал еще один взрыв».

«Могу добавить, что «Свобода» тонула накренившись... причем нос был поднят, на котором видел команду...»

«Со шлюпки видел, как «Гавриил» как будто переломился пополам и быстро пошел под воду...»

«На «Гаврииле»... командир приказал брать койки и спасательные средства, а его помощник отдавал распоряжения затопить правый борт... чтобы выровнять крен...»[49]

«Раздался сильный взрыв... в правой машине... такой чувствительный, что некоторые свалились с рундуков... шкапчики повалились. Электричество сразу потухло».

«Когда мы были еще на корабле, услышали за кормой глухой взрыв на «Свободе». Отваливши от корабля, мы услышали сильный взрыв, клубы дыма и огня — это был «Константин».

«В момент взрыва был в кочегарке № 2... Наверху увидел, что команда, в общем, оставалась вполне спокойной. Когда же миноносец повалило на борт, я перешел на ростры и начал вываливать шестерку. С тонущих миноносцев были слышны крики «ура». После «ура» послышался сильный взрыв с «Константина». Когда дым рассеялся, то на воде ничего не было видно».

Надо помнить, что эта страшная гибель произошла в решающие дни борьбы за Петроград, когда белогвардейские банды, громко именуемые северо-западным корпусом, авангардом которого командовал генерал Родзянко, уже готовивший виселицы и белого коня для церемониального въезда в столицу, развивали так называемое «второе наступление Юденича».

Обстановка еще накануне казалась настолько критической, что Реввоенсовет Балтфлота докладывал в Москву:

«...Беспомощное положение гарнизона форта Красная Горка удручающе действует на состояние духа личного состава, и член РВС Баранов передал с форта общее мнение о том, что если наш флот не придет на помощь — форты, вероятно, не удастся отстоять.

Нач. морских сил А. П. Зеленой.

Член Реввоенсовбалта В. Зоф».

Вот почему резолюция, вынесенная на общем собрании команды «Азард» 25 октября, звучит не как банальная митинговая продукция и не кажется составленной из привычных фраз и знакомых определений:

«...Товарищи!

Не упадок нашего духа о погибших наших товарищах, а клятва верности революции!

Мы потеряли славных борцов. Но никакие потери нас не устрашат. С болью в сердцах мы будем помнить о братьях-товарищах, поклявшись отомстить.

Не будем проливать слез, а еще теснее сплотим поредевшие ряды и дружным натиском сметем всю белогвардейскую сволочь...

Вечная память погибшим...

Да здравствует коммунистическая революция во всем мире!..

Председатель общего собрания Петрунин.

Секретарь Волков».

Так оно и случилось — белогвардейская сволочь действительно была сметена. Если 20 октября части Юденича заняли Павловск и Детское Село, а остатки нашей 7‑й армии вынуждены были отойти к Пулковским высотам, причем штабу 6‑й стрелковой дивизии пришлось вжаться в город и разместиться в районе Балтийского вокзала, то через один-два дня после гибели трех эсминцев на фронте произошел перелом. 23 октября полки и отряды 7‑й армии освободили Детское Село и Павловск, 26‑го — захватили Красное Село, а 31‑го числа уже освободили город Лугу. Для белогвардейцев это уже был «драп».

Еще через две недели Красная Армия заняла город Ямбург, и белогвардейский корпус перестал существовать.

Что же произошло в критический момент успешного наступления белых, когда англичане скрытно выставили минные заграждения на путях движения наших кораблей, а монитор «Эребус» с пятнадцатидюймовой артиллерией, специально присланный из Англии, обстрелял наши форты, и в частности Красную Горку?

Гибель трех лучших эсминцев с самыми опытными моряками, которые составляли почти половину боевого ядра нашего ДОТа в момент захвата подходов к Питеру, казалось бы, должна была вызвать тот самый упадок духа, о котором беспокоился Военсовет Балтфлота.

Но на войне, если бойцы знают и верят в то, что они дерутся за правое дело, бывают моменты, когда вступают в силу факторы, не подлежащие арифметическому «соотношению сил». Накопленная ненависть, сознание необходимости победы и невозможности отдать врагу колыбель революции делают чудеса. И вот на радиовопль Юденича о помощи финское правительство ответило ему, что оно будет сохранять нейтралитет, а буржуазное эстонское правительство «гуманно» разрешило остаткам белогвардейского северо-западного корпуса перейти на левый берег пограничной реки Нарвы, с тем чтобы затем разоружить солдат, насильно мобилизованных «спасителями России» в деревнях Петроградской губернии.

Шквал революции настолько начисто смыл бывших офицеров, мечтавших о реставрации, что я никогда уже не видел лейтенанта Шлиппе, даже не слышал о нем, пока наконец совсем не забыл.

4

Но оказывается, жизнь бывает занимательнее выдуманных и невыдуманных рассказов. Спустя несколько лет мне неожиданно пришлось снова вспомнить о старлейте Шлиппе, который после гибели «Петропавловска» и вынужденного купания в океане до того стал страдать водобоязнью, что не мог заставить себя ходить по мосту возле перил, а бегал по лужам середины Николаевского моста, лишь бы не видеть ненавистной воды. И виновником этого, сам того не зная, оказался кок Воронин.

После знаменитого Ледового похода — из Ревеля и Гельсингфорса в Кронштадт — в уцелевшем флоте не хватало квалифицированных офицеров и специалистов. И если бы В. И. Ленин не уловил момента для всенародного вооруженного призыва под руководством партии большевиков, то молодой мичман Исаков тянул бы лямку вахтенного командира или, в лучшем случае, помощника командира на старом угольном эсминце.

А тут вдруг, достаточно неожиданно, я оказался назначенным командиром на турбинный эсминец «Изяслав», вводимый в строй после так называемого «долговременного хранения».

Сразу же навалилась самая ответственная задача — комплектование экипажа.

Просто решился вопрос со старшим механиком, главной фигурой для механизмов восстанавливаемого корабля. Где-то на судостроительной верфи удалось отыскать инженер-капитана 2 ранга Жедёнова, который уже служил на «Изяславе» со дня его закладки не то в 1914‑м, не то в 1915 году. О лучшем кандидате нельзя было и мечтать.

Единственно, что меня смущало — как механик отнесется к молодому командиру, которого он должен был помнить в качестве Петьки[50], то есть желторотого мичмана, прибывшего с маленьким чемоданчиком еще в бухту Копли, около Ревеля, на судостроительный завод «Беккер и К°».

Чтобы с этим вопросом покончить, скажу, что все обошлось прекрасно. Его ум и такт, с одной стороны, моя внимательность и осторожность, с другой, с первых дней помогли нам прекрасно сработаться. Больше того, как это часто случалось во время гражданской войны, вслед за ним появились машинно-котельные ветераны «Изяслава»: хозяин первой турбины Митя Злыднев, кочегар Крастин, машинист Дук, Вербицкий, Цыганков, Марчук, Моторин, минно-машинный старшина Корнюшин и многие другие. Гражданская война приучила работать с теми, кто был испытан в переделках и внушал доверие.

Человек шесть или семь из команды, плававшей со мной на сторожевом корабле «Кобчик», во главе со старшим комендором Иваном Капрановым выразили желание перейти на «Изяслав». Конечно, я дал согласие и, естественно, не показал вида, что меня распирает от гордости и радости. Вообще не верьте ни одному командиру, если он делает равнодушное лицо, выслушивая просьбу матроса следовать за ним на другой корабль. Не надо забывать, что если корабельный устав имеет одинаковую силу на любом корабле, то, переходя на новый, матрос теряет не только привычную койку, но и привычных дружков, иначе говоря — коллектив, к которому он привык и который ему самому стал привычным, вроде надежной флотской семьи. Конечно, в подобных случаях надо критически исключить отдельные случаи фаворитизма или какого-либо конфликта с предыдущей командой.

Чертовски много значит, с кем придется переживать шквалы, штормы, перестрелки с вражескими кораблями или «последний и решающий бой». Мерило взаимного понимания и взаимоуважения определяется в подобных случаях не «неизбежными в море случайностями» или инструкциями и уставами, частично перешедшими по наследству от царского флота, а взаимной выручкой в бою и той выдержкой во время скучнейших и рутинных дней учений и тренировок, которые только очень бывалому матросу представляются необходимыми по личному опыту, а всем молодым кажутся никчемной «петрушкой» или «волынкой».

Существует такое береговое учреждение, именуемое отделом комплектования, которое обычно имеет в своем распоряжении при полуэкипаже выпущенных с гауптвахты по суду, вытащенных с погибших кораблей и из госпиталей; списанных с кораблей, идущих на слом за ветхостью; отставших от дальнего похода «по случаю непросыпания в срок».

Иногда среди дельных моряков дожидаются своего назначения на корабль красавцы с немыслимым клешем и длинными ленточками на бескозырках, с аляповатой татуировкой для иллюстрации девицам рассказов, начинающихся со случаев: «Когда мы шли из Сингапура в Сочи...» или: «Помню Норд-Вест-тен-Вест южной широты, когда налетел... чистый Цейлон!» и т. п.

В зависимости от качества и количества ожидающих назначения авгуры из отдела комплектования могли помочь, но они же могли испортить жизнь на несколько лет.

Вот почему телефонный звонок одного из знакомых «комплектовальщиков» меня сильно насторожил.

— Не можем же мы «Изяслав» укомплектовать только новичками... Твой рапорт перевести с «Кобчика» шесть человек начальство утвердило. Но вот тут в полуэкипаже «залежалось» около десятка «утопленников» с трех погибших эсминцев.

При этом упоминании я вздрогнул.

— Соглашайся! По анкетам — орлы, прошедшие огонь, воду и медные трубы. У одного, — ха‑ха! — Воронина, даже в графе «специальность» записано: «Офицерский повар»! Каково, а? Смехота!.. Правда, сейчас из пшенной крупы и воблы особых деликатесов не состряпаешь, но зато лестно! Только у тебя на дивизионе и будет «офицерский повар»!.. Ну как, согласен?

Я оглянулся на военкома М. А. Степанова.

Телефонная трубка была в руке, и я не принял еще никакого решения, когда мозг пронзило одно слово: «Шлиппе»!

Перед первым выходом и освоением корабля получить сразу около десятка Шлиппе?!

На повторное понукание в телефон пришлось ответить:

— Ладно!.. Присылай «утопленников». Посмотрю, поговорю, но оставлю за собой право отослать обратно в полуэкипаж тех из них, которые мне не покажутся подходящими.

«Изяслав» стоял кормой к Кронштадтской стенке. Командир мог бы принять ветеранов прямо у сходни на берег, я же нарочно стал под полубаком, чтобы видеть, как они будут шествовать вдоль длины всего эсминца. Довольно скользкая дорожка минных рельсов отделялась от забортной воды весьма тонким стальным леером на стойках. Путешествовать по этой дорожке было нелегко даже опытным матросам минной дивизии.

Хитрость не удалась. Вернее, ничего не дала. Все шесть кандидатов привычно прошли почти всю длину корабля гуськом и, отрапортовавшись, предъявили документы.

Первым шел коренастый старший электрик Семен Качкин, а замыкал шествие невзрачный, скромный матрос, не без любопытства оглядывавшийся с такой привычной уверенностью, что даже не смотрел под ноги. Им-то и оказался по старой номенклатуре «офицерский кок» Николай Воронин.

Кандидатов в Шлиппе не оказалось.

У всех — по документам и расспросам — выявились такие богатые и солидные биографии, особенно по специальностям, что я недоумевал, почему до сих пор никто их не выкрал из полуэкипажа? Ларчик открывался просто. Оказывается, они, выйдя из воды около форта и зарыв в братскую могилу покойников, отданных морем, поклялись служить дальше только вместе. От приглашений в одиночку они отказывались. С «Изяславом» же получилась другая картина — требовалось сразу до сотни человек, причем с хорошим опытом или раньше плававших на нем.

Небольшая заминка получилась с Ворониным... На что же мне нужен «офицерский повар», когда вся команда и офицеры едят из одного котла, а коком может работать любой матрос?

Вороний, стоя скромно в углу командирской каюты, не проявлял желания бороться за свою судьбу, однако Вербицкий, Цыганков и другие стали за него стеной:

— Так он из воблы может тульский пряник сделать... а если хотите... то... бланманже!..

— Берите, командир, не пожалеете! Слово «гавриильца»!

Так как документы «утопленникам» доверили на руки, то не потребовалось никакой волокиты, и скоро «Изяслав» пополнился ветеранами, а они заняли свои койки и рундучки.

5

Никого так своеобразно и причудливо не раскидывает жизнь по белу свету, как моряков.

На редкость спаявшийся и сильный в политическом и военном смысле коллектив советских моряков «Изяслава» постепенно стал обновляться, а сам корабль не случайно получил новое, почетное имя «Карл Маркс». В 1941 году он с честью погиб в бою с фашистскими самолетами при защите Таллина.

К этому времени нас всех так разбросало и вверх и в стороны, что никто из иностранных моряков, не понимая существа советской государственности, не может себе представить подобною прохождения службы.

Старший электрик (бывший «гавриилец») Семен Качкин, страстный книголюб, дорвался до книг и ушел на пенсию в звании полковника с должности начальника фундаментальной библиотеки Морской академии.

Хозяин правой турбины, некогда старший унтер-офицер Митя Злыднев, окончив Морскую академию, стал уполномоченным кораблестроения (то есть вице-адмиралом) и, умирая от рака, за несколько часов до смерти написал несколько прощальных строк бывшему командиру, которые я бережно храню.

Исчезнувший на время из виду Федор Марчук неожиданно объявился генерал-майором юстиции.

Веселый и задорный Василий Цыганков ушел на пенсию не как-нибудь, а с почетом — с должности начальника цеха одного из гигантов ленинградской машинной индустрии.

Конечно, не все дослужились до званий генералов или адмиралов, но большинство нашло свое место в жизни (включая Виктора Михайлова, Филимона Дука, Алексея Вербицкого, Николая Новикова — начавшего юнгой, Георгия Моторина, Михаила Крастина, Даниила Корнюшина, боцмана Игнатия Кудзелько или Семена Карпова и многих других). Одни из них получили среднее, другие высшее образование; все, как один, прошли самую высшую школу гражданской войны и борьбы с интервентами, плавали до последнего дня обязательной службы, а часть отслужила «сверхсрочную», никогда не теряя связи между собой, со стармехом (ставшим заведующим энергосистемами одной из столиц) и с бывшим командиром «Изяслава», забравшимся почти на предельные ступени служебной лестницы, хотя и не без помощи костылей, без одной ноги, оставленной в боях под Туапсе.

Корабельное родство и дружба, скрепленная совместным пребыванием в партии, оказались прочнее всего.

Почти вся команда ветеранов до сего дня поддерживает связь перепиской или периодически встречается в «Астории» с командиром и комиссаром.

Возможно ли что-либо подобное в капиталистических флотах?

Только два человека из этой морской семьи, из оставшихся в живых, выпали из традиционного курса «прохождения службы» и сохранили свои звания.

Михаил Крастин, кочегар первого котла «Изяслава», еще с закладки на ревельской верфи так и остался кочегаром. Подготовив себе несколько смен из молодежи, он ушел в береговую кочегарку Кировского завода и во время блокады Ленинграда, будучи ранен осколком, не покинул своего поста, пока ему не нашли смену.

Вместе с кочегаром Крастиным с гордостью носит медаль «За оборону Ленинграда» и бывший изяславский кок Воронин. Однако до этого надо рассказать кое-что из его прошлого, ибо до сего дня он остался для меня своеобразным «анти-Шлиппе».

Познакомившись с Ворониным поближе, я узнал о его приключениях на море до «Изяслава».

Получив высшую квалификацию ресторанного повара в старом Петербурге, он, крестьянский сын, родившийся в Ярославской области, всю свою юность мечтал о службе на море. И только после смерти отца сумел устроиться в 1912 году в офицерское собрание 2‑го Балтийского экипажа.

За тягу к кораблям и кулинарные таланты был взят поваром на эсминец «Пограничник» (при командирах Кедрове, Колчаке, Рудневе, Щчастном и других не менее известных морских капитанах, показавших себя, однако, неграмотными в политике).

Так Воронин провоевал всю первую мировую войну на одном из самых активных (вернее, «задиристых») миноносцев Балтийского флота, ни разу не отлучаясь с корабля, только лишь за продуктами, включая и период Моонзундской операции, когда уже большевизировавшийся флот решил не пропускать кайзеровскую эскадру из Рижского залива в Финский.

В 1918 году он был назначен на эсминец «Свобода», на котором после года боевой службы в трагическую ночь 1919 года с ним случилась в Капорском заливе на английских минах (как он пишет, избегая громких фраз) «первая неприятность».

Когда его вместе с Крастиным и другими дружками назначили на «Изяслав», гражданская война вскоре окончилась и служба казалась не такой уж интересной. Вот почему я не обиделся, когда Воронин пришел ко мне с просьбой о демобилизации и переводе в погранфлотилию сурового Баренцева моря, где чаще штормило; Гольфстрим приносил сорванные мины, и бывшие «союзники» проявляли усердное внимание к нашим берегам.

Так на сторожевом корабле «Т‑15» в Баренцевом море объявился новый кок в составе Северной погранфлотилии (командир Л. П. Лазинский).

В 1927 году «Т‑15» погиб, выброшенный прибоем на камни в районе Йоканги («вторая неприятность»). Воронина спасли, но служба в столовой ГПУ показалась ему настолько скучной, что, поступив в Северное Архангельское пароходство, Николай Алексеевич последовательно плавал на пароходах «Яков Свердлов», «Искра», «Крестьянин» (с знаменитым полярником Ф. И. Ворониным) и других.

Ходил на пассажирском пароходе «Кооперация», на линии Ленинград — Лондон, затем на «Папанине», знаменитом «Ермаке» и на других судах, где требовался опытный повар-полярник и моряк.

Но могла ли ограничиться только упомянутыми «неприятностями» жизнь такого универсального моряка, скромного и тихого, который сам всегда шел навстречу буре?

Конечно, не могла.

6

В захарканной конторе Мурманского пароходства к концу 1939 года в отделе найма и труда за высокой балюстрадой сидели чиновники дальнего плавания уже не призывного возраста и скребли перьями то по бумаге, то по макушке собственной головы.

Стекла, перекрещенные бумажными иксами на клейстере, лампочка вполнакала и машинистка в дальнем углу комнаты, стукающая одним пальцем, — все эти косвенные признаки показывали, что война с белофиннами коснулась и этого института транспортного флота. Значит, пожилые конторщики из неудачливых симэнов[51], очевидно, были призваны и впервые качались на холодной зыби, из глубины которой появляются то мины, то торпеды, а то и перископы фашистских подлодок.

По эту сторону балюстрады вдоль стен стоят длинные и тяжелые банки[52], на которых в довоенное время часами высиживали матросы, выбивавшие о края свои носогрейки, отставшие по пьянке от рейса или мечтавшие найти на другом шипе более легкую жизнь.

В общей половине конторы оживленно, накурено и так шумно, что помощник заведующего с регулярностью судовых склянок вскакивал и громко орал:

— Тихо! Если не перестанете горланить, то всех выгоню... Опять же «слова»! Ведь тут же человек вроде женщины сидит... а вы выражаетесь, будто в кубриках! В последний раз предупреждаю!

Точный, как склянки, он методично, через каждые полчаса, предупреждал в последний раз. И так — до вечернего закрытия отдела. В интервалах он подходил на звонок стенного телефона и громко, не стесняясь присутствующих, тем же истошным голосом горланил:

— Боцманов — нет! Машинистов — нет... Говорю вам: нет!.. Вообще, кроме инвалидов, пропойц и морских бродяг, никого у меня нет!.. — После чего долго давал многозначительный отбой, вертя ручкой аппарата, и опять усаживался на свое место. Речь шла о срочном комплектовании «Байкала» (капитан Степанов), идущего на Шпицберген.

Конторка бывшего старого помощника была покрыта пылью, а его фамилия стояла одной из первых на большом плакате в ряду столбиком выписанных имен моряков, докеров и служащих Мурманского пароходства под особо красивым заголовком:

«Отдавшие жизнь за наше море!»

Тем же шрифтом, отступя к нижнему краю, было начертано:

«Вечная слава погибшим за Родину».

От этого скромного мемориального плаката веяло не только печалью и грустью. Невольный трепет возникал при взгляде на белые места, предусмотрительно оставленные автором плаката для следующих кандидатов.

И все же в конторе не было того привычного шума и гама, к которому привыкли еще в довоенное время. Немногие из сидящих на дубовых банках вполголоса обменивались последними новостями. Сообщения, подхваченные с иностранных судов, шли вне очереди. Менее критически оценивались те, источником которых служили очевидцы с наших рыболовных траулеров, несших службу сторожевых кораблей или мотавшихся в резерве в качестве противолодочных.

У некоторых горластых были марлевые повязки или полукостыли, демонстрирующие их вклад в борьбу с фашизмом, хотя госпитальные документы эта категория пострадавших показывала очень неохотно. Что присутствующие способны служить исключительно на берегу, свидетельствовали не только «липовые» справки, водочный перегар и запросы из прибрежных холодильников, пакгаузов, с подъемных кранов и... от всех, кого накануне удалось подпоить смесью керосина, спирта и витаминной хвойной настойки («для заправки в смысле запаха и вкуса»), неизменно называвшейся виски.

Все это было хорошо известно помощнику заведующего, но приходилось, соблюдая подобие очереди, выслушивать по нескольку раз настырных инвалидов и столько же раз направлять их «на предмет переосвидетельствования».

Неожиданно привычная картина нарушилась своеобразным инцидентом.

Возвратясь с доклада от начальника конторы, его помощник в сердцах хлопнул папкой о конторку и, отведя свою душу в большом морском загибе (так, что пишущая машинка застучала со скоростью подвесного моторчика) , в сердцах сказал:

— Ну неужели же из вас всех не найдется хоть одного, который бы согласился плавать?

Последовала томительная пауза, во время которой духовные наследники старлейта Шлиппе, морщась (очевидно, от боли), поправляли свои бинты или выставляли клюшки на видную позицию. В это время самый крайний моряк, заглянувший сюда впервые и ставший в конце очереди, с виду пожилой и какой-то помятый, встал и, скромно продвигаясь вперед, спросил:

— А какая специальность нужна?

— Специальность? — с досадой и долей издевки выкрикнул помощник. — Та самая, когда надо и палубу швабрить, и на штурвале постоять, и прибраться в каютах, и команде обед сготовить!.. И сотни чертовых авралов отработать!.. Когда бы ты на маленьком шипе поплавал, где команды всего ничего, то знал, как каждый должен за все специальности оборачиваться... — Выдохнув свою досаду вместе с этой назидательной тирадой, наставник плюхнулся в старенькое плетеное кресло.

— Я согласный!

— Что?.. — опять выкрикнул от неожиданности помощник и, приподнявшись, не то с недоверием, не то с жалостью посмотрел на тихого моряка.

— Я согласен!.. Пишите коком!

Момент был настолько неожиданным, что машинка заглохла так же, как и глотки инвалидов-артистов.

— Да ты хоть плавал когда-нибудь?

— Приходилось.

— Давай мореходную книжку и документы с последнего судна!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Так!.. Значит... кок Воронин?! А чего они все у тебя будто склеенные?

— Не просохли еще.

— А с последнего судна?

— Оно на грунте. Не успел.

Помощник заведующего отделом сгреб все, что дал ему Воронин, и пулей скрылся в кабинете начальника.

Воронин стоял как стоял, немного смущенный общим вниманием. В это время у него за спиной один из инвалидов-симулянтов делал другому жест (сверля себе пальцем висок), означающий, что, очевидно, у этого кока не все шарики на месте.

С треском распахнулась дверь, и в ее проеме показался почтенный заведующий в форменной тужурке капитана, с брюшком, поперек которого висела позолоченная когда-то якорная цепь.

— Воронин, черт!.. Вот уж не думал, что доведется встретиться!.. А я полагал, что с той ночи на «Малыгине» ты к обсушке[53] близко не подходишь! Особенно после того, как застрелился командир «Руслана» — капитан Клюев... Постой, постой!.. Так ведь тебе как пострадавшему при кораблекрушении да еще от фашистской торпеды — тебе полагается месяц отпуска!

— Да куда я его дену... этот месяц?.. Нет! Уж лучше списывайте на корабль. Там и отдохну.

Высоченный капитан сгреб Воронина на манер грейферного крана и перенес его в свой кабинет, успев крикнуть помощнику:

— Оформляй на «Байкал», да не копайтесь вы все, как трюмные крысы... а что до рекомендации с последнего судна, то я самолично ему напишу.

Дверь в кабинет захлопнулась.

Вслед за этим одни из зрителей описанной сцены улизнул на переосвидетельствование в одну из малин, которые нелегально содержали бойкие бабки в расчете на долговязых англичан, торговавших ямайским ромом (из Глазго) и сладковатыми сигаретами, которые шли в качестве обменной валюты.

Ускользнувший не видел продолжения импровизированного спектакля. А жаль!.. Не успел он выйти, как самый крепкий из оставшихся снял повязку с руки, аккуратно сложил ее и спрятал в карман, затем, сделав несколько упражнений для разминки долго бездействовавшей руки, тоже подошел к балюстраде и рявкнул:

— Пиши!.. Матрос первого класса. Пиши рулевым. Страсть как соскучился по штурвалу. Фамилию?.. Правильно! Надо и фамилию. Значит — Колпаков Захар Иванович. Документы все в порядке!.. Ну, кроме этой самой медсправки, насчет вывиха руки. Ее-то мы отцепим от книжки, а что касается прогула больше месяца, так ты, товарищ начальник, так подправь арифметику, чтобы меня военком в дезертиры не завербовал.

Остальные наследники Шлиппе сидели, подавленные двумя необычными сценами, только что прошедшими на их глазах. Затем, стараясь не шуметь, почти на цыпочкам они начали исчезать из конторы. Надо было крепко обдумать происшедшее.

Перед закрытием конторы уборщица нашла три или четыре клюшки или костыля, забытые деликатными, не желавшими шуметь инвалидами.

Так кок Воронин пошел еще раз в плавание, увлекая за собой и других, и попал в очередное кораблекрушение.

Вот небольшая выписка из письма Н. А. Воронина относительно очередной «неприятности» в конце 1939 года:

«...Рейс «Байкала» (капитан Сергеев или Степанов) был на Шпицберген. Не доходя Баренцбурга миль 60, напоролись на камни. Тяжелая была картина. Полярная ночь уже наступила. Мучались недели две. Пришла помощь — спасатель-буксир «Память Руслана», «Лидке», участвовал Эпрон.

К нам было не подойти, кругом камни, близко берег, ледяные горы. Во время работ разыгрался шторм, и его переломило пополам, половина осталась на камнях, половина затонула, но неглубоко, надстройки были над водой. Шторм утих, и нас сняли на шлюпках...»

Как будто на одного человека достаточно чрезвычайных происшествий? Но оказалось, что на этом перечень неприятностей Воронина не кончается.

7

К моменту нападения гитлеровцев на Советский Союз Н. А. Воронин служил уже в латвийском пароходстве на Балтийском море и во время трагического перехода Балтийского флота в Кронштадт из Таллина наш кок оказался на судне «Аусма», в которое 29 августа попало три фашистские бомбы. Подобрал его из воды, раненного, «морской охотник», и не погиб Воронин только потому, что на нем был надет спасательный капковый бушлат.

После доставки в Кронштадт и короткого лечения опытного кока, который в воде не тонет и в огне не горит, назначили коком-инструктором спецрадиокурсов, на этот раз впервые на берег, так как многократное купание в студеных водах наших морей оставило неизгладимые следы в легких. Надо помнить, что кок-инструктор родился в 1894 году и ни разу за всю свою флотскую жизнь не отказывался ни от одного рискованного предприятия.

Курсы переводят в Ленинград. Участвуя в обороне города-героя, Воронин демонстрирует все свое искусство кулинарии для дистрофиков, за что получает специальные поощрительные дипломы и медаль «За оборону Ленинграда», которой гордится как высшей наградой — до сего дня.

Однако истощение и многократные «купания» в ледяной воде с годами дали себя знать, почему после прорыва блокады города Ленина Н. А. Воронина демобилизует медицинская комиссия с мрачной резолюцией о двустороннем туберкулезе в тяжелой форме — и как следствие — с отстранением от работы коком.

Он отдал морю и флоту всего себя. Отдал, не считая своих трудов и «неприятностей».

Переписываясь с ним, я никогда не упоминал о своем старом знакомом Шлиппе. Зачем не только сравнивать, но даже сопоставлять этих людей, если в одном из последних писем старого ветерана и инвалида флота есть такие строки:

«До сих пор люблю море! Часто летом езжу в гавань, и всегда море меня успокаивает! Остаюсь с искренним приветом. Ваш Н. А. Воронин».

Что сказать в заключение?

Перед нами два моряка русского флота почти одних лет. Одни — из остзейских дворян, другой — из крестьян Ярославской губернии.

Как не похожи они друг на друга.

У одного — непреодолимая тяга к флоту даже после многих перенесенных аварий и катастроф. У другого — все признаки хронической водобоязни после первого же вынужденного купания во время взрыва корабля.

Автор понимает, что рассказанные случаи обобщать нельзя. Болезнь лейтенанта Шлиппе, так же как и близкого ему Кирилла, вызвана психическим шоком, относительно которого на матросском диалекте прежде имелось специальное определение: «У их благородий кишка тонка». В подобной коллизии медицина помочь не может. Помогали Шлиппе друзья из Главного штаба, которые всегда переводили его на береговые должности, когда угрожала необходимость плавания.

Не случаен тот факт, что Шлиппе, поселившись на Шпалерной улице и избегая приближаться к мостам и набережным, благополучно прожил с 1904 по 1914 год, и, если бы не империалистическая война, он так бы никогда и не увидел нового моста через Неву.

Но кое-что поддается сопоставлению. А именно — ни один матрос, спасшийся с трех погибших эсминцев, не заявлял о своей неспособности служить на море.

Остается добавить, что ко мне не раз обращались литераторы и журналисты с просьбой указать на какого-либо замечательного моряка для замечательного сюжета.

Несколько раз приходилось давать адрес и записку к Воронину в Ленинград, по улицам которого он гуляет на старости лет, изредка выезжая в гавань. Но ничего из попыток изобразить старого марсофлота или выжать из него необычные «морские истории» так и не вышло. Пришлось отказаться от подобных попыток.

Скромный и немногословный Воронин никогда не был замкнутым или необщительным человеком — это хорошо знают «изяславцы». Такое впечатление могло создаться только у поверхностных собеседников, возможно, потому, что Николай Алексеевич не имел ни охоты, ни умения рассказывать о самом себе.

Невольно вспоминается восточный афоризм: «Тот, кто говорит, не знает! Тот, кто знает, не говорит!»

А ленинградцы могут гордиться тем, что по их улицам спокойной, старческой походкой прогуливается флотский инвалид, могут гордиться им, не добиваясь от него эффектных рассказов о пережитых «неприятностях».

———

ИСПЫТАНИЕ ЛАХУТИ

Это было почти традиционное плавание эскадры в южную часть Балтийского моря, которое ежегодно совершалось под флагом наркома обороны — маршала Ворошилова[54].

Обычно к концу осенней кампании в Кронштадт приезжал нарком и, проверив итоги летней учебы, проводил маневры, завершавшиеся «дальним» походом (по масштабам Балтики), вплоть до устья Кильской бухты. Помимо контроля за ходом учебной подготовки такие походы служили и другим целям, так как подобное плавание непосредственно после длительных и напряженных эволюций в процессе маневров являлось бескомпромиссным экзаменом по освоению и эксплуатации современной техники кораблей всех классов. Не меньшее значение имел самый факт появления советского Военно-морского флага в видимости наблюдательных постов прибалтийских буржуазных государств и на путях следования торговых судов почти всех стран мира.

Вот почему с первого до последнего дня эскадренного плавания скандинавская и германская пресса и радио непрерывно оповещали весь мир о скорости и курсах движения народного комиссара обороны СССР.

Причем это делалось не только по результатам скрытного наблюдения или якобы случайного появления на горизонте разведывательных самолетов, сторожевых и дозорных кораблей и даже подводных лодок с различными опознавательными знаками и кормовыми флагами, но и при посредстве политических и сенсационных передовиц и обзоров, специально состряпанных в редакциях официозных и партийных газет и журналов.

«Показать флаг» — старинный морской термин, применяемый много веков с самыми разнообразными целями, начиная с приветственного салюта, вплоть до военной угрозы, часто подкрепляющей устрашающий ультиматум.

Что касается ежегодных походов Балтфлота, то уже их периодичность, корректность в части прокладки курсов подальше от чужих территориальных вод без выполнения стрельб на видимости иностранных портов и баз, — все это подчеркивало самые мирные намерения Советского Союза в отношении своих соседей. Если же кому-либо не нравилась четкость походных порядков эскадры, ее скорость, явно видимая модернизация «Маратов» и появление с каждым годом новых кораблей любых классов, от крейсеров до подводных лодок, то... для них наркомовские походы были прекрасным способом мирного предостережения от военных авантюр.

Возможно, что, учитывая отчасти пропагандистское значение плавания, нарком обычно брал с собой на флагманский корабль двух или трех известных литераторов с тем, чтобы походная жизнь экипажей была освещена в центральных органах более интересно и значительно, чем это делалось штатными корреспондентами или кинооператорами.

В этот день, то есть 29 сентября 1936 года, на борт линкора «Марат» вслед за маршалом поднялись Всеволод Вишневский и поэт Абулькасим Лахути, возглавлявший секцию поэзии Союза советских писателей Таджикской ССР.

Если Вс. Вишневского (кстати сказать, бывшего в морской форме) как политработника запаса флота знали на кораблях почти все, то второй, Абулькасим Лахути — Кермапшахи (то есть происходящий из иранского города Керманшаха), был для нас всех дорогим гостем, но менее известным литератором, который представлял современную поэзию Ирана и Таджикской ССР.

Позже, вспоминая описываемую встречу, пришлось поинтересоваться личным архивом Вс. Вишневского, где на листе, относящемся к этому времени, была обнаружена следующая запись:

«29 сентября 1936 года

(Кронштадт, на «Марате»)

Штиль. Солнце.

Очень сильный внутренний подъем.

...Вижу какую-то закономерность — судьба быть с флотом...

Полдень...

Встречный марш на линкоре. Лахути и я на правом фланге штаба Балтийского флота. Нарком и сопровождающие подходят к линкору. Рапорты. Нарком обходит фронт командиров. Здоровается с Лахути и со мной. «Готовы служить и пером и винтовкой...»

30/IX-4/X

На маневрах Балтийского флота. Встречи и беседы с наркомом. Ежедневные записи...»

К смуглому, своеобразно красивому, сдержанному и скромному человеку в осеннем пальто и большой спортивной кепке было направлено общее внимание экипажа линкора, походного штаба, да и самого К. Е. Ворошилова. Однако повышенное внимание явно смущало поэта, который прилагал большие усилия к тому, чтобы никак не помешать или не стеснить чрезмерно любознательных хозяев. Причем если каждый хотел узнать по возможности больше и обязательно лично от легендарного революционера и поэта, о котором еще так мало было опубликовано на русском языке, то это тяготение наталкивалось, как на преграду, на еще более жадное стремление самого Лахути возможно больше узнать людей флота, экипаж «Марата», состав командования и поговорить о каждом из нас. Ведь эта встреча была для него не менее редкостной, чем для моряков.

Искренность, которая как бы светилась в его глазах, делала свое дело, и через пять суток обе стороны достаточно сблизились друг с другом.

Победы и поражения иранской революции, смертные приговоры, побеги, изгнание, вынужденная эмиграция в Турцию, извещения с ценой, объявленной за его голову, бои в одиночку и в качестве командира народного отряда; опять аресты, сидения в яме и опять побеги для организации типографий и для борьбы при помощи стиха; просветительская и организаторская работа в нарождающейся революционной партии... Разве много можно было запомнить за эти короткие промежутки между вахтами, в особенности если гость так не любил говорить о себе? Но то немногое, что мы узнали, — все оказывалось рожденным из любви поэта к своему угнетенному народу.

После нескольких личных контактов и просмотра матросской самодеятельности 4 октября в корабельной многотиражке было напечатано:

«Несколько дней пребывания на вашем корабле явились для меня университетом.

Я вспоминаю страну, где родился, — Иран (Персия). Там каждый раз, когда я встречал солдата, он вызывал у меня чувство жалости, и я думал: «О, если бы я мог его чему-нибудь научить!»

Совершенно иное у вас на «Марате», как и вообще в Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Когда я наблюдал за жизнью «маратовцев», то каждый из вас чем-ни будь обогащал меня.

Человеческий талант подобен золоту, но оно лежит иногда в груде грязной земли. Дело инженеров и мастеров извлечь золото, и дело ювелиров придать ему совершенную форму.

Так же и с человеческим талантом. На «Марате» я вижу таланты, в моем народе их тоже много. Но в СССР партия Ленина придала этим извлеченным на свет талантам достойную форму.

Я выражаю свое восхищение успехами «Марата», культурностью и храбростью его бойцов, любовью их к Родине...

Лахути».

С этого дня мы уже лучше знали своего гостя, однако такое знакомство еще больше возбуждало интерес и жажду сближения с ним.

С первых чисел октября начались привычные штормовые дни, так что любоваться видами осенней Балтики с мостика или палубы было неуютно. По положению, гость вместе с Вс. Вишневским столовался в салоне флагмана; вот почему если не организовывались вечера самодеятельности или доклады, то обычно это время протекало в товарищеской беседе.

Естественно, разговор часто возвращался к морской теме, но каждый из нас полагал, что поэт из Керманшаха, родившийся в глубине Ирана и нашедший свою вторую родину в Ташкенте и Душанбе, не сможет ничего рассказать нам о морской стихии. Каково же было изумление всех сидящих за столом, когда Лахути, ровным голосом, очень уместно включаясь в общий поток любителей флотской романтики, не раз и не два приводил подходящие цитаты из Саади и Гафеза, овладевая курсом беседы.

Неудобно было тут же записывать речь гостя, но я надолго запомнил такие слова, обращенные к Ворошилову:

«...Около семи веков тому назад великий иранский поэт отправился в морское путешествие и по возвращении сказал:

«...Выгоды от моря — бесчисленны.

Но если хочешь безопасности, она на берегу...»

И, лукаво посмотрев по очереди всем собеседникам в глаза, в то время как наш корабль медленно раскачивался, а временами корма сотрясалась от ударов тяжелых волн, бегущих бейдевинд, то есть наискось, он добавил:

«...Лучшим даром моря Саади считал благополучное возвращение!..»

Почти все сдержанно засмеялись, но уже компас беседы был в руках Абулькасима, и он очень остроумно и сдержанно пользовался правом кормчего.

Однако эта исчезающая полуулыбка на смуглом лице, приглушенный голос и грустные глаза выдавали поэта. Он знал о море больше, чем говорил. Или само волнение, или какие-то ассоциации, связанные с ним, очевидно, камнем лежали на его душе.

Под влиянием такого впечатления старший из присутствующих сказал:

— Каюсь, не думал, что море, корабли и образы, связанные с ними, нашли такое многообразное отражение в персидской поэзии. Мы привыкли считать ваших соотечественников сугубо сухопутными людьми, хотя в свое время увлекались похождениями Синдбада-морехода из «Тысячи и одной ночи». Но сказки есть сказки.

— Может быть, вы еще напомните нам что-либо из иранских поэтов?

Не ожидая новых увещеваний и просьб, как-то помрачнев и опустив голову, совершенно глухо Лахути произнес протяжным речитативом:

...Тонет терпенья корабль...

Стой, капитан!

Есть у меня господь,

Капитана не надо!..

И на этом оборвал стих.

Наступила напряженная тишина. Все как-то смущенно смотрели на поникшую голову поэта или недоуменно переглядывались между собой.

Не только отрешенный тон, вроде какого-то заклятия... Думаю, что слушателей больше всего смутило обращение к «господу». Ведь перед нами сидел коммунист.

Томительную паузу нарушил сам Лахути.

Как бы сбросив с себя невидимый груз, распрямившись в кресле, с просветленным лицом, он, как обычно, приглушенным, но твердым голосом разъяснил:

— Это из стиха классика иранской поэзии четырнадцатого века Эмира Хосрова Дехлеви, который в свое время произвел на меня сильное впечатление и даже сыграл некоторую роль в моей жизни. Я даже использовал его, но — как бы сказать яснее? — использовал «наоборот».

Пройдя тяжелую школу подполья и иранской революции 1911 года, я поставил этот стих эпиграфом к своему бейту. Но весь мой стих является противопоставлением, его антитезой. И это потому, что когда человек нашел на земле великую цель и встретил того, кто уверенно ведет его к этой цели, то душа поет в ответ Хосрову:

...Луч науки лучше загробных миров.

Труд — создатель единый, другого не надо.

Верным путем плывет ваш корабль вперед.

Есть у него капитан, а бога — не надо![55]

Поразительно было видеть, как просветлели все лица, а кто-то даже с облегчением вздохнул, как бы освобождаясь от огромной тяжести.

— А вы прочтите дальше! Прочтите все это произведение, — отечески ласковым, но настоятельным тоном не то попросил, не то приказал нарком.

Поэт склонил голову и приложил руку к сердцу, но в этот момент заверещал телефон с мостика и одновременно резко прозвучал в репродукторе доклад начальника походного штаба, обращавшегося к наркому, возвращая всех из мира поэзии к реальной действительности.

«Согласно утвержденному вами плану ложимся на новый курс — 270°... Походный порядок до наступления темноты остается без изменений».

Очевидно, одновременно с докладом начался поворот, так как палуба, стол и весь салон медленно стали крениться на левый борт.

Иначе запели воздушные струи в решетках вентиляционных шахт, а после такого же плавного возвращения салона в нормальное положение не стало слышно ударов волны о кормовой подзор, так как теперь она догоняла корабль, очевидно разбиваясь, вернее, раздробляясь в кипящем месиве кильватерной струи, вспененной четырьмя громадными гребными винтами.

Я встал и спросил разрешения выйти и подняться на мостик.

— А разве происходит что-либо необычное, требующее вашего вмешательства?

— Никак нет! Обычный поворот!..

— Ну тогда нечего вам уходить... Садитесь!.. Вы должны дослушать эту историю, ...тем более что на мостике «есть капитан, а адмиралов там не надо».

Кое-кто был готов улыбнуться по поводу шутливою оборота наркома, но, заметив неподвижное и серьезное лицо Лахути, все затихли.

После короткой паузы, смотря в глаза маршала, с искренней почтительностью поэт произнес.

— Ваше слово для меня закон, приказ... Но я прошу разрешения не передавать ни свой бейт, ни Эмира Хосрова, а позволить мне рассказать один из эпизодов плавания моего корабля, когда я впервые понял внутренний смысл стиха о капитане и боге. В ту ночь я навсегда нашел для себя первого и окончательно потерял второго.

— Ну конечно! Рассказывайте!

— В 1908 году реакционеры становились все наглее и наглее. В Тегеране заговорили пушки. Мохамед Алишах подверг бомбардировке здание меджлиса. Вооруженные только винтовками, революционеры защищали до последнего эту цитадель свободы и демократии.

Неизбежным оказалось то, что временно пушки одержали победу, но революция не была разгромлена и снова вспыхнула в Тавризе и в Реште, где движение возглавил Саттархан.

Вместе с другими ушедшими в подполье я направился в Решт, но по дороге мы попали в окружение шахского отряда. Пытавшиеся оказать сопротивление были убиты на месте, а уцелевшие доставлены в город Керей и заточены в темной, зловонной конюшне со скользким от грязи полом, на котором вынуждены были лежать около двухсот человек.

Когда люди умирали, их трупы не убирались неделями. Однажды мне показалось, что слышу голос часового, поющего курдскую песнь, а я знал курдский язык и обычаи, поскольку моя мать происходила из курдского племени. Я подхватил мотив. Часовой вошел и заговорил.

— Из какого источника утоляли вы свою жажду?

— Из источника, который никогда не темнеет, — отвечал я в традиционной курдской манере.

В ту же ночь курдский солдат помог мне бежать. Пришлось пробираться через заснеженные горные перевалы, по уединенным тропинкам, поддерживая жизнь кореньями, вырытыми из-под снега.

Не все оказалось благополучным в рядах рештских революционеров. Агенты-провокаторы разжигали национальную рознь среди азербайджанцев, персов и армян. Несмотря на все трудности, при поддержке других я все же продолжал бороться за объединение демократических сил.

Решено было пробраться дальше на восток, чтобы использовать возможности друзей, имевших подпольную типографию в Тегеране. Однако выполнение этой задачи было сопряжено с огромным риском, так как все дороги, перекрестки и мосты были блокированы караулами реакции.

И вот однажды, уже в темноте звездной, но безлунной ночи, я подползаю по обочине к большому каменному мосту в виде огромной арки, перекинутой через Сефид-Руд. Другого пути поблизости не было из-за значительной глубины реки.

Два аскера, вооруженные винтовками, валялись на откосе с южной стороны подъездной насыпи, — по-видимому, они старались болтовней разогнать сонливое состояние. Одна надежда, вернее, один шанс оставался на вероятность того, что все-таки сон победит их рвение к службе. Поэтому, используя журчание реки под мостом, гулко отдававшееся из-под свода древнего сооружения, я, держа в руках свои бабуши, подполз вдоль насыпи, но с северной ее стороны и приник в сухой траве, прижимаясь к земле. Так случилось, что я стал третьим членом этой компании, слушая их разглагольствования, однако сам оставаясь без права голоса.

Спокойная тишина чудесной ночи, осененная редкими, но очень яркими и лучистыми звездами, под верещание перекликающихся цикад располагала к спокойной тишине в душе, к мечтательности и философскому созерцанию красоты, созданной природой для счастья людей, и не менее замечательного творения, возведенного руками наших предков. Однако у аскеров оказались свои, более злободневные заботы, и, как ни странно, разговор шел о моей скромной особе.

Впрочем, в этом была своя логика.

Очевидно, доносчики реакции отметили мое исчезновение из окрестностей Решта, почему наблюдение за передвигающимися на восток было не только усилено, но и целеустремлено.

— А верно говорят, что у этого керманшахского шайтана две головы... одна над другой? И если верно, то за какую из них назначена награда в несколько тысяч туманов?

— Дурень!.. Не слушай детские сказки, которые выдумывают свинячьи сыны. Никакой второй головы у него нет... А вот что он может ловить рукой выпущенные в него пули — это я знаю от такого надежного человека, как будто сам видел!

— Валла?!

По-видимому, интонация сомнения в голосе подчаска не понравилась старшему в карауле.

— Валла! Валла!.. — с издевкой произнес он и раздраженно добавил: — Иначе как бы он уцелел за столько лет поисков, погони, арестов и стрельб?.. Шевелить мозгами надо!

— На все воля аллаха! — примирительно отозвался младший, — только я сомневался, как же это так получается, что сын простого башмачника из Керманшаха может столько лет ворочать большими делами, выступать против шаха и его войск с пушками, командовать отрядами головорезов?.. Вот я и решил, что человек с обыкновенной головой не может так досаждать, что казна назначает за нее громадную кучу денег».

И тут я подумал, как хорошо, что в данный момент их аллах спит или повернулся спиной к своим сыновьям. Воображаю, в какой бы экстаз пришли они, если б узнали, что большая груда золотых монет находится тут же, рядом через дорогу, на расстоянии каких-нибудь двадцати или тридцати локтей?

Но сон может надоесть даже всевышнему... и, как бы в ответ на мои мысли, с противоположной стороны моста раздались звуки чуть слышных, как бы колеблющихся шагов, постепенно перешедших в звонкий стук бабушей на деревянных каблуках.

Навстречу горланившим от страха и щелкающим затворами аскерам показался жалкий силуэт закутанной женщины с маленьким узелком, которая шла испуганно, настороженно и покачивалась от усталости.

Не буду повторять грязных слов из отцовских назиданий на тему о том, что «порядочная женщина по ночам не должна шляться одна по дорогам».

Воспользовавшись суетой, я заскользил вниз и присел на корточки под мостом, основания арки которого опирались на своеобразный каменный фундамент, узкой террасой выдававшийся над водой, защищая концы арки от размыва.

Боковые контрафорсы, ограничивавшие земляную насыпь, создавали под мостом беспросветный мрак. Место здесь было загажено, но зато совершенно укрыто от наблюдения с дороги и моста. Только бессвязное лопотание струи, омывающей основания моста и журчащей в его трещинах и швах, как бы говорило о существовании уголка чистой жизни в этом царстве темноты, грязи и зловония.

В последующем то, что произошло, было слишком чудовищно, слишком по-звериному... Впрочем, я оскорбляю зверей, делая подобное сравнение, поэтому я не буду пересказывать того, что сохранила жестокая память, причем сохранила навсегда.

Когда один из аскеров поволок женщину под мост, мне пришлось совершенно тихо соскользнуть в реку, причем, когда ноги коснулись дна, грудь оказалась над водой, почему я вынужден был сделать еще два боковых шага, пока на поверхности осталась только голова. Очевидно, теперь меня не было видно, так как я сам тоже ничего не различал на берегу, даже края каменной площадки.

В этот момент Климент Ефремович, слушавший до того как зачарованный, очевидно, в глазах своих допустил выражение какого-то сомнения. Во всяком случае, поэт это почувствовал.

Тогда, переменив интонацию и напряженный тембр своего голоса, как будто он делал сноску или примечание к рассказу, Лахути неожиданно сказал товарищу Ворошилову:

— Когда я говорю с вами, у меня перед глазами неотступно находится образ того, в присутствии которою человек не может допустить лжи.

Только теперь присутствующие заметили, что позади председательского кресла, в дальнем углу салона, образованного ахтерштевнем, висел большой портрет Ленина. Вот почему Лахути, обращенный лицом к маршалу, невольно видел взгляд Ильича то справа, то слева от головы наркома, сидевшего в конце стола.

Оглянувшись, Клим немного смутился, но одним искренним жестом разрядил обстановку, так, как будто никакого недоразумения не было.

С прежней интонацией и напряжением Лахути продолжал.

— В первое мгновение, стараясь делать свои движения абсолютно бесшумными и поглощенный только этим, я не почувствовал леденящего холода, тем более что из-за силы течения, бесцеремонно выталкивающего меня из-под моста, приходилось стоять чуть наклоненным навстречу потоку. Но через несколько минут тело, сжатое железными обручами холода, стало деревенеть, периодически пронизываемое огромными ледяными иглами.

Постепенно застывал мозг. Теперь к смертельному охлаждению присоединился страх, что я не смогу совладать с челюстями и они начнут громко лязгать.

Если из-за темноты отказывались служить глаза, то обостренным слухом воспринимались не только слова, гулко резонирующие под сводом моста, но и каждое движение... даже стесненное дыхание этих людей.

Ведь они находились всего в двух-трех шагах и почти на уровне моей головы.

— Возьми меня в жены, богатырь... Я буду целовать твои ноги...

— Заткнись... стерва!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Очевидно, временами я терял сознание, инстинктивно удерживая равновесие в противоборстве с укрывавшей, но одновременно выталкивающей меня водой. Коварный друг — ледяной, как бы ласкающий, но ведущий к гибели. Временами мозг пронизывало сознание ужасной горечи от бессилия помочь... Но что мог сделать ослабленный и безоружный против двух палачей?.. Погибнуть, не имея возможности спасти одну, или продолжать борьбу, чтобы помочь сотням тысяч других обреченных?..

Когда после переклички аскеров, новой ругани и новых стенаний несчастной я опять услышал молящее: «Возьми меня в жены, богатырь!» — и вслед за тем: «Заткнись, паскуда!» — мне стало казаться, что эта сцена повторяется не во второй, а в десятый раз. Ощущение времени утратилось.

Очнулся я от леденящего душу хрипа.

Еще несколько минут спустя в реку упало что-то тяжелое, чему не хотелось верить. В следующий момент чья-то мягкая рука скользнула по моей шее, как бы приглашая в дальнее, в последнее путешествие с собой.

А сверху доносился действительно богатырский храп удовлетворенного мужчины.

Надо полагать, что это испытание было переломным моментом моей жизни.

Нагромождение боев, побега, ареста, ямы, нового побега, присутствие рядом с насилием, тягость бессилия, одеревенение от холода и мрачная перспектива повторной поимки палачами, стиснувшие меня на протяжении одних суток. По-видимому, это было сильнее предельных возможностей для нервной системы одного, даже относительно крепкого, мужчины. Где же конец этим мукам?.. Его не видно... Хватит ли сил?

И вот именно тогда непроизвольно вспомнится стих Эмира Хосрова:

...Тонет терпенья корабль...

Стой, капитан!..[56]

Возможно, это было вызвано тем, что второй аскер, богобоязненно сделав омовение, громко отозвался на окрик прервавшего храп старшины:

— Иду! Иду!.. Все в порядке!.. Если не застрянет в камышах, то к утру река отдаст ее морю.

Подсознательно почти готовый к собственной гибели, я не мог даже в мыслях произнести конец этого стиха, призывающего бога. Если аллах существует — пусть останется с ними!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

С мостика линкора в рупор прозвучал еще один доклад, как будто голос из другого мира... Пауза... Никто не нашел в себе сил, чтобы ответить. Рупор щелкнул — и замолк.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Абулькасим, немного выждав, продолжал:

— Шум щебня и камней, скатывающихся из-под ног второго палача, позволил, напрягая оставшиеся силы, сделать боком еще два шага к середине стремительной реки. Последнее, что видели глаза, погружаясь в воду, был свод чуть светлеющего неба над головой.

Арка моста уходила от меня вверх по течению. Как ни странно, но над ней на непробуждающемся небосводе запомнилась одна, очень ярко мерцавшая звезда... Может быть, это была моя звезда?

Куда дальше? За погибшей жертвой палачей? Или на восток, в Тегеран, для продолжения борьбы с врагами?

Собственно, ни времени, ни сил на раздумывание не оставалось. Повинуясь течению, руки и ноги почти одновременно коснулись песчаной гряды другого берега. Попытка приподняться на четвереньки вызвала шум водопада сливавшейся с меня воды, показавшийся страшно громким, почему я инстинктивно обратно приник к песку, ожидая, пока не стечет в землю вода, так обильно пропитавшая платье, волосы и даже желудок.

Теперь слева и вверх по течению яснее вырисовывался тяжелый каменный мост с грунтовыми подходами к столбиками. Значит, скоро начнет светать.

Мое счастье, что караульщики валялись по ту сторону насыпи и сейчас находились дальше. Не было ни видно, ни слышно присутствия людей.

С этого момента на воздухе главным противником для промокшего человека, как ни странно, стал предутренний ветерок, тем более что обувь была потеряна в реке.

Оставаться на месте нельзя, угрожает рассвет, озаряющий окрестности; двигаться застывшему почти невозможно из-за отсутствия согревающего солнца.

Перекатываясь в траве, затем ползком, потом на четвереньках, прикрываясь насыпью того берега, как экраном, я продвинулся навстречу солнцу, сколько — не знаю. Но за поворотом дороги рискнул выйти на нее и зашагал негнущимися ногами по усыпанной щебнем полосе. Помню, как в ту же минуту увидел одинокого жаворонка, который защелкал свой привет восходящему Светилу. Он замер трепещущей золотой точкой, заметной лишь потому, что держался так высоко, что уже был освещен первыми лучами, в то время как на земле еще не растаяла глубокая синева.

С каждым шагом согревающееся ходьбой тело двигалось быстрее. Но что смущало?.. Что я как-то непривычно возвышаюсь над дорогой и кустами, как будто поднялся на ходули или вырос за эту ночь. Осмотрев ноги, я понял все.

Вот почему, шагая босиком по разбитой дороге с острыми камнями и битым щебнем, я не чувствовал ни ее жесткости, ни боли ног. Оказывается, израненные и затем застывшие в холодной воде подошвы представляли собой белые, распухшие подушки, бесчувственные к прикосновению.

Казалось бы невероятно, но такое незначительное прибавление роста создавало впечатление, будто меня приподнимало над всем, что зрительно воспринималось вокруг.

Да! Действительно я вырос за эту ночь своей жизни. Но надо спешить, пока подошвы не разогреваются, не начнут кровоточить, чувствовать дорогу и сделаются самыми надежными кандалами, каких не придумать даже моим тюремщикам.

Я энергично зашагал дальше, сперва тихо, а затем во весь голос отвечая далекому в веках Эмиру Хосрову:

Пусть тонет

Ваш терпенья корабль;

Но без капитана нельзя...

А бога нам не надо.

Так под пение жаворонка родилась сама идея ответа Хосрову из Дели; но жизнь, вернее, борьба оставалась настолько ожесточенной, что хотя происшедшего забыть было невозможно, это стихотворение — «Бога не надо» слагалось постепенно и окончательно оформилось значительно позже, там, где я обрел вторую родину, в Советском Союзе, где я нашел свое место в рядах ленинской партии[57] и среди соратников по перу, в Союзе писателей. Написано оно было в Ташкенте в 1927 году[58]. Такова история этого стихотворения.

Поэт умолк.

Наступила какая-то особенная тишина, которую слушатели боялись нарушить даже глубоким вздохом, потребность в котором давно назревала у всех затаивших дыхание.

Только относительно негромкое, но сложное смешение разнообразных звуков, вызываемых вибрацией кормы линейного корабля заполняло тишину салона.

Никто не мог произнести ни слова.

Я оглядел присутствующих. Все, включая маршала, сидели как зачарованные. Только Всеволод, прищурив горящие глаза, что-то быстро записывал в блокноте, держа его на коленях, ниже кромки стола, как будто стараясь скрыть от всех не только самый факт торопливых записей, но и свои мысли, родившиеся под впечатлением услышанного.

Казалось, Лахути почувствовал себя виновным в том, что оторвал всех от действительности. С почтительным полупоклоном в сторону Ворошилова он неожиданно бодрым, каким-то другим голосом громко произнес:

— Если позволите, я хотел бы закончить свой затянувшийся рассказ, еще раз напомнив слова Саади о том, что лучшим даром моря является благополучное возвращение... Но опять, как в случае с Хосровом, я ощущаю лучший дар моря иначе, вернее, наоборот.

...Через семь веков после Саади один из его потомков сел на корабль в Балтийском море. Этот человек — Лахути, я!

Самая большая моя печаль в том, что я уже возвращаюсь из этого путешествия. Если бы я больше пробыл на этом корабле «Марат» (я называю его «Морад»), я извлек бы больше пользы духовной, физической, эстетической[59].

Я давно хочу в одной короткой фразе объяснить сущность обширного Советского государства, но до сих пор это не удавалось.

Теперь я с полной свободой могу сказать: корабль «Марат» — краткое выражение СССР. Его команда — образец смелости, твердости духа и проницательности СССР... [60].

И после короткой паузы с искренней печалью добавил:

— Если я был бы моложе, то остался служить на флоте[61].

Скорбная повесть Абулькасима Лахути затянулась не по его вине, а от жадного любопытства и нетерпения, которое он видел в глазах каждого из своих слушателей. Теперь же, после очередного сообщения, сделанного адмиралом Галлером с мостика, маршал встал и без слов пожал руку дорогого гостя. И сделал это так тепло и выразительно, как будто вкладывал симпатии всех присутствующих.

Гидрографические часы, укрепленные над портретом Ленина, показывали двадцать три часа. Поэтому не только сам поэт, но и все остальные, вставшие вслед за маршалом, хотя и с сожалением считали вечернюю беседу законченной и собирались расходиться по каютам. Засиживаться до полуночи не было в традициях флагманского корабля, так как с рассветом, еще до подъема флага, каждого ждала своя забота.

Вот почему все оглянулись с укоризной на голос самого младшего из присутствующих не только по должности, но и по возрасту, который неловко и с ноткой трогательной просьбы (если не мольбы) обратился неожиданно к поэту:

— Простите меня!.. Процесс рождения стиха о капитане стал для меня теперь понятным. Но скажите... как получилось, что вам удалось спастись от преследователей, при ярком свете наступившего дня, да еще в таком беспомощном состоянии, безоружным и с израненными ногами?.. И не только уйти от врагов, но добраться до Тегерана? Я извиняюсь еще раз, но... хотя бы два слова...

Климент Ефремович сурово метнул глазами на вопрошающего, затем, возможно в первый момент из вежливости, повторил тот же вопрос. А немного погодя все снова сидели на своих местах, в тех же позах и с такой же ненасытностью глаз и ушей, жадно слушая продолжение необыкновенной повести о жизни необыкновенного человека.

Революционер — не только в стихах; политический эмигрант, рядовой боец и рядовой арестант; затем начальник повстанческих отрядов, несколько раз приговоренный к смерти, певец иранских и таджикских поэм и бейтов, влюбленный в память Ленина; живой хранитель драгоценного наследства, оставленного народам Омаром Хаямом и Хафезом; «устод» (учитель maitre), помогавший неграмотным запоминать на всю жизнь стихи о красоте и свободе и обучавший бедноту овладевать винтовкой — раньше грамоты, — таков был человек, скромно сидевший перед нами и оставивший в корабельной газете искреннюю заметку о том, что он многому научился у советских моряков и хотел бы учиться еще больше.

Красивый, смуглый, с необычайно гордой посадкой головы, он, очевидно бывший несгибаемым и двужильным, в данный момент тяготился ролью рассказчика, да еще в неурочный час, и потому, что не сумел заставить нас самих рассказывать о флоте.

Ведь именно для этого он напросится на поход с маршалом.

Опять, как и в начале своего рассказа, он вопросительно взглянул в лицо самого старшего и самого старого из всех присутствующих в салоне. Вслед за тем, так же безмолвно, одними глазами и наклонением головы, поэт получил «отпущение грехов» за нарушение традиции о запрете полночной беседы. Только после этого он продолжал свою повесть.

— Если бы я не боялся злоупотреблять вашим терпением, то ответил бы кратко: секрет моего спасения заключается в заботе беднейших крестьян о судьбах тех, кто не жалеет рисковать для них ничем, даже жизнью.

Эта всем известная истина была вновь подтверждена на примере моих злоключений. Но вряд ли вас удовлетворит такой лаконизм. Ведь сказать так — значит сказать половину, потому что помимо забот своих спасителей я был обязан исцелению той самой позе, в которую так ловко выворачивают «фарраши»[62], пятками вверх, учиняя расправу над своими жертвами на базарных площадях, с ссылками на законы шариата, или просто по грубой прихоти власть имущих.

Вот почему я кратко доскажу вам о том рассвете и последующих днях. И это не будет моей автобиографией, сколько главой из новейшей истории моего народа, о которой на языках иностранных оккупантов написано во много раз больше, чем на фарси[63].

Не больше чем через полчаса, когда надо было ожидать начала утреннего движения по шоссе, воспрещаемого ночью, так как северные провинции Ирана были объявлены на военном положении, именно в это время стали кровоточить ступни, и каждый новый шаг становился новым испытанием, будто приходилось шагать по раскаленным углям.

На горизонте, далеко-далеко, из предрассветной дымки поднимавшийся огненный лик еще позволял на короткие мгновения смотреть прямо ему в глаза. Он показывался не из-за спины льва с тиарой на голове и с мечом в лапе, а из-за громады величественного Демавенда, не угрожавшего никому и как бы бесстрастно смотрящего на много миль вокруг.

Благословенно солнце, вслед за появлением которого идет тепло. Но трижды благословенна эта утренняя дымка и туман, скрывающие землю от неподготовленного взгляда. От вида крови убитых ночью, от разлагающихся трупов повешенных вчера и от белизны скелетов, погибших еще раньше.

К подобным делам рук человеческих глаза должны привыкать постепенно.

Но я знал, что туман, сползающий с Демавенда, и дымка, восходящая из заболоченных низин, не только выражение деликатности природы, щадящей от новых испытаний и от ожесточения души не закаленных еще людей. Помимо того, что они не были равнодушными к страданиям народа, они являлись нашими союзниками, так как в горах и в топких зарослях камыша скрывались отряды повстанцев и патриотов.

Однако надо сказать, что иранское солнце настолько горячо, что оно еще не отделяется от белоснежной шапки Демавенда, как ночной холод уже побежден, отступая в самые узкие, темные щели. В то же время все способное жить начинает чирикать, свистеть и петь, ощущая его теплое дыхание.

Медленно таяла леденящая скованность моего тела, вслед за которой убыстрялась циркуляция крови. Но зато одновременно каждый камешек правительственной дороги служил правительству и был орудием пытки. Пришлось перейти на обочину, так как царапины и проколы от сухой травы все же казались более терпимыми, чем щебень казенной дороги.

Если осколок небесной звезды перенес меня через Сефид-Руд, а жаворонок благословил на первый этап пути от моста, то в следующий период, когда, казалось, ноги мои уже кончили свое дело, испытывая меня, на дальнем повороте шоссе, глаза различили казачий разъезд, делающий утренний объезд подходов к столице. И вот тут, вынужденный шарахнуться в сторону с открытой дороги, углубившись в заросли каких-то колючих кустов, я нашел свою следующую путеводную звезду. Ею оказалась не обыкновенная невзрачная коза, а та крохотная девочка в лохмотьях, которая вывела ее на траву.

Никаких слов, кроме приветственных, никаких расспросов со стороны ее родителей, живших в полуземляной сакле, укрытой не только от жандармов и казаков, но даже от сборщиков налогов.

Последующего я не помню.

Когда очнулся, через несколько часов или несколько дней, я понял, что лежу на спине, в тени под деревом, а ноги мои подняты значительно выше головы, опираясь на подложенную суковатую поперечину, укрепленную на двух вбитых в землю кольях.

В такой позе, по древней традиции, иранских крестьян наказывали ударами березовых или бамбуковых палок по пяткам. Этот варварский обычай для кади и чиновников имел двоякую цель — наказать болью (причем число ударов определялось либо толкованием шариата, либо прихотью кадия) и в то же время делая жертву беспомощной, так как после экзекуции обычно пострадавший, если оставался живым, долго не мог ходить. Его можно было не охранять, не опасаясь побега.

Невольно вспомнив фаррашей — носителей боли, творивших публичные расправы на майданах, часто всенародно, для назидания непокорных, но еще не выловленных, я недоумевал, почему не чувствую боли, хотя и лежу на спине, а ступни ног зажаты выше головы.

Действительность оказалась загадочнее самой замысловатой сказки.

Улыбка невольно появилась у меня от легкого прикосновения маленьких рук к израненным ступням.

Когда я впервые открыл глаза и начал осматриваться вокруг, радости моих хозяев не было предела. Как будто они спасли меня из стремительных вод Сефид-Руда. Никто не задал ни одного вопроса.

Продолжая оглядываться по сторонам, я понял, что эти незнакомые, но бесконечно дорогие мне полунищие крестьяне вздернули мои ступни для оттока крови, а маленькая девочка днем и ночью прикладывала к израненным подошвам простые чистые тряпицы, смоченные кислым козьим молоком.

Сколько времени она это делала? Не знаю.

Несмотря на неловкость позы, я почти не чувствовал никаких мучений.

Небольшая лепешка и то же самое кислое молоко по капле восстанавливали мои силы.

И опять, как в утро моего появления, никаких расспросов.

Чем мог я вознаградить такой кропотливый труд и заботу обо мне простых и честных людей, особенно когда вспоминал, что они рисковали жизнью и мучительной смертью за укрывание преступника? Ведь в моих дырявых карманах не было ни одного медного динара. Но даже если бы в них находились бы полновесные туманы[64], разве можно было исчислить в золоте стоимость своей или чужой жизни и свободы?

Может быть, следовало рассказывать им истории, подобные той, что произошла под мостом?.. Нет! Это было бы слишком жестоко. А помимо того, инстинкт подсказывал, что они сами знают значительно более страшные эпизоды и могли бы пересказать их мне, если не опасались бы повредить медленному процессу выздоровления их гостя с большой дороги.

Вот почему, коротая бесконечно тягучее от безделья время, я развлекал свою юную спасительницу тем, что вполголоса напевал ей стихи. Как свои, так и почтенных наших учителей, веками питавших душу нации. Хотя, к сожалению, так сложилась моя судьба, что я запоминал, причем надолго, не очень радостные поэмы и бейты, больше пригодные для бойцов революции на привалах, чем для ушей крохотной пастушки.

Например, вроде «Исполненного обещания», которое начиналось так:

Удар повстанцев грянул сверху, снизу.

Осадный корпус быстро отошел,

И сотни арб из самых дальних сел

Подвозят хлеб голодному Тавризy[65].

Моя маленькая слушательница, беззвучно шевеля губами, повторяла стихи вслед за чтецом и иногда очень застенчиво просила повторить те места, которые с одного раза не запечатлевались в ее небольшой головке.

Другой бейт она схватила целиком, с первой услышанной строфы, и с горящими глазками повторила с гордым, хотя и печальным лицом:

...Иран мой разорен — когда он расцветет как сад, не знаю...[66]

Как видите, подобные стихи выращивались на орошенной кровью земле и конечно не для детского сердца. Но я не мог заставить себя твердить вакхические строфы Саади, тем более что для моей небольшой аудитории в те дни они вряд ли оказались более уместными.

Козочка (как я называл ее про себя) старательно повторяла стих за стихом, но теперь постепенно мне стало ясным, что я вписываю боль своей души в золотую книгу, в которой они сохранятся нестираемыми не только до глубокой старости ее владелицы, но и сделаются доступными для многих ушей моих сородичей. Даже для тех, кто не знает алфавита дальше буквы «алиф»[67].

Наконец, прояснилась в сознании и причина поразительной деликатности, проявленной стариком и старухой, обычно сидящих в стороне с методично покачивающимися головами, в ритме тех бейтов и касад, которые заучивала их малолетняя дочка. Конечно, деликатность — наше национальное и благородное свойство, которое входит в кровь от рождения в убогой хижине или в роскошном дворце. К сожалению, с годами у вторых эта деликатность утрачивается в иностранных колледжах современных цивилизаторов. Однако есть и вторая причина, делающая расспросы об имени поэта по крайней мере бесцельными.

С давних веков выступая перед слушателями, почти сплошь неграмотными, каждый, кто хотел увековечить свое имя для потомков, вставлял его органически в стих. Как строитель в камень кладки бесценного творения с изразцами, будь то минарет; мечеть или царские чертоги, но предназначенные служить мостом из прошлого в далекое будущее еще долго, после смерти строителя.

При этом случалось, что годы, ветер с песком или землетрясение стирали имя творца, засыпанное осколками и прахом, в то время как имя поэта обычно переживало твердость гранита и мрамора, в преданиях его народа.

Об этой классической традиции я вспомнил только тогда, когда вслед за мной чьи-то маленькие губы повторили, почти беззвучно, последние строки стиха: «Иран мой разорен».

Несмотря на то что я многому научился у давних и современных мне поэтов, и, даже не взирая на некоторое признание и появление печатных сборников и стихотворных рубрик в газетах, я лично не отказался от традиции своих прадедов. Словесное предание даже в наши дни относительно более широкой грамотности все еще продолжает служить тем живительным арыком, который не столько сберегает, сколько далеко разносит животворное поэтическое слово. Особенно это верно для тех, кто не ищет тщеславно богатую аудиторию в густонаселенных городах.

Однажды строки, временно забытые, после очередной тряпочки, так освежившей пятки, я вдруг вспомнил и заговорил речитативом о печальной участи моего народа, судьбу которого не мог отделить от своей.

Последняя строфа звучала так:

«О Лахути! Идешь на смерть, но что скорей тебя погубит — Дар вдохновения или твой правдолюбивый склад, не знаю...»[68]

После подобного стиха, произнесенного без всякого побочного умысла, спрашивать имя поэта не было надобности.

Как горное, тихое эхо, сбоку от меня прошелестел запомнившийся, очевидно, навсегда стих: «О Лахути! Идешь на смерть...» — и далее слово в слово.

Это обезоруживало... Не родилось стиха, чтобы выразить свои чувства тем, кто почти полмесяца днем и ночью охраняли твой покой и заживляли раны и ссадины на ногах, ежеминутно прислушиваясь к цокоту копыт, доносившихся с дороги.

Когда я снова мог двигаться, надев матерчатые бабуши без задников, я ушел в одну из ночей на восток, унося последнюю лепешку и столько чувств, что они и по сей день переполняют меня, но не могут излиться в достойную их форму. Волнуюсь при каждом воспоминании и никак не могу найти точные и выразительные слова.

Как и мои спасители, я не знал их имен. Но даже если бы знал, то никогда не смог бы благословить широко и громко, как они заслужили, без того, чтобы не навлечь на их след палачей.

Шел на восток для осторожности вне дороги, что позволяла половина лунного месяца, показывающая где-то слева, в чудесной, как волшебство, ночи, силуэт Эльбруса или Демавенда.

Когда друзья увидели меня впервые, то не могли поверить, что я жив. Совершенно искренне пришлось отвечать на все расспросы, что я обрел вторую жизнь и обязан ей маленькой «пери»[69].

Последняя часть необыкновенной повести Абулькасима вновь затянулась не столько по его вине, сколько от жадности и нетерпения аудитории. Но на этот раз устали от множества сильных впечатлений как слушатели, так и сам рассказчик.

Щелкнул включенный на мостике репродуктор, и опять бесстрастный голос на фоне шума и очевидного мрака штормовой ночи произнес:

— Слева по курсу открылся остров Готланд... Смутно видны огни маяков Висбю... Через несколько минут поворачиваем на восток!..

В салоне все стояли.

Где было мрачнее? В душах слушателей светлого и теплого салона или на мостике, в холодных брызгах забрасываемых пригоршнями даже на верхнюю площадку?

Лахути, приложив руку к сердцу, поклонился признательно маршалу, а затем и всем остальным. И хотя у многих, как и прежде, были к поэту новые вопросы, все же оставаться дальше в салоне не позволяла служба. С рассвета необходимо было наблюдать заключительный этап маневров. Оценить искусство действия лодок и степень успешности их взаимодействия с самолетами (высланными еще до восхода солнца) можно было, только заранее устроившись на наблюдательных постах и... имея свежую голову.

Маневры, как и последовавший за ними разбор (и заключительный митинг в Петровском парке), прошли насыщенно и интересно. Вс. Вишневский и Лахути расположились на кормовом мостике и жадно наблюдали все происходящее в воздухе, на горизонте и то, что давало знать о себе из-под воды.

Если Саади считал «лучшим даром моря — благополучное возвращение», то мы его вкусили полностью уже на следующий день. И все же было грустно расставаться с таким замечательным человеком, революционером и поэтом. Прежде всего потому, что мы сравнительно мало знали о нем. По сути дела, только один эпизод из очень сложной, полной превратностей и все же богатой и плодотворной жизни поэта-революционера.

Вот почему в последующие годы, когда представлялась возможность, мы читали о нем то, что можно было найти в публикациях на русском языке, и конечно прежде всего сборники переводов его замечательных стихов[70]. После похода на «Марате» они воспринимались значительно глубже, как-то особенно, чем если бы мы не участвовали в беседе маршала Ворошилова с Абулькасимом Лахути.

В числе других материалов, связанных с его жизнью, которые удалось прочитать, особое впечатление произвели на меня воспоминания командира нахичеванского отдельного батальона пограничников (на Араксе) в 1922 году и. о. военного коменданта г. Джульфа А. Н. Балаяна.

Вот краткие выдержки из описания эпизода перехода советской границы повстанческого отряда под командованием Абулькасима Лахути.

«...Участок мой Неграм — Джульфа — Яджи.

...Отряд (Лахути) появился у села Яджи. Переход был совершен при самых тяжелых условиях, под огнем напиравших казаков (иранских шахских частей). Отряд не терял духа и под командованием Лахути сражался до последнего момента перехода. Численность отряда оказалась до 400 бойцов.

Неоднократно приходилось потом бывать в персидской Джульфе... по специальному разрешению губернатора за покупкой продовольствия... Местное население из беднейшего слоя продолжало горевать и болеть о (судьбе) революционного отряда, вспоминая всегда с чувством уважения имя его вождя Лахути. Они твердили, что не сегодня, так завтра он вернется со своим отрядом, а многие говорили, что Лахути не удалялся в СССР, а находится где-то в горах и ждет удобного случая снова вступить в бой... говорили, что на этот раз он встретит большую поддержку среди бедноты...»

(Невольно, читая эти строки, вспоминался его рассказ на «Марате», как встретили и выхаживали его и его больные ноги в беднейшей сакле при дороге на Тегеран.)

«В дальнейшем... я долго интересовался судьбой этого вождя персидского трудового народа... Я узнал впоследствии, что, несмотря на всякие невзгоды и лишения, он стал одним из лучших проводников заветов великого вождя Ильича, на Востоке.

А. Балаян».

Как характерны эти бесхитростные строки человека, который (как и мы на флагманском линкоре) впервые увидел и случайно познакомился с Абулькасимом, проведя с ним несколько дней и еще не зная его стихов. Эта потребность узнать о нем возможно больше и зафиксировать в памяти и в душе поразительный облик у пограничников на далеком Араксе вызвала ту же реакцию, как и у моряков Балтики. А в это время в народе уже складывались легенды.

С какой-то огромной радостью убеждаешься, что первое сильное и глубокое впечатление о встрече с этим большим человеком, боевым революционером, о революционном поэте и родоначальнике таджикской поэзии не было случайным или обманчивым. Если к кому-либо из поэтов приложимо ставшее крылатым определение — «сменить винтовку на перо», то к одному из первых оно относится к сыну башмачника из Керманшаха Абулькасиму Лахути.

Ведь не случайно другой поэт и воин в день вступления на «Марат» вместе с Лахути рапортовал наркому обороны:

— Готовы служить и пером и винтовкой!

Они оба сдержали свое слово.

———

Досуги старого адмирала

ВЕДОМОСТИ ДЕФЕКТОВАНИЯ

В ваши дни специальность интенданта необходима и почетна. Она является частью сложного комплекса управления вооруженными силами.

А прежде со словом «интендант» очень часто ассоциировалось представление о квалифицированном ворюге казенного добра. Некоторые историки считают, что такая интендантская стихия набрала силу за время последней войны с Турцией. Кое-кто возражает и склонен относить расцвет казнокрадства к эпохе Крымской кампании, очевидно исходя из свидетельств, заполняющих письма знаменитого хирурга Н. И. Пирогова. Но если не углубляться в историю царской администрации, то можно считать, что нахальные снабженцы особенно распоясались при столкновении России с Японией в 1904—1905 гг.

Керенщина — резкие колебания обстановки и неустойчивость режима — органически создавала благоприятную обстановку для самых бессовестных спекуляций и махинаций. Если оглянуться, то за рубежом этот процесс продолжается по сей день, в связи с кардинальными изменениями в области развития военной техники и захватническими устремлениями США. Причем в каждом капиталистическом государстве процесс ограбления народа производится на свой манер, в зависимости от структуры военно-промышленного комплекса и от аппетита корпораций, определяющих внешнюю и внутреннюю политику через конгресс, или парламент, или бундестаг.

В старом флоте одним из традиционных методов узаконенного грабежа являлось так называемое «дефектование кораблей», подлежащих капитальному ремонту, «сдаче порту на хранение» или для продажи на слом в связи с ветхостью. Все это позволяло почти безнаказанно грабить казенное имущество, доводя хищение до гомерических масштабов.

Выручала прежде всего круговая порука. Затем участие в махинациях самого портового начальства. К примеру, заведующий кронштадтскими портовыми складами, почтительно согнувшись, доверительно докладывает начальству:

— На склад № 4 поступили бронзовые бра, демонтированные с бывшей дворцовой яхты «Державна». Осмелюсь заметить, что такие бра очень подошли бы для парадной лестницы квартиры вашего превосходительства...

В последующем злополучные бра, оцененные буквально в копеечную сумму, шли на соответствующую квартиру для «использования по прямому назначению». Но, конечно, не все и не всегда. Какая-то доля их (в зависимости от разности в чинах) могла оказаться в гостиной супруги заведующего складом, которая, конечно, не рисковала украшать свою темную прихожую роскошными бра хотя бы потому, что знала свое место в системе портовой иерархии, а кроме того, боялась опасной зависти конкуренток. Аналогичная судьба готовилась дефектуемому чайному сервизу, «кухонной принадлежности», разным занавескам и прочим «штучным предметам», исключаемым из списков яхты.

Менялась номенклатура, менялся масштаб операций, но почти неизменными оставались формы и методы «дефектования», разве что в среде интендантов появлялся какой-либо педантичный оригинал или чиновник, не лишенный чувства юмора.

Дело дефектования было настолько доходным, что в Кронштадте (частично и в других главных портах) появилась особая группа паразитирующих элементов, занимавшаяся «подрядами» по ликвидации ненужного флоту имущества. Эти подрядчики (сугубо штатские дельцы) тоже имели свою иерархию и специализацию. Кто занимался куплей-продажей «шкрапа», то есть железного лома, а кто не брезгал и обрывками старых канатов.

Благополучие портовых казнокрадов определялось еще и тонко продуманной и годами устоявшейся системой отчетности. Все было сделано так, чтобы разграбление государственного имущества производилось в строгом соответствии с занимаемыми должностями и оформлялось «согласно установленных правил». Последние, незыблемые, как заповеди, зиждились на гранитной основе: любая, самая незначительная вещь, уплывающая с корабля или со склада, должна быть соответственно «оформлена».

Как правило, большинство серьезных «художеств» портовиков было довольно широко известно, но только в общем виде. Что касается конкретных операций и исполнителей, то большинство из них конспирировалось настолько надежно, что оставалось лишь абстрактными темами для анекдотических рассказов во время вечерних бдений за картами или за рюмочкой, да и то в самых интимных кругах.

Вспоминая прошлое портовой службы флотов, нельзя не напомнить об одной замечательной, можно сказать, сакраментальной формуле, которая, если верить преданию, существовала с времен Петра Великого. Только никто не может удостоверить, из английских или голландских установлений перешла она в обиход российского флота. Речь идет об официальной формуле, которая вносилась и в вахтенные журналы и в специальные акты, когда не было иной возможности объяснить необъяснимое или доказать недоказуемое.

«Неизбежная в море случайность!»

Этой фразой в резолюции или в резюме акта закрывалось любое темное дело, дабы избежать ответственности или переложить ее на Нептуна. Вот почему, потеряв якорь или инструмент, разорвав паруса, во всех этих случаях нерасторопных или неумелых действий экипажа, чтобы не нести материальную ответственность за ущерб, нанесенный казне, командир мог предать их забвению, приказав сделать запись в вахтенном журнале, которая после лаконичного описания события заканчивалась трафаретной концовкой: «...что произошло из-за неизбежной в море случайности».

На долю высшего начальства оставалось утвердить эту запись по возвращении корабля в порт, после чего она приобретала юридическую силу.

Как-то в 1945 году, расположившись у госпитальной койки генерал-полковника Москаленко Митрофана Ивановича, бывшего всю последнюю войну начальником тыла Краснознаменного Балтийского флота, мы прослушали несколько анекдотических казусов, свидетелем которых ему приходилось быть в далекие времена. Когда он еще не закончил морской академии и не стал тем боевым балтийцем, которому обязаны многим не только флот и фронт, но и жители блокированного Ленинграда. Последний могиканин флотского тыла только что был вытащен из-под обломков горящего самолета, разбившегося на взлете, при спешной попытке доставить важный груз в одни из южнобалтийских портов, недавно принадлежавший фашистам.

Рассказанная им история коротка, но по-своему характерная и оригинальная для демонстрации давно отжившей портовой системы хозяйствования на флоте.

По окончании русско-японской войны наступил срок для сдачи на слом и продажи некоторой части старых кораблей. Формально их дефектование и ликвидация велись с целью изыскания дополнительных средств, чтобы увеличить ассигнования Государственной думы на строительство современного флота.

Крушение империалистических замыслов дома Романовых наглядно показало многим россиянам неизбежность грядущих перемен, в том числе даже портовикам, и продемонстрировало несостоятельность веры в незыблемость военно-монархической государственности. Первый вывод для интендантской касты вылился в неписаный лозунг: хватай побольше и побыстрее, так как неизвестно еще, сколько времени продержатся старые порядки.

В числе других ликвидируемых судов в 1905 году оказалась уже упоминавшаяся яхта «Державна» постройки 1871 года, которая после капитального переоборудования в 1898 году была перечислена в канонерскую лодку, а затем — в учебное судно «Двина».

Суммарный документ дефектования бывшей канлодки представлял собой несколько пухлых папок, поскольку отбор, оценка и определение количества и качества дефектов, как всегда, велись раздельно по специальностям: корпусной, машинной, артиллерийской, минной... и многим другим. Однако в итоге все частные ведомости подкомиссий объединялись комиссией, как всегда, генеральным актом или ведомостью, являвшейся своеобразным резюме, определявшим службу корабля и всех его слагающих, вплоть до роскошного пианино, на котором неизвестно кто и когда играл в последний раз.

Итоговый документ утверждался обычно председателем комиссии, а в особо важных случаях — командиром главного порта или даже товарищем морского министра. Как на грех, когда вся канцелярская работа была закончена, неожиданно оказалось, что председатель комиссии заменен новым адмиралом, только что прибывшим с Черного моря, и характера и повадок которого никто не знал.

Наибольшее опасение членов комиссии вызывали некоторые наиболее экзотично выглядевшие разделы акта. Они касались предметов, числившихся в инвентарных записях несколько лет, но еще до осмотра (и ощупывания) их таинственно и бесследно исчезнувших.

Так, например, на «Двине» трагическая судьба постигла за какие-нибудь два месяца до завершения работы с дефектными ведомостями почти все изделия из шерстяных тканей, в связи с чем пришлось сделать следующую запись:

к) Списать за негодностью, в качестве ветоши, все портьеры и гардины... как истраченные (поврежденные) тропической молью.

Однообразие формы документа, идентичность формулировок отдельных параграфов или статей иногда озарялись, как молнией, светлой мыслью кого-либо из членов подкомиссий. Так, подлежал списанию один из самых ценных предметов, присмотренный для себя командиром порта:

л) В Индийском океане набежавшей волной из салона адмирала смыло большой персидский ковер (6х8 аршин), числившийся по описи...

(Основание: Выписка из вахтенного журнала о шторме в Индийском океане... такого-то числа, месяца, года.)

Бедный учебный корабль! Ему явно не везло в походах. После таких передряг даже странно, как он вообще добрался до родных берегов.

Но излишние сомнения, казалось, должны были отпадать, поскольку перечень дефектов был не только мотивирован ссылками на штурманские документы, но и заверен по положению:

«...что подписью и приложением печати удостоверяем:

Зам. председателя дефектной комиссии

Капитан I ранга...

Заместители...

Секретарь...

Дата. Кронштадтский военный порт».

Так и напрашивалось слово «аминь», произносимое со слезами умиления на глазах, чтобы закончить печальную повесть о злоключениях некогда известного океанского ходока. Но вот последний аккорд...

Немая сцена в кабинете председателя. Он перелистывает ведомости с каменным выражением лица, а вокруг стола члены комиссии, затаив дыхание, ждут решения не столько остатков от «Двины», сколько своей собственной служебной карьеры.

Вздох облегчения деликатно проносится в апартаментах начальства, когда, обмакнув перо в красную чернильницу, неожиданно на чистых полях дефектной ведомости, против пункта «л», повествующего о печальной участи персидского ковра, наискось, жирно, адмиральской рукой выводится:

«И пианино — тоже» (подпись).

Так прозвучал последний аккорд пианино из черного дерева, купленного в Сингапуре или Гонконге за большую сумму. И этот аккорд ясно говорил подчиненным, что с новым начальством можно будет жить.

———

«ВЕРНЕМСЯ К НАШИМ БАРАНАМ»

Началась эта история давно, еще в конце прошлого века. А когда в 1905 году был закончен Симплонский туннель, соединивший Францию и Италию через Берн короткой железнодорожной магистралью сквозь Альпы, возобновились разговоры о необходимости постройки аналогичной железной дороги от Владикавказа до Тифлиса.

Симплон потребовал преодоления почти двадцати километров. Сколько скального грунта понадобится пробивать под Главным Кавказским хребтом и во что обойдется вся затея — точно сказать никто не мог. Появилось множество прожектов — один соблазнительнее другого.

В самом деле, разве плохо, выехав из Беслана, спустя несколько часов оказаться в Тифлисе, вместо того чтобы колесить кругом через Грозный — Петровск-порт — Баладжары?! Ведь это в семь-восемь раз быстрее.

Командование Кавказского военного округа поддержало идею постройки туннеля, несмотря на то что казна, истощенная ведением войны с Японией, не могла взять на себя такое большое, а для России того времени беспрецедентное и даже фантастическое предприятие.

Напрашивалась какая-то акционерная комбинация под эгидой правительства, но с привлечением частного капитала. Это еще больше подогревало страсти вокруг проекта Транскавказской железной дороги. Однако предполагаемые масштабы и технические трудности проекта отпугивали даже солидных бакинских нефтяников-миллионеров.

Единственно, кто рисковал высказываться вслух против модной затеи, была корпорация извозчиков, поддерживавшая экипажное сообщение по Военно-Грузинской дороге — на «линейках» для пассажиров победнее и в фаэтонах для богатых. Впрочем, содержатели этого извоза не очень-то верили в возможность прорытия туннеля и более реальную опасность видели со стороны двух или трех предприимчивых дельцов, пустивших по той же трассе полдюжины изношенных «мерседесов», «зауреров» или «фиатов».

Владельцы же автомашин не опасались конкуренции предполагаемой железной дороги. Преимущества туристического путешествия вдоль Дарьяльского ущелья, мимо «Замка Тамары» и Казбека по сравнению с тряской под ними в дымном и темном туннеле были очевидны.

Как бы то ни было, общественное мнение было взбудоражено. Чтобы повлиять на него, наместник царя в Закавказье граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков, как называли его — «вице-король», с помпой создал специальную правительственную комиссию, назначив ее председателем своего помощника по гражданской части — сенатора Ватацци.

В комиссию включили самых солидных чиновников, представителей свободного предпринимательства, известных на биржах всего мира, и нескольких крупных инженеров-путейцев. Предполагалось, что затеянное предприятие поможет хотя бы немного разрядить напряженную революционную обстановку, отвлечет помыслы и темперамент части местной интеллигенции.

После нескольких бесплодных заседаний, не решивших ни единого вопроса, в том числе и главного — выбора трассы намечаемого туннеля, — было решено «выехать на место».

Поначалу предложение было принято с энтузиазмом. Ведь только на днях закончился «гижи-март»[71] и наступила чудная закавказская весна, а осмотреть пока предполагалось только район южного выхода железной дороги — где-нибудь в окрестностях Душети — Ананури.

Руководитель выезда, один из чиновников «для особых поручений», свою миссию понимал как организацию загородного пикника.

Но в дальнейшем выяснилось, что большинство превосходительств было радо уступить свое место любому коллеге.

Кое-кого не устраивало путешествие в экипаже, а царский наместник отнюдь не собирался одалживать комиссии свой роскошный лимузин «Delonnay-Belleville».

Кое-кто из сановных лиц и финансовых тузов находился под влиянием слухов о легендарных абреках и мрачно настроенных крестьянах. Шла весна 1906 года, и революционные веяния в результате поражений в русско-японской войне и общего положения в стране накладывали отпечаток на настроение всего народа, включая жителей Южной Осетии, Карталинии и Кахетии.

Всего три месяца назад почти в самом центре города днем был убит бомбой революционера Арсена Джорджашвили начальник штаба Кавказского военного округа. Генерал-майор генерального штаба Ф. Ф. Грязнов, назначенный в начале 1905 года, в народе именовался Талахадзе[72] и погиб не столько потому, что имел «по шерсти кличку»[73], но и за то, что воплощал в себе грязные дела всех закавказских правителей.

Вот почему граф Воронцов-Дашков расщедрился и предоставил своему помощнику в качестве эскорта половину личного конвоя (так называемую терскую полусотню). Более надежную кубанскую полусотню граф оставил при себе. Старый царедворец прекрасно понимал, что любое политическое происшествие с комиссией получит слишком широкий и весьма невыгодный резонанс. Ведь о предполагаемом пикнике (а если говорить официальным языком — то о предстоящей рекогносцировке) было объявлено не только в кавказских и столичных газетах, но и за границей. Кое-где допускали даже возможность получения выгодной концессии. Но пока, после Портсмутского договора, ни один солидный делец на Западе или в США не торопился приступать к серьезному разговору с царским правительством, ожидая итогов «внутренней войны», после того как была проиграна внешняя.

Командиром эскорта напросился начальник конвоя есаул Дигаев, убедив «вице-короля» в том, что он будет комиссии более полезен как осетин, знающий местные условия, а за остающейся кубанской полусотней присмотрит его помощник.

После многих мелких и мелочных споров и приготовлений «выездная сессия» торжественно тронулась по Головинскому проспекту в сторону Вакэ в окружении бесконечного числа тифлисских мальчишек, кинто[74] и ротозеев.

Длинный цуг из шикарных пароконных фаэтонов окружали гарцующие терцы. Часть их сомкнутым двухрядным строем с синим значком шла впереди, остальные замыкали необычную кавалькаду. Конечно, всякие вспомогательные и хозяйственные экипажи и брички были высланы вперед еще с вечера, чтобы не портить великолепия основной группы.

В начале Ольгинской улицы комиссию приветствовал бравурным маршем конный оркестр Нижегородского драгунского полка. Офицеры салютовали шашками, дамы махали платочками.

Хотя конвойные имели полевое снаряжение, полупарадная обшивка шевронами бешметов и газырей (не уставная, а следовательно, и незаконная) подсказывала, что в данном случае они выполняют сразу две задачи: охраны начальства от народа и торжественного представительства перед тем же самым народом.

Редко заселенные пригороды (если не считать казарм) районов Вакэ и Сабуртало не могли радовать глаз: лачуги, сараи, духаны и другие сомнительного вида постройки, неприглядность которых скрадывалась маленькими садиками и виноградниками, затем оголенные пустыри и огороды, тянувшиеся почти на протяжении шести-семи верст...

Путешествие протекало без особых приключений до самого Белого духана.

После крутого поворота, при переезде по мосту через Дигомку, открылось памятное всем кавказцам двухэтажное многобалконное прибежище для путников с пересохшим горлом, назначение которого определялось вывеской:

БЕЛЫЙ ДУХАН!

Встречное провожание милого создания!

Я уезжаю здоров.

Вы оставляйтесь счастливым.

Вокруг этих строк — классического образца духанной лирики — красовались изображения скрещенных шампуров, пузатых бурдюков и бутылок, истекающих неиссякаемыми струями мутно-коричневой, пенной жидкости, очевидно долженствующей означать кахетинское вино.

Вплотную к дому росли высокие тополя, так что после поворота духан открывался с дороги почти внезапно.

Субалтерны конвоя и чиновники всех рангов (не выше, впрочем, статских советников) прекрасно знали это заведение с его знаменитым хозяином Шакро, с метрдотелем по прозвищу Биль-Бюль и со всеми грязными дощатыми стойлами, которые должны были заменять отдельные кабинеты. Сенатор, конечно, тоже знал об этом злачном месте, но только понаслышке, да и то в связи со скандалами, героями которых были сотрудники канцелярии наместника. Его чин, больше чем возраст, не позволял лично побывать в знаменитом Белом духане.

Как и когда возникло это убежище для городских и сельских путников Военно-Грузинской дороги — вопрос сложный, заслуживающий специального исследования. В данном случае важно отметить только одну деталь: несмотря на отсутствие телефона, Шакро знал не только состав, но и предполагаемое время проезда комиссии мимо его заставы.

Ласковый со всеми своими «приличными» клиентами, терпимый к дигомским крестьянам, идущим на городской базар, и отечески ласковый к ним же, возвращающимся с майдана, он все свое внимание и незаурядные способности направлял на редкие, но чрезвычайно полезные для него особые случаи. Обеспечение нелегальной свадьбы (вплоть до дежурного попа из села Дигоми): обеспечение нескромной встречи двух влюбленных, для которых город был слишком тесен и любопытен; проводы начальства, отбывающего в Россию (так здесь называли все области империи, расположенные за Главным Кавказским хребтом); встреча сменяющего начальника, который по давней традиции въезжал не через Баку, а по Военно-Грузинской дороге, и т. п. А поскольку учреждение Шакро было последней или первой станцией (смотря откуда считать) перед столицей Закавказья, то обычно здесь делался привал — для встречи или проводов.

Шакро знал, что в подобных случаях деньги считаются не особенно внимательно, и вместе с Биль-Бюлем бывал в особом ударе.

На этот раз, понимая, кто и зачем едет и что вряд ли сенатор утомится, даже не доехав до Дигомского поля, изворотливый ресторатор предпринял экстравагантный маневр, о котором все участники комиссии давно знали, кроме самого заместителя «вице-короля».

Прямо поперек шоссе, проходящего в двух-трех саженях от веранды духана, были поставлены сдвинутые впритык большие обеденные столы; помимо приборов густо цвели все съедобные травы и ярко-красные болоки[75] вперемежку с отборной закуской и десятками кувшинов и бутылок.

Зурначи были спрятаны под верандой и, притаившись, ждали сигнала для встречного марша, перелицованного на местный манер, применительно к национальному инструменту — зурне.

Основная хитрость Шакро заключалась в том, что, используя особенности местности (крутой поворот, подъем от Дигомки и завеса из тополей), он сделал так, что сенатор увидел столы в самый последний момент, когда извозчик должен был резко осадить, натянув поводья, чтобы не врезаться в импровизированное заграждение.

Если Ватацци в бессонные ночи со страхом думал о возможности появления баррикад на улицах Тифлиса, то сейчас перед ним оказалась реальная баррикада, почти непроходимая, но съедобная и не такая страшная, какой она мерещилась по ночам.

Вы спросите: а где же был конвой, и в частности взвод, идущий в голове колонны?

Пути господни неисповедимы! Без всякой команды, еще на подъеме от мостика, конвойные разделялись на две группы, из которых одна начала обтекать баррикаду справа, а вторая — слева. Столики, накрытые на флангах заграждения, под тополями, подсказывали, что всезнающий Шакро был прирожденным стратегом и предусмотрел все.

С традиционным цветным платком, заткнутым за серебряный пояс, он торжественно вышел вперед с подносиком, на котором стояли налитые лучшим вином стаканчики с вогнутой талией, что по местному обычаю означало выражение самого высокого уважения к встречаемому гостю.

Все замерли в ожидании музыки и начала ритуального пьянства после витиеватого приветствия Шакро. Следующее слово было за сенатором.

Но — увы!

Сражение у речки Дигомки на этот раз Шакро проиграл.

Во-первых, сенатор не успел утомиться, проехав всего семь верст от города.

Во-вторых, эта экзотическая встреча показалась ему слишком вульгарной. А затем — что скажут во дворце, когда узнают, что, еще не доехав до намеченного места рекогносцировки, он и его свита начали пробу грузинских вин?

Наконец, в одном из экипажей, высланных вперед, находился его фамильный погребец со старинной инкрустацией и серебряным сервизом, а главное — с флягой французского коньяка «эннеси», который он предпочитал любым кавказским винам и коньякам.

Дигаев, не предвидя реакции сенатора, почтительно держался рядом с его фаэтоном, словно ожидая приказания.

— Есаул!.. Прикажите прекратить это безобразие, — сказал Ватацци спокойным и тихим голосом. Он считал ниже своего достоинства сердиться на подобных дикарей.

Раздалась громкая команда:

— Конвой! По местам! Второму взводу убрать препятствия!

При этом сам есаул, разгорячив своего скакуна, отъехал назад для разбега и красиво взял препятствие, не задев ни одной бутылки.

Еще через минуту столы были осторожно сдвинуты к сторонам шоссе, и экипаж его высокопревосходительства проследовал дальше — на ровную часть пути, через Дигомское поле.

Две подробности все же остались в памяти напиравших сзади экипажей с членами комиссии.

Первая — покрасневший от ярости Шакро громко честил сенатора, ссылаясь на то, что «сам Воронцов-Дашков», проезжая, всегда выпивал стаканчик и бросал серебряный целковый на поднос[76].

Вторая — зурначи, не поняв слов команды есаула, грянули помесь туша с встречным маршем, но после выразительного жеста нагайкой Дигаева музыка оборвалась на первых тактах.

— Только на Кавказе можно встретить что-либо подобное! — пожимая плечами, изрек действительный тайный советник, сидевший рядом с сенатором, но так как последний ничего не ответил, рассеянно глядя вдоль шоссе, то разговор оборвался и путешествие продолжалось так же гладко, как гладко Дигомское поле.

Мцхету проехали не останавливаясь.

Выехавшему навстречу уездному начальнику сенатор обещал у него отобедать на обратном пути, после осмотра намеченных мест.

Кое-кто из членов комиссии уничтожал втихомолку бутерброды и прикладывался к горлышку маленьких кувшинчиков, прикрываясь спиной возницы.

Настал момент, когда из-за усталости и голода вся затея начала казаться не только скучной, но и никчемной. Даже по сторонам никто не хотел смотреть, все свои помыслы обратив на обещанный обед у уездного начальника.

А жаль — кругом цвела неописуемая красота. Вдали — горы с шапками белого снега. Поближе и вокруг — холмы, покрытые ярко-зеленой весенней травой, на склонах которых то тут, то там виднелись стада баранов.

И над всем этим великолепием грузинской весны слышался тончайший звон реки Арагви, играючи перекатывавшей мельчайшие голыши. Этот мелодичный шум то усиливался, то затихал — в зависимости от порывов хмельного ветерка. А еще выше сияло апрельское солнце, настолько щедрое, что осеняло без разбора золотистой пылью пастухов и баранов, пахарей и членов российской правительственной комиссии, включая сенатора.

И тут неуклюже подскакал на иноходце инженер в путейской фуражке с задранными штанинами без штрипок и с портфелем, притороченным к седлу. По местоположению экипажей в длинном караване и по распределению конвойных он быстро сообразил, кто из присутствующих является старшим, и лихо, пытаясь подражать нижегородским драгунам, подъехал к Ватацци с докладом.

— Ваше высокопревосходительство! Ближе всего находится репер, установленный для привязки железной дороги, у самого крайнего, так называемого «западного» варианта выхода из туннеля... Всего пять верст вверх по шоссе, в сторону Ананури, а затем не более полуверсты влево... Но, к сожалению, дальше уже нет экипажной дороги... Однако обзор прекрасный. Остальные точки — или выше, или дальше, причем репера «восточного» варианта находятся по ту сторону реки Арагви. Все планшеты и карты подготовлены к вашему осмотру в доме уездного начальника.

— Проводите к этой вашей западной точке. Но только так, чтобы фаэтон не опрокинулся. Выходить из него я не собираюсь.

Головная часть кортежа съехала с шоссе и медленно двинулась к западу. За поворотом открылся красивый холм в виде округлого конуса. На холме расположилось стадо крупных баранов, вокруг которого неистовствовали огромные овчарки, а на самой вершине резко выделялась огромная фигура в черной бурке и высокой папахе. Узкие складчатые шаровары пастуха заканчивались оплеткой из тонких сырых ремешков, поддерживавших постолы из буйволиной кожи.

Он стоял абсолютно неподвижно, опираясь кистями рук и подбородком на длинный посох, и не проявлял никакого любопытства или почтительности перед высоким начальством.

— Интересно опросить этого туземца. Он, наверное, знает данную местность много лучше, чем все топографы и инженеры, — сказал сенатор и помахал перчаткой, приглашая спуститься вниз.

Но, к всеобщему удивлению, пастух остался в той же монументальной позе, явно не выражая желания покидать свой естественный пьедестал.

Из-за крутизны склона фаэтон не мог продвинуться вверх, к тому же первые экипажи уже утопали в гуще бараньего стада, постепенно обволакивавшего западную сторону холма.

Возникла неловкая пауза. Казалось бы, инженер, работавший в этих местах, мог бы стать посредником в данном случае, но он почему-то тихо-тихо подался назад и скрылся в суете задних фаэтонов, еще не начинавших подъема.

По приказу начальника конвоя один из казаков неуклюжими скачками бросился в гору, расталкивая ни в чем не повинных баранов. Лошадь его скоро выдохлась, но пастух уже оказался в пределах дальности крика посланца, который для убедительности постарался сделать свой голос возможно более свирепым:

— Ты что? Не понимаешь, что его превосходительство хочут с тобой говорить?!

Ответ прозвучал спокойно, с достоинством и на чистом русском языке:

— Если я ему нужен, пусть поднимется сам сюда.

До сенатора не доносились слова, но неизменность позы пастуха и растерянность казака ясно говорили о неудаче миссии первого парламентера.

Нелепая пауза затягивалась.

Есаул Дигаев, побледнев от злости и до боли в пальцах сжимая нагайку, горячил своего коня, однако держался у экипажа Ватацци, как бы демонстрируя исполнение главной задачи — непосредственной охраны его высокопревосходительства.

В других условиях он давно бы взлетел на вершину холма и проучил пастуха. Но он правильно оценил, что для такой роскошной бурки удары его нагайки будут не чувствительнее комариных укусов[77].

Неловкую паузу разрядил почтенный и молодцеватый, несмотря на седые подусники, хорунжий — бывший своего рода реликвией дворца наместника, где он служил чуть ли не со времен князя Барятинского. Этот старый горец знал местные обычаи лучше всех остальных.

Взяв с места галопом, он, не спрашивая ни у кого разрешения, начал подниматься к вершине, к монументу в бурке. Однако, так как откос был очень крутой, казак помчался наискось, влево, затем повернул под тем же углом вправо, лавируя, как опытный моряк против штормового ветра, и во всю силу своего басовитого голоса крикнул:

— Кацо! Человек, который хочет с тобой говорить, старше тебя на двадцать пять лет!

Больше никаких разъяснений не потребовалось. Пастух, свистнув как-то по-особенному своим собакам, стал спокойно спускаться с горы.

Скользящим, мягким шагом он сошел с холма и остановился почти в той же позе, не доходя двух-трех шагов до экипажа сенатора. Старый царедворец сразу догадался, что туземец стал с нагорной стороны, чтобы оказаться выше собеседника, и Ватацци вынужден был смотреть на него снизу вверх. Пастух ограничился легким наклоном головы, очевидно обозначавшим приветствие по отношению к старшему годами, и глядел сверху на сенатора без малейших признаков раболепства. Так же, с явным умыслом, он небрежно откинул правой рукой полу своей бурки, под которой на лацкане бешмета совершенно неожиданно оказался университетский значок, настолько приковавший взоры всех окружающих, что богато инкрустированный кинжал остался почти без внимания.

— Par les Dieux!.. Tous les monstres ne sont pas en Afrique?![78] — выпалил изумленный тайный советник, откидываясь на спинку сидения.

Не дожидаясь реакции окружающих, горец, с нарочитой поспешностью перехватывая начало разговора, спокойно сказал:

— Господа, во избежание могущих произойти недоразумений должен сообщить вам, что владею французским языком не хуже, чем русским и грузинским, и достаточно ясно понимаю английский.

И он снова замер в своей привычной поле, отнюдь не выказывая желания продолжать беседу.

У действительного тайного от неожиданности отвисла нижняя челюсть, и он, выпучив глаза, уставился на горца.

Так началось ознакомление с местными условиями, в котором ни осетинский, ни грузинский языки есаула не могли пригодиться.

Сенатора заинтересовала необычная встреча.

— Скажите, почтеннейший, чем объяснить такое... э... странное сочетание... э...

— Вы хотите сказать, сочетание пастуха с ролью кандидата в адвокаты?

— Вот именно!

— В этом нет ничего сложного... Дело в том, что мой батюшка создал свое благосостояние собственными руками, начав с дюжины обычных барашков. С тех пор прошло много лет, и доход от шерсти, овчины и части приплода при умелом улучшении породы позволил ему дать сыновьям среднее образование в Тифлисе, а затем и высшее — в столице. В данное время я готовлю магистерскую диссертацию при Санкт-Петербургском университете. Не скрою, что поставки военному ведомству для Маньчжурии дали возможность умножить наше состояние. Но, помня об истоках благополучия семьи, отец еще пять лет назад потребовал от сыновей, чтобы мы оба два месяца в году, в частности на период перегона и стрижки, приезжали домой, пасли, лечили и стригли баранов. Воля его оформлена нотариальным завещанием. Тот из братьев, кто не побоится труда обычного пастуха и овцевода, останется владельцем своей половины баранов и того капитала, который хранится в Тифлисском отделении Русско-Азиатского банка. Не стану хвастаться, что даже половина наследственного имущества представляет собой величину, которой пренебрег бы только глупец. Думаю, что сейчас отец является одним из самых крупных овцеводов не только уезда, но и всей Тушетии. Отвечу сразу же и на второй, еще не заданный вопрос. Да, действительно, первые годы были трудными и казались только капризом старого упрямого крестьянина. Однако позже и я и мой брат привыкли к далеко не легкой работе пастуха и стригаля, по-новому поняли красоту и полезность для здоровья кавказской весны. Согласитесь, во много раз приятнее возвращаться в Питер после таких своеобразных вакаций, чем из крымских или минераловодческих курортов?!

Его высокопревосходительство многозначительно улыбнулся, но промолчал.

— Что касается моего старшего брата, доцента военно-медицинской академии, то вы можете его увидеть, если взглянете вверх направо, в центре огромной белой отары по ту сторон у Арагви.

Действительно, в указанном направлении барашки настолько плотно усеяли два отдаленных холма, что горы казались покрытыми нерастаявшим весенним снегом. Несмотря на изумительную прозрачность воздуха, расстояние до стад было настолько велико, что они сливались в сплошную массу, медленно перемещавшуюся по зеленым откосам.

— Итак, ваш батюшка твердо придерживается поговорки, вернее, принципа: «Revenons a nos moutons»?!

— Если хотите, пожалуй, да!

— Но я надеюсь, что из его второго сына не выработается классический Avocat Pathelin?[79] — сказал с игривым смешком заместитель «вице-короля».

— Это покажет будущее, — с невозмутимым спокойствием ответил кандидат в адвокаты.

— Скажите, а не бывает ли нежелательных недоразумений у вас с окрестными крестьянами?

— Как вам сказать... Если мамасахлисом[80] является крепкий старик семидесяти с лишним лет, происходящий из простых крестьян, который сам трудится от зари до захода солнца, и если его сыновья не гнушаются работать чабанами, причем временами помогают односельчанам мелкими одолжениями, улучшением породы овец, ветеринарными советами (это функция брата) для ликвидации их болезней или эпизоотий (что весьма выгодно и для наших стад), — то вы можете жить здесь вполне спокойно, пока в местные дела не начинает вмешиваться власть... ну хотя бы в лице уездного начальника и его чапаров[81].

— Благодарю вас за интересное сообщение... — внешне невозмутимо изрек сенатор, проглотив последнюю пилюлю.

Во время разговора снизу подскакал один из хорунжих, посылавшийся в Душети. Склонившись с седла, гонец конфиденциально доложил, что в доме уездного начальника все давно готово для делового разговора.

Позже выяснилось, что в кабинете начальника на столах были разостланы топографические карты, схемы, планшеты и наброски различных вариантов намеченных трасс будущей железной дороги, сопрягающейся около Мцхеты с магистралью Баку — Батум, а на большой открытой веранде красовались сомкнутые обеденные столы с ранними травушками, болоками и другими дарами карталинской весны, ожидавшими подачи горячих шампуров с шашлыком и кябабом, приготовленных под верандой из молодого барашка.

Таким образом, в этот день предстояло еще раз «вернуться к нашим баранам».

Ватацци выслушал это сообщение в почтительной редакции начальника эскорта. Он уже дал перчаткой сигнал для возвращения, забыв попрощаться с оригинальным пастухом, как вдруг вспомнил, что, собственно, пока они ничего не видели и не слышали относительно туннеля. Тогда, обращаясь к будущему адвокату как к аборигену этих мест, он спросил:

— А скажите, почтеннейший, что вы думаете — вашему процветанию намечаемая дорога не повредит?

— Нашему? Не думаю. А вот вашему — может повредить.

— Позвольте, я что-то не улавливаю оснований для такого заключения.

— Очень просто! Строительство Симплона, насколько помню, потребовало не то семь, не то восемь лет и массу рабочих. Это значит, что через несколько лет в этих местах, так же как и в Северной Осетии, увеличится на несколько тысяч число рабочих и соответственно сократится количество крестьян, занятых земледелием или овцеводством...

Ватацци ударил перчаткой возницу по плечу. Преодолев крутой поворот и спуск, фаэтон, а за ним и вся кавалькада выкатились на пологий спуск к Душети.

«Пожалуй, сегодняшний разговор с экстравагантным пастухом был не так уж бесполезен, и он один, по сути, оправдывает всю поездку...» — так думал сенатор, сидя с непроницаемым лицом.

В этот день идея проекта потеряла один голос «за».

Вряд ли стоит описывать банкет на веранде. Разве только следует упомянуть о крайнем недоумении топографов и путейцев, которые с утра ожидали, каждый около своего планшета (воплощавшего тот или иной вариант начала генеральной трассы). Ни один из членов комиссии даже не зашел в рабочий кабинет, а все изыскатели были приглашены к столам не с планшетами, а с подносами.

Дальнейшей судьбы этой комиссии и самого проекта Транскавказской железной дороги автор точно не знает. Известно лишь, что проект не был осуществлен, несмотря на то что затратили немало денег и времени на изыскания, начало работ и на заседания.

Характерно, что в 1912 году, когда вышел в свет VI том Военной энциклопедии, на 506‑й его странице в серьезной оценке Военно-Грузинской дороги было напечатано: «До устройства прямой перевальной железной дороги через главный хребет она (Воен.-Груз. дор.) продолжает сохранять важное (стратегическое) значение». Это значит, что еще в 1912 году в российском генеральном штабе были ученые мечтатели, оторванные от понимания реальных возможностей государства. Во время первой мировой войны вопрос о Транскавказской железной дороге пришлось совсем оставить. Хотя нетрудно видеть, что ее необходимость стала еще более насущной, поскольку Тифлис быт избран ставкой главнокомандующего Кавказским фронтом.

Но всего лишь за год до того, очевидно решив, что еще мало затрачено казенных денег, а реклама за границей поставлена недостаточно солидно, были приглашены иностранные инженеры в качестве экспертов. Набирали их преимущественно из числа имевших какое-либо отношение к постройке Симплонского туннеля, и, хотя среди них находились специалисты различных национальностей, широкая публика называла их «швейцарскими инженерами».

На этот раз выезды на трассу, так же как и рассмотрение нескольких вариантов проекта в целом, были поставлены на широкую ногу. «Швейцарцы» получали солидный гонорар, а попутные обеды, пикники и банкеты организовывались с таким размахом, что даже Шакро остался доволен, поскольку ни одна из партий иностранных консультантов не проезжала мимо Белого духана без длительного изучения различных сортов кахетинских и карталинских вин и многочисленных вариантов приготовления традиционных блюд из барашков.

Насколько ошибались казенные мечтатели старого времени, подтверждает тот факт, что при возросшей мощи Советского Союза идея реализации перевальной дороги отложена на будущее время, тем более что острота проблемы значительно снижена постройкой причерноморской железной дороги (Туапсе — Сухуми — Цхакая).

Судьба двух тушетских магистров-пастухов осталась неизвестной, поскольку гражданская война забросила автора к берегам Балтийского моря и позволила впервые вернуться домой только в 1922 году, когда сенатор Эммануил Александрович Ватацци уже отбыл из Тбилиси далеко за пределы карталинских и кахетинских пастбищ. Вот почему так и не довелось узнать, удалось ли владельцам огромных отар укрыться на родине под буркой чабанов или пришлось срочно отбыть через Батуми и Константинополь в просвещенную Европу. Конечно, без бурок и папах, а в визитках и брюках в полоску, столь обязательных для каждого уважающего себя адвоката.

———

КАК «ГЕБЕН» И «БРЕСЛАУ» ПРОРВАЛИСЬ В ЧЕРНОЕ МОРЕ

Случай, который с полной достоверностью описан в этом рассказе, произошел в Севастополе в те давние времена, когда Черноморский флот состоял из одного старенького крейсера да еще из двух или трех маленьких миноносцев и тральщиков. Это было все, что осталось в наследство от сбежавшего «черного барона» Врангеля.

Вспоминая те дни, я до сих пор продолжаю недоумевать, откуда у наших моряков было прекрасное расположение духа и значительная доля веселой беспечности, хотя не дальше как в Босфоре периодически появлялись дредноуты Антанты, флоты которой раздулись к концу войны до невероятных размеров. Любая крейсерская эскадра новейших кораблей без особых усилий могла бы расправиться с соединением, которое носило громкое название: Морские Силы Черного моря.

Еще недавно арифметическая численность этого исторического флота была не так мала: в него входили бывшие землеотвозные шаланды («грязнухи») и несколько пароходов и буксиров торгового флота, наспех вооруженных орудиями малого и среднего калибра. Эти пушки подчас становились опасными для их носителей в большей степени, чем для белогвардейских и английских дестройеров (турбинных контрминоносцев), так как деревянные основания под орудия, на глаз сооруженные в Николаеве или в Мариуполе, часто проседали при выстреле — в строгом соответствии с расчетами академика Эйлера, выведенными еще в XVIII веке, — так называемой «эйлеровой нагрузкой».

Как только молодая республика вступила в восстановительный период, декретом, подписанным Лениным, было приказано все плавающее хозяйство торгового флота возвратить соответствующим владельцам, объединенным в «Совторгфлот».

Откуда же этот задорный дух, боевое настроение и морской военный гонор, который, казалось бы, должен был угасать по мере спуска боевых флагов и вымпелов с убывающих шаланд, пароходов и буксиров?

Трудно делать окончательные выводы и заключения, но, очевидно, нельзя не учитывать следующие обстоятельства.

Приказ сжаться в небольшую, но тугую пружину исходил от самого Ленина. На судостроительных верфях начали срочно достраиваться те подводные лодки, крейсера и эсминцы, которые врангелевцы затопили наспех, совершенно не допуская мысли, что большевики сумеют их поднять и когда-либо достроить. В Цемесской бухте водолазы ЭПРОНа[82] начали подводить стальные полотнища под кили кораблей, потопленных нашими же руками в трагический день 18 июня 1918 года.

Итак, состав Черноморского флота обещал наращиваться со дня на день. Поговаривали даже о модернизации старых боевых единиц.

Однако могли ли только эти еще полугадательные факторы повлиять на возрождение флотского боевого духа и лучших военно-морских традиций?

Конечно нет. Думаю, что главной причиной являлось горделивое сознание недавней победы над четырнадцатью государствами, объединенными Уинстоном Черчиллем на базе организованной ненависти к «красным». Того самого известного всему миру Черчилля, который содержал огромный штат советников (помимо английских) — вроде Савинкова, Врангеля, Кутепова, Юденича, Колчака и иже с ними.

Карикатуристы тех времен изображали красноармейца при входе в Кремль, насаживавшего на штык пропуска толпящейся очереди джентльменов в цилиндрах, причем на бумажках стояло только одно слово: «Признание». И действительно, те, кто еще вчера посылал свои экспедиционные войска в Архангельск, Владивосток, Баку и в Крым, сегодня спешили признать РСФСР не только де‑факто (что под сурдинку ухитрялись делать, еще не успев погрузить своих карателей на уходящие корабли) , а по всей форме — де‑юре.

Однако это не все. Возможно, что решающую роль играло то обстоятельство, что мизерный Черноморский флот был укомплектован матросами, имевшими опыт не только первой мировой войны, но и всей гражданской. Теми самыми матросами и немногими офицерами, которые топили свои советские корабли в Новороссийске, а затем воевали с белыми и интервентами, пробравшись на флотилии Волги, Каспия, Северной Двины и Азовского моря, или дрались в десантных отрядах Кожанова, послуживших прототипом «Красной морской пехоты».

Принято думать, что моряк-одессит, заброшенный судьбой в Бразилию, Австралию, на мыс Горн или острова Микронезии, пройдя огонь, воду и медные трубы, в конце концов обязательно доберется к «Дюку». Севастопольские моряки показали образцы не менее стойкого регионального патриотизма и, постепенно просачиваясь на Корабельную сторону, стали опять оседать на кораблях или в пригородах легендарного города.

Отсутствие возможности проводить сложные морские учения и полноценные маневры компенсировалось усиленной боевой подготовкой, походами в сторону Батуми или Тендры и Одессы, а в остальное время теоретическими занятиями. Причем особое внимание уделялось офицерской учебе, сосредоточенной в добровольных научных обществах, так называемых ВНО. Очень модным и небесполезным почиталось периодически устраивать военно-научные диспуты, лекции и доклады. Вот где можно было и себя показать, и других послушать...

Начальство всецело поддерживало такого рода самодеятельность, благо она отвлекала хотя бы на короткое время скучающих командиров от разнообразных состязаний вроде дегустации крымских вин, от серенад под окнами командования или от остроумных, но небезопасных пари и прочих эскапад, объединяемых собирательным термином «шуток моряка». А для того чтобы взрослые мальчики не варились в собственном соку, периодически выписывались квалифицированные лекторы из Москвы или Петрограда, вплоть до степенных профессоров Морской академии. Надо отдать должное — до тех пор, пока это дело не обюрократили, оно, бесспорно, приносило пользу.

В гарнизонных или портовых городах вроде Кронштадта, Владивостока или Севастополя существует одна особенность, истоки которой пока еще не исследованы. Речь идет о почти полной невозможности сохранить в тайне какую-либо интимную затею, или дерзкий умысел, или хотя бы замышляемый «втихую» так называемый «проворот».

Более примитивные натуры объясняют подобное явление особой склонностью к сплетням аборигенов, умирающих от однообразия и скуки размеренной жизни или остро завидующих чужим радостям (что по сути одно и то же). Другие, склонные ко всему загадочному, объясняют способность офицерских жен к ясновидению, особым инстинктом или чутьем, возникающим у жителей замкнутых поселений (включая, конечно, штабных писарей, вестовых, домработниц и особенно нянек).

Существуют и другие версии, однако нельзя согласиться до конца ни с одной из них. Одно ясно: почти невозможно добиться полной конспирации в тех случаях, когда дело касается сосредоточения для картежной игры, как нельзя скрыть время и место пробы нового бочонка из Массандры или затуманить встречу с особой другого пола, о чем вы не хотели бы извещать даже самого близкого друга.

Бывают исключения, но очень редкие.

Об одном из таких я и хочу рассказать.

Время и место действия — кают-компания крейсера, приготовленная с утра под лекционный зал простым добавлением кресел из кают, так как привинченные обеденные столы стронуть невозможно.

Спокойное начало для крымского лета прорывается через иллюминаторы внутрь корабля освежающим бризом и веселыми зайчиками отраженного от воды солнца.

Не то пушистые и прозрачные зверьки, не то светящиеся медузы непрерывно гоняются друг за дружкой по белоснежному подволоку и празднично преломляются в хрустале плафонов.

В середине подволока безостановочно и неумолчно жужжит громадный вентилятор, так как, несмотря на относительно ранний час и ласкающий сквозняк, в кают-компании тепло и душновато...

Прямо за председательским столиком — самодельный плакат из ватмана, на котором корабельные чертежники, очевидно еще с вечера, вывели тушью красивым и крупным «рондо»: «Как «Гебен» и «Бреслау» прорвались в Черное море в 1914 году». Лекция профессора В. А. Белли».

Справа от места председателя наискось подвешена большая карта Средиземного моря с расчетом: богу — богово, а кесарю — кесарево, то есть карта и столик лектора повернуты так, чтобы командиру крейсера было бы ясно не менее половины докладываемого, а остальное предназначалось начальствующему составу, независимо от званий и специальности, плотно заполняющему довольно просторное помещение.

Действующие лица... Конечно, начинать приходится с командира, известного не только здесь, в Севастополе, но и на всех флотах и флотилиях, — Николая Николаевича Несвицкого. Да, известного, если не знаменитого, тем, что, встретив Октябрьскую революцию в Гельсингфорсе лейтенантом, в должности старшего минера эскадренного миноносца «Самсон», он, не задумываясь, перешел на сторону народа и с тех пор безупречно служил в РККФ, связав свое имя с многими славными эпизодами гражданской войны и борьбы с интервентами.

Достаточно было назвать его фамилию, чтобы любой военный моряк тотчас вспомнил легендарный «ледовый поход», потопление английской подводной лодки «L‑55» эсминцем «Азард»[83] и трагическую ночь гибели трех эсминцев Балтийского флота[84], взорвавшихся на минах, когда Несвицкий благодаря выдержке и умелому маневру спас четвертый эсминец, которым оказался тот же «Азард», и многое другое. Вспоминали и говорили о Несвицком с уважением, но и с опаской. Дело в том, что, относительно замкнутый, молчаливый и категоричный в своих суждениях, оценках и поступках, он не признавал ни уточнений, ни разъяснений и обычно принимал решения лаконичные и безапелляционные. Он очень редко выходил из своей каюты, за исключением дней походов.

Уважали его безусловно, но побаивались не меньше.

Что касается остальной массы слушателей, то нет смысла их перечислять, разве только отметить, что «духи» (то есть механики), лекаря и часть политработников считали, что они потревожены зря, так как прорыв немецких крейсеров в 1914 году к их роду деятельности отношения не имеет. Роптали, но вслух сказать никто не решался.

А старший артиллерист, окончивший академию, считал, что знает эту операцию не хуже германского адмирала Сушона, который осуществлял прорыв. Кроме того, он накануне познакомился с чертовски интересной дамой, женой известного в городе врача, с которой догулялся по Примбулю[85] до того, что гудели ноги, и — по условиям службы — выспаться не успел. Вот почему сейчас артиллерист выбрал себе место во втором ряду с явным расчетом вздремнуть, пока Белли будет докладывать.

Уместно представить и самого лектора, приехавшего в специальную командировку из Ленинграда.

Моряк до мозга костей, по семейной традиции он принадлежал к знаменитому роду выходцев из Англии, о предке которого в анналах Российского адмиралтейства сохранился совершенно достоверный исторический анекдот, увековеченный в официальных томах.

В 1799 году капитан-лейтенант Белли с небольшим отрядом (всего шестьсот человек) морских пехотинцев из экспедиции капитана Сорокина пересек Апеннинский полуостров от Манфредонии и с ходу взял атакой Неаполь, защищаемый наполеоновскими войсками и королевскими молодчиками, обогнав при этом своих союзников — англичан и португальцев. Прочтя реляцию об этом беспримерном деле, Павел I написал такую резолюцию: «Белли думал меня удивить? Так я его удивлю!» И пожаловал капитан-лейтенанту ленту Анны 1‑й степени, что было беспримерно, потому что по статуту этого ордена им можно было награждать персону, имевшую звание не ниже адмиральского.

Последующие Белли честно служили в русском флоте, но повторить что-либо подобное неаполитанскому штурму не имели возможности. Впрочем, все же новый анекдот, связанный с этой фамилией, дошел до наших дней.

Когда осенью 1913 года были заложены новые турбинные эсминцы типа «Новик», то один из них приказом морского министра наименовали «Капитан Белли» с расчетом, чтобы это имя и связанный с ним подвиг не забывались на флоте, а сберегались по традиции.

Главный морской штаб пошел дальше и назначил на строящийся эскадренный миноносец капитана 2 ранга Белли В. А., последнего оставшегося в живых из этого рода.

Произошел редкий случай: кораблем «Капитан Белли» командовал капитан Белли.

Это и был наш лектор — моряк царского флота, с первых же дней Октября перешедший на сторону социалистической революции. В. А. Белли работал в комиссии по изучению истории первой мировой войны при Военно-Морской академии РККФ, и, как блестящий лектор, стал преподавателем, когда первые «красные» слушатели первого набора своеобразного рабфака академии на девять десятых состояли из вчерашних матросов и боцманов, в бушлатах и тельняшках, с бескозырками, на которых золотом отблескивали имена таких кораблей, как «Аврора», «Гангут»» или «Олег» (хотя последние два уже лежали на грунте Финского залива).

Сейчас он должен был проанализировать один из самых дискуссионных вопросов первой мировой войны.

Начало войны застало в Средиземном море два новейших германских корабля — линейный крейсер «Гебен» и легкий крейсер «Бреслау». В условиях, когда британский флот хозяйничал в Средиземном море, опираясь на Гибралтар — Мальту и Александрию, весь мир следил за германским отрядом, считая его судьбу предрешенной. При этом гадание на кофейной гуще предусматривало три варианта: 1) англичане сразу же настигнут и потопят германские корабли, для которых Средиземное море оказалось мышеловкой; 2) немцы могут прорваться в Адриатическое море и укрыться в портах Австро-Венгрии; 3) наконец, самое непопулярное предсказание предусматривало возможность прорыва в Дарданеллы, где германский флаг оказался бы в водах нейтральной Турции.

Жизнь продемонстрировала всю сложность этой драматической ситуации. Но прежде хотелось бы сказать несколько слов об аудитории, размещенной в кают-компании черноморского крейсера.

В наши дни военным читателям, возможно, покажется нелепой описываемая картина. Сейчас каждый офицер обязан знать направление и напряжение хода международных событий и готов сделать доклад о положении в юго-восточной части Азии или провести собеседование о внутренней политике КПСС. И все это в условиях очень усложнившейся боевой техники и тактики атомного века.

Сейчас офицер уже не тот — он более политически образован и активен. Суть в том, что подчиненные ему матросы изменились в еще большей степени. Это уже не те «братишки», которых мы привыкли видеть на сцене и особенно часто на экранах. Сейчас почти все молодые матросы — комсомольцы. Но главное — в том, что образовательный уровень новобранцев редко опускается ниже семи классов средней школы, а есть экипажи, в которых много окончивших десятилетку, что предъявляет к офицеру флота очень высокие требования. Иначе нельзя завоевать себе тот авторитет, без которого невозможно уверенное и авторитетное командование боевой частью или кораблем.

Не легче приходится политработникам, потому что, при общем уровне образования не ниже офицеров-специалистов, они должны еще владеть знаниями и навыками воспитателей, что также является своеобразной и трудной специальностью.

Эпизод на крейсере двадцатых годов, описываемый много, может служить как бы индексом, своеобразным мерилом того, как далеко шагнули мы за последние годы, в особенности после Великой Отечественной войны.

Нелепым может показаться и такой отнюдь не академический вопрос: «Можно ли незаметно спать, сидя на совещании?»

Многие опытные товарищи, в свое время немало часов проспавшие стоя на часах, утверждают, что можно. Раз можно спать стоя, то, очевидно, сидя — тем более. Все зависит от удобства позы и от того, нет ли помех со стороны.

Вот почему старший артиллерист, выбрав низкое кресло во втором ряду, устроился так, чтобы целиком укрыться за спиной трюмного механика, который, очевидно, очень хотел попасть в поле зрения строгого командира, с тем чтобы продемонстрировать повышенный интерес даже к оперативным проблемам, лишь бы они были выдвинуты уважаемым шефом.

С этого момента все зависело от искусства не менять пеленга на председателя так, чтобы трюмный механик все время экранировал «отдыхающего» от глаз командира. Что командир, как всегда, будет сидеть с неподвижностью Будды — артиллерист не сомневался: он служил вместе с Несвицким несколько лет.

Наконец послышалось разрешение начать доклад: в ту же минуту прекратилась возня с курением и размещением приглашенных.

Опытный лектор сделал краткое вступление о запутанном международном положении, сложившемся перед началом войны, после чего плавно поплыл по страницам истории десятилетней давности, почти не заглядывая в конспект. Следуя за концом указки, плавно поплыли к берегам Северной Африки германские крейсера под командованием контр-адмирала Сушона, оказавшегося хорошим дипломатом, отличным моряком и изрядной лисицей.

О фактическом открытии военных действий с Францией Сушон узнал по радио и 4 августа нахально обстрелял порт Бон и Филиппвиль, в которых грузились французские колониальные войска, направлявшиеся в метрополию. Налет был дерзким, совершенно неожиданным и остался абсолютно безнаказанным. Затем — скачок в Мессину, принадлежавшую пока еще не воюющей Италии, где адмирал уговорил дать ему топливо. Там же он узнал об объявлении войны Англией. Ложными маневрами Сушон запутал и французский флот, и англичан, но в конце концов на горизонте показались английские броненосные крейсера «Индефетигейбл» и «Индомитейбл» в сопровождении легкого крейсера «Даблин».

Началась погоня.

Международная обывательская молва всегда приписывала немцам — особенно военным — исключительную пунктуальность и организованность: Сушон вряд ли мог согласиться с этим ходячим мнением, так как сперва он получил радиодирективу прорываться в Атлантику, а через несколько часов — в австрийские порты, со специальной оговоркой, что переход в Дарданеллы запрещается.

Но хитрый адмирал смотрел дальше Оберкомандомарине (ОКМ) и знал, что в правящих кругах Турции грызутся две группировки: одна — за союз с Германией и войну с Россией, а другая — за позицию нейтралитета.

Инсценировав неполучение последней директивы, Сушон начал отходить на восток. Маневр был очень рискованным, так как из-за незаконченного ремонта котлов «Гебен» мог давать максимум 22,5 узла, а именно в скорости было все его преимущество перед англичанами, вооруженными двенадцатидюймовыми пушками.

Небезынтересно, что английский историк Корбетт, ссылаясь на немецкие источники, писал: «Попытка пройти в Дарданеллы представлялась настолько сомнительным предприятием, что большинство офицеров написало завещание».

Сушон оказался прав и по другой причине. Хотя он и знал, что за ним неизбежно будет организована погоня, еще яснее он понимал, что англичанам его корабли были бы значительно более опасны в Атлантике или Адриатике, так как в обоих случаях они угрожали бы британским коммуникациям — этой ахиллесовой пяте островной империи. Усиление же турецкого флота увеличивало хлопоты для русских. Правда, последние являлись союзниками, — но не в традициях Великобритании было помогать России тянуться к Босфору (хотя это и было оговорено в тайных соглашениях Антанты).

Когда справа по траверзу показался еще один британский крейсер, следовавший неотступно, — казалось, что петля затягивается все туже и рискованное решение приведет немецкие корабли к гибели. Однако «Глочестер» уже под вечер, «обменявшись залпами», как говорят моряки, скрылся в темноте. Остальные отстали еще раньше.

Не помню, какая погода была у мыса Матапан, пройдя который немцы беспрепятственно пересекли Эгейское море, но аудитория в кают-компании явно стала дифференцироваться на увлеченных искусным изложением охоты за немецкими крейсерами и на тех, кого сморила духота, теснота, однообразное жужжание вентилятора и голос ленинградского профессора.

К числу вторых явно относился и артиллерист.

«К черту «Гебена»!.. К черту «Бреслау»! Но их еще можно стерпеть. А вот проклятые зайчики, без устали мелькающие в глазах, и коварный вентилятор, размахивающий своими длиннющими лопастями, — пересилить невозможно»...

Артиллерист закрыл глаза, предварительно из-под уха трюмного механика проверив сосредоточенную неподвижность командира. Так удачный проход «Гебеном» и «Бреслау» мыса Матапан явился критическим не только для хитрого Сушона, но и для артиллериста, который сразу же заснул, как только сомкнул веки.

Утром 7 августа 1914 года немецкий отряд вошел в территориальные воды Турции, а германский официоз объявил всему миру, что «Гебен» и «Бреслау» проданы османскому правительству. Последнее назначило адмирала Сушона командующим турецким флотом.

На Британских островах разразилась буря общественного негодования.

«Как?! Мы держали в Средиземном море значительную часть королевского флота и не могли потопить каких-то два немецких крейсера, из которых один даже не имеет полного хода?

Позор! Плохое начало войны для владычицы морей».

Адмиралтейство старалось заглушить шум вокруг этого эпизода, но оскорбленная национальная гордость англичан все же вынудила начать следствие, а затем передать разбор прорыва «Гебена» и «Бреслау» на решение специального суда.

Козлом отпущения решено было сделать контр-адмирала Трубриджа, следившего на крейсерах за Отрантским проливом.

Тем же размеренным голосом докладчик продолжал:

— По этому поводу Корбетт пишет: «Суд оправдал действия Трубриджа, не найдя в них состава преступления, так как он действовал строго в соответствии с полученными инструкциями». Инструкции путаные и не соответствующие фактическому ходу поиска и погони давал старший адмирал Мильн, однако последний к суду и следствию привлечен не был.

Строго уложившись в обусловленное время, профессор Морской академии перешел к интригам Сушона-паши, закончившимся внезапным обстрелом Одессы, Севастополя, Новороссийска и Туапсе, чем оппозиционная «партия нейтралитета» во главе с великим визирем в Константинополе (от которой скрывалась подготовка к предательскому удару) была поставлена перед свершившимся фактом и тем самым выведена из политической игры. Военные действия на Черном море начались — фактически без объявления войны — в 3 часа ночи с 28 на 29 октября 1914 года.

Белли эффектно закончил свой доклад — после краткой паузы он сказал (при этом в негромком голосе далекого потомка британской фамилии прозвучала нотка сарказма):

— Сэр Юлиан Корбетт, несмотря на оправдание Трубриджа, все же вынужден был признать в своем многотомном труде: «Случай с уходом «Гебена» остается тенью в нашей морской истории...»

В кают-компании наступила облегчающая пауза, и до того неподвижные слушатели зашевелились, тихонько вытаскивая портсигары в ожидании, когда командир (сам некурящий) наконец разрешит подымить.

Внезапный шум отодвигаемых кресел разбудил артиллериста, жгучая мысль пронзила его: «Заметил ли?.. Видел ли?»

Трюмный механик оказался в двух или трех градусах в стороне от исходного пеленга, но лицо председательствующего ничего не говорило.

После томительной паузы с председательского места раздался суровый, но спокойный голос:

— Какие будут вопросы к докладчику?

Опять пауза.

То ли утомление и истома, охватившая всех после полуторачасового доклада, то ли сказалось приближение установленного часа обеда, привычного, как и другие элементы строго уставного распорядка дня, и выработавшего условный рефлекс, — но все молчали.

Однако дальше произошло непредвиденное. Когда пауза себя исчерпала и командир крейсера захлопнул папку, готовясь закрыть научное собрание, неожиданно для всех, а главное — для самого себя, вытянувшись в стойке «смирно», старший артиллерист громко, но почтительно произнес:

— Разрешите вопрос к докладчику?

— Пожалуйста!

Но, собственно, никакого вопроса он еще не подготовил. Движение было чисто импульсивное, чтобы показать свою активность и заинтересованность темой.

За плечом председательствующего висело объявление. И тогда артиллериста осенило, и, как бы бросаясь в холодную воду, но голосом почтительным и проникновенным он произнес:

— Было бы очень интересно узнать, а как же все-таки «Гебен» и «Бреслау» — прорвались в Черное море?

Случись такое на другом корабле — последовал бы гомерический хохот, но в присутствии Несвицкого это было невозможно.

Наступила какая-то церковная тишина.

Даже показалось, что маховик вентилятора стал быстрее работать, а зайчики забегали в веселом восторге.

Больше всех потрясен был лектор, который, слегка приподнявшись, смотрел вопросительно на председательствующего.

Но тот, не меняя в лице ни одной черточки, сделал рукой движение ленинградскому профессору и спокойно изрек:

— Не беспокойтесь — отвечу я!

Затем, повернув голову к любознательному артиллеристу, с той же интонацией добавил:

— Трое суток ареста при каюте, с исполнением служебных обязанностей.

— Есть! — последовал четкий ответ, сопровождаемый стуком сомкнутых каблуков.

— Будут ли еще вопросы к докладчику?

Больше вопросов к докладчику не было.

———

ГИМН БОРОДЕ

В двадцатых годах, после окончания гражданской войны, наше государство начало приводить в боевую готовность уцелевшие военные корабли, чтобы было чем охранять мирный труд рабочих и крестьян.

На Балтике вступили в строй вместе с другими классами кораблей несколько эскадренных миноносцев типа «Новик». Однако вполне квалифицированных и опытных командиров для управления ими еще не хватало. Зато команды, начиная с боцманов и до внештатных юнг, называвшихся салажонками, оказались как на подбор. Старшие из них знали, что такое война на море и что такое мощь турбин в 30—40 тысяч лошадиных сил.

Мне тоже к этому времени уже пришлось узнать, что такое война с германским флотом (Рижский залив в 1917 году), и познакомиться с залпами белогвардейских судов, подпираемых офицерами «флота его величества» (Кронштадт, Астрахань, Каспий в 1919—1920 гг.). Однако из-за молодости меня никогда не подпускали к «машинному телеграфу», при помощи которого управляют скоростью хода и реверсом главных машин.

В старом флоте командирами «новиков» назначали капитанов 2 ранга, тянувших до того лямку не менее десяти лет.

И вдруг неожиданно, вызывают в ГУЛИСО[86]. Ушам не верю:

— Принимайте в командование эсминец «Изяслав», ведь вы на нем служили?

— Так точно! Но только мичманом...

— Не боги горшки обжигают! Извольте срочно выехать в Кронштадт!

Вышел из кабинета адмиралтейского олимпийца (не зря он упомянул так фамильярно о богах), находясь в каком-то трансе. Скорее испуганный, чем обрадованный. На диване «для ожидающих посетителей» внезапно заметил товарища Картенбурга, тоже бывшего мичмана, но на два года моложе меня возрастом. Пропустить или не узнать его было невозможно, так как он отпустил огромную бороду лопатой, которая могла конкурировать только с исторической бородой Г. А. Бутакова. Но у последнего роскошная борода была, так сказать, семейной традицией. На всех портретах в Морском музее или в частных коллекциях адмиралов Бутаковых все узнавали безошибочно.

Не знаю, какая растительность украшала подбородки предков Картенбурга, но его тоже узнавали безошибочно, так как огромная по размерам борода была огненно-рыжей.

Я бросился к бородачу, чтобы излить свои сомнения и горестно поплакать ему в жилет. Если бы это не было метафорой, то фактически пришлось бы лить слезы в его бороду. Но мой порыв не нашел отклика, так как Картенбург волновался, тоже ожидая вызова на прием.

Как в чаду, заполненный до краев сомнениями относительно своих командирских талантов, я почти пропустил мимо ушей известие «бакового вестника» о том, что рыжебородый, через полчаса после меня, также был назначен на минную дивизию Балтфлота и два дня спустя уже принимал в командование один из «новиков».

Однако никакие новости не могли отвлечь от предстоящего перехода (без буксиров!) «Изяслава» в ковш Пароходного завода в Главной базе.

Знаете ли вы, что такое первый маневр корабля под своими машинами? Нет, кто не испытал на себе, тот не знает. Но допустите хоть на минуту, что за вашими манипуляциями критически следит весь Кронштадт. Смотрят со всех кораблей, со стенок, с шлюпок и яхт; но главное в том, что прежде всех остальных смотрит своя команда. Первый маневр все равно что первый выход на сцену или первое выступление с народной трибуны. Это экзамен, итог которого определяет последующие отношения с командой корабля. В то же время проклятые салажонки успевают оповестить население военно-морской базы о предстоящем зрелище. Думаю, дебют Карузо не привлекал такого количества зрителей.

Итак, съемка с якоря в Средней гавани. Такой маневр труден только в штормовой ветер, в узком ковше. Но боги, не обжигающие горшки, надо мной смилостивились и установили такой первоклассный, безоговорочно ясный штилевой день, о котором принято говорить: «В такую погоду всякий дурак сняться сможет!»

Далее надо было пересечь наискось Среднюю гавань и развернуться так, чтобы задним ходом войти в заводской ковш и отшвартоваться кормой к стенке, у которой уже битком набито ремонтирующимися кораблями всех классов, а для вас гостеприимно оставлен один узенький проход, чуть превышающий максимальную ширину вашего корабля.

Ничего и никого я не видел и не слышал, кроме скорости и угла смещения соседних объектов и телефонных докладов с кормы: «Проходим!».. «До стенки 20 метров!»... «10 метров»... Спина мокрая. Из-под фуражки тонкие струйки предательски стекают за воротник. Даже не заметил рыжую бороду, хотя знал, что он должен был подняться наверх, чтобы наблюдать за дебютом коллеги.

И, наконец... С кормы поступают умиляющие душу доклады: «Концы поданы» и под занавес: «Швартовы закреплены». Последним сигналом в машине был: «Стоп обеим турбинам!» С этого момента все напряжение нервной системы было направлено на то, чтобы скрыть распирающее душу ликование, завуалированное напущенным на себя равнодушием. Выражение лица как бы говорит: «Для нас — это пустяк!»

Но почему часть внимательной и бывшей до того безмолвной аудитории там, за кормой, шумит и не расходится? Почему на мостик спешит разъяренный директор завода?

Через минуту все разъясняется. Оказывается, у той же стенки, под кормой моего соседа, стоял парадный разъездной катер из красного дерева — «Кит», гордость местного портового начальства. С мостика «Изяслава» его вовсе не было видно. О нем и не докладывали. Но когда пришлось реверсировать машинами, чтобы погасить скорость, кормовая струя вынесла его в нашу сторону. Всего метров на 5—10, но это решило его судьбу. Один из остряков назвал его «раздавленным орехом».

Гром и молнии, которые метал директор, я перенес с достоинством (тем более что у «Изяслава» не было даже царапин). Досаднее было узнать, что этот случай известен на всех кораблях и в городе, а мой «Изяслав» не без ехидства переименован общественным мнением в «Китобой».

Но вот за вечерним чаем комиссар, делясь впечатлениями, рассказал, что матросы, находившиеся на стенке, так резюмировали дневное ЧП:

— А чего вы ждали?.. Посадили мальчишку командиром — вот вам и результат!

Такое переносится труднее. С такой репутацией авторитет у команды не заработаешь.

Но вот двое суток спустя почти аналогичный маневр пришлось выполнять Картенбургу. Такое же скопище. Тот же ритуал.

Очевидно, Картенбург волнуется, так как нам снизу, из-за обвеса мостика, видно только, как мечется рыжая борода, высовывающаяся то справа, то слева от главного компаса. Невольно беспокойство передается и нам. В последний момент капитан опаздывает погасить скорость и задним ходом врезывается в гранитную стенку. Грохот.

Все грустно молчат. Еще бы, корма эсминца сплющена, что называется, «в лепешку». Безмолвны матросы, безмолвны и рабочие, для которых в одну минуту объем ремонта увеличился больше чем вдвое.

И вдруг из группы матросов экипажа громким голосом квалифицируется чрезвычайное происшествие:

— Молодец наш старик! Вертит кораблем как хочет. К этой бороде близко не подходи, ему что корабли, что стенка, — разнесет будь здоров!

Уходя к себе в каюту, дал зарок отпустить бороду. Но утром вспомнил, когда уже побрился. Начинать заново не хотелось. Так и не отрастив, командовал без бороды, хотя знал, какая в ней таится сила.

———

«САЛЯМ ПАНЦЕРЖАНСКОГО»

Было время, когда глава морского ведомства РСФСР, заседавший почти круглый год в Москве, видел корабли только на картинах Айвазовского.

Недавний студент Петербургского университета, он был известен пристрастием к театру и обычно оперировал привычными ему категориями. Так, прибыв в Севастополь, он называл Черное море «Лебединым озером», а когда дежурный флаг-офицер почтительно протягивал длинный и скучный рапорт от комфлота, жалующегося на нехватку нефти, угля или снаряжения, наморси[87], не вынимая трубки изо рта, презрительно цедил:

— А ну-ка, сами прочтите вслух эту арию Каварадосси... А Садко пусть подождет... Его я приму после обеда (речь шла о прибывшем с докладом командире порта). Пока же пошлите к нему инспекторов тыла, чтобы проверили и сочли алмазы в каменных пещерах... а то, может быть, эта слезница рассчитана на простаков.

Подобные разговоры происходили часто. Они пересказывались как анекдоты, сперва в Москве, а потом на флотах, иногда возвращаясь приукрашенными и отточенными к заинтересованному командованию, почти всегда увеличивая популярность элегантного главного морского флагмана.

Эта популярность определялась тем, что, будучи умным человеком, вчерашний студент очень скоро стал незаурядным флагманом, довольно неплохо разбиравшимся во флотских премудростях; возможно, этих познаний еще не хватало для командования флотом с мостика корабля, но было вполне достаточно для руководства из центра, когда их подкрепляли штаб, английская трубка, профессиональный вид на междуведомственных совещаниях в руководящих органах или среди генералов приморских округов.

Прямой противоположностью наморси был Э. С. Панцержанский, командовавший небольшим по составу Черноморским флотом. Перед Черноморским флотом были поставлены ответственные задачи: обеспечивать оборону подступов к нашим берегам (совместно с приморскими частями РККА) и помогать, как и чем можно, кемалистской Турции в ее борьбе с западноевропейскими колонизаторами. В том числе переброской снаряжения и боезапасов в порты анатолийского побережья, перевозкой дипломатических курьеров или наших эмиссаров, по договоренности Кемаль-паши с товарищем Лениным, охраной пароходов с М. В. Фрунзе и К. Е. Ворошиловым, ездившими в Анатолию. Обычно подобные операции выполнялись скрытно, то есть по ночам, и вся тяжесть их ложилась на два стареньких («угольных») миноносца типа «Строгий» и «Свирепый» (по двести сорок тонн водоизмещением и пятьдесят шесть человек команды). Последние курсировали на полных ходах между Севастополем и Самсуном или Синопом.

Слава аллаху! Нам не пришлось помериться силами с империалистическими эскадрами, базировавшимися на порты и острова Мраморного и Эгейского морей, откуда они поддерживали греческую интервенцию в Анатолии через Смирну.

Комфлот Панцержанский пользовался настоящим флотским авторитетом. Его уважали не только за демократизм, умело сочетаемый с требовательностью, но главное за то, что, будучи лейтенантом, провел канлодки «Карс» и «Ардаган» из Питера в Баку в 1911 году, когда седые волгари плавали только с лоцманами. Но этого мало.

Все знали, что Пан (как сокращенно и ласково называли за глаза комфлота) с первых же дней революции примкнул к восставшему народу, а орден Красного Знамени носил на флотском кителе за то, что «бил беляков» (таких же офицеров из Морского корпуса, как и он сам) — в боях на Онежском озере, когда враг подбирался к Петрограду в 1919 году.

Однако, чтобы была понятна суть происшествия, позже получившего название «Салям Пана», надо сказать два слова и о характере матросов миниатюрного флота, которым руководил этот молодой и смелый офицер, ставший примером для многих «бывших»[88].

Большинство матросов Черноморского флота отвоевали всю империалистическую войну, многие из них со скрежетом зубовным своими руками топили родной флот в Новороссийской бухте в июле 1918 года, чтобы он не достался немцам, а затем, пройдя с боями весь Северный Кавказ, сформировали Волжскую, Каспийскую и Азовскую флотилии из музейных экспонатов, которые не мог увезти или затопить барон Врангель. Это они постепенно опять просочились на Корабельную сторону бессмертного Севастополя, восстановили несколько старых («угольных») миноносцев и тральщиков, гордо подняв советский флаг на гафеле возвращенного к жизни крейсера «Коминтерн» (бывший «Кагул»), и, несмотря на наглую ноту лорда Керзона[89], начали самым серьезным образом охранять территориальные воды РСФСР.

Народ этот был замечательный, бесстрашный, но трудный, особенно для командиров, так как, пройдя семь-восемь лет войны и имея колоссальный морской, боевой и политический опыт, матросы подчинялись не каждому офицеру, иногда предпочитая «выдвиженцев» из числа старых боцманов. Переход на регулярный флот происходил медленно и не без трений. И в конечном успехе этого немалую роль сыграли искусство и ум того же Пана.

Перехожу к одному из ЧП, своеобразному, но типичному для тех лет.

Накануне один из угольных миноносцев, доставив в Синоп ценный груз для кемалистов, перед рассветом показался на видимости Севастополя.

Комфлот, поддерживая старые морские традиции, заказал катер и приказал передать по семафору, что ровно в 9.00 он подойдет к кораблю с тем, чтобы поздравить экипаж с благополучным возвращением и поблагодарить за отличное выполнение ответственного задания.

Было ясное и штилевое крымское утро.

Миноносец стоял на девиационной бочке, на рейде.

Команда после подъема флага была построена во фронт, вся в белой форме так называемого «первого срока». И хотя в те времена матросы не признавали никаких ритуальных церемоний, считая их «отрыжкой старого режима», на сей раз все были выутюжены и стояли замерев, не хуже служак бывшего гвардейского экипажа. «Знай наших!»

Командир — на верхней площадке трапа.

Остальные офицеры — на правом фланге фронта.

Графская пристань, Приморский бульвар и крыши всех домов — полны нарядной публикой, так как о предстоящем зрелище «баковый вестник» оповестил еще с вечера всех живых и мертвых.

На Павловском мысу и вдоль стен морского госпиталя белели «в исподнем» ходячие больные, удравшие от нянек, а главный флотский оркестр, выставленный на входном мысу Южной бухты, начал «Встречный марш», как только тронулась «Вишня». Давно Севастополь не видел подобного торжества.

Для полноты картины надо сделать следующие добавления.

Поспешно покидая Севастополь после исторического восстания на французской эскадре, адмирал Амет не успел подобрать свой нештатный (прогулочный) катер. Игрушка из красного дерева, открытая, без кокпита и без наименования, осталась бесхозным трофеем. На ней полагался только рулевой — он же моторист, и больше никого. Старый адмирал любил прогуливать на катере сговорчивых девиц, в тихую погоду показывая красоты севастопольских бухт, но в день «отбытия на родину», еле унося ноги, старик забыл о своей игрушке, и ее так и не успели поднять на палубу флагманского линкора.

С тех пор, окрещенный «Вишней» (за цвет и блеск лакированного красного дерева), этот катерок стал личным катером Пана (тоже нештатным) и использовался для официальных случаев, так как волевой характер всем известной Нонны Михайловны, боевой подруги комфлота еще с Каспийской военной флотилии, исключал возможность иных прогулок.

«Вишня», отвалив от Графской пристани, описывала красивую дугу, чтобы, замедлив ход, пройти вдоль белоснежного фронта путешественников, возвратившихся из Турции.

Солнечное утро, полный штиль, надраенная «Вишня», стройная фигура любимого комфлота, стоящего на корме в белоснежной форме и перчатках, — картина была неописуемой, тем более что охрана рейдов загодя прекратила всякое движение яликов, рыбачьих ботов, яхт и прочего плавучего инвентаря, которым так богаты севастопольские гавани.

Но шайтан часто готовит неожиданные каверзы гяурам.

Одним из первых декретов, которые ввел Кемаль-паша, во многом подражая Петру Великому, был закон, запрещающий ношение фесок.

Да, да!.. Тех самых фесок, которые за версту отличали правоверного мусульманина от неверного.

Красными маками горели майданы и улицы турецких городов, так как феска на голове являлась обязательной принадлежностью, как бы своеобразным удостоверением личности правоверного турка.

Но именно потому, что реакционное духовенство (не без поддержки, оказываемой долларами и фунтами стерлингов) пыталось свергнуть режим республиканской Турции, взывая к атрибутам прошлого, подобно тому, как русские бояре держались за долгополые кафтаны и окладистые бороды, Кемаль начал борьбу с реакцией с фесок. Это один из тех случаев, когда история повторяется даже в своих анекдотических проявлениях.

Фески снимали неукоснительно и прибегая к силе.

Молва утверждала, что у особенно упорных феска слетала вместе с головой. Это не исключено для особо отсталых вилайетов и особо рьяных исполнителей новых законов. В этом история тоже иногда повторяется.

Цены на фески начали падать быстрее, чем некоторые акции на фондовой бирже Нью-Йорка во время кризисов.

В обычное время цена на феску колебалась, в зависимости от качества и места выделки, от четверти до нескольких десятков лир. К лучшим сортам относились сделанные в Смирне, причем из такого тончайшего и легчайшего фетра, что можно было протянуть феску сквозь обручальное кольцо, после чего она расправлялась без единой складки. Правда, подобную феску можно было видеть только на головах пашей. Но именно они первые сменили традиционный головной убор на ненавистные раньше панамы или канотье.

Нужно же было, чтобы в момент выхода декрета в порту Самсуна появился советский миноносец. К вечеру весь корабль был завален лучшими фесками, купленными по дешевке, а под конец и даровыми. Причем фески эти нужны были матросам, как рыбе зонтик! Сначала покупки делались для пацанов как сувениры в память о Турции. Затем — по инерции. Наконец, кто-то решил, что фесками можно будет торговать в Ялте и Симферополе. Однако коммерческие таланты военных моряков всегда вызывали резонное сомнение.

Уже на обратном пути в Севастополь увидели, что фески складываются в восемь — десять раз. У кого-то возникла предательская идея...

...Итак, «Вишня», замедляя ход, разворачивалась у мостика вдоль борта миноносца.

Мертвая тишина. И на корабле и на берегу.

И хотя всем известно, что должно произойти дальше, все слегка волнуются. И на берегу и на корабле.

В тот момент, когда раздался рев командира «Смирр-рно!», по ритуалу поддержанный боцманскими дудками, фронт слегка дрогнул и на головах у всего экипажа вместо бескозырок оказались фески, до того зажатые незаметно между ног. Это было сделано сноровисто и быстро. Штатные фуражки с ленточками ловким движением отбрасывались за линию фронта.

Командир так ничего и не понял.

Панцержанский только успел приоткрыть рот для уставного приветствия: «Здравствуйте, товарищи!..»

Но сказать это — значило бы покрыть сомнительную шутку и нарушить устав. Шутку безобидную, но явно нарушающую порядок службы, да еще при всем честном народе. Последнее слово должно остаться за комфлотом, да и подобная выходка не могла пройти безнаказанной.

Как командующий, Панцержанский мог бы накричать и наказать всех и каждого. Мог затянуть нудное «дознание» — «кто первый придумал», «кто является зачинщиком» и т. д., но это обычно еще больше сплачивает нарушителей дисциплины (если они вместе служат и воюют более семи-восьми лет).

Как поступить?

Неужели показать себя таким же испуганным судаком, каким оказался побледневший командир, абсолютно не знавший, что ему делать?!

Прошло не более двух минут. «Вишня» оказалась против середины корабля, совпадающей с серединой фронта команды.

Звонким, привычным к приказаниям голосом командующий произнес неожиданно:

— Салям алейкум! — и поднес руку к козырьку фуражки.

Шептавшиеся ночью инициаторы этой затеи с фесками, желавшие поставить в неловкое положение свое начальство, обдумали все: и как зажать фески и как отбросить за линию фронта казенные фуражки. Они предусмотрели почти все, кроме привета невозмутимого командующего.

А между тем салют комфлота являлся достаточно логичным, так как все они оказались в форме союзного турецкого флота.

Неожиданный «салям» звучал еще в ушах всех зрителей этого происшествия, когда «Вишня» дошла до конца фронта, из рядов которого послышалось сбивчивое, отрывистое и неуверенное:

«Здравствуйте!..», «Салям...», «Так мы не всерьез...» и еще что-то непонятное...

Тогда, развернув «Вишню» на обратный галс, Панцержанский тем же звонким голосом, но ничем не выдавая своего волнения, крикнул, словно отвечая недоучкам-новобранцам:

— Отставить!.. Плохо отвечаете!.. Товарищ командир! Всему экипажу пять суток без берега! За неумение отвечать на приветствие начальства! А вам и офицерам с политработниками — семь суток за полное незнание того, что творится на корабле... Можете команду распустить!.. Вольно!

Я не знаю ни одного из моряков, даже из тех, кто собирался в тот день сойти с сувениром на берег, который был бы недоволен концом этой истории.

А авторитет Панцержанского возрос еще больше.

Злые языки утверждали, что кого-то ночью накрыли шинелями, но это, пожалуй, выдумка.

Что касается фесок, то через пять суток можно было видеть на бульварах пацанов, красующихся в этих ярких, но отживших свой век головных уборах.

Погоня за случайным заработком также ничего не дала ее любителям, потому что, как только в Симферополе и Ялте узнали о декрете Кемаль-паши, спрос на фески сильно уменьшился.

———

Примечания

1

Немецкий связной самолет одного класса с советским По 2.

2

Нельзя! Так нельзя! Не смеешь! (груз.)

3

Военно-воздушные силы (нем).

4

«Лучше привычная тягота (болячка), чем непривычная радость (развлечение)» — старая грузинская пословица.

5

Дети мои... (груз.)

6

Интересно отметить, что описанный случай произошел почти за год до известного покушения на Гитлера в июле 1944 года, хотя прямого отношения дезертирство барона к нему, конечно, не имеет.

7

Oberkommando der Kriegsmarine (нем.), или ОКМ — Главное военно-морское командование.

8

Конечно! (нем.)

9

Операция, и очень успешная, осуществлялась ВВС балтийского флота с острова Саарема, под командованием полковника Преображенского; все командиры самолетов получили за нее звание Героя Советскою Союза.

10

Оживательная — выделенная из сферической.

11

«Дюк» — общепринятое фамильярное прозвище, данное в Одессе бронзовому памятнику основателю города — герцогу А. Е. Ришелье.

12

В частности, профессор Л. Гончаров мною лет болел своим «хобби» — между долом коллекционировал уникальные чайники всех времен и народов, для которых в квартире не хватало ни полок, ни стеллажей.

13

Судьбе было угодно, чтобы через четырнадцать месяцев моей фамилией пополнится список людей, которым врачебное искусство замечательного хирурга Джанелидзе позволило остаться в списках флота при весьма малых шансах на успех.

14

Фашистская армия, торопясь к Ленинграду, обошла район форта Красная Горка, оконтурив район Ораниенбаума, который на матросском жаргоне назывался «Рамбовским плацдармом» или «малой землей».

15

ОКВ — Верховное командование вооруженными силами фашистского рейха.

16

Вир — инициалы Владимира Ивановича Гутковского; как и Максим Яковлевич Максименко (Макс), он был капитаном второго ранга морского штаба в Смольном.

17

Типпельскирх. История второй мировой войны. М., Иноиздат, 1956, стр. 197.

18

В старом флоте содержателями назывались: подшхипер, баталер, минный и минно-машинные и прочие кладовщики, ведавшие хранением и учетом соответствующего инвентаря, инструмента и других видов снабжения.

19

Самый большой универмаг старого Санкт-Петербурга.

20

Форзейль — легкий, быстрый корабль любого типа, высылаемый впереди эскадры с целью разведки, дозора или связи.

21

Накануне «бабушка» была избрана почетным председателем матросского клуба в Ревеле. Очевидно, эта ленточка должна была символизировать причастность гостьи к Балтийскому флоту.

22

Так матросы называли накрахмаленный воротничок с галстуком на белоснежном пластроне.

23

Здесь и ниже приведены выдержки из речи Брешковской, опубликованной 9 апреля 1917 года в «Известиях Ревельского Совета рабочих и воинских депутатов» и в «Военной газете».

24

С царем покончено!

25

Так сокращенно называли «Учебный отряд Балтийского флота», до войны ежегодно ходивший в практическое плавание в Средиземном море с юнгами и гардемаринами.

26

Миссия пролетариата ясна.

27

Еще со времен Керенского появились так называемые «артели безработных офицеров», которые за мзду охраняли квартиры и персоны тех, кто за это мог платить. Естественно, что артели этих ландскнехтов по мере бегства или экспроприации буржуазии постепенно перестали существовать.

28

Глакор — Главное управление кораблестроения.

29

И. И. Вахрамеев — выдвинутый матросской массой из младшего начсостава в Председатели Морской Коллегии и утвержденный В. И. Лениным. Умер в Ленинграде в 1966 г.

30

И. К. Григорович — последний царский морской министр.

31

Тертер — священник.

32

Построен в честь св. Екатерины в 1779 г. архитектором Фельтеном, на средства князя Абамелик-Лазарева.

33

Айр-сурб — святой отец.

34

Бог мой!

35

Ваше высокопреосвященство.

36

Своего рода лейб-гвардия дашнакского правительства, состоявшая из головорезов, вооруженных маузерами.

37

А. Н. Гарсоев остался в рядах балтийских моряков и отлично преподавал в Учебном отряде подводного плавания, офицерских классах и Морской академии, получив звание профессора. Умер в Ленинграде, оставив о себе память как об исключительно скромном и образованном советском офицере.

38

Спарапет (армянск.) — главнокомандующий.

39

И. Капранов демобилизовался только после выхода декрета о его годе. И он же в 1919 г. появился одним из первых в Кронштадте с узелком, когда был объявлен декрет о призыве запаса в связи с походом Антанты.

40

Автор в составе Каспийской Военной флотилии, поддерживавшей XI армию (Киров, Орджоникидзе, Микоян, Левандовский), участвовал в 1920 г. в очищении от меньшевиков, белых и англичан Баку, Ленкорани и Энзели, а в 1922 г. был назначен старшим морским начальником Батуми, когда и смог наконец принять на иждивение свою престарелую мать и сестру.

41

Ныне Дворец Труда.

42

«Работа исторической комиссии при Генморе», книга первая. Спб, 1912.

43

В Рижском заливе в 1917 г.

44

Команда, отдаваемая на парусном корабле при выравнивании реев или при повороте на новый галс.

45

С. И. Абрамович-Блэк. Записки гидрографа. Изд-во писателей. Ленинград, 1934; Невидимый адмирал. Роман. Изд. 2‑е. «Советский писатель», 1937.

46

Рапорт командира «Азарда» 21 октября 1919 года. «Балтфлот». М.—Л., Партиздат, 1932.

47

ДОТ — сокращение: действующий отряд Балтфлота.

48

«Балтийский флот в Октябрьской революции и гражданской войне». Редакция А. К. Дрезена. М.—Л., Партиздат, 1432, стр. 243.

49

Позже спасенные с «Гавриила» свидетельствовали, что, отдав все приказания, командир его В. В. Севастьянов поднялся на мостик, откуда раздался револьверный выстрел.

50

«Петькой» назывался по традиции самый молодой офицер в данной кают-компании.

51

Симэн — морской человек, моряк (англ.); термин, перешедший в портовые жаргоны всего мира.

52

Банка — простая скамейка без спинки; перешло с английского.

53

Та часть береговой полосы, которая оголяется (осушается) при отливе и затопляется во время приливов. Речь идет о посадке на камни «Малыгина» (капитан Филатов) в 1934 г. в районе Баренцбурга.

54

Чтобы исторически быть точным, можно напомнить, что эту традицию создал М. В. Фрунзе походом 1925 г.

55

Из А. Лахути. «Бога не надо» (на таджикском языке). Ташкент, 1927 г., перевод Ц. Б. Бану, опубликован в газете «Коммунист Таджикистана», 12 июня 1932 г., № 133, стр. 3.

56

Классик XIV века Эмир Хосров Дехлеви («из Дели»).

57

А. Лахути являлся членом ЦК КП Таджикистана.

58

Опубликовано впервые на таджикском языке, в республиканской газете «Таджикистони сурх», 17 февраля 1930 г., № 39/237, стр. 2.

59

«Морад» — на фарси означает «удача», «счастье». Пояснения и все подлинные материалы из личного архива любезно предоставлены автору Цицилией Бенциановной Бану-Лахути.

60

Из записи, сделанной Лахути в книге для почетных посетителей линкора.

61

Из письма А. Лахути на имя Ц. Б. Бану.

62

Фарраши — слуги и мелкие полицейские служители, исполнители публичных палаческих обязанностей, и в частности нанесением ударов бамбуковыми палками по пяткам жертвы, ноги которой, зажатые бамбучинами, вздергиваются почти вертикально.

63

Персидский современный литературный язык.

64

Один туман —10 000 динар до реформы 1932 г.

65

Написано в Тегеране в 1909 г. Перевод Г. Шенгели.

66

Там же. Перевод О. Румер.

67

Первая буква арабского алфавита в виде вертикальном палочки (I), звучащая как «элиф».

68

Написано в Тегеране в 1909 г.

69

«Пери» — волшебница, добрый ангел из мусульманской мифологии.

70

Краткую «сводку» автобиографического порядка читатель может найти в журнале «Soviet literature» за 1954 г., № 9. Moscow, стр. 139—140 (на англ. языке).

71

Сумасшедший март (груз.).

72

Талахи — грязь (груз.).

73

Генерал был опытным колонизатором. Шесть лет после окончания академии он служил генконсулом в городе Ван, для чего с целью конспирации переименовался в надворные советники. В Тифлис он был назначен как «знаток» Кавказа, но 16 января 1906 г. Арсен прервал его карьеру.

74

Тип мелкого торговца, ставший синонимом уличного балагура, подвыпившею, беззаботного и остроумного бездельника.

75

Сорт крупного редиса.

76

Действительно, старый граф ежегодно 1 октября ездил на Мцхетобу (храмовой день, сочетаемый с праздником окончания сбора винограда), демонстрируя свое «единение с народом».

77

Ох уж эти офицеры конвоя его величества или его наместника! У них в крови потребность поучать и проучать крестьян и простых пастухов. Насколько знаю, после Октября, когда объект конвоирования исчез, Дигаев вернулся на родной Терек и ухитрился «выбрать себя» войсковым старшиной, однако вскоре был убит непокорной паствой.

78

Клянусь богами!.. Не все диковинки обретаются в Африке?! (Французская поговорка.)

79

«Avocat Pathelin» — французский анонимный фарс XV века, от которого родилось выражение «Revenons a nos moutons» — «Вернемся к нашим баранам». Раthelin — хитрый, плутоватый, оборотистый.

80

Старший в семье. Традиционное название, некогда обозначавшее старейшину рода (груз.).

81

Конные стражники уездной полиции (груз.).

82

Экспедиция подводных работ особого назначения.

83

4 июля 1919 г. совместно с эсминцем «Гавриил».

84

В ночь с 21 на 22 октября 1919 г. в Капорском заливе.

85

Сокращение: Приморский бульвар.

86

ГУЛИСО — Главное управление по делам личного состава.

87

Наморси — начальник морских сил республики.

88

Мало кто помнит, что в те дни гидрографическим судном «Дунай» командовал контр-адмирал царского флота Григораш, причем командовал хорошо и честно.

89

Керзон Джордж Н. (бывший министр иностранных дел Британии) в ноте 1923 года нагло писал, что кораблям его величества приказано красный флаг принимать за пиратский, со всеми вытекающими последствиями.

Content

Иван Исаков
МОРСКИЕ ИСТОРИИ

Необыкновенный день

ДВЕ ТЫСЯЧИ ДВЕСТИ — И ОДНА

ТРОФЕЙ ТЕТУШКИ ПЭЛО

РЫЖИЙ В МОРЬЕ

ЗАЛП ИЗ БРЕСТА

«ЗОЛОТОЙ ФОНД»

ЗАРЫВАЮТСЯ...

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ДЕНЬ

Конечно, о флоте...

ПЕРЕВОДЧИК

ДАШНАКИ ТЕРЯЮТ СВОЕГО ФЛАГМАНА

КОК ВОРОНИН

ИСПЫТАНИЕ ЛАХУТИ

Досуги старого адмирала

ВЕДОМОСТИ ДЕФЕКТОВАНИЯ

«ВЕРНЕМСЯ К НАШИМ БАРАНАМ»

КАК «ГЕБЕН» И «БРЕСЛАУ» ПРОРВАЛИСЬ В ЧЕРНОЕ МОРЕ

ГИМН БОРОДЕ

«САЛЯМ ПАНЦЕРЖАНСКОГО»

Примечания