Ольга Птицева

Рэм

© Ольга Птицева, 2024

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2025

© Corey Brickley, иллюстрация на обложке, 2024

* * *

И на этом безумном пути

Я научусь любить и цвести

RINAL, 2021

Гостеприимный суглинок

– Сталина. Сталина на вас нет. Да… Иосиф Виссарионович приструнил бы. Он бы всех вас…

Бабка шустро пересекла комнату, чуть подтягивая правую ногу, – в тазобедренном у нее торчал железный штырь, поставленный недрогнувшей рукой хирурга в годы, когда сломанное отрезáли, прижигая раскаленной кочергой. А бабка-то, гляди-ка, прошкандыбала на кривеньких ножках до самой старости, перешагнула на них через восьмой десяток, приблизилась к девятому и ногу свою, штырем зафиксированную, отбрасывать не собиралась.

– Сталина на них нету, Ромочка, Сталина! – горячилась она. Из-под платка выглядывали тонкие прозрачные волоски, похожие на паутинку, и гневно топорщились во все стороны. – Вот Сталин бы их всех…

– Расстрелял.

В голове гудело невыносимо. Тонкое жужжание сменялось надсадным визгом где-то на самых высоких из доступных человеческому уху частот. Но это была только первая фаза. Потом визг исчезал, и первую скрипку брало трепыхающееся в грудине сердце. Оно начинало пульсировать в ушах. Бум! Бум! Бум! Это барабаны Мории, мистер Фродо. Кто посмел разбудить жителей Казад-дума? К третьей фазе голова и сама становилась барабаном, туго натянутая кожа на черепе вибрировала и чесалась, а когда оглушительный «бум!» затихал, голову наполняла звенящая тишина, еще более мучительная, чем жужжание и визг.

Рэм лежал на приземистом топчане, пахнущем пылью и кошачьей мочой, и беззвучно молился несуществующему Господу Боженьке, чтобы он прямо сейчас прибрал к рукам раба своего Ромочку, великомученика страшнейшего похмелья. Или вот эту вот, мельтешащую. Только бы никто больше не тормошил его, не гундел, только бы дали ему сдохнуть себе спокойно.

Отправляться в рай бабка не спешила. Вспоминала то Сталина своего ненаглядного, то скоренько крестилась, склоняя горбатую спину перед иконками, стоящими за стеклом буфета. Странность такого соседства бабку не смущала. В ее помутневшем от времени сознании Иосиф Виссарионович прекрасно соседствовал с Николаем Угодником, курил трубку, сидя на облачке с архангелом Михаилом, и раздавал советы по отращиванию шикарных усов Иисусу, у которого борода на иконах вечно была какая-то жиденькая, чем несказанно смешила Рэма в детстве.

– Это же надо – нелюди, Рома… Изверги же! – начала причитать бабка и оборвалась на самой драматичной ноте.

Нужно было оторвать голову от топчана, облизать пересохшие губы и спросить наконец, в чем там, собственно, дело. Нужно было, да. Но за те короткие часы, что Рэм провел в вакууме сна, посапывая и постанывая, из приоткрытого рта успело натечь слюны. А теперь она мерзко ссохлась с давно не стиранной простынью, и пошевелиться означало содрать эту корочку, обозначить себя, признать существующим, а потому способным ощущать тупую боль в висках, невыносимую тошноту, озноб, тремор и прочие радости жестокого похмелья. К этому Рэм готов еще не был. Но бабка не отставала.

– Родненького моего загубили-и-и… – вдруг завыла она и рухнула на пол.

– Кого? – Рэм рванул к ней так быстро, что обещанные провидением боль, озноб и тремор просто за ним не успели.

Бабка методично билась лбом об линолеум. Конечно, не барабаны Казад-дума, но звук получался хоть куда. Глухой и глубокий. Бум!

– Ба Нин, ну чего случилось?

Бум!

– Кого загубили-то?

Бум!

– Бабушка!

Бум!

Рэм обхватил ее за плечи, потянул на себя. Бабка была, может, и старая, но сбитая крепко. Любимым лакомством ее было разрезать батон белого, помазать сливочным маслом, насыпать сверху сахара и жевать, запивая сладким чаем, раскаленным настолько, что пот выступал на ее багровом лице. Сколько она весила, Рэм не знал. Он и свой вес, стремительно покидающий тело, тоже не отслеживал. Но на глаз бабка была раза в два его больше. Тяжелая такая пожилая женщина, решившая во что бы то ни стало разбить лоб. Они повалились на пол. Рэм больно ударился спиной, бабка придавила сверху. Тут-то его и догнали веселые друзья – боль, тошнота, озноб и тремор.

Рэм охнул, выполз из-под притихшей бабки и откинулся спиной на топчан.

– Кого загубили-то? – простонал он, зубом не попадая на зуб.

– Маркиза, – тяжело выдохнула бабка и заплакала.

Маркиз был мерзким котом без рода и племени. Маленькая голова на массивном теле, ободранные бока, нечесаный мех, бурый от грязи, вонючий от лени, потому что вылизываться это чудовище не привыкло. Чем он привлек бабкино внимание, Рэм не знал. Но стоило этой твари запрыгнуть на их подоконник – благо первый этаж – и басовито мяукнуть, как бабка неслась через всю квартиру, роняя тапочки, чтобы скорее распахнуть окно и впустить своего ненаглядного. Маркиз позволял себя гладить, томно щурился, а потом принимался за еду. Жрал он как не в себя. Вчерашний борщ, лежалые котлеты, плесневелый хлеб, холодные макароны и картофельные очистки. Но больше всего уважал гречку с тушенкой. Бабка была готова сидеть на воде и сухарях, лишь бы животинку свою кормить исправно. И сидела ведь! В старом холодильнике у бабки только пустые щи и хранились.

Это потом уже, когда Рэм к ней переехал и начал подсовывать деньги под салфетку на тумбочке, она смогла себе позволить и батон белого, и масло, и сахар. И кота своего кормить тушенкой хоть каждый день.

Благодарности за это Рэм не ждал, да бабка как-то и не задумывалась, чего это пенсия так выросла. Иногда только хмыкала удивленно, вытаскивая на свет божий красненький Хабаровск.

– Это ж сколько на советские деньги?

– Да кто их знает, ба, забей, – отмахивался Рэм и убегал из дома.

Он твердо знал, что его теперь только ноги и прокормят. Его, бабку и мерзкого кота Маркиза.

Раздавшаяся на благих харчах тушка распотрошенной лежала на подоконнике. Кровь была повсюду. Засохшими комьями висела на шерсти, густела тошнотворно там, куда успела натечь. А вот клочок белого меха на самой макушке остался чистый.

Рэм потянулся и осторожно дотронулся до светлого лоскута. Кот уже остыл. Лежал теперь на солнцепеке изуродованной игрушкой, готовился к разложению на множители – мясо там, требуха, шерсть, кости. Вот это все, из чего состоит вещная часть жизни. В глазах предательски защипало. Рэм шмыгнул носом и только потом понял, как отвратительно воняет кругом полынью. Горечь окутывала тушку на подоконнике, проникала внутрь квартиры, заливала кухню, пропитывала занавески, клеенку на столе, затертые прихватки и лоскутные подушечки на табуретках. И его самого, Рэма, полынь тоже пропитывала, хотя, казалось бы, куда больше?

– Что ж за нелюди? Что ж за изверги-и-и? – голосила за его спиной бабка.

Рэм огляделся, вытащил из ящика в столе мешок, морщась, запихнул туда Маркиза, завязал, перекинул через подоконник и разжал пальцы.

– Закопаю схожу, – буркнул он.

Бабка всхлипнула, закивала часто, подбородки задрожали в такт. Рэм искоса глянул на нее. По толстым щекам бабки расползались красные пятна, глаза опухли, нос стал похож на увесистую свеклу. Горе еще сильнее сгорбило спину, руки, привыкшие к тяжелому труду, безвольно повисли вдоль грузного тела. На переднике виднелись следы крови – испачкалась, пока гладила ненаглядного своего Маркиза, истерзанного неизвестными извергами.

– Подоконник обмой, – бросил ей Рэм, протискиваясь к двери.

Только в подъезде он смог перевести дух. Похмелье делало мир резким и невыносимо реальным. Завалиться бы сейчас к Серому, пошарить рукой под шкафом, выудить бутылку, скрутить ей голову и сделать парочку глотков. Вначале затошнит с новой силой, а потом по телу разольется тепло и станет хорошо-хорошо, спокойно-спокойно.

Но под окнами бабкиной кухни лежал мусорный мешок с Маркизом. А Серый – отморозок, конечно, но не самоубийца, чтобы пускать к себе Рэма после вчерашнего. Думать о том, что случилось, было почти так же невозможно, как и не думать об этом. Рэм спустился в подвал, нашел ржавую лопату, выбрался наружу и поспешил обогнуть дом, неловко оглядываясь. Выйдя на улицу, он как-то сразу понял, что ознобом его бьет не только похмелье, но и страх.

– Черт… – ругался он сквозь зубы, но легче не становилось. – Черт! Черт!

«Не черти». – Голос мамы в голове прозвучал укоризненно и мягко, и Рэму тут же полегчало.

Мешок с Маркизом оказался на удивление тяжелым. Бабка выглядывала из окна, елозя передником по кровавой луже и даже не замечая этого. Рэм хотел было сказать, но передумал. Кивнул ей, забросил мешок на плечо и пошел к палисаднику. Местные давно уже превратили его в кладбище домашних животных, здешний суглинок легко укроет еще одного Маркиза и глазом не моргнет.

Бабка провожала их взглядом, размашисто крестя воздух перед собой. Рэм не видел этого, но спиной чувствовал, как от каждого крестного знамения, пущенного ему вослед, по округе разносится едкий запах беды. Полынью пах невинно убиенный Маркиз, да и от самого Рэма пованивало. Следующим в гостеприимный суглинок палисадника мог лечь кто угодно – птичка там какая-нибудь, собачка. Или вот напившийся до дебильного рыцарства Рэм, влезший прошлым вечером абсолютно не в свое дело.

* * *

Лопата нехотя вгрызалась в сухую землю. Черенок скользил в мокрых ладонях. Наступала та отвратительная стадия похмелья, когда тело усиленно потеет, трясется и обмякает. Рэм тяжело сглотнул и попытался дышать глубоко и ровно. Голова закружилась еще сильнее.

Ямку он вырыл маленькую, но сил долбить глину снова и снова не было. Пришлось положить мешок на дно и хорошенько утрамбовать его лопатой. Прикоснуться к полиэтилену, под которым истекал кровью и полынной горечью замученный по его вине кот, Рэм себя так и не заставил. Постоял немножко, опершись на черенок, помолчал. Маркиз укоризненно высился над краями углубления, где суждено ему было истлеть.

– Ну прости, друг, – пробормотал Рэм.

Первая горсть рыжеватого суглинка присыпала мешок, и сразу стало легче дышать. Рэм даже насвистывать что-то начал, старательно не попадая в ноты. Вот сейчас он сложит с себя полномочия могильщика и пойдет с повинной. Прямо к Толе Лимончику пойдет, по дороге купит бутылку белой лошади и пойдет.

– Слушай, Толь, я вчера бухой был в доску, – скажет. – Если попутал чего, ты не серчай уж, а?

Толик покачает головой, укрепленная гелем челочка останется недвижимой. Сам тонкокостный, жилистый, а пальцы у него короткие и грубые, будто свои он потерял, а эти ему большие – какие достал, с такими и ходит. Рэму казалось, что Толик этих своих пальцев стесняется, поэтому старался на них не пялиться, но глаза сами нет-нет, а скользили по узким ладоням Лимончика, из которых росли кряжистые уродцы по пять штук на каждой.

– Давай лучше вот, выпьем с тобой, – предложит ему Рэм, когда пауза совсем уж затянется. – Я тебе лошадку привел.

Он так ляпнул однажды, а Толик хмыкнул в ответ. И в следующий раз. И потом еще. Как-то само это вошло у них в привычку, и Рэма глупо обнадеживала мысль, что Лимончик его простит, стоит только принести бутылку и пошутить про лошадь. И все забудется. Сразу все забудется.

И не будет этой дебильной драки и крови, падающей с кончика носа, так красиво вылепленного на Толином лице, не будет. Это ж надо было не просто встрять за девку так по-глупому, так еще и Лимончику прямо по морде, со всего маху, с таким удовольствием прописать. Что-то еще кричал потом, кажется, даже плюнул. Рыцарь сорока островов, мать твою. Мститель херов. За такое в лучшем случае отмудохают в гаражах так, что кровью писать будешь до конца года. Но скорее всего, закопают. Рядышком с Маркизом. И ведь не пожалели животинку, суки.

Кто его так, Рэм даже не сомневался. Макс по кличке Цынга. Страшный, как всадник Апокалипсиса, почти лысый, с рябой кожей цвета пыли, мутными глазами навыкате и красными голыми деснами. За эти десна кто-то и прозвал его именем невиданной болезни. Кажется, сам Толик и прозвал.

– В книжке читал, там полярники херачили через снег и все почти от нее сдохли. А самый умный все это в дневник записывал. Вот они такие же стремные были, как ты, Макс.

Рэм тогда мысленно присвистнул – надо же, наш лендлорд когда-то читал про двух капитанов. Но промолчал, он вообще старался особенно рот не раскрывать. Компания у них выдалась хоть куда – трое быстроногих бегунков и Толя с секретным выходом на следующую ступень. Эта устоявшаяся иерархия нравилась Рэму больше всего.

Когда день ото дня вязнешь в полнейшем непонимании происходящего, правильнее всего схватиться за простые правила, вызубрить их и жить, точно зная, чтó от тебя требуется, не задумываясь, почему происходит все остальное. Военное училище, которое Рэм вспоминал временами со странной ностальгией, подошло бы просто идеально. Но путь туда был заказан. Стоило только подумать об утренней строевой, о форме с подшитым воротничком, скрипучих берцах и пацанах, толпящихся возле умывальников, как начинали ныть отбитые ребра и сводило судорогой губы. Губы ему отец разбил как-то совсем уж неудачно. Теперь нижняя почти не слушалась – вечно запаздывала, уходила вниз, прочерченная шрамом. Сколько там прошло уже? Год? Полтора? Два почти. Надо же, как быстро. Полынно как.

Вяло перескакивая с одной мысли на другую, Рэм сам не заметил, как над мешком с Маркизом возвысился рыжий холмик. Спи спокойно, Маркиз. Попался ты под горячую руку, погиб незаслуженно, вон как от тебя смертью полынной пасет, так что вечно мурчать тебе в котовьем раю. Жрать гречку с тушенкой, греть пузо, чесаться лбом о руку ангельскую. Рэм обтер вспотевшее лицо, отряхнул лопату. Уйти вот так, будто не тушку мертвую закапывал, а мусор какой-то, было неловко. Но не стоять же тут до ночи.

– Это они его, да? – Чуть слышный голос легко было перепутать с шелестом июньской листвы.

Легко и заманчиво. Но куда там. Даже не оборачиваясь, Рэм точно знал, кто стоит у него за спиной. Вот принесло же ее нелегкая! Дура, какая дура! Ну сиди ты дома, не бликуй с недельку, подожди, пока все успокоится. Нет же, поперлась через весь квартал! У Толика глаза из каждого окна моргают. Вся подростня у него с рук жрет. Миксы жрет, соли жрет, травой закусывает. От воспаленного внимания, ускоренного химией до сверхзвукового размаха, не скрыться, не спрятаться. И слух о вчерашней драке уже разошелся среди них, а сама она обросла самыми извращенными подробностями, бесконечно далекими от реальности. И причина, и повод, а главное – следствие. Рэма они уже похоронили, конечно. Если и видели, как шел он с мешком и лопатой, то не удивились: идет будущий покойничек могилку себе копать. Но она-то! Она! Дура.

– Мне бабушка Нина сказала, что ты сюда пошел. Маркиза хоронить… – и всхлипнула.

Значит, вчера она не плакала. Не голосила, не молила о пощаде. Хотя на кону не котик был дворовый. Отбивалась только отчаянно и зло. А сейчас, смотри-ка, рыдает. Рэм нервно поежился, слушая, как она топчет за спиной, хрустит веточками, шмыгает носом, но не оборачивался. Если мог бы, так и ушел бы отсюда – бочком, спиной вперед. В детстве они говорили – крабиком. Вот крабиком и ушел бы.

– Послушай, я решила пойти в полицию! – выпалила она, обрывая всхлипы.

И стало совсем уж плохо. В полицию! Пришлось поворачиваться к ней лицом, ноги мягко подрагивали, будто пружинили, но эта ребячья сила в них была очередным обманом. Рэм воткнул лопату в землю и наконец посмотрел этой дуре в глаза.

Полыни в них не было. Серые, полные слез, припухшие от бессонной ночи, живые глаза. Рэм сам не ожидал, что выдохнет с таким облегчением. Но выдохнул. Обошлось. Значит, вчера он ее все-таки вытащил. Линия судьбы сделала вираж, и пошла себе Варя Кострыкина, двадцати трех лет от роду, дальше. Вот и славно. Если пацаны его закопают, то вот эти серые плачущие, отчаянно живые глаза того, в принципе, стоят.

– Дура, – бросил Рэм, возвращаясь с небес в суглинок, где скоро ему лежать. – Какая же ты, Варя, дура!

Она должна была отшатнуться, швырнуть в него ответное оскорбление и гордо уйти в закат. Но Варя осталась стоять, задрав дрожащий подбородок. На шею она повязала легонький шарфик, весь в мелкую ромашку. Под ним наливались багровой синевой отпечатки злых пальцев. Такие же и на запястьях, но их Варя спрятала под тонкой курточкой. Истерзанные беззубым ртом Цынги губы она припудрила, на место выдранного клока волос зачесала локон из косого пробора. И стояла теперь перед Рэмом чистенькая, свеженькая, отчаянно гордая, но он-то все видел. Он сам умел отлично скрывать ненависть к телу: прятать синяки под одеждой, кривить усмешку, будто не губа перебитая не слушается, а сам он весь из себя ироничный герой. Но унижение воняет так же сильно, как смерть. Горечь пережитого копится в теле, тело дрожит и кренится, через пробитую броню в нутро заливается раскаленный металл ненависти к себе. Развязок такого сюжета не сосчитать, но каждая заканчивается рыхлым суглинком, бьющимся о деревянную крышку гроба.

Как было уйти от нее – дрожащей, униженной, избитой? Рэм хотел бы, да не смог. Так и остались стоять. Не приближаясь, но и не расходясь.

– Я обязательно пойду в полицию. А ты свидетель. И должен пойти со мной, – каким-то отстраненным, отрепетированным голосом сказала она, помолчала и добавила: – Пожалуйста.

Это «пожалуйста» его, конечно, добило. Рэм оперся о черенок, прогнал из головы образ, как он приходит в отделение полиции, садится за стол к участковому Прохору Игнатьичу, который у Толика главный гурман, и тоненьким голоском начинает докладывать, мол, Лимончик совсем распустился, гражданин начальник, девок по подъездам портит, псами их травит, вон Цынга, блаженный наш, Варю Кострыкину чуть насмерть не засосал, пылесос чертов.

«Не черти», – попросила мама.

Не буду, ма. Не буду.

– Никуда я не пойду. И ты не пойдешь, – по слогам, как маленькой, сказал Рэм. – Ты никому ничего не станешь рассказывать. Не будешь жаловаться, не будешь разбираться. А лучше поезжай куда-нибудь на месяцок. К подружке в Москву, на море там, в горы. – Откашлялся, показно сплюнул под ноги. – Вчера ничего не было, поняла?

И самому стало тошно от собственной трусости, но сдержался. Так правильно, других вариантов нет. У Вари задрожали губы. Потекло из носа, домиком на лбу сошлись брови. Только глаза потемнели не от обиды, а от злости.

– Не было? Не было, говоришь?

Рванула узел шарфа. На белой коже багровел, уходя в синеву, отпечаток ладони. Можно было разглядеть, как сильные пальцы обхватывали мягкую шею, можно было представить, как их обладатель тащил Варю к себе, чтобы присосаться отвратительной пастью. Голыми деснами впиться, пока свободная рука уже шарила под кофточкой, сжимала, выкручивала, вон синева протянулась от высокого ворота между ключиц. Тварь. И Цынга – тварь, и ты сам, Ромочка, сука последняя, если отведешь сейчас взгляд.

Вчерашняя злость всколыхнулась в Рэме: не соврать теперь, что драка была пьяной глупостью, и за белой лошадью не пойти. Не идти нужно было вчера.

Остаться дома, лениво слушать, как бабка разговаривает с телевизором, костерит последними словами проституток и воров, а потом крестится и молитву шепчет. Нет же. Потащила его нелегкая. Пошел к Серому, разлили беленькой, запили пенным, закусили воздушным горошком с дымком. Десять рублей пачка, а сколько удовольствия! Вышел на улицу в ранних сумерках. Пересек палисадник, дорогу перешел, помахал рукой водиле, что его пропустил, сигналя истошно, но как-то по-доброму. А когда подошел к подъезду, услышал возню.

Первая мысль была добродушная: мол, вот же черти малолетние! Невтерпеж совсем, по подъездам шарятся, дома-то мамка заругает. А потом услышал голос Цынги. Его ни с кем не перепутаешь. Гогочет над чем-то, пускает слюни. Поговаривали, что в детстве он был ничего так, здоровенький. Среднюю школу закончил даже. Это ж сколько нужно выжрать дряни, чтобы из чьего-то там сына Максимушки стать облысевшим, потерявшим зубы чудищем? Рэм как-то и не задумывался, что Цынга тоже чей-то сын. А когда эта мысль пришла в голову, то долго потом сидела в ней раскаленным саморезом.

Он тогда еще сильнее уверился в правоте данного обещания: бухать – бухай, а сидеть на хрени химозной не смей. В этом Рэм поклялся сам себе по дороге к бабке. Что в Клину его ждет тотальное дно, он даже не сомневался. Избитому, испуганному до нервной икоты, ему хотелось опуститься на самую илистую грязь, закопаться и сдохнуть там. Лишь бы никогда больше не видеть отца. Не задумываться о том, что случилось. Он ведь на самом деле думал, что поехал крышей. А может, и поехал. И едет до сих пор. Ну и черт с ним.

«Не чертил бы ты, Ромушка…» – вздохнула мама.

Ее голос заглушил визгливый смех Цынги.

– Кусается, с-с-сука! – загоготал он, послышался шлепок, сдавленное сопение.

На обоюдное обжимание в подъезде происходящее там больше не походило. Рэм покачивался, держался за перила, пудовая голова так и норовила упасть на грудь. Ему невыносимо хотелось спать и совсем не хотелось вмешиваться. Он поднялся на последние три ступени, шатаясь подошел к двери и пристроился ключом к замку.

– Пусти! – Голос был приглушенным, Рэм не узнал его или постарался не узнать, что, по сути, одно и то же.

– Ну Варенька, ты чего несговорчивая такая, детка? – А холодный голос Лимончика было не перепутать. – Сказала же, лучше под пса ляжешь, нá тебе пса, ложись.

Цынга снова расхохотался, срываясь на истеричные всхлипы.

– На хрен иди! – выкрикнула Варя.

Еще один шлепок, еще один задушенный всхлип.

Рэм рванул вверх по лестнице в ту самую секунду, когда решил, что встревать не будет. Ну что ему Варя эта? Кивали друг другу при встрече, встретил бы в толпе – не узнал. Это бабки их дружили полжизни: как на комбинат пришли, так и приятельствовали. Сахар одолжить, квиточки из ЖЭКа сравнить, кости обсосать певичке какой-нибудь с телика. Но разве это повод подставляться? Нет, конечно. Иди лучше проспись, Ромочка.

Только Ромочка уже бежал к следующему пролету, перепрыгивая через ступени, а когда взобрался наконец, то чуть не рухнул прямо под ноги Цынге. Тот даже не заметил, слишком занят был, вколачивая в трухлявую стену подъезда отбивающуюся от него Варю. Кофточка на ней была уже порвана, лифчик сполз на живот, одна лямка впилась в плечо, другая висела порванной. Цынга держал ее за горло, на коже багровели пятна, еще немного – и станут синяками. Щеки горели от ударов, но Варя продолжала отпихивать от себя болезненно тощее, до ужаса сильное тело Цынги.

Рэм застыл на последней ступени, в мутном сознании тяжело складывались части картинки. Он бы долго еще простоял так, покачиваясь и тупо пялясь. Но Варя его услышала, распахнула зажмуренные глаза, дернулась сильнее. Этого хватило, чтобы их взгляды встретились. Его – осоловелый от выпитого, ее – обезумевший от страха.

– Рома, – беззвучно позвала она, по-детски округляя разбитые губы.

Но Рома не слышал. В нос ему ударила травяная горечь. Каждый раз это было как упасть в ледяную воду, ошалеть от холода и ужаса, наглотаться, забиться, а потом вдохнуть ее, чтобы закончить агонию. Но становилось только хуже. После первого вдоха горечь заполняла легкие, разрывая их невыносимой болью. Рэм пытался кашлять, но не выходило, его тело подыхало от мучений, но не слушалось. Оно растворялось в видении, продолжая биться в судорогах. И все, что оставалось Рэму, смотреть и молиться, чтобы это скорее закончилось. Чтобы тот, кто должен был, быстренько сдох, отпуская Рэма из своей смерти, как из западни.

Только в этот раз подыхал не дворовый пацанчик, обдолбавшись всей дури, что дал ему на продажу Толик. И не очередной бездомный. И не дядя Ваня – местный алкаш и дворник, которого на днях подвела любовь к голубям. Это ж надо было спьяну полезть на крышу, поглазеть, как летает брненский дутыш. Наглядеться-то он нагляделся. И умер, наверное, очень счастливым, когда оступился на шаткой лестнице и полетел, словно тоже был из голубиной породы, только не вверх, а вниз.

Рэм тогда даже загляделся на эту странно красивую смерть. Но быстро забыл, как все свои последние видения. Что положено, тому и быть. Не его это дело, не его забота. Живи себе, Ромка, пока сам не сдохнешь.

Он только боялся, что однажды посмотрит на бабку, а там – полынь, сердечный приступ, падение в ванной, рыхлое тело, бьющееся в красной пене. Но пока везло. Никто из своих не попадался. До Вари. Увидев ее, прижатую к стене Цынгой, Рэм как-то сразу причислил внучку бабкиной подружки в ранг своих.

Причислил и тихонько взвыл. Потому что увидел, как Варя заходит в обшарпанную ванную, такую же, в какой каждый день мылся Рэм, – на заводе всем ударницам труда давали типовые малометровки. Маленькая темная комнатка, выкрашенная потрескавшейся от воды краской ванна, фаянсовый бок унитаза, зеркало над умывальником. Баночки на полке, полотенца на батарее сушатся. Ничего необычного. И Варя. Разорванную кофточку она придерживала рукой, второй – опиралась на смывной бачок, чтобы не упасть. Не глядя на себя в зеркало, она потянулась к шкафчику, сгребла оттуда кучу коробков с мудреными названиями бабкиных лекарств. Дернула вентиль. Кран сплюнул ржавчиной, но вода потекла.

Что будет дальше, Рэм прекрасно знал и безо всякой полыни. Но проклятая трава держала его крепко, заставила все посмотреть. И как Варя методично выдавливала таблетки из фольги, и как аккуратно складывала их на край умывальника. А потом смахнула на ладонь и ссыпала в рот, морщась от боли в разбитых губах. Наклонилась, глотнула воды. Завинтила кран. Даже руки вытерла о полотенце с розовым зайчиком. Совершенно спокойная. И это было страшнее всего. Варя опустилась на пол, оперлась спиной на бок ванны и закрыла глаза. Из-под ресниц катились крупные слезы. Но ни звука, ни всхлипа – старческий сон чуток. Потом вздрогнула, с трудом разлепила глаза, нашарила в кармане телефон, болезненно вздрагивая от каждого движения. И принялась набирать смс.

Рэм не мог приблизиться, чтобы увидеть текст. Его не было там, в этой ванной. Ничего из этого еще не произошло. Были только полынная горечь и размытая картинка. Но Рэм откуда-то точно знал, чтó набирает Варя, плохо попадая пальцем в буковки на экране.

«В ванную не заходи, бабушку не пускай. Вызови скорую».

Телефон выскочил из рук раньше, чем она выбрала адресата, и упал экраном на кафель. В эту же секунду Рэм почувствовал, как его кто-то трясет. Омут полынной дряни пошел волной, расслабляя хватку. Рэм дернулся, будто и правда всплывал на поверхность. Травяная горечь медленно сменялась подъездной вонью. Рэм зашелся мучительным кашлем. Кто-то похлопал его по спине:

– Ты чего это, Рэмыч, перебрал, что ли?

Толик услужливо подхватил его под локоть, усадил на ступеньку, а сам навис над ним, благостно улыбаясь:

– Нормально все? Нет? Может, водички?

– Нормально, – сквозь кашель прохрипел Рэм. – Забей.

За спиной Толика застыл Цынга, через его плечо на Рэма продолжала смотреть Варя. Беззвучно теряя последнюю надежду. Внезапный спаситель оказался из стана врага, вот так неудача.

– Ну если норм, то ты б домой пошел, – предложил Толя. – Отоспись как следует, совсем что-то бледнющий…

– Ага, – кивнул Рэм, не в силах оторваться от Вари. Живой еще, не изломанной мерзкими лапищами Цынги.

– А то мы тут заняты немного. – Толя перешел на доверительный шепоток. – Воспитательный момент, так сказать. – Хмыкнул, осклабился. – А если ты ничего, бодрячком, так присоединяйся! Варечка у нас девушка крепкая, на всех хватит. – Обернулся через плечо: – Да, Варь?

Рэм бросился на него снизу вверх. Толя просто не ожидал удара, да кто бы его ожидал? Пьяный в дугу, вечно молчаливый, никогда не путающийся под ногами Рэм. Разве может он пружиной взвиться со ступени и всем своим хилым весом обрушиться на самого Лимончика – отца родного каждому нарколыге с района? Однако ж смог.

Этот момент Рэм запомнил смутно. Видел только Варю: и ту, что смотрела через плечо Цынги, и ту, смотрящую мимо своего отражения в зеркале, пока руки методично вытаскивали из аптечки таблетку за таблеткой.

Рэм ударил Толика дважды. По лицу – попал в нос и куда-то в район солнечного сплетения. Ослепленный неожиданной болью, Толя повалился на бетонный пол до того, как Цынга понял, что за суета началась. Его Рэм без усилий отбросил от Вари к оконной решетке и приложил лбом. А потом схватил притихшую от ужаса Варю за руку и потащил по лестнице.

– Беги! – крикнул ей и подтолкнул в спину.

Варя, умница такая, рванула со скоростью света. Рэм за ней. Дрожащими руками отпер бабкину дверь, захлопнул за собой и уставился в глазок. Толик появился на площадке минут через пять, он уже отряхнулся, только кровь еще капала с разбитого носа. За ним тащился Цынга, матерился чуть слышно, держась за раскроенный об решетку лоб. Они остановились напротив двери. Рэм задержал дыхание. В голове отчаянно метались варианты спасения, но ни один, кроме как выйти в подъезд и рухнуть в ноги Толика, моля о пощаде, не подходил. Но какая тут пощада, если Толик подошел вплотную, посмотрел в глазок, прекрасно понимая, что Рэм стоит напротив, помолчал немного, ухмыльнулся и спокойно пошел вниз.

В кармане зажужжал телефон. Руки не слушались. Сообщение открылось с пятого раза.

«Дома, – писала Варя. – Спасибо».

И откуда только номер взяла, дура несчастная?

Об этом Рэм спросил ее, пока шли из палисадника к дому. Больше говорить было не о чем. В полицию она пойдет, а он – нет. Но за это Толик оторвет ноги обоим. Вот такая жизненная несправедливость. Живи с этим, Ромочка, как хочешь. Благо, недолго осталось.

– Откуда номер мой взяла?

Обращение «дура несчастная» он опустил из уважения к слабому полу.

– Бабушка твоя дала, – ответила Варя, замялась, но договорила: – Если с ней вдруг что, сказала, чтобы тебе звонили.

В горле затвердел комок, Рэм сглотнул его, нервно подумал, что совсем раскис, а надо бы собраться. Впереди маячил разговор с Толиком. Непростой такой разговор. Варя шла рядом, легко подстраиваясь под его шаг. Посматривала искоса, но ничего не говорила. На свету все ее ссадины и синяки проступили сквозь слой пудры, она знала это, но не прятала их. Только поджимала распухшие губы. Все возможные сценарии повинной, которые Рэм сочинял по дороге, спотыкались об ее молчаливую решительность. Зато вскипала злость, горчила в горле полынной памятью.

Черт. Черт. Черт. Да, мам, не чертить. Да, не чертить, мам. Только ведь убьют, не образно говоря, а очень даже реально. Скрутят за гаражами, воткнут между ребер узкое лезвие, повалят в грязь, а пока будешь исходить кровью, соплями и мочой, станут методично бить – тяжелыми ботинками в мягкое, живое еще. И чем тогда будет пахнуть, мам? Горькой травой? Или кровью, мочой и соплями? Чем пахнет смерть, когда она не чья-то там, а твоя собственная?

Рэм не знал. Мама молчала. Она вообще не любила встревать ни во что серьезнее шапки, которую нужно надевать в октябре, супа, который необходимо есть дважды в неделю, и черта, которого нельзя поминать. Мастер растворения в тишине соседней комнаты. Доктор тихушнических наук. Профессионал в деле замазывания синяков тональным кремом. Лучший выдумщик историй падения с лестницы и ударов об угол шкафа. Мать года, твою мать. Даже в мыслях ругаться на нее получалось плохо, жалость прорывала дамбу злости, сметала остатки глухой обиды. Только в ушах все звучал и звучал опечаленный мамин голос:

– Что же ты, Ромочка, так папу расстроил?

Ромочка утирал злые слезы, лежал на полу, сплевывал кровь и никак не мог понять, почему она все сидит перед ним на коленях, а не точит нож, которым станет убивать человека, избившего ее сына – единственного, любимого, ненаглядного Ромочку. Кровь от крови своей, плоть от плоти. Или общую кровь им вместе и проливать на кафель в ванне, где пятен не остается? Как же ты запугал ее, пап! Как надежно выбил даже мысль о борьбе! А теперь у тебя целых две боксерские груши. Молодец, папочка, хорошо устроился. Сука! Сука!

Рэм напрочь забыл о Варе, шагающей рядом с ним. Он снова вернулся на холодный пол к рыдающей маме. К ее нежеланию встать горой на защиту первенца. К ее желанию отдать его на заклание могучему богу трешки с высокими потолками, ведь папа так устает, Ромочка, папа так нас любит.

Но Варя не забыла. У своего подъезда она остановилась, потянулась, опустила мягкую ладонь на плечо Рэма, встряхнула легонько:

– Ты тут?

Рэм вздрогнул. Ошалело уставился на нее. Моргнул пару раз, возвращаясь со дна памяти, не дна даже – днища.

– Я пойду, бабушка меня еще не видела, надо придумать, что сказать… – Морщинка легла между бровей, Варя подхватила кончик косы и впилась в него зубами, чудом уцелевшими вчера. – Вообще не знаю, что говорить… Если правду, она с инфарктом свалится.

– Скажи, что с велика упала. – Торчать тут, как прыщ на лбу, не хотелось, но как уйдешь, когда она стоит, косу грызет, избитая вся?

Варя задумчиво покачала головой:

– Не умею я на велике…

– Толкнул кто-нибудь, ты упала, делов-то.

– Да кто тут толкнет? Свои все. А в Москву я и не езжу сейчас, сессия закончилась.

Домá смотрели на них слепыми окнами, за каждым кто-то жил, бегунки Толика, например. Каков шанс, что никто из них не выглянул еще во двор, проверить, как там погодка? Каков шанс, что Цынга не мчится сюда на всех парах, получив короткое «Фас!»?

– Ну скажи, что с подругами поехала встречаться, и толкнули!

Раздражение закипало медленно, но неотвратимо, перченное страхом, оно заставило Рэма попятиться к дверям подъезда, но Варя не заметила. Она продолжала стоять, задумчиво покусывая волосы:

– Разъехались все… Бабушка знает, что я вчера дома была.

Рэму захотелось схватить ее и тряхнуть посильнее, чтобы клацнули зубы, чтобы в испуге округлились глаза. Чтобы она перестала стоять, тупить в пространство и собралась. Стала такой, как ему сейчас нужно. Как ему хочется. Папаша тошнотворно улыбался и махал ему рукой из самого нутра. Черт. Рэм сцепил кулаки, ногти впились в мягкое.

– Так поезжай сегодня, – ровным голосом предложил он. – Прямо сейчас поезжай к кому-нибудь. Есть к кому?

Варя застыла, потом выпустила косу из рук, чуть заметно улыбнулась.

– Есть. Есть одна подружка! – И зачем-то начала рассказывать: – Она в приюте работает. Больших собак знаешь как часто выкидывают? А она их на передержки, к врачам… Добрая очень. Сойкой зовут.

Рэм ее не слушал. Обхватил за плечи, повернул к тропинке, ведущей в сторону станции, подтолкнул чуть заметно:

– Вот и гони к своей Сойке. А бабушке позвонишь по дороге, мол, собралась подружку навестить. Хорошо?

– Хорошо. – Варя посмотрела на него, серое озеро пошло рябью. – Спасибо, Ром… – выдохнула она. – Спасибо тебе.

Подалась, обняла коротко и зашагала не оборачиваясь. Рэм не стал провожать ее взглядом, тут же нырнул в темноту подъезда, от греха подальше. Но долго еще чувствовал доверчивое тепло мягкого избитого Вариного тела, обреченно думая, что с повинной он, конечно, не пойдет. Нужен был план спасения. Только плана не было.

Двадцать на восемьдесят

К вечеру план так и не появился. Рэм пластом лежал на тахте, наблюдая, как тянутся по полу солнечные лужи, как смещаются они, отсчитывая часы дня и жизни каждого, кто пытается этот день осилить. Обычный день, вторая половина июля, самая середина лета. Тополь отлетел, липа набухла, осыпался каштанов цвет. Схлынула первая волна отпусков, закрыты сессии, получены табели успеваемости, отгремела смена летнего лагеря «Счастливый век», куда Толик наладил поток легкой дури и веселящих таблеточек, что сделало век и правда счастливым. На какое-то время.

Люди жарятся в офисах, электрички возят тонны тел и кубометры раскаленного воздуха. Смерть настигает толстяков, обрывая работу сердечной мышцы. Смерть хватает за горло астматиков. Смерть поджидает на немытой тонкой кожице персика, в струйке воды городского фонтана. Смерть пахнет горечью, но даже она в середине июля выгорает, становясь обжигающе безликой. Косит безжалостно, смотрит слепо, скалится злобно.

Рэм чувствовал ее близость и постоянно был на взводе. В нос било полынью, голову вело по дуге, ноги обмякли, будто кости потеряли твердость, будто мир вокруг стал миражом. Рэм старался не выходить из дома до первой темноты. Трусливо прятался от всех этих падающих с инфарктами на раскаленный асфальт, бьющихся в агонии, получающих фатальный удар от небесного светила. Пусть мрут себе сколько угодно, невелика потеря. Врал, конечно. Ему до сих пор бывало невыносимо жалко и тошно, когда полынь приоткрывала занавес очередного трагического финала чьей-то незамысловатой пьесы. Только от жалости этой прока не было. И без того забот хоть отбавляй.

А вечером, скоренько вылив в себя светлой крепленой семерки, Рэм выползал из подъезда и плелся к пацанам. Перетереть новости, обсудить планы, поделить нажитое посильным трудом. Бандерлоги Толика светового дня тоже не жаловали, в этом они с Рэмом отлично сошлись. А к вечеру выбирались из нор и с залихватским гиканьем принимались крушить все на своем пути, пожирая себе подобных.

Сегодня в их меню было заявлено особенное блюдо. Рома-Ромочка-Ромашка. Хамомилла обыкновенная. Заварить в кипятке, отжать и выбросить. Пить маленькими глотками, не чокаясь, за упокой души новопреставленного раба Божия Рэма, который по глупости своей посмел руку свою сраную да на благодетеля нашего Толю Лимончика поднять. Совсем охамел, гнида.

Жизни у Рэма оставалось до захода солнца, как в дурацкой сказке. Он следил за временем по движущимся лужицам света и, когда они достигли ножки пыльного кресла с гобеленовой подушечкой, перестал судорожно обдумывать план спасения. Черт с ним, слышишь, мам? Черт с ним со всем. Куда приятней просто лежать, просто смотреть, ощущая себя в теле, а тело в себе.

Бабка косилась на него неодобрительно, дважды трогала лоб, качала головой и тяжело ковыляла прочь. Тапки со смятыми задниками шаркали по старому линолеуму. Рэм провожал ее тоскливым взглядом. Вот его сегодня забьют до смерти, как дворового пса, а она кому нужна будет? Лучше бы ты о ней заботилась, мам, чем о тщательности замазывания синяков и супе два раза в неделю.

Ближе к сумеркам бабка закряхтела, укладываясь, и воцарилась тишина. Спала бабка бесшумно. Ни храпа, ни сопения, ни шевелений. Рэм иногда застывал на пороге, прислушиваясь: не померла ли? Травяной горечью от нее несло постоянно – настойки, таблетки, запах старости и сердечных капель могли перебить любую полынь. Зайти в бабкину спальню Рэм не решался, так и уходил, как дурак, на цыпочках.

А бабка просыпалась к утру. И всегда кричала. Захлебывалась реальностью, в которую возвращалась. Рэм открывал глаза в своей комнатенке с топчаном, слушал, как судорожно она хватает воздух и все никак не может отдышаться. Прямо как он сам, выблеванный очередным полынным приходом. Это сходство не пугало его, скорее примиряло с бабкиными странностями. Будто они были в одной лодке. Ладно, не в одной, но в соседних. Что уже немало.

Так что сумерки Рэм встречал один, а когда в окно ударил первый камушек, даже не вздрогнул. Хмыкнул только, вот же детский сад – камушками в стекла бросать. Эсэмэску написать, видите ли, недостаточно. Еще бы черную метку прислал, Толик, юный романтик, блять.

Рэм поднялся с топчана, зачем-то принялся поправлять покрывало, заметил, что руки мелко дрожат, сжал кулаки и пошел к двери. Смятое покрывало осталось горбиться, тоскливо и печально, будто зная, что возвращаться Рэм не планирует.

У подъезда его ждал Серый. Лопоухий, как всегда, трезвый, как давно уже не был. Бросил короткий испуганный взгляд, шмыгнул носом:

– Здорóво.

Руку не протянул. На приветствие Рэм не ответил, кивнул только. Застыл у замалеванной краской двери, посмотрел выжидающе.

– Толик тебя зовет, – пряча глаза, проговорил Серый. – Пойдем, а?

Рэму даже жалко его стало. Вот же встрял, бедолага. Знакомы они были с малолетства, когда мама вместо лагеря привозила сына к бабушке на лето. Отец служил по подмосковным частям, наращивал авторитет, коллекционировал звезды. А Рэм носился по пыльному двору, учился играть в подкидного, сдирал колени, воровал яблоки и без конца ломал, а потом чинил велик. С Серым они тогда были не разлей вода. Это потом их разлило, развело, растащило. Одного – в военное училище, второго – в ПТУ.

А когда Рэм вернулся, проверяя языком опасно покачивающиеся зубы, то к Серому пошел в первый же день. Тот посмотрел, присвистнул, но вопросов задавать не стал. Выудил из-под шкафа бутылку «Путинки», плеснул в чашку с отломанной ручкой. Рэм выпил не глядя. Ахнул, задохнулся, прослезился даже. А когда первая волна жара отхлынула, почувствовал, что его отпустило.

– Мне бы денег поднять, – поделился он с Серым.

Тот закивал, налил еще под одной, дождался, пока Рэм прокашляется, и повел к Толику. Вот и теперь они шли той же дорогой. Между домов, по сонным дворам, кивая встреченной в темноте гопоте, к единственной многоэтажке на районе. Серый молчал, Рэм тоже. Все было понятно без слов. Но, занося руку над кнопкой домофона, Серый не сдержался:

– Я же говорил тебе с Толиком не тупить.

И правда говорил. Рэм кивнул:

– Так вышло.

Серый помолчал, собираясь с мыслями, спросил осторожно:

– Ты за бабло с ним?

– Нет. – Рэм потянулся к домофону и сам набрал номер квартиры Лимончика. – За девушку.

Раздался пронзительный писк, за ним ответный. Дверь размагнитилась. Рэм шагнул в холод подъезда. Серый остался на улице. Протянутая рука белела в опускающейся ночи. Рэм крепко ее пожал.

Серый умрет осенью. Глупо ввяжется в мутную драку за гаражами. Бритый под ноль крепыш повалит его в октябрьскую грязь, начнет пинать тяжелыми ботинками, а когда поймет, что Серый ударился виском о торчащий из земли угол бетонного блока, то коротко выругается и побежит. А Серый останется лежать на боку, удивленно смотреть в ранние сумерки. Рэм увидел это в тот самый день, когда пил водку из побитой кружки, но ничего не сказал, только выпил еще по одной. И пошел к Лимончику.

Толик жил на третьем этаже. Внезапно вспомнилось, как отец ворчал, получая служебную квартиру на седьмом, мол, сволочи, могли бы и на третьем дать, хороший этаж – еврейский. Откуда он взял такую глупость, Рэм так и не понял. Ну и не спросил, понятное дело. Ни у отца, ни у мамы, которая мелко кивала залаченной головой, заранее соглашаясь со всем, что скажет этот большой мужчина в военной форме. Рэм попытался прикинуть, а что за год это был, а в какой класс он тогда перешел, а пришлось ли менять школу. Все – лишь бы не думать, куда это поднимается он на онемевших от страха ногах.

Рэму было страшно. До металлического привкуса на языке, до тошнотворной слабости. Казалось бы, ну чего ему бояться. Ему. Повидавшему такой дичи, что словами не описать. Ему. Ловящему приходы безо всякой дури. Ему. То ли пророку, то ли банальному психу в стадии обострения. Но он боялся. Представлял, как Толик поднимет тонкие бровки, горестно поправит идеально уложенную челочку и даже слушать его не станет.

– Фас, – бросит он бандерлогам.

– Рады стараться, гражданин начальник! – ответят они.

И потащат на пустырь, а там закопают живьем. Делов-то. Только умирать Рэму не хотелось. Вот когда ехал к бабке, злой и испуганный, смерть выглядела самым подходящим вариантом. И в первые дни тоже. И в первые месяцы. А потом он, сам того не понимая, как-то прижился в Клину. Оброс броней, примирился с полынностью. Все такой же злой, но переставший бояться. Первый раз в жизни свободный. И терять этого не хотелось. Но Толик о его желаниях спрашивать не станет.

Рэм потоптался на площадке, нужная дверь была жизнерадостно оранжевой. Массивная такая дверь с железной прослойкой под мягкой обивкой. Толиков папа грузил дальнобойщиков и отправлял по маршрутам страны и ближнего зарубежья. Оттуда ли растут ноги у товара, Рэм никогда не спрашивал. Но думал, что оттуда. Старшего Лимончикова он видел раза три – низенький, крепко сбитый, абсолютно лысый мужик с косматыми бровями и огромными ручищами. На отца Толик похож не был, может, только пальцами своими неловкими. Наверное, тонкие кости и правильные черты достались ему от матери, но ее Рэм не встречал. Так что два эти человека соединялись в его сознании одной лишь фамилией. И ощущением опасности, которая от них исходила.

Стук в дверь получился робкий. Рэм поморщился, занес руку, чтобы постучать еще раз, но ему уже открыли. На пороге высилась громада Черкаша. Впору было вспоминать план Б, пусть плана А и не существовало. За Черкашом посылать никто не любил. Не столько из-за уважения к его важной персоне, сколько из нежелания долго и упорно прибирать за ним, когда дело будет сделано. Да и поблизости он обычно не бывал, потому как ошивался в местах отдаленных, но отдаленных меньше, чем хотелось бы. А тут вот свезло.

Рэм скользнул взглядом по глыбе, втиснутой в спортивный костюм, и вяло поздоровался. Черкаш ответил кивком, посторонился, освобождая проход в коридор, и тут же захлопнул дверь. Послышался лязг замка. Рэм тяжело сглотнул и поплелся на свет, туда, где тускло горела кухонная лампочка.

– Не туда, – рыкнул ему в спину Черкаш.

Пришлось оборачиваться, в полумраке поблескивали белые лампасы на трениках.

– Туда.

Рука, охватом в бедро нормального человека, махнула в сторону боковой двери. Дальше кухни Рэм никогда не заходил, но приговоренным, видимо, дозволялось больше остальных. Дверь распахнулась без скрипа.

В комнате горел абажур в тряпичном плафоне, его теплый свет лился на пол, путался в тяжелых шторах и окутывал приземистый диван каким-то особенным сонным уютом. На диване развалился Толик, больше в комнате никого не было. В руках Лимончик сжимал джойстик и не отрываясь смотрел в экран телевизора, подвешенного на стену.

– Садись давай, – не глядя бросил он Рэму.

Тот потоптался на пороге, но все-таки зашел, присел на краешек. Дверь тут же захлопнулась. Видимый уют комнаты слегка померк.

– Держи.

В руки лег холодный пластик, все тут же завибрировало, засверкало огоньками.

– Да не. Я не люблю. – Рэм попытался вернуть джойстик, но Толик его не слушал.

– Короче, надо доехать до той метки на карте. Вон, видишь, звездочка?

В правом углу экрана светилась карта с переплетением улиц, незнакомыми символами и прочей чепухой. На переднем плане рычала от нетерпения блестящая и черная машина, а в ней сидел огромный чернокожий парень, готовый повторить любое движение рычажков и кнопочек под пальцами Рэма.

Когда-то купить приставку было мечтой всей жизни. Рэм просил ее на Новый год, потом на день рождения, потом в награду за табель без троек. Мама все обещала спросить отца, а потом – вместе с отцовским окриком и глухим ударом – обещания кончились. Мечта сдулась, забылась. И вот, гляди-ка, сбылась. На тебе, Ромочка, поиграй напоследок.

– Как доедешь, надо будет в дом зайти, ну, я на месте объясню, – тараторил Лимончик. – Гони.

И Рэм погнал. По мигающим миллионами нарисованных огней улицам, мимо нарисованных машин, через нарисованные перекрестки в нарисованный переулок. Даже не сбил никого, чем насмешил Толика:

– Моралист!

Толик вообще вел себя до ужаса спокойно. Расслабленно возлежал на диване, комментировал пролетающие мимо дома:

– Вот тут тачку можно перекрасить, когда угнал.

А потом:

– Здесь меня копы в воду скинули, я от них гнал на катере и врубился в причал.

И еще:

– Тут можно в коллективную игру хреначить. Ограбление картеля, например. – И загоготал так заразительно, что Рэм тоже улыбнулся.

Звездочка на карте как раз замигала, предупреждая, что они на месте.

– Выходи и топай вон к тому дому.

На экране парень вылез из тачки и потащился к крыльцу приземистого особняка.

– Прикинь, какие хоромы у мелочи всякой, а мы всё по хрущевкам щеримся. – Толик почти лежал уже, широко расставив ноги, тощие лодыжки выглядывали из домашних шорт. – Иди, короче, вперед, выбивай дверь и заходи.

– А если постучаться? – подхватывая тон, спросил Рэм.

Лимончик повернулся к нему. По лицу расплылась чернота, нос распух, под глазами округлились два синяка. От расслабленного уюта ни черта не осталось.

– Не откроют.

Рэм осторожно положил джойстик на диван. Руки предательски вспотели.

– Играй, – холодно приказал ему Толик.

Пришлось играть. Парень на экране поднялся на лестницу, замер, ожидая, пока Рэм разберется с управлением, потом нелепо подпрыгнул, но все-таки сумел ударить по двери. Внутри дом выглядел жалко. Старая мебель, пивные банки по углам. И не лень же было кому-то все это прорисовывать.

Рэм отправил парня вперед, тот пошатался по комнате, заглянул в туалет, посмотрел из окна на задний двор.

– Нет никого, – подвел итог Рэм, надеясь, что на этом мучения закончатся.

– А где бы ты спрятался, если бы к тебе ввалился такой перец? – лениво спросил Толик.

Перец и правда был внушительный. Сам невысокий, а плечи широченные, белая майка еле сдерживает могучесть, оттеняет темноту кожи, лысый затылок в чернильной вязи.

– Надо Цынге такую набить, а? – коротко хохотнул Толик. – Ищи давай.

Пришлось делать еще один обход. На третьем круге Рэм додумался заглянуть в шкаф. Мужик в помятой гавайской рубашке прятался там. Он весь дрожал и сильно потел – пятна расползались по легкой ткани. Все как в жизни, мать твою. Рэм чувствовал, как по его спине текут точно такие же холодные капли.

Управление персонажем тем временем исчезло, картинка изменила ракурс. Тот, кого так легко было контролировать минуту назад, рванул к найденному мужику, встряхнул его как следует и впечатал в стену. Мужик зарыдал, парень принялся пинать его, чертыхаясь на чем свет стоит.

– Я не хотел! Я не хотел! – причитал мужик.

– Не хотел наебать нас, Джимми? Не хотел отыметь нас, как сучек? – завопил парень и вытащил ствол.

Картинка снова повернулась. Толик отобрал у Рэма джойстик, пробежался по клавишам. Дуло пистолета уперлось рыдающему мужику в лоб.

– Короче, смотри, этот мужик хорошенько так накосячил. Полез на своих же, прикинь?

Толик не смотрел на Рэма, он весь был там – в нарисованном городе, вершил судьбу нарисованного мужика, который успел обделаться от страха и теперь скулил на радость своему мучителю.

– И по сути, я должен эту гниду пришить. Ну, справедливо это. К нему, значит, со всей душой, а он, сука такая, ведет себя как мразь. Ты как думаешь, должен я?

Рэм молчал, язык прилип к небу, небо горело огнем, пот выступил на лбу и начал уже отдавать полынью. Толик расценил его молчание по-своему:

– Вот и я думаю, что должен. Но гляди, тут еще вариант есть.

Нажал что-то, и парень заговорил:

– Что ты там скулишь, Джимми? Говори как мужчина! – И немного отвел ствол.

Джимми подобрался, вытер лицо рукавом:

– Я принесу тебе денег. У меня есть много денег! Послушай, Ламар, много денег!

Еще одно движение джойстиком, и ствол снова вернулся к потному лбу мужика.

– Можно ему поверить, деньги никогда не лишние, да? – с ленцой начал рассуждать Толик. – Но, с другой стороны, как же возмездие? Наказание? Оно же стоит больше денег?

Картинка на экране пошла рябью, замигала иконка выбора – выстрелить или договориться? Договориться или выстрелить?

– Если я его застрелю, будет куча проблем. Копы примчатся, вертолеты там, отряды с танком. Убежать будет сложно. И дорого. Зато репутация среди парней повысится. – Толик больше не смотрел на экран, он смотрел на Рэма, в мягком свете абажура его разбитое лицо стало походить на морду киношного монстра. – А если возьму деньги… Мне ни одна тварь руку не подаст. Зато будет бабло. Бабло – это хорошо.

Замолчал. Только мужик на экране все скулил и скулил да настойчиво пищал истекающий временем таймер: пора было решать.

– Ну, Рэмыч, что мне выбрать?

Ответ с трудом прорвался через слипшееся от страха горло:

– Деньги.

Толик растянул тонкие губы, но тут же сморщился от боли.

– Деньги, значит? – проговорил он и отвернулся. – Деньги…

Кнопка скрипнула под его пальцем. Раздался выстрел, на экран фонтаном брызнула кровь. Названный Джимми повалился в лужу собственной мочи.

Толик отбросил джойстик, поднялся, выключил приставку. Рэм не мог пошевелиться, тело перестало слушаться, но это было хорошо. Лучше, чем рухнуть на пол и начать молить о пощаде, как бедолага Джимми. Тем более ссаться на мягкий ковер.

– Знаешь, чем жизнь лучше игры? – спросил Толик, усаживаясь обратно. – В жизни все не так однозначно. И репутация – не шкала сбоку экрана, а совокупность отношения к тебе тех, от кого ты зависим, разделенная на тех, кто зависит от тебя.

Толик удивился внезапной своей мудрости, крякнул даже. Логика в ней, конечно, хромала, но Рэм уточнять не стал. Он слушал. Где-то далеко забрезжила надежда.

– А еще от трупа не открестишься, тупо перекрасив тачку и сменив прическу, – закончил Толик и вдруг расхохотался: – Видел бы ты себя сейчас, мужик!

Размахнулся, хлопнул по плечу. Рэм позорно дернулся, зажмурился даже. Это рассмешило Лимончика еще сильнее.

– Короче, мы сами вчера накосячили пиздец. У девки этой батя охранник, а охранники с кем корешат? Правильно, с другими охранниками. А они кто? Правильно. Бывшие менты. Тронь мы его дочурку, сарафанным радио бы разнеслось к утру. На хрен надо такую пьянку, да?

Рэм коротко закивал, самому тошно стало от своей поспешности.

– Но личико ты Цынге попортил, конечно. Был бы мозг, было бы сотрясение. – Толик неодобрительно покачал головой, распухший нос слегка кривился влево. – Во сколько мы вред оценим? – Задумался. – Косых в двадцать, да?

Двадцать тысяч можно было нарыть прямо сегодня. Поднять все нычки, залезть под бабкину салфетку, ничего, не заметит даже. Обойтись откупными, к тому же такими маленькими, это ж какая удача! Кажется, Рэм улыбнулся даже, но Толик продолжил:

– Ну и мне восемьдесят, да? Для круглого счета.

А вот это уже было плохо. Очень плохо. Восемьдесят не было ни в заначках, ни в бабкиной салфетке. Было две недели назад, но сорвало колонку, пришлось покупать новую, потом ставить, потом счетчики менять и кран в туалете. Бабка все причитала, что дорого, а Рэм сам себе удивлялся, денег жалко не было. Наоборот, оказалось, что тратить их легко. Особенно когда бабка потом каждый вечер меленько крестила новую колонку и шла мыться, гремя блестящим шлангом массажного душа.

Вот там и остались его спасительные восемьдесят косых, да разве скажешь об этом Лимончику?

– Заходи завтра, еще поиграем, – бросил ему Толик и поднялся на ноги, руку даже протянул. – Часиков так в десять. Утра.

Каждым уточнением он будто забивал гвозди в крышку гроба. Пот на лбу и спине уже откровенно вонял травяной горечью. Но протянутую руку Рэм, конечно, пожал.

– Тогда до завтра, Толь, – сами собой проговорили онемевшие губы. – Я еще лошадку принесу.

Но Толик уже рухнул на диван, зажужжала приставка. Аудиенция закончилась, цена откупного названа, можно идти. Рэм вышел из комнаты, побрел на отблески лампасов Черкаша, тот молча отпер входную дверь, вытолкнул Рэма в подъезд.

Знакомо пованивало кошачьей мочой. Может, Маркиз и сюда забегал. Царство ему кошачье, мята пусть ему будет пухом. Где-то в глубине квартиры, оставленной за спиной, Толик учился быть настоящим гангстером – широкоплечим и чернокожим, с вязью на бритом затылке. И у него неплохо так получалось.

Рэм спустился по лестнице, вышел во двор. На лавочке сидел Серый. Под его ногами валялось с пяток скуренных до фильтра бычков. Он поднял на Рэма глаза, слабо улыбнулся:

– Обошлось?

Можно было попросить денег у него, Серый отдал бы все, что у него было, в этом Рэм не сомневался. Как и в том, что было у Серого совсем чуть-чуть, а еще отец-алкаш и мать с культей вместо правой руки – отдавило на заводе. А еще сестренка-шестилетка. Дашка, кажется.

– Обошлось, – буркнул Рэм, кивнул Серому и двинулся к станции.

Ехать было далеко. Час двадцать духоты и покачивания, торгашей и попрошаек. Рэм всем сердцем ненавидел электрички, особенно сейчас, когда любой скользящий взгляд на соседа мог утянуть на самое дно полынного водоворота.

Сиди потом, задыхайся, кашляй горечью, не ощутимой никому, кроме тебя самого. А будущий мертвец будет коситься неодобрительно и стараться не дышать, мало ли что за бацилла у тебя, подхватить еще не хватало. Он же не знает, что жить ему дня три, а потом обдолбанный подросток на мопеде впечатает его безбацилльное тельце в стену. Он не знает, а ты знаешь. Вот и кашляешь, блюешь почти, знанием этим, мать его через три колена.

Но вечерняя электричка была прохладна и пуста, Рэм забился в дальний угол, накинул капюшон толстовки и моментально уснул. Растолкал его бородатый контролер в форменной безрукавке на голую грудь.

– Слышь, парень, тикай давай, мы в депо.

Рэм тут же вскочил, вышел на перрон и зашагал в сторону метро. В заспанной шальной голове словно кашу манную разлили. Вязкую, холодную и с комочками. Сунешь ложку, и она застынет, как вкопанная, пробивая собой корочку холодного маргарина. Но хочешь не хочешь, а размышлять было о чем.

Например, как бы так пробраться в отчий дом, чтобы никто не заметил. Время перевалило за одиннадцать вечера, по всем приметам отец уже завалился спать, и мама с ним, куда ей деваться, не дай бог зашуршишь пакетом, потревожишь сон.

Если не звенеть ключами, не скрипеть порогом и не тупить, то в квартиру можно пробраться без особых проблем. Был еще вариант, что ключи эти, которыми нельзя звенеть, просто не подойдут. Отлучение от дома обычно сопровождается лишением права в него вернуться. Так что отец мог запросто сменить замки. Что делать в таком случае, Рэм не знал, а потому просто не стал ломать голову.

С пугающим равнодушием он ехал по знакомому маршруту. С Ленинградского вокзала на кольцо, с кольца – на зеленую, по зеленой – на Сокол. Выбрался наверх, огляделся, вот они – старые приятели. Ларьки с сигаретами и мороженым, 24-часовой магазин, ремонт обуви, пицца с одноглазым пиратом на вывеске. Шагать в сторону дома было легко и странно одновременно. Ноги сами знали, куда им идти. Где свернуть на переход, где обойти футбольную площадку, как лучше сре́зать через дворы.

Два года он не был здесь. С того дня как выполз из подъезда, скулящий пес, мальчишка, нахватавший заслуженных оплеух, офицерский сын, которому давно пора было к ним привыкнуть. Брел по тротуару, сплевывал кровь, трогал распухшую губу и перебирал в голове самые страшные варианты мести. А потом его окликнули. Тетя Тася. Хорошая такая – добрая, низенькая, круглая. Местный дворник, по совместительству консьержка и кормительница бесхозных котов.

Он не обернулся, зашагал быстрее. Но был схвачен, повернут лицом. Тетя Тося умела быть сильной, жизнь научила. И на разбитые губы насмотрелась, и на побитых мальчишек тоже.

– Папаша, небось? – спросила, подбоченилась. – Говнюк! Такой человек большой, а руки распускает…

Она еще что-то говорила, но Рэм не слышал. Его захлестнула знакомая уже, непривычная еще горечь. В белесых, подслеповатых глазах тети Таси почти не осталось жизни, до зимы только если.

Кругом заснеженный двор, она убирает снег, раскидывает его лопатой – а в самой роста в половину длины черенка. А потом как-то мякнет и медленно валится на расчищенную дорожку. И лопата вместе с ней.

Вот тут-то Рэм и заревел. Позорно, как первоклашка. Оттолкнул тетю Тасю, побежал к метро и больше во двор не возвращался. Хорошо, хватило ума взять документы и денег каких по мелочи. Из отцовского сейфа он их и прихватил. Код был простой – 11072011. Дата, когда отцу дали полканские звезды. Не дату же рождения сына загадывать, право слово.

А теперь из этого сейфа придется выгрести куда больше. Двадцать на восемьдесят. В сумме сто. Для отца – ерундовая мелочь, не заметит даже. Для Рэма – способ спасти потрепанную шкуру. А то ведь разделит его Толик между бандерлогами, как убитого медведя. А голову прибьет над телевизором, чтобы любоваться, пока месит нарисованными кулаками нарисованных людей.

Когда домофон пискнул, пропуская Рэма в подъезд, манная каша в голове превратилась в застывающий бетон. От страха подташнивало и качало, как от трех бутылок пива на голодный желудок. Рэм зашел в лифт, нажал на шестерку, глянул на себя в мутное зеркальце и тут же отвернулся. В холодном свете лампочки, больше подходящей моргу, чем кабине лифта, любой станет похож на мертвеца. Особенно тот, кто давно ходит по тонкой границе полнейшего небытия. Смотреть на это неприятно, но поучительно. Только учиться не хотелось. Хотелось поскорее закончить ограбление, не обделавшись в процессе.

В дрожащих руках связка ключей опасно позвякивала, Рэм чертыхнулся через зубы, но тут же заткнулся, опасаясь, что мама услышит запретное слово быстрее, чем звук открывающейся двери. Дверь и правда открылась. Ключ свободно скользнул в замочную скважину, бесшумно повернулся два раза. И порог не скрипнул, и пол не подвел, и стены смотрели на Рэма привычными бежевыми цветочками. И пахло знакомо – немного стряпней, чуток отцовским одеколоном, кожаной обувью и пылью на антресолях. У Рэма даже в носу закололо: он и не думал, что так соскучится по такой банальщине – запаху дома, в котором жил.

Но соскучился же. Захотелось скинуть обувь, бросить ключи на полку, разорвать тишину, темноту и покой, крикнуть:

– Мам, я дома! Есть что пожевать?

Вот только темноты не было. И покоя тоже. В родительской спальне горел свет. Рэм попятился. Нужно было уходить, прямо сейчас. Только ноги не слушались. Потому что в прихожей не было и тишины.

Звуки ударов, размеренных и равнодушных, разносились по застывшей квартире, будто сумасшедший повар решил приготовить отбивную. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Рэм отлично знал этот звук.

Запах, льющийся из комнаты в прихожую, он тоже знал. Запах, который никак не вязался с пылью антресолей и памятью детства. Запах, который это детство закончил.

На кухне истошно закричала кукушка.

«Полночь», – отстраненно подумал Рэм.

Оттолкнулся от двери и побежал.

Куриная косточка

Самым сложным потом было доказать себе, что все это на самом деле произошло. Успело свершиться, пока сумасшедшая кукушка разрывалась от усердия, отмечая двенадцатью унылыми ку-ку начало новых суток.

Рэм несся по коридору к родительской спальне, а в голове, подрагивая, словно старый диафильм, сменялись кадры, как он сам собирал эти часы. Давно еще. Классе в восьмом, наверное. Конструктор подарила одноклассница на день рождения. Краснела, мяла пакет в потных ладошках. Остальные заметили, загоготали. Пик полового созревания бил сразу по всем фронтам. Одноклассница Галечка Абадурова была миленькая, с детской еще округлостью и совсем Рэму не нравилась. Но подарок он забрал, конечно. И до вечера потом ломал голову, с чего это отличница Галя решила его поздравить, если они и за одной партой-то никогда не сидели.

Зато конструктор оказался замечательный. Дорогущий, наверное. С кучей деталей, с маленькой кукушкой и настоящим часовым механизмом. Даже гирьки были! Шестеренки эти все! А сам домик голубенький в белый горох. Два раза пришлось перебирать, чтобы все заработало. Рэм даже вспотел, но от помощи мамы отказался – не маленький, справлюсь. А когда и правда вышло, то аж в горле защекотало от красоты.

– Это откуда? – бросил проходящий мимо отец, и радость слегка сдулась.

– Это ему девочка на день рождения подарила, – поспешно начала оправдываться мама, ее голос тут же стал тонким, просящим, провоцирующим мигрень. – Одноклассница! Отличница! Абадурова Галя…

Рэм тогда еще ничего толком не понимал: родители были нерушимы и постоянны, как главная величина. Но этот мамин тон заставлял его сжиматься от тревоги.

– Как говоришь? Абадурова? – процедил отец, подошел к столу, схватил часы цепкими своими пальцами, кукушка жалобно вякнула внутри домика. – Это Степана Абадурова дочь, что ли? Паршивец какой! Ему премию все не накинут, решил ко мне через сына подползти? Хер ему, а не премия.

Часы рухнули на стол, одна гирька свесилась с края. Отец вытер пальцы о полотенце, словно успел испачкаться подачкой, брошенной ему через вторые руки.

И вся красота домика померкла, потускнел белый горох, разладились шестеренки, обвисли гири, и даже кукушка растрепалась и кричать стала как-то хрипло. Но мама часы все-таки повесила, так они и остались на стене кухни, в память об очередном жизненном обломе. Рэм их ненавидел, хотя со временем забыл почему.

Вспомнил, пока бежал. Налился тяжелой злостью, как расплавленным свинцом. Неподъемной глыбой она застыла в животе, стоило только ворваться в родительскую спальню, пинком распахнув дверь.

…Первым, что Рэм увидел, застывая на пороге, были светлые обои. Нежный такой беж, с выбитым чуть заметным орнаментом. Цветочки там всякие, завитушки, веточки. Мама сама их выбирала. Как-то в субботу они собрались, сели в машину и поехали в строительный магазин. Отец был в хорошем настроении, не хмурился даже и почти сразу ушел выбирать плинтуса. А мама долго бродила между огромными рулонами, разворачивала их, трогала, улыбалась мечтательно, мол, посмотри, Ромка, какие красивые, какие светлые, как счастливо мы будем с ними жить. В глазах ее читалось непроизносимое. Вопрос, который мучил ее, томил, предлагая смутную надежду: ведь красивые же обои, правда красивые, ведь невозможно же бить кого-то в комнате с такими обоями?

Оказалось, возможно. По бежевой цветочной шероховатости стены щедрой рукой сумасшедшего художника была разбрызгана кровь. И совсем свежая, и уже подсыхающая. Алая, багровая, бурая, коричневая даже. Капли, подтеки, брызги. Кровавая муть, прилипшая к стене в пыточной. Стенка для расстрела.

Отец стоял спиной к двери. Высокий и плечистый, под белой сорочкой бугрятся мышцы. Смотри, Роман, как должен мужик уметь! И раз! Двадцать подтягиваний на турнике. И два! Пятьдесят отжиманий на кулаках. И три! Резкий левый хук, стремительный правый. Драться отец умел. Хуже того – любил. КМС по боксу, дважды взял первенство по стране. Главное, Рома, сердцем не стареть. Не жевать сопли. А если бьешь, то бей. Аккуратно бей. Насмерть. Эти правила отец исполнял безукоризненно. Бил сильно и точно. И всегда был аккуратным. Вот пиджак снял, дорогущий же, сшитый на заказ, чтобы с иголочки. Снял, на спинку стула повесил. Белоснежные рукава у сорочки закатал, размялся чутка. И пошел бить. Насмерть.

Мама лежала на полу. Она стала еще одним предметом, проявившимся сквозь обморочный туман в голове Рэма. Именно что предметом. С силой отброшенным к стене, лопнувшим от удара, а после медленно сползшим на пол, оставив за собой багровый след. У нее была разбита голова. Рэм не мог разглядеть этого точно, но увидел, как волосы – пышные, непослушные, выкрашенные в холодный блонд – стали вдруг темными и свалявшимися. Сырыми на вид. Сразу вспомнилось, как они пахли шампунем, и лаком, и чуть духами – что-то цитрусовое, но цветочное. Этот запах тянулся за мамой, предвещал ее и провожал.

А теперь в комнате пахло железом, болью и страхом. А сильнее всего – полынью, но ее Рэм из последних сил отметал, не давая себе окончательно провалиться в омут.

Потому приходилось смотреть. На распухшее мамино лицо: вместо носа кровавое месиво, губы разбиты, один глаз заплыл фиолетовым с черным, так что самого глаза-то не осталось. Домашний халатик – гладкая синтетика в золотистый узор – распахнулся, а под ним избитое тело, измученное, истерзанное. Одной рукой мама все пыталась прикрыться, а вторая, кажется перебитая, оставалась лежать на полу, пугающе неживая, будто пластиковая, только в пальцах золотой крестик на порванной цепочке.

И вот от этого крестика, бесполезного огрызка металла, Рэм окончательно поплыл. Он больше не чувствовал тела, не слышал, как надрывается кукушка, отсчитывая десятый ку-ку. Он даже маму не видел больше, только ее пальцы с запекшейся кровью под ногтями и кусочек золота на лопнувшей цепочке. Но мама его заметила.

Отец как раз наклонился к ней, схватил за грудки, под треск лопающегося халата приподнял с пола, замахнулся, чтобы ударить еще раз. Рэм просто не успевал его остановить. Но мама дернулась, подалась к двери, вцепилась в Рэма уцелевшим глазом.

Полынь хлынула из нее потоком боли, отчаяния и вины. Реальный мир отстал на долю мгновения, и Рэм увидел, как натренированный отцовский кулак впечатывается в мамин висок. Туда, где начинались ее роскошные платиновые локоны, туда, где на их месте тяжелел кровью влажный колтун. И тут же хруст. Мерзкий полый хруст. Так лопается куриная косточка. Ломается в сильных пальцах. И ничего не происходит – несущийся вперед локомотив жизни не слетает с рельсов, не валится под откос, сминая все на своем пути.

Просто косточка, просто лопнула. Височная. Мамина.

И мама становится тяжелой настолько, что выскальзывает из отцовских пальцев, сползает по стене, опускает подбородок на грудь. Из уха вытекает темная, почти черная струйка, смешивается с остальными, теряется в них.

Ничего. Ничего. Ерунда, Ром, и это пройдет. Все пройдет. Видишь, полынная горечь может быть сладкой, пьянящей, плотной. Она не дает тебе упасть, не дает подавиться криком, захлебнуться рвотой, обделаться в штаны. Смотри. У тебя есть одно последнее мгновение, наносекунда, микромиг пожить в мире, где все это еще не произошло. Стой себе, смотри, как выпадает из обмякшей маминой ладони крестик. Можешь перекреститься разок. А отец пока делает размах, примеряется, куда бы опустить кулак, как провернуть все аккуратно. И насмерть. У него получится, ты же видел.

Кто-то шептал это прямо в ухо, шершавым, щекотным шепотом, чуть слышно, но оглушительно. То ли сама полынь, то ли сам Рэм, то ли кто-то еще, могучий и злой, само мироздание, например. Или равнодушный Бог, которого нет.

Только Рэм не стал слушать. Он прыгнул вперед. Вырываясь из полыни, как из липкой паутины. Оставляя в ней кровоточащие куски. Прыгнул, не разбирая направления, не рассчитывая силу. Весом измученного тела, набором костей в мешке из кожи, неравномерно покрытой волосами и шрамами. Прыгнул, потому что не мог больше стоять и смотреть.

Он столкнулся с чем-то обжигающим, твердым, потным и, кажется, живым. По инерции свалил это и полетел дальше. Так и не открыл зажмуренных глаз. А потом что-то затормозило падение, встало на пути, изменило траекторию. И Рэм наконец достиг пола. Почти дна, только между ним и паркетом осталась прослойка чего-то мягкого, влажного, еще обжигающего, но, кажется, не-жи-во-го.

Остро пахло мужским потом. Своим и чужим. Пахло кровью. Пахло знакомым мужским одеколоном, блевать от этого запаха хотелось сильнее, чем от любого другого. Даже полынного. Рэм все не мог заставить себя открыть глаза. Он чувствовал, что под ним промокшая, но все равно дорогая на ощупь ткань. А под ней чье-то тело. И что тело это не двигается. Совсем. Хотя должно. Подниматься на вдохе, опускаться на выдохе. Если оно еще может дышать.

Тело не могло. И чуть заметно остывало. И пахло оно отцом. И на ощупь было отцом. И было оно отцом. Только этого Рэм не мог признать, потому и лежал, закрыв глаза, надеясь, что все само закончится.

Было тихо, даже кукушка перестала надрываться на кухне. Ни стона, ни шороха. Тишина, как и положено в приличной квартире за полночь. Соседи могут быть довольны, а что труп за стенкой, так не пахнет же пока. Вот и здорово.

Думать так об отце было странно. Но почти не страшно. Рэм вообще не ощущал страха. И не мог вспомнить, когда в последний раз такое бывало. Не бояться рядом с отцом. Не заикаться, не теряться, не съеживаться, ожидая окрика, подзатыльника, угрозы и тычка. Не пугаясь заранее, что сейчас отец встанет, схватит маму за руку и уведет в комнату. А потом она будет плакать в ванной и две недели ходить в солнечных очках. В январе.

Вспоминал-вспоминал и не смог вспомнить.

Рэму даже смешно стало. Столько лет страха, а вышло так просто. На двенадцатом ку-ку чертовой кукушки.

«Не черти», – попросила мама.

Не попросила, конечно. Даже звука не издала. Даже хрипа.

Вот тогда Рэм вскочил. С отвращением оттолкнул от себя мертвое тело, мельком глянул на лужу, натекшую под отцом, и бросился к телу, в котором жизнь еще осталась. На самом донышке.

Мама тонула в крови. Она текла отовсюду. Казалось невозможным, что в человеческом теле ее так много. Столько, чтобы течь и течь. Не переставая, не прерывая струек, собираясь в выемках, вмятинах и сгибах.

Рэм наклонился, но дотронуться не смог. Поскальзываясь, побежал обратно в прихожую. Схватил телефон. Пальцы не дрожали, ноги не подкашивались. Тело вело себя послушно и разумно.

– Скорая помощь, я вас слушаю.

– Женщина ранена, приезжайте скорее. – Даже адрес получилось продиктовать четко и внятно.

– Назовите себя! – вдогонку бросил ему оператор, но Рэм уже положил трубку.

Так же спокойно вернулся, обошел маму по дуге, открыл дверь в отцовский кабинет, присел у сейфа, набрал код. В дверце щелкнуло, и она медленно отъехала. Деньги лежали пачками, перехваченными разноцветными резинками. Каждая в отдельном пакете, сумма подписана строгим отцовским почерком, ровно по сто тысяч. Двадцать на восемьдесят. Банкам отец не доверял. Обворуют, отмоют, обогатятся, поимеют, как захотят. Хранил всё дома. Так надежнее. Главное, вести аккуратный счет. А если что – бить насмерть.

Рэм взял три первые попавшиеся пачки. Сунул в карман. Вышел из кабинета. Его начинало потряхивать, значит, времени оставалось немного. Как раз чтобы выйти из родительской спальни, пробежать по коридору, захлопнуть за собой дверь и понестись вниз по лестнице, путаясь в ногах, задыхаясь на ходу от невозможности протолкнуть воздух в развороченную грудь.

Он спрятался за углом дома, когда к подъезду подкатил пазик скорой. Трое врачей деловито выбрались из машины и зашли в подъезд – на автомате Рэм успел подсунуть под дверь кирпич, чтобы не захлопнулась.

Его рвало, пока врачи снова не появились на улице. Двое осторожно держали носилки, третий бежал открывать им заднюю дверь пазика. Рвало желчью, горечью. Выворачивало наизнанку, выкручивало, перемалывало. Рэм бы закричал во всю силу легких, но горло перехватило. Он давился, сплевывал, но бесшумно, будто в немом кино.

Никто его не заметил. Ночь выдалась пасмурной, фонарь слеповато помаргивал, соседи спали. Плечистый фельдшер по сторонам тоже не смотрел. Он крикнул шоферу, мол, гони в третью, эта живая еще. А сам начал отзваниваться ментам.

– У нас труп. Мужчина, лет сорока пяти, открытая черепно-мозговая. Углом стула в лоб прилетело, короче. А бабу его просто в фарш расколошматили. Что? Живая пока. Не факт, что довезем. Ага… Короче, гоните, я вас тут подожду.

Рэм понял только одно. Мама жива. Пока еще жива. А сюда уже едут менты. В кармане горели три аккуратные пачки по сто тысяч. До того как потревоженные в ночи соседи пойдут понятыми и вспомнят, что у них (милейшая пара, царство небесное, такие молодые, жить и жить еще) был сын (вот он шпана, конечно, давно его не видать было, сторчался небось), нужно успеть вручить одну из пачек Толику, а другую – бабке, чтобы было ей на хлеб, масло и тушенку. На хорошую тушенку быстро найдется новый кот.

Рэм обогнул дом и вышел к дороге, махнул рукой, тут же поймал машину.

– Куда тебе? – обросший курчавыми волосами парень смотрел на него через мутное зеркальце.

– В Клин.

– Не-е-е… Далеко. Не поеду.

– Три тысячи дам, поедешь?

Парень сверкнул белоснежными зубами:

– Везучий ты сегодня, мне в ту сторону все равно. Поеду.

Если бы в Рэме оставалось еще хоть немного сил, он бы расхохотался в ответ. И хохотал бы, пока сердце не остановится. Но сил не было. На их место пришла бесконечная тьма. Она принесла с собой сон, отчаянно похожий на смерть. Рэму хватило этого, чтобы не сойти с ума. Он и правда оказался везучим.

* * *

Его разбудил водитель. Окликнул, не оборачиваясь:

– Приехали, выходи.

Не соврал, точно приехали. Дом тонул в темноте. Казалось, что темнотой стали и улица, и город, и весь мир. Одна только лампочка, вспыхнувшая в салоне, разрежала ее, слабо и нехотя, заранее принимая поражение.

Рэм разорвал пластик, обматывающий пачку с отцовскими деньгами. Отсчитал три купюры, протянул водителю. Тот следил за каждым движением Рэма через зеркало, но ничего не сказал. Взял протянутые деньги, кивнул, мол, в расчете, вали.

Просить дважды не пришлось. Рэм выскочил из машины, захлопнул дверь. До покосившейся лавочки у подъезда шел как бухой в дугу. Покачивался, размахивал руками, чтобы не рухнуть. Но шел, просто потому что это было движением, способом отвлечься, сконцентрироваться на чем-то, кроме тонкого оглушительного крика, который зарождался в грудине, прорывался в горло, но застревал там, обметывая язык тошнотворным налетом невыкричанного.

Лавочка скрипнула, когда Рэм упал на нее, покосилась даже, но выстояла – была из крепкой породы тех лавочек, на которых жизнь зачиналась, проводилась и заканчивалась. Руки никак не хотели слушаться. Рэм раз за разом поднимал пудовую кисть, лез ватными пальцами в карман, чтобы нашарить там сигареты, но рука соскальзывала, обвисала.

Рэм не любил курить. Горечь табачного дыма слишком походила на полынную. Сразу начинала кружиться голова. И тошнота подступала к горлу. Но сейчас нужно было действие. Любое. Как способ выбраться из полыни.

Рука наконец попала в карман, сжала гладкое тело сигаретной пачки, пальцы нащупали зажигалку, вытащили добычу на воздух. Бесконечно долго Рэм пытался высечь огонек, еще дольше – поджечь кончик сигареты. Потом втянул в себя оглушительно горький дым, задержал в легких, пропитался им и медленно выдохнул. Голова сразу стала легкой. Пальцы потеплели от близости огня. На одну секунду Рэм даже почувствовал себя хорошо. Но память подсунула ему картинку алых брызг на бежевом фоне стены. Ударила наотмашь, хлестнула по щекам.

Рэм сделал еще один затяг. Сцепил зубы, удерживая в себе дым.

Думать. Нужно думать. Прямо сейчас собрать себя в кулак и думать. Решать. Времени почти нет, а нужно решать. Как передать деньги Лимончику? Прямо сейчас пойти к нему. Объяснить, что завтра может и не наступить? Нет, лучше сунуть молча и уйти. Еще не хватало разрыдаться на глазах бывшего работодателя. Так, хорошо. С этим решили. Дальше. Деньги, которые останутся бабке. Положить под салфетку? Целую пачку нельзя, даже при Сталине пенсия такой не была. Бабка почует неладное, еще к ментам пойдет, вот смеху-то будет. У меня тут бабла на сто кусков, милки. Вы уж помогите старой, найдите, чьи они, а я пойду. Жрать пустой батон, кормить им голубей из окна.

Нет, деньги нужно разделить. Чуток под салфетку. Тысяч двадцать. На первое время ей с головой. А вот остальные нужно, чтобы ей выдавали. Тихонько. Под ту же салфетку. Частями. Но кому довериться? Кто точно придет и положит, ни копейки себе не возьмет? Варя, конечно. Девочка-одуванчик, святая душа. К ней и нужно идти. Она как раз уже вернулась, наверное, от подружки своей. Как ее там? Собачницу эту. Ай, не суть.

Сигарета как раз сотлела до фильтра, обожгла пальцы. Рэм чертыхнулся, выронил, затоптал. Вскочил, пошатнулся слегка. Сначала к Толику, потом к Варе, потом к бабке. Главное, успеть до того, как за ним приедут. Что приедут, Рэм не сомневался, да только хрен им, с оставшейся соткой он может укатить куда угодно. В самое прекрасное далеко из возможных. Нет, конечно. Но до Нижнего точно укатит. Или в Питер. Или в Ярославль. Словом, туда, куда можно добраться на автобусе, не покупая билет по паспорту. Главное, не останавливаться. Ни на секунду. Гнать, бежать, тикáть. Стоит только притормозить, и сразу накроет беспросветной тьмой осознания: мамы, скорее всего, уже нет, отца нет точно, он сам его убил, приложил лбом об угол стула, как сказал фельдшер. Это случилось, и часа не прошло как. Родительская спальня еще хранит тепло, следы и запахи. Соседи не разбрелись по кроватям, разбуженные мигалками и суетой. В этом мире нет больше двух тел, из которых сам он, Рэм, состоит. Нет и никогда больше не будет. Этого не изменить, не осмыслить. Не стоит даже пытаться. Нужно бежать в Питер, Ярик или Казань. А там уже сдохнуть под каким-нибудь мостом, но на свободе. Так будет лучше всего. Так и нужно поступить.

К Толику пошел дворами. Почти на ощупь. По памяти перешагивал открытые люки, огибал покосившиеся лавочки, трогал шершавую кору кленов, что росли на плешивых островках зелени. И ни о чем не думал. Только о ночном воздухе, почти не душном, милосердном в дуновениях прохладного ветерка. Только о песке, скрипящем под ботинками. Только о лужах блеклого света редких фонарей. В них Рэм старался не наступать – дурная примета. Подумал так, проглотил смешок, чтобы не разрыдаться.

Подошел к подъезду Лимончика, достал телефон, не глядя в клавиши, набрал что-то. Что – сам не понял. Но телефон пискнул, мол, жди, спускаюсь. Толик вышел минут через пять, лицо опухло еще сильнее, заплыли оба глаза, синева растеклась до самого подбородка. Руку ему Рэм не подал, сразу протянул пачку:

– Сто. Сами разделите.

Толик хмыкнул, обхватил своими толстыми пальцами пакет, потянул на себя. Начал пересчитывать.

Фонарик в телефоне подрагивал в руках. Рэм все пытался успокоить озноб, но тот накрывал волнами. Мелкий и дробящий, потом редкий, но глубокий, до самых костей. Толик поглядывал мельком, но ничего не спрашивал. Считал быстро и умело. Десять, двадцать, сорок, восемьдесят, сто. Отцовская аккуратность не подвела, и на том спасибо тебе, папа. Царствие небесное. Гори синим пламенем там.

– Готово, – удовлетворенно кивнул Толик. – Молодца. На созвоне тогда?

Рэм не ответил, отвел телефон в сторону, чтобы не слепил. Последний мазок света упал на ботинки. Они с Толиком одновременно перевели на них взгляд. Правый разношенный кед промок от крови. Темная алость на пыльной белости. Сразу замутило, тошнота желчно забулькала в горле, в нос ударило травяной горечью. Сука. Сука. Сука.

Толик попятился к подъезду, глянул на Рэма – быстро, почти испуганно, но взял себя в руки. Ухмылка перекосила опухшее лицо.

– Ну, бывай, – бросил сквозь зубы, приложил ключ к домофону и скрылся в прожорливой темноте.

Рэм обтер ботинок об траву, посидел немного на лавочке, покачиваясь, будто убитый самой забористой смесью, а когда встал, то понял, что идти таким к Варе нельзя. Она испугается, заголосит, схватит, повиснет, решит, что его нужно спасать, и не отцепится до утра. Чип и Дейл в одном лице.

Ладно, ничего, деньги можно спрятать у бабки, а Варе накатать прощальную эсэмэс с точным планом выдачи наличности. Сердце, правда, легонько сжалось – не попрощаемся, значит. Ну да, и что теперь? Невелика беда. В масштабах случившихся – царапина. Только мысли всё возвращались и возвращались. Не прицепятся ли к Варьке, стоит только слинять с горизонта? Цынга, например? Или без отмашки Толика не посмеет? А Толик? Вдруг захочет реванша?

Но перед глазами стояло его испуганное опухшее лицо. В дворовых джунглях работал всего один закон – закон сильного. Кровь, запекшаяся на кедах, стольник, завернутый в целлофан, – вот они, главные регалии. Считай, пометил территорию. Толик понял все без слов, объяснять ему нет надобности, правила закодированы в его ДНК, забиты прямо в мозг. Варю он больше не тронет. Можно было порадоваться. Только сдохнуть хотелось сильнее. Под тем самым неизвестным пока мостом, куда стоило поспешить.

Рэм перешел на бег. Обогнул все скамейки и столики, перепрыгнул через люки, споткнулся о край песочницы, но устоял. Короткая июльская ночь и не думала кончаться, когда он вбежал во двор, разбрызгивая под ногами воду, натекшую из ржавой колонки. Вбежал и застыл как вкопанный.

У подъезда, поблескивая то красным, то синим, стояла служебная машина. Белая-белая, холодная на вид. Из распахнутой передней двери виднелись высунутые на асфальт ноги первого полицейского. Оттуда же в воздух поднимался сигаретный дым. У хлипеньких дверей топтался другой – полноватый, с бравыми усами. В одной руке он держал папку с подколотой бумажкой, второй комкал стянутую с головы фуражку. Его толстоватая сутулая спина прикрывала собой кого-то, оставшегося в подъезде. Рэм не мог увидеть знакомую тучную скособоченную фигуру в линялом халате, все эти платки и прозрачные космы, фартук масляный, тапки на босу ногу. Не мог, но увидел.

Все в нем сигнализировало об опасности, все кричало: беги. И Рэм побежал. Через две хилые клумбы, по притоптанной пыли, мимо мерцающей то красным, то синим машины, мимо одного мента и другого, туда, где разевала в немом крике беззубый свой рот бабка. Подскочил, сгреб, прижал, почувствовал, как колыхаются обвисшие складки ее дряблого тела. Стало совсем тошно от их жара и своей вины.

– Тихо, тихо, – бормотал и себя не слышал, так стучала в ушах кровь. – Ба, тихо…

– Мамку тво-о-ою-ю… – всхлипнула она, задрожала сильнее. – Мамку…

С силой оттолкнула Рэма и заковыляла вверх по лестнице, грузная и несчастная, старая и одинокая. Настолько жалкая, что свело зубы.

– Вы Нине Ивановне кем приходитесь? – откашлявшись, спросил полицейский.

– Внуком, – ответил Рэм. – За паспортом сходить?

– Не надо, я тебя и так узнал. Сын, значит.

Посмотрел на Рэма с сочувствием, что никак не вязалось с двором, мигающей машиной и самим Рэмом.

– Рома, значит, – задумчиво проговорил полицейский. – Мужайся, Рома.

Засунул папку под мышку, похлопал Рэма по плечу. Ситуация начинала отдавать сюром.

– К родителям твоим вломились, обокрасть хотели… – Снова закашлялся, помолчал. – Папка твой, значит… Погиб. Мать в реанимации. Такие дела, брат.

И потянул-потянул Рэма к себе, облапил, несвеже дохнул куда-то в шею. Тошнота стала совсем уж невыносимой. Рэм окаменел, лишь бы не вырвало прямо на ментовские ботинки, и заторможенность эта пришлась добросердечному стражу порядка по душе.

– Ты сейчас к бабушке иди, Рома. Женщина пожилая, мало ли что… Да… А завтра звони мне. – Достал из папки бумажку с номером. – Мы уж тебя не бросим, брат.

Развернулся и тяжело зашагал к машине. Заурчал мотор, взвизгнула и затихла сирена. Рэм тихонько отступил к лестнице, но скрыться не удалось.

– Мы эту гниду найдем! – послышалось из отъезжающего окна. – До суда не доживет, сука! – И дал по газам.

Рэм подождал, пока свет фар не растворился в предутреннем сумраке. Автопилота оставалось всего ничего. Подняться в квартиру, швырнуть деньги под подушку и свалить. Как успокаивать бабку, если внутри натянуло все жилы, скрутило, сжало, перехватило колючим? Как? Если сам уже с трудом понимаешь, что ты вообще такое.

К двери Рэм шел медленно, останавливаясь, чтобы передохнуть. Его шатало, темнело перед глазами. Больше всего остального хотелось снять чертов кед с выпачканным носком и выбросить в окно. Но босиком далеко не убежишь, а бежать нужно. Как только с отцовского сейфа снимут пальчики и поймут, что у проблемного отпрыска нет никакого алиби, то сукой, которая не доживет до суда, станет Рэм. Вот так поворот, да, гражданин начальник?

В квартире было тихо. Не запертая бабкой дверь жалобно скрипнула, но за порогом не было слышно ни стенаний, ни причитаний. Тишина. Тишайшая. Мертвая. Пахло старой квартирой, немного пылью, сильно лекарствами. Никакой полыни.

Рэм прошел по коридору, замер в дверях бабкиной спальни. Она кулем лежала на кровати, как была, так и рухнула. Даже тапочки не сняла. Из широко раскрытого рта не вырывалось ни звука. Но грудь тяжело поднималась, чтобы опуститься и подняться снова. Бабка спала. Рэм отступил в коридор, подождал, пока бабка вдохнет еще разок, и отвернулся.

Спи. Спи, так тебе легче, да? Вот и спи.

Он зашел к себе, сунул деньги под подушку, схватил рюкзак. Так, что нужно? Пару трусов, носки, футболка. Толстовка с капюшоном, кепка, свитер. Еще одна футболка – серая в ромбик. Пойдет. Паспорт еще, сигареты. Пакет с деньгами на дно, остальное сверху. Готово.

Не оглядываясь, вышел в коридор, по нему – к двери, перешагнул порог, захлопнул за собой. Внутри что-то вспыхнуло, обожгло, но тут же притихло. Вместо этого зло тлело под ребрами, едва давало вдохнуть. Рэм и сам удивился, какой он сволочно-живучий, оказывается. И пошел в сторону станции.

Уже рассветало, до первой электрички оставалось минут сорок. Самое то, чтобы забиться в дальний угол перрона, укрыться толстовкой и немного поспать. Пальцы мерзли, хотя было тепло. Рэм закурил, дым наполнил легкие, голова пьяно закружилась. Мысли стали тяжелыми и вязкими.

Он раньше думал: если горе не убивает сразу, то ослепляет и долго потом звенит в ушах, как крепкая оплеуха. На деле вышло, что горе похоже на ураган. Бушует вокруг, не дает идти, думать, чувствовать, даже двигаться быстро. Оттесняет назад, куда-то вовнутрь, заставляет спрятаться на самом дне сознания, замереть, сонно выпасть из реальности.

Заторможенно билось сердце, медленно текла прохладная кровь по жилам, липкий пот отдавал прокисшим молоком. Полынь даже не соизволила припорошить все травяной своей горечью, полной хоть какого-то смысла.

Ничего сверхъестественного, Ромочка, не надейся даже. Сиди себе на лавке в конце перрона, кутайся в выцветшую толстовку, думай, как тяжело проходит дым через глотку в легкие, если глотку эту пережало от невыносимости того, что придется вынести.

Стремительно рассветало. По дороге за забором станции шумели первые машины. Дворник вышел вымести платформу перед первой электричкой. Высоченный такой мужик с раскосыми глазами и кожей цвета жженого сахара, его широкие плечи еле помещались в форменную жилетку, а метла в ручищах смотрелась палочкой, вот-вот заколдует всех вокруг и взлетит.

Не взлетел. Зыркнул на Рэма неодобрительно, ничего не сказал, прошел мимо. Шарк-шарк по асфальту. Шарк-шарк. От места остановки первого вагона к середине, под мост и к концу последнего. Под мостом он остановился. Застыл как вкопанный у лавочки, скрытой пестрым столбом информации. И почтительно поклонился. До самой земли. Рэм даже глаза протер рукавом, когда дворник так же медленно выпрямил могучую спину, постоял немного и вдруг повернулся к Рэму.

На миг они встретились взглядами. За забором с визгом пронеслось что-то тяжелое, с пронзительной сиреной. Рэм вздрогнул от неожиданности, повернулся на звук.

Этого мгновения хватило, чтобы дворник продолжил свой путь по платформе. Шарк-шарк. Шарк-шарк. От информационного столба уже отделилась фигура и уверенно зашагала к Рэму. Ничего особенного. Какой-то потрепанный жизнью дедок: старая олимпийка, растянутые треники, фуражка с заломанным козырьком сползла с седой макушки на бок, в руках – цветное ведерко. Чем ближе дедок подходил, тем сильнее от него пахло чадом и прогорклым маслом.

Когда дед опустился на лавочку, Рэм понял, что ведерко до краев наполнено жареной курицей – острой и жирной, в хлопьях подгоревшего фритюра. Тошнота поднялась к горлу, в ушах тут же раздался сухой хруст, с которым так легко ломаются любые кости.

В этот же миг запах еды сменился на горький дух полыни. Дед посмотрел на Рэма из-под кустистых бровей. К перрону с шумом подъехала первая электричка.

Третья городская

– Первая небось? – спросил дедок, когда вагон с шумом остановился и распахнул двери.

На перроне было безлюдно. Дворник успел ушаркать внутрь станции, ранних попутчиков не наблюдалось. Только по небу медленно и тягуче ползли кучевые пушистые облака. Собирался утренний дождь. Рэм вскочил на ноги, кивнул дедку и двинулся было к вагону, но что-то схватило его, потащило, потянуло обратно на лавку.

Рука деда вся состояла из сотни старческих пятнышек, темных веснушек, прорезающих желтоватый пергамент кожи. Под отросшими ногтями виднелась грязь пары десятков тяжелых месяцев. А сами пальцы, измазанные в прогорклом жире, цепко держали Рэма за край толстовки.

– Ты чего? – успел он спросить, как в открытый рот хлынуло полынной горечью.

Будто сиганул с разбега в овраг, поросший ее сединой. И остался там прорастать и пропитываться. Только не было кругом ни оврага, ни зелени. Дедок только был и электричка, готовая вот-вот отчалить.

– Первая, говорю? Электричка эта? – переспросил дед, отпустил толстовку, нырнул той же рукой в ведерко и достал румяную куриную ножку.

– Первая, – буркнул Рэм и почти уже развернулся, когда дед поднял на него глаза.

За спиной электричка рывком захлопнула двери, шумно вздохнула и поползла дальше. Механический голос из динамиков попросил не забывать в поездах личные вещи, о бесхозных же предметах без промедления сообщать машинисту электропоезда. На другом конце перрона снова зашаркало, затопталось. И тучи продолжали ползти по небу, и в станционной пристройке жужжал насос. Но ничего из этого больше не существовало. Старик смотрел на Рэма двумя провалами, ведущими в тот самый полынный овраг, куда так отчаянно страшно было падать лицом. Цвет травы, присыпанной пылью. Цвет седины отцветших зарослей. Цвет безнадежной конечности. Но точно не цвет глаз бомжеватого старика на утренней станции.

– Да ты садись, в ногах правды нет, – предложил тот.

Спустя время Рэм думал, что в тот момент еще можно было убежать. Оттолкнуться ногами, бросить тело вперед, разрезать воздух плечом и рвануть к станции, а потом вниз по лестнице и через сквер. Так быстро, как только возможно. Так далеко, как только бывает. Но все это ерунда. Ноги уже не слушались, скелет обмяк, воздух загустел. А станция будто съежилась, отступила, лишая Рэма последней надежды хоть что-нибудь изменить. В ту секунду исчез всякий путь назад. Провалились в небытие лестница, сквер, любое быстро, всякое далеко. Ничего не осталось, кроме старика: его треников и олимпийки, фуражки, ведра и цепких пальцев в старческих веснушках. И бездонного оврага, поросшего полынью, на дне подслеповатых глаз.

Рэм опустился на лавочку. Кажется, даже руки сложил на коленях. Послушный мальчик, хороший пес. Если почесать за ухом, задергается задняя лапа. Чесать дедок не стал. Похрустел куриной ножкой, обсосал косточку, бросил в ведро. Один за другим облизал пальцы. Все это в тишине. Даже розовый, в светлом налете язык не чавкнул, когда скрывался в недрах зубастого рта. Эти зубы впечатались в память Рэма – крупные, желтые и крепкие. Такие, чтобы перекусывать косточки. Хрясь. И вместо одной цельной две половинки.

– Такое тут дело, парень, – сказал наконец дедок, обтирая руку о колено. – Уехать ты не успеешь, конечно. Билет тебе без паспорта не дадут. Так что с рейса снимут, ты еще из области не выползешь, по пробкам-то. До выяснения обстоятельств задержат, а там пальчики с сейфа подвезут… Не рассчитал, да?

Рэм не ответил. Даже не дернулся. Просто ухнуло в животе, и вся тяжесть тела осталась в ногах, а голова и плечи стали легкими-легкими, почти невесомыми. Полыми и прозрачными.

Надо же, выследили. Где-то прокололся все-таки. И быстро как… Надо же. Жалко.

– А в СИЗО тебя уму-разуму научат, дружочек мой. Вояку завалить – это тебе не фунт изюму, – продолжил дед. – К тому же папку своего… Н-да… Дела, конечно, не сахар. – Легко поднялся на ноги, глянул на Рэма неодобрительно. – Чего расселся? Пойдем.

Пошли. Переступать неживыми ногами вслед за дедком оказалось возможным, а вот остаться на месте или рвануть в другую сторону – нет. Шли к станции, мимо турникетов, мрачный контролер открыл им проход без лишних слов, взгляда одного хватило. Потом по лестнице и по дорожке сквера. Словом, той дорогой, которой Рэм мог бы сбежать, да не сбежал. Шагал за дедом как на привязи. И все думал: дадут попрощаться с бабкой? Нет, наверное, не дадут. Ну и хорошо, есть шанс, что бабка поутру и не вспомнит, что с ней кто-то жил. Достанет тушенку, вывалит на подоконник, на запах придет новый Маркиз, и начнется еще один бабкин день. Точь-в-точь как предыдущие.

Что ему покоя не светит, Рэм уже понял и принял. Даже не стал спрашивать, куда этот дедок в нарочито потрепанном штатском тащит его по сонным улицам. В приемник, куда еще? Сдавать с рук на руки отцеубийцу, гниду последнюю, суку, что до суда не доживет.

Когда они свернули с дорожки, ведущей к ближайшему отделению, Рэм не удивился – мало ли, может, дедок на другое работает. Но тот уверенно шагал мимо домов и гаражей, уходя все дальше от цивилизации, все ближе к улицам, сплошь состоящим из покосившихся бараков. Рядом с таким, двухэтажным, из темного от копоти дерева, они остановились.

– Курить есть? – спросил дедок.

Рэм кивнул. Потянулся в карман за пачкой. Но дед уже отвернулся, поднялся на носочки и постучал по подоконнику, грустно свисающему с окна на первом этаже. Раздались шаги, отдернулась желтоватая занавеска, но на улицу так никто и не выглянул. У дома росла старая яблонька. В тишине, воцарившейся кругом, было слышно, как покачивается она на ветру и скрипит. Рэм сминал выуженную из пачки сигарету. Дед не оборачивался. Может, если беззвучно попятиться, а потом еще разок и еще, получится убежать?

– Ты чего, как заяц, притих? – бросил через плечо дедок. – Тикáть удумал?

К ногам деда упало зеленое яблочко – самое первое, самое кислое, покатилось по земле. Рэм с трудом сглотнул комок, перекрывший горло, хотел что-то ответить, но не нашел слов.

– Некуда тикáть тебе, парень. Некуда, – вздохнул дедок, задрал голову, осмотрел спешащие по своим делам тучи. – Ну что? Дождя нет, давай тут и присядем.

И зашагал к бревну, служившему здесь, видимо, скамейкой, опустился, скрипнул коленями. Пока он смотрел в сторону, пока говорил что-то, суетливо подергивая плечами, руки в карманы пряча, Рэм еще мог дышать и думать. Редкими вздохами, отрывистыми мыслями, но мог. А потом дедок бросал короткий взгляд – седые жесткие полосы бровей над полынным цветом радужки, и Рэм захлебывался. Вдохом и мыслью.

– Застыл-то чего? В ногах правды нет, – сказал дедок и похлопал по бревну рядом с собой.

Длинные ногти покарябали древесину. Рэм опустился на самый краешек, перенес вес на ноги, чтобы при случае тут же вскочить.

– Да ты кури, хочется небось, – предложил ему дел.

И тут же захотелось курить. До зубного скрежета захотелось. Рэм долго пытался поджечь замочаленную во влажных пальцах сигарету, потом сунул ее обратно в пачку, достал новую. Она быстро затлела от дрожащего огонька зажигалки. Первая затяжка показалась сладкой, как сахарная вата.

– Пальчики ребята мои подотрут, – без предупреждения сказал дед и, не дожидаясь реакции, продолжил: – Если кто там рыть носом землю начнет… Ну, подкинем им ханурика какого-нибудь, скажет, полез вслепую бабок срубить, думал, в отпуске хозяева-то… А они дома. Вот незадача, да?

Дым собрался в легких, надул их, принялся перекрашивать розовое и живое в серое и полынное. Но выдохнуть его не получалось. Рэм весь обернулся в слух. Дедок, неловко скорчившийся на низком бревнышке во дворе барака, продолжал казаться ему вокзальным нищим, но чем больше тот говорил, тем страшнее становилось от его слов.

– Ты сам-то чего полез? За деньгами небось?

Надо было вскочить, разораться, послать деда к черту, убежать в конце концов, но Рэм только кивнул в ответ – опустил голову и поднял. Легкие тут же стали податливыми, выпустили из себя дым. Рэм бросил сигарету под ноги, затоптал.

– Долг – он такой, его отдавать надо, да… – покачал седой головой дедок. – Ты на паренька того зла не держи, его как растили, таким и вырос. Как его там? Славик?

И перевел взгляд от собственных пятнистых рук на Рэма. Будто в холодный омут со стоячей водой окунул. Рот сам собой приоткрылся, язык задвигался, округлились губы.

– Толик, – ответил Рэм, голос звучал глухо и отстраненно, словно через стенку.

– Точно, Толик! – осклабился дед, но глаза его остались ледяными. – У тебя с ним, конечно, дел теперь не будет. Но зла не держи. Разбежались, и ладно.

Желтые занавески снова зашевелились, и в окне появилась женщина – светлые волосы собраны в пучок, на губах алая помада, острые черты лица сглажены металлической оправой очков. Такими в детских книжках рисуют стюардесс или строгих учительниц. Рэм старательно избегал таких женщин, чтобы не нарываться на неодобрительные взгляды холодных, идеально подведенных глаз. Женщина увидела их с дедком, но в лице не изменилась. Только перекинулась через подоконник и протянула деду бумажку. Ее ослепительно белый халат ярко вспыхнул на фоне старого дерева, которое с трудом уже поддерживало форму дома.

– А вот и адрес, – сообщил дед.

Поднялся, выудил из длинных пальцев с аккуратным маникюром записку, но до женской руки не дотронулся, это Рэм отметил как-то особенно точно. Женщина сухо кивнула и скрылась за волной занавески.

– Знаешь, что там? – кивнул дедок в сторону окна, пока разворачивал аккуратно сложенную бумажку.

Рэм, разумеется, не ответил. Говорить с подвешенным на крюк желудком он не умел.

– Поликлиника там. Прямо за стеной. – Дед меленько посмеялся. – Приходят, жалуются, думают, что им помогут, боль утолят, спасут. Все шкуру свою жалеют. Все годы считают. И мало им, мало. Сколько ни дай, все им мало. – Замолчал, вчитываясь в записку, и без всякого перехода сказал: – Мать твоя в третьей городской лежит, в реанимации. Без сознания, видать. К ней не пускают, но тебя пустят. Скажешь, что от Зинаиды Олеговны ты, и пустят. Запомнил?

Рэм почти отключился, оглушенный страхом, но жуткие слова, которые дедок так легко выговаривал, пробились сквозь обморочную завесу. Мама. Третья городская. В реанимации. Жива. От Зинаиды Олеговны.

– Запомнил, – просипел Рэм, закивал быстро-быстро, так, чтобы выступившие слезы высохли на лету.

Дедок подошел поближе, наклонился, расстегнул передний карман Рэмова рюкзака, засунул туда бумажку. Звякнула молния. Пахну́ло немытым телом, старостью, засаленными волосами в перхоти и поношенной одеждой. Тогда он еще верил, что перед ним и правда старик. Странный, связанный с кем-то бóльшим и к Рэму благосклонным, но все-таки старик. Дед будто почувствовал это, наклонился еще ближе, шепнул прямо в лицо:

– Я за тобой давно наблюдаю, дружок. Сейчас я тебе пригодился, а потом мне пригодишься ты…

Крепкие желтые зубы клацнули, изо рта дедка брызнули капли слюны. Они попали Рэму на лицо – на левую щеку, на подбородок, в уголок рта. И тут же начали жечь раскаленной кислотой.

– Не раскисай, пацан. Беги давай до третьей городской, – удовлетворенно кивнул дедок. – А вечерком к тебе заглянут от меня, ты уж дома будь, лады?

И, не дожидаясь ответа, развернулся, скособочился, пошел себе со двора, оставляя за спиной деревянный барак, где велся бессмысленный больничный прием, старую яблоньку и ошалевшего Рэма, который пытался стереть с лица жгучую слюну.

Стоило только размазать капли, как от них начало слабо, но явственно тянуть полынной горечью. Рэм вскочил на ноги, задрал футболку, промокнул лицо, но запах не исчез. Даже холодная вода из колонки, под которую он засунул голову, не помогла. И до самого дома за ним следовал запах, тревожный и горький. Почти такой же безнадежный, как больница в бараке и вся эта чертова жизнь.

…Дверь в квартиру была приоткрыта. Тонкая полоска, ведущая в тесный коробок прихожей. Рэм легонько потянул на себя ручку. Полоска расширилась. Теперь в ней можно было разглядеть тапочки, сваленные в кучу у полки для обуви. Среди их лежалых тушек особенной белизной сияли плетеные босоножки на низком каблуке. Такая же белая сумочка стояла рядом, прислонившись к стенке шкафа, пыль медленно оседала на ней, кружась в луже солнечного света, что лился из кухни в коридор.

Оттуда доносились голоса. Знакомый – тихий и мягкий, и другой, которого Рэм еще не слышал, – чуть ниже, чуть громче, отрывистый, уверенный в своей правоте. Бабка молчала, но ее присутствие там чувствовалось. Резко пахло травяными каплями и незнакомым парфюмом.

Рэм проскользнул в прихожую, стянул кеды, потоптался, растягивая последние секунды тишины. Из пыльного зеркала в трельяже на него смотрело целых три потрепанных, серых от недосыпа пацана. Мелкие еще совсем, в этих своих подростковых шмотках, щуплые, с тонкими шеями, отросшими космами. Даже пудовые мешки под глазами не взрослили их, даже перекошенные шрамом губы. Отражения хотелось смахнуть, ударить по зеркалу, расколоть, изничтожить. Сделать им больно. Сделать больно себе. Но руки не слушались – обвисли по бокам.

Оставалось тупо пялиться на утроенного себя, подыхая от отвращения. Три неудачника. Три дебила. Три убийцы. Три ничтожества. Три труса. Тройная доза шпаны в дешманском прикиде. Три психа. Три поехавшие крыши. Полный набор, звоните в дурку, пусть освобождают три койки.

Тот, кто смотрел на Рэма справа, медленно моргал пустыми глазами. Тот, кто смотрел прямо, кривил перебитые губы, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать. На левого Рэм не смотрел, ловил только его отражение на излете бокового зрения.

На кухне замолчали. Заскрипела табуретка, потом порог и пол в коридоре.

– Рома! – всхлипнула Варя, распахнула руки, готовая обнять всех троих живущих в зеркале и того, кто застыл перед ним.

Рэм повернулся на голос. Двое последовали за ним. Третий остался на месте. Рэм увидел его мельком, но секунды хватило, чтобы понять: на заострившемся за ночь лице, усталом, грязном, но знакомом, все было как прежде. Белые полоски шрамов, чуть скошенный набок нос, морщина между бровями, лоб и упавшие на него космы темных волос. А вот глаза были чужими. Две дыры, ведущие в полынные заросли. Два окна в небытие. Седое, горькое, опасное. Будто через боковое отражение в старом трельяже смотрел тот странный дедок со станции.

Рэм почувствовал, как падает. Мир сжался в одну темную точку, запульсировал, затрепыхался. Подломились ноги, и тело мягко ушло в сторону. Не стало ничего. Даже седой полынности. Рэм никогда еще не терял сознание, но это оказалось совсем не страшно. Скорее спасительно, как пробки, что выбило в грозу.

– Рома, Рома… – надрывался кто-то за границей благостной темноты. – Ромочка…

– Сынок! – Другой голос, дребезжащий, старческий, не отставал.

– Да отойдите вы! – приказал кто-то незнакомый. – Отойдите, говорю…

– Надо скорую!

Только этого не хватало. Рэм попытался открыть глаза, но веки стали пудовыми и даже не пошевелились.

– Какая скорая? Очухается сейчас…

Вот, умница. Кем бы ни была, а умница.

– Иди окошко открой пошире и бабушку уведи, пусть полежит…

Кругом завозились, затоптались, и сразу стало просторнее. Темнота, окружающая Рэма, расширилась. Легкий сквозняк охладил вспотевший лоб.

– Слышишь меня?

Рэм попробовал кивнуть, не получилось. Но попытку заметили.

– Отлично, я уж думала, правда скорую. Полежишь еще?

Хотелось бы. Да только сознание возвращалось. Заболела спина, в нее жестким носом уткнулись сброшенные кеды, заныли бок и локоть. «Ушибся, пока падал», – тяжелой водой всколыхнулось в голове. Рэм глубоко вдохнул и на выдохе открыл глаза. Через сцепленные зубы вырвался хрип. Перед глазами еще плыло, но девушку, которая тут же склонилась перед ним, Рэм рассмотрел. Острые черты, родинка под правым глазом, коротко подстриженная темная челка, взгляд цепкий, но сочувствующий.

– Очухался? – спросила она. – Хорошо. Встать сможешь?

Получилось плохо. Голова кружилась так, будто пережила все американские горки мира. Желудок то и дело скручивало, желчь поднималась к горлу. Рэм тяжело сглатывал, но от этого тошнило еще сильнее. Прихожая мирно плыла перед глазами, раскачивалась, как на гигантских качелях. Но цепким у девушки оказался не только взгляд. Она легко подхватила Рэма под мышки, потянула кверху, придала ему вертикальное положение, закинула его руку себе на плечо, перенесла весь его вес на себя и потащила по коридору.

– Отпусти, – прохрипел Рэм, пробуя вырваться. – Я сам.

– Молчи, а? Рухнешь перед ними, скорую бабке придется вызывать.

Рэм подчинился. На заплетающихся ногах доковылял до кухни. Глаза тут же заслезились от яркого света. Пока моргал, пока хватался за косяк двери, пропустил момент, когда Варя вскочила из-за стола и бросилась к нему.

– Ромочка… – всхлипывала она. – Я… я… Рома!

Она была такая мягкая и горячая, что стало совсем уж нечем дышать. Чтобы не упасть, Рэм обхватил ее спину, почти повис на ней, но Варя не заметила, прижалась еще сильнее, затряслась. Ее слезы намочили толстовку, залились за ворот и потекли по плечу.

– Да отпусти ты его, сейчас опять свалится, – раздалось за границей всей этой мягкости и солености.

Объятия тут же разжались.

– Прости, – прошептала Варя, от слез она совсем опухла и стала похожа на маленькую девочку.

Хватаясь за стены, Рэм доковылял до табуретки, та жалобно скрипнула под ним.

– Бабушка как?

– Спит… Даже капли не успела выпить. Сразу уснула, как легла… – зачастила Варя.

– Нервы, – ответили за Рэма.

– Ты кто вообще? – наконец спросил он.

Девушка у двери ухмыльнулась, но не успела ответить, Варя уже схватила ее за руку и подвела к столу.

– Это Сойка, – пробормотала она, румянец залил бледные щеки. – Помнишь, я говорила?

– Собачница? – Слово вырвалось раньше, чем Рэм подумал, как это звучит.

Холодные глаза Сойки сузились, она помолчала, но все-таки улыбнулась:

– Ветеринар. Но да. Собачница.

– Вы как тут вообще оказались? – спросил Рэм и перевел взгляд на Варю.

Та смешалась:

– Бабушка твоя позвонила, я перепугалась и…

И замолчала, посмотрела на Сойку, мол, помоги. Да как тут поможешь? Рэм отвел глаза. За окном шумела липа, на скрипучем велосипеде по двору проехал соседский пацаненок лет семи – Павлик, кажется. Варя опустила горячую ладошку на локоть Рэма. Ничего не сказала. Слезы бритвой резанули по глазам. Только разреветься не хватало.

– Где мать, знаешь уже? – спросила Сойка.

– В третьей городской, – хрипло ответил Рэм, проморгался, тряхнул головой. – Надо ехать.

– Я отвезу, пошли.

– И я с вами! – подорвалась было Варя, но осела на табуретку, стоило Сойке покачать головой:

– С бабушкой останься, если проснется, дай валокордина. Капель тридцать. Запомнила?

Варя закивала, зачесанная на лоб прядь сбилась, оголяя ссадину. Для Рэма их ночная свора на лестнице выцвела, перестала иметь хоть какое-то значение. Но Варя несла на себе ее отметины. Еще ощущала боль, следы чужих прикосновений – злых и грязных. Человеческая память бывает избирательной. Из нее легко вытесняются вещи, утратившие актуальность. Тело помнит крепче. Оно вообще крепче.

Рэм поднялся с табуретки, вышел в коридор. Надо было помыться и переодеться, от футболки несло пóтом, от тела – страхом и полынью, но вдруг, пока он будет отмывать себя от прошедшей ночи, в больнице успеет случиться что-то непоправимое? Ведь оно обязательно произойдет. Может, уже произошло. Он еще ходит, думает, решает, а мамы уже нет. Совсем нет. Непоправимо нет. И не будет никогда.

Кажется, Рэм пошатнулся. Сойка оказалась рядом, схватила за предплечье, постояла рядом, дала отдышаться.

– Норм?

Она была до смешного строгой, почти равнодушной, но глаза ее выдавали – смотрели жалостливо, словно на избитого пса. Таким себя Рэм и почувствовал. Буркнул что-то, считай проскулил, мол, нормально все, стою, не падаю. Обувались в молчании. Варя застыла в дверях кухни и не сводила с них взгляда. Сойка вышла из квартиры первой, Рэм чуть замешкался, решая, брать ли с собой рюкзак. Пока вытаскивал из него свертки с одеждой, пропустил, как Варя подошла поближе, а когда распрямился, снова попал в ее объятия.

– Мне так жаль, Ром, как мне жаль… Ты не представляешь. Если бы я только могла… – Она горячо шептала ему в шею. – Как-то помочь… Им, тебе… Ром, если бы я могла.

– Ты помогаешь. – Рэм не знал, куда деть руки, и просто опустил их, не обнимая в ответ, но и не отталкивая. – Спасибо тебе. И Сойке твоей…

Варя тут же отстранилась, глянула через его плечо на дверь.

– Ты поезжай к маме, а я тут побуду, послежу… Поесть приготовлю, – пробормотала, раскрасневшись, волосы прилипли к влажным щекам.

– Да не надо. Я сам. – У него даже зубы свело от неловкости. – Ты домой иди. Тебя там потеряли, наверное.

– Я сказала бабушке, что у тебя буду. Она волнуется очень. Сама попросила приглядеть…

Рэм кивнул, попятился к двери. Надо было сказать что-то еще, поблагодарить, может, обнять в ответ, вышло только улыбнуться.

– Спасибо, Варь…

– Да ты что? Мне несложно! – вспыхнула она, потянулась, сжала мягкими пальчиками его запястье.

Дверь со скрипом открылась. В прихожую заглянула Сойка. Варя шарахнулась в сторону, по щекам поползли пятна.

– Пойдем, а то пробки будут.

По лестнице спускались в тишине. От стены медленно отходила штукатурка. На Сойкиной узкой спине можно было пересчитать все позвонки. От холки к пояснице. Все, что ниже, прятали потертые джинсы, широкие, не скрывающие худобу.

Рэм и считал, сверху вниз, будто на лифте спускаясь по острому позвоночнику к грубому ремню на бедрах. Сойка почувствовала его взгляд, обернулась, глядя через плечо. Рэм потупился, сам себе удивляясь: надо же, еще способен на интерес, пусть вялый, равнодушный почти, но интерес, и вообще может думать о чем-то, кроме алых брызг на беже обоев. Ведь может же. Атрофированная полынью душа привыкла к виду смерти. А к бусинам позвонков на узкой спине – нет. Странная правда жизни.

Машина стояла позади дома. Серый, потертый жизнью жигуль смотрел на мир забрызганными грязью фарами. Сойка деловито обтерла лобовое стекло рукавом, клацнула брелком, машина мигнула в ответ. Рэм упал на заднее сиденье, вытянул ноги. Голова тихонько гудела, но кружиться перестала. И то хлеб.

– Третья городская? – не оборачиваясь уточнила Сойка.

– Да.

– Если она в реанимации, тебя не пустят. – Но с места тронулась.

– Пустят, – пробормотал вполголоса Рэм и тут же отрубился.

Ему ничего не снилось, ничего не виделось и не слышалось. Он просто закрыл глаза, а открыл их на больничной парковке.

– Приехали, – констатировала Сойка. – Полтора часа в пробках убили, быстрее пешком.

Рэм потер лицо, пробуя собраться. Получилось плохо.

– Вода есть?

– Поищи сзади, была, кажется.

Теплая «Фанта» нашлась между сиденьем и дверцей. На вкус она оказалась отвратительной настолько, что Рэм окончательно проснулся.

– Тебе бы умыться. – Сойка смотрела на него через зеркало заднего вида. – На вот, салфеткой хоть оботрись. – Полезла в бардачок, достала упаковку.

Влажная ткань приятно холодила. Даже дышать легче стало.

– И жвачку возьми, только выплюнь на входе. – Сойка окинула его долгим взглядом. – Ладно, сойдет. Кошмар, конечно, но сойдет. Топай. – И улыбнулась легонько.

– Спасибо. – От внезапной приязни защекотало в горле. – Правда, спасибо… Ты – чудо… – Сбился, закашлялся, как дурак, в памяти мелькнули острые позвонки, уходящие за край ремня.

– Ага, хороший я парень Наташка, – хмыкнула Сойка. – Топай, говорю. Я тебя тут ждать буду.

На прощанье жигуль вспыхнул фарами, но Рэм этого уже не заметил. Он шагал по парковке к больничным дверям. С каждым шагом его покидали остатки спокойствия, появившегося было рядом с Сойкой.

Каждый шаг отдавал полынью. Из распахнутых дверей больницы ею не пахло, нет, – несло. Будто там находилось око полынной бури. Будто там, в пропитанных страхом коридорах, она росла особенно буйно и цвела изо всех сил, приветствуя всех, кто пришел сюда со своей болью, чтобы быть вынесенным из дверей к приземистому домику в самом дальнем углу больничного двора. Домику с лаконичной табличкой «Морг».

* * *

В реанимацию Рэма пустили без особых проблем. Он поднялся на третий этаж по лестнице с высокими, отбитыми по краям ступенями, купил в автомате бахилы, натянул, отыскал дверь, ведущую в отделение, нажал кнопку вызова медсестры. К нему вышла грузная женщина с удивительно худым лицом – кожа облепила череп, будто шапочка для душа, а все, что было ниже подбородка, начинало бугриться складками, упругими и многочисленными. Она подняла на Рэма бесконечно усталые глаза:

– Вы к кому?

– К Сидоренко.

– Не положено. – И потянула дверь на себя.

– Я от Зинаиды Олеговны.

Дверь распахнулась.

– Заходите. Левый бокс. – Протянула ему халат и шапочку. – Наденьте только.

Вокруг все было белым. Чуть желтоватым, чуть синеватым, но белым. Белый кафель пола и стен, белые кровати, их странно задранные спинки, их многочисленные рычаги и кнопки. Все эти шнуры, аппараты, тумбочки и столики. Даже нескончаемый писк был белым и холодным. Люди в белом сновали туда-сюда, переговаривались между собой, что-то писали в белых папках, наверное, белыми чернилами, перебирали пузырьки и ампулы в шкафах. Здесь не пахло ни страхом, ни полынью. Равнодушием скорее. Деловитостью. Покорностью белой судьбе.

Мама лежала на дальней койке у окна. Если бы не медсестра, тяжело плетущаяся следом, Рэм бы прошел мимо.

– Вот ваша, – сказала она и тут же развернулась, поспешила по своим делам.

Тело больше походило на мумию из учебника истории за пятый класс. Бинты скрывали лицо – вся левая сторона, от шеи ко лбу, через закрытый плотной повязкой глаз. Маму побрили – Рэм понял это по идеально круглой повязке, перехватывающей голову от лба к затылку. На виске повязка покраснела от крови, пропитавшей бинты. Рэм тут же отвел глаза.

Он смог разглядеть только правую щеку неживого синюшного цвета и дырочки там, где под бинтами оставался перебитый нос. В эти дырочки аккуратно просунули тонкие трубки. Трубки были повсюду. Целым пучком они торчали из катетера под ключицей, уходили под белое покрывало в тело, спрятанное за ним.

Мама дышала сама, тяжело и хрипло, медленно поднималась грудь, опускалась со свистом. Одна рука, загипсованная выше локтя, лежала вдоль тела, вторую отвели в сторону, к ней прицепили датчики. Они мигали и попискивали пронзительно и тревожно.

Все это Рэм успел рассмотреть, пока стоял за два шага до койки, не в силах заставить себя подойти. Мама не выглядела спящей, не выглядела живой. И мамой она не выглядела. Скорее учебным манекеном, попавшим в руки особенно старательным ученикам. Вон сколько бинтов не пожалели, все испробовали, на всем потренировались. Садитесь, четыре. Почему не пять? У вас бинт грязный, на виске, видите? Непорядок.

– Вы к Сидоренко? – спросил кто-то кого-то.

Мама сделала вдох. Покрывало приподнялось. Застыло. Мерно запищали датчики. Мама выдохнула. Покрывало опустилось. Писк. Писк. Писк. Никакого вдоха. Писк. Писк.

– Мама? – не позвал – подумал Рэм, на лбу каплями выступил пот.

Покрывало приподнялось. Датчики продолжили пищать.

– Она тяжелая, но стабильная, – проговорил кто-то, подойдя поближе. – Вы сын?

– Да. – Губы слиплись и потрескались, горло не желало пропускать слова, горело, будто натертое наждачкой.

– Вот, возьмите, тут вещи личные, просили передать родственникам.

Прохладный пластик скользнул в руку. Рэм опустил глаза. В пакете лежали порванная цепочка и крестик – короткая перекладина вымазана в крови.

– Это ее… Она не снимала. Можно… Надеть? – просипел Рэм, обращаясь к невидимому голосу.

– Не положено. В реанимации нельзя. – Кто-то помолчал, добавил вполголоса: – И цепочка порвана.

– Я починю!

Почему-то было очень важно, чтобы крестик оказался у мамы. Рэм не верил в Бога, да и мама верующей не была. Но цепочка всегда висела на шее. А крестик сжимали ее пальцы, когда отец размахнулся для удара. И в полынном небытии, и на самом деле.

– Все равно не разрешат, – вздохнул кто-то. – Ладно, оставьте, я попробую договориться.

Рэм протянул пакет, кто-то забрал его, и стало еще страшнее.

– Вы идите, а то сейчас обход будет, – продолжил кто-то. – Если что… вам позвонят.

От этого «позвонят» захотелось упасть на белоснежный холод кафеля, прижаться к нему лбом и тоненько завыть. Вместо этого Рэм рывком отвернулся от койки и зашагал из бокса к дверям. Кто-то шел следом, от него пахло лекарствами и почему-то вишней. Помог снять халат и шапочку, даже поправил капюшон на толстовке.

Дверь мягко закрылась за спиной. Уже на лестнице Рэм понял, что так и не подошел к койке. Лежащий на ней манекен не имел никакого отношения к маме, но даже ему, наверное, хотелось, чтобы кто-то прикоснулся к его неживому телу. Мертвенно-белому под защитой бинта. Синюшно-неживому без нее.

…Сойка ждала Рэма в машине. Глянула мельком, но ничего не спросила. Выехала с парковки, двинулась по проспекту к дому.

– Варька звонила, – сказала она, притормозив на светофоре. – К тебе пришел кто-то. Мужик какой-то. Сказал, во дворе подождет.

Рэм ее не расслышал, но дернул плечом, мол, понял, хорошо, спасибо, смотри на дорогу, на меня не смотри. Это я не реву, как последний дебил, это аллергия у меня. Говорят, полынь зацветает. Вот на нее, наверное.

Точно, на нее.

Кладбище для чужого паспорта

Дворник со станции стоял у подъезда, опершись на метлу. На нем была все та же оранжевая жилетка, слишком узкая для его груди, а кепку он снял и засунул в карман. Волосы под ней оказались редкими и слипшимися. Сойка прошла мимо, даже не глянув, а Рэм застыл в двух шагах.

– Пойдем, – сказал ему дворник.

И Рэм послушно кивнул. Бросил Сойке в спину:

– Мне тут надо уйти, будем на связи.

Та обернулась уже из темноты подъезда, зыркнула подозрительно, но уточнять не стала. Все-таки какая умница, а. Попросила:

– Не пропадай только, пожалуйста.

Рэм, может, и хотел бы не пропадать, но от него это, кажется, не зависело больше. Дворник как раз пересек двор двумя широченными шагами. Рэм поспешил за ним. Они перешли дорогу на красный, потом срезали путь через парк, где Рэм по вечерам привык слоняться, выглядывая потенциальных клиентов Лимончика. Их и сейчас можно было найти. Вон пацанчик в спортиках лежит на скамейке, то ли спит, то ли умер. Или компания помладше, класс восьмой, наверное, что-то оживленно пинает на поле. Может, мячик. Может, кошку. А может, и своего неудачливого приятеля.

– Сюда, – буркнул дворник, поводя плечами в сторону стройки. Там должен был вырасти медицинский центр. Или хотя бы поликлиника. Срок сдачи плавал третий год, а на месте будущего новейшего пункта оказания помощи гражданам старше восемнадцати лет разрастался мрачный недострой. Даже на пропускном пункте зияла пустота на месте охранника. Рэм прошел по скрипучему настилу. Стройка выглядела местом разрыва бомбы: повсюду валялся мусор, мешки с цементом и какой-то ржавеющий хлам, названия которого Рэм не знал. Серые бытовки, выстроенные для жизни рабочих, выглядели на этом фоне вполне приемлемо. Туда дворник и двинулся, дернул дверь ближайшей, согнулся напополам и протиснулся внутрь. Рэм последовал за ним. В бытовке было тесно. Стены, обклеенные вагонкой, раскладушка у одной стены, стол – с другой. И клеенка с выцветшими ромашками на нем.

– Садись, – все так же лаконично сказал дворник и, когда Рэм опустился на табуретку, попятился к выходу. – Жди.

Общался он короткими фразами, но совсем без акцента. И смотрел настороженно. Глаза поблескивали на темном лице. Он помялся на выходе и вывалился наружу. Хлопнула дверь. Рэм ожидал услышать щелчок замка, но запирать его дворник не стал. И правильно, куда он денется-то? Рэм сглотнул и попытался собраться.

Его мелко потряхивало, и пить хотелось нещадно. Но не воды. А такого, чтобы заглушить весь сегодняшний день. И вчерашний, и еще парочку предыдущих. Лежать на лавочке, как давешний парниша в спортиках, наблюдать за движением облаков по летним небесам. И никаких мыслей, никаких тревог. В ящике под рукомойником нашлись две бутылки. Одна из-под средства для мытья посуды. И вторая – с чем-то мутным, точно алкогольным. Рэм застыл, согнувшись, размышляя, за какую бы взяться. От бутылки со средством попахивало застывшим жиром и химозным лимончиком. От мутной – сивухой и будущим отравлением. Стоит или нет? Ослепнет или нет? Пофигу ли? Или не пофигу? Рэм присел на корточки рядом с ящиком, прислонился лбом к дверце.

– Кто-кто в теремочке живет? – раздалось по другую сторону двери, только не этой, а входной.

Скрипучий голос старика со станции было не перепутать. Рэм тут же вскочил, в спине опасно хрустнуло, но он даже не почувствовал, обернулся рывком. Опережая старика, в бытовку хлынула волна сухой горечи. Рэм хватанул ее ртом, закашлялся, но подавился кашлем, стоило двери распахнуться.

– Вот кто в невысоком живет, – осклабился старик, заходя внутрь. – Роман наш незабвенный. Ну здравствуй.

С собой старик принес пакет из «Пятерочки», из которого тут же были изъяты две пачки лапши, и пачку сигарет с неразборчивым предупреждением, кажется об инфаркте. Старик огладил ее, как родную, и водрузил на стол. Полюбовался немного, протиснулся мимо Рэма и щелкнул кнопкой чайника. Бытовка вздрогнула, загудел трансформатор. Рэм вжался спиной в угол стола. Старик был слишком близко, заполнял собой все пространство, и от каждого его движения Рэма все сильнее замораживало страхом. Отчаянно хотелось на воздух. Найти остатки товара и словить бэдтрип. Пускать себе слюни даже не на скамейке, а под ней. Вот бы, вот бы.

– Чего стоишь, – прикрикнул на него старик. – Помогай.

Дрожащими руками Рэм потянулся к пластиковым коробкам. В училище они втихую таскали лапшу из магазина и заваривали ее по ночам. Жрать хотелось постоянно – растущий организм, скудный паек, запрет на сладкое. Прямо как Рэм сейчас, они сыпали жгучую приправу, лили кипяток, а пока лапша набухала, жевали шоколадные батончики. Если денег хватало на сосиски, то ужин можно было считать царским. Правда, от него болели животы и утренний кросс давался с трудом, да только кого это волнует? Такими вечерами Рэму даже нравилась их курсантская жизнь. По крайней мере, все равны. И любому можно дать в лицо, если он начнет вести себя как придурок. А вот отцу нельзя. Было нельзя.

– Закрой! – прикрикнул старик, вырывая Рэма из воспоминаний. – Пар выпустишь.

И они оба нависли над пластиковыми коробками. Есть не хотелось, но запах острой лапши перекрывал полынную вонь, исходящую от старика, и щекотал ноздри. Рэм попытался вспомнить, когда он в последний раз ел. Не получилось.

– Всё носитесь, вопросики свои решаете, – откликнулся на его мысли старик. – А жрать за вас кто будет? То-то и оно. Я завсегда помню, дела делами, а пообедать не забывай.

Он вытянул указательный палец. Под кривым ногтем виднелась грязная полоса. Рэм отвернулся, но живот предательски свело. Старик мерзко крякнул и потер бороду. Сегодня она была у него аккуратной, причесанной даже. Только один седой волос смотрел в сторону, будто антенна. Хоть бери, вырывай и загадывай желание. Рэм представил, как он хватает волос и тянет на себя, а старик морщится от боли. Что бы Рэм загадал, окажись борода волшебной? Окончание бэдтрипа, например. Банальное и ясное желание: пусть все станет нормально. Делов-то, да?

Старик приподнял крышку, заглянул в коробочку. Облако пара ударило Рэму в лицо, и голову тут же повело, как от курева, которое старик принялся доставать из пачки.

– Ну чего, парень? – спросил он. – Ты у меня в должниках теперь ходишь.

«Началось», – понял Рэм и подобрался. Еще можно было рвануть из бытовки и побежать, старик бы его точно не догнал. Но уверенность в том, что старик найдет его, куда бы Рэм ни придумал спрятаться, была такой же крепкой, как химозный бульон из-под лапши. Сунешь палец – и разъест до кости.

– Чего с этим делать, не знаешь, да? – продолжал допытываться старик. – Ну я тебе сейчас вариантов подкину. А ты уж соглашайся или нет, дело твое. Но сначала оттрапезничаем.

И первым потянулся к пластиковой вилке. Рэм послушно повторил его движение и принялся засовывать в себя обжигающую лапшу. Она быстро наполнила рот и забила горло. Сил, чтобы сглотнуть как следует, не нашлось. Рэм попытался выплюнуть комок теста, в который лапша сбилась у него во рту, но от этого стало только хуже. «Я сейчас умру», – подумал он. Отстраненно и ясно, словно бы о ком-то другом. Старик внимательно наблюдал за его мучениями. И глаза у него стали блеклыми, будто посыпанными пылью. Он медленно протянул Рэму зажженную сигарету:

– Прикури.

Рэм отодвинулся от стола, попытался встать, но ноги не слушались. Из обожженного горла вырывался хрип. Если воздух в горло не проходил, то у вонючего сигаретного дыма шансов точно не было. Рэм согнулся, силясь прокашляться. Он ждал, что старик хлопнет его по спине, но тот повторил:

– Прикури.

Тело само собой распрямилось, рука потянулась к сигарете. Рэм затянулся, и дым легко прошел по свободному горлу – лапша растворилась в нем. Вместо распаленного перцем огня Рэм почувствовал обжигающую горечь. И ничего не стало.

…Рэм сидел на бортике ванны и смотрел в воду, доходящую до самых краев. На дне зыбко покачивались лоскуты потрескавшегося акрила. Давно нужно было вызвать мастера и обновить слой. Или выкорчевать старое корыто, а на его месте поставить душевую кабину. И бабке удобней залезать, и для новой стиральной машины место освободится. Да и плитку бы поменять, вон вся в желтых разводах, ее, наверное, еще при любимом бабкой Сталине клали. И плафон на светильнике пылью порос, лампочку меняли, а толку? Рэм старательно думал эти простые и понятные мысли, чтобы не думать о руке, погруженной в холодную воду до локтя.

На ней, то пульсируя, то затихая болью, красовалась татуировка. Тонкие и резные листы на плотном стебле. Красивая работа. Рэм, может, и сам бы додумался себе такую набить, вот только, как она оказалась на его запястье, он не помнил. От вчерашнего вечера в голове остались один только горький туман и отвратительное ощущение, что произошла какая-то большая гадость. Он где-то налажал. И так крупно, что не расхлебаешь. И даже куревом каким-то забористым не заслонишься. Сиди теперь, вспоминай, что же такое произошло, пока бабка ходит под дверью и ворчит:

– Рассиделся там, барчук какой. Вышел бы, бабушке помог…

– Чего надо сделать? – крикнул Рэм.

Бабка замялась, потопталась еще немного и ушла к себе. А Рэм остался. С обшарпанным дном ванны, горящей рукой и полынной вязью на коже.

– По-лын-ной, – по слогам повторил Рэм, и картинка в памяти начала обретать очертания.

Рэм вытащил руку из воды, прижал к себе, будто она уже была культей, и сполз на коврик. Тот пах жидкостью для мытья пола и, кажется, немного – кошачьей мочой. Рэм прислонился к нему щекой и зажмурился.

Старик курил и нес какую-то околесицу. Лапша стыла в коробке. Около бытовки кто-то ходил, но внутрь не заглядывал. Рэм давился дымом и горечью, слушал старика, но понимал через слово. Что-то про игру и желания, что-то про подарочки и загадки. Что-то про полынную темноту, через которую надо смотреть. И все это абсолютно всерьез. Рэм бы и хотел рассмеяться, но дым окутывал его, забивал легкие. Какой тут смех, не сдохнуть бы. И когда старик протянул ему руку и спросил:

– Ну что, малой, по рукам и домой валим? – Рэм уже был готов на все, лишь бы выбраться из чертовой бытовки. И даже мама в его голове не попросила не чертить. Наверное, понимала, что дело – труба. Так что Рэм схватил ладонь старика и сжал в своей. Тот рванул его на себя. И просипел в самое ухо, а может, Рэму это уже показалось:

– Три подарочка принесешь, мамку твою с того света достану. А не успеешь с вещицами этими, так будешь мне служить. Такой у нас расклад.

– Маму? – сипло выдавил из себя Рэм. – Маму вылечишь?

– Услышал наконец, – осклабился старик, затянулся еще. – Значит, по рукам. – И сжал их: свою и Рэма.

– Правда вылечишь? – через дым, заполнивший бытовку, прохрипел Рэм.

– Три подарочка, – напомнил ему старик. – И будет тебе исполнение желаньица твоего. Берешься?

– Берусь, – на последнем дыхании смог выдавить Рэм.

Старик хрипло рассмеялся, из его рта, из двух ноздрей, из ушей и глаз, сочился полынный дым. Рэм попятился бы, но старик крепко держал его за руку. Смех оглушал, дым жегся в легких и разъедал глаза.

– Повторяй, – приказал старик. – Я принесу Гусу три подарочка. За месяц справлюсь. Три подарочка. Гусу. Ну!

Рэм уже не мог говорить, но слова сами собой вывалились из омертвевшего рта, оставляя после себя липкий тошнотворный след. Кажется, Рэм отключился раньше, чем договорил. А что было потом, он не помнил. Ему снилось, как высокий и худой мужик в мясницком фартуке склоняется над ним с жужжащей машинкой, как другой, кажется, дворник в оранжевой жилетке, щурится и вытягивает руку Рэма, а тот проваливается в новые слои горького тумана и ничего не чувствует.

В себя Рэм пришел на бортике уже набранной ванны. Что за автопилот довел его домой и сколько времени ему на это понадобилось, узнать было не у кого. Но по утреннему топтанию бабки Рэм понял, что ночь он провел не дома. И веселой вечеринкой это было не назвать.

– Ты выйдешь или нет, ирод? – взвыла она за дверью.

Пришлось выходить. Рэм дернул слив, пригладил мокрой ладонью волосы, не решился смотреть в зеркало и вывалился в коридор. Бабка занимала бóльшую часть коридорчика и была набухшая, как грозовая туча. Подозрительно обнюхала Рэма, сморщилась.

– Траву, что ли, жег? – буркнула она. – Помылся бы, копченый весь.

Рэм пробормотал что-то и нырнул в свою комнату. Сгреб край футболки, принюхался. Несло дымом и полынью, словно он поджег заросший сорняками овраг и валялся в нем. Может, так и было. Как теперь разобраться? От дымной гари мигом затошнило. Рэм вылез из шмоток, откинул в дальний угол. Тощее тело в вечных ссадинах и синяках потряхивало. На запястье наливалась темнотой полынная ветка. Рэм набрал побольше воздуха и громко, по слогам высказал потолку все, что накопилось. Тут бы и мама не смогла укорить Рэма – черта он не упоминал.

Стало полегче.

А потом пиликнул телефон. Рэм нехотя выхватил его из груды скинутых шмоток. Подержал в руке. Написать могла Варя. А мог и Лимончик. И то, и то сообщение точно несло бы за собой лавину дополнительной коммуникации, сил на которую в Рэме не осталось. Швырнуть бы телефон в окно. Как раз там начала стучать мячом по площадке подростня. Пускай бы забрали себе. А вместе с ним и все проблемы Рэма. Телефон недовольно напомнил о непрочитанном. Рэм набрал воздуха в грудь и тыкнул в конвертик. Тот послушно развернулся в сообщение от номера, забитого в адресник лаконичным «Гус». Когда успел пополнить свои контакты таким знакомством, он не помнил, но от сочетания этих трех букв ощутимо несло полынным дымом.

«Снегом острым прямо в глаз – это раз» – было написано в сообщении. И для пущего эффекта приправлено тупым смайликом с высунутым языком. Рэм перечитал текст еще раз. И еще. Понятней не стало, спокойней тоже. Еще и бабка принялась тарабанить уже по двери в спальню. Рэм пошел открывать, на ходу вспомнил, что стоит голый, и натянул обратно все, что стаскивал.

– Чего тебе? – спросил он, выглядывая в коридор.

Бабка тяжело сопела. В руках она мяла тряпичную сумку и смотрела куда-то мимо Рэма.

– Ба Нин, чего надо-то?

– На вот, сходи к Степан Петровичу, принеси чего он там нам отложил. Звонил с утремца, а у меня ноги не ходют.

Сунула в руки Рэма сумку и пошла на кухню, тяжело опираясь на стену. Про родителей они так и не поговорили. Ни про маму, лежащую белым коконом в реанимации, ни про отца, которого скоро, наверное, будут хоронить, вот только знать об этом Рэму абсолютно не хотелось. Собственно, идти к Степану Петровичу – тоже. Но уж лучше так, чем вести с бабкой тяжелые разговоры.

Степан Петрович был сыном давнего бабкиного товарища. Товарищ с бабкой пришли на местный хладокомбинат еще после училища. Он обвалкой туш занимался, а бабка – фасовкой. Был к тому моменту товарищ этот женат, да и бабка уже родила дочку. Так что отношения там были чисто платонические, по крайней мере, так об этом Рэму рассказывала мама. Рэм не особо вникал, но раз в месяц сынок давно почившего товарища по старой родительской памяти передавал для бабки всякой снеди с хладокомбината. Не ясно было, легальная ли это поддержка ветераном труда от производства, или Степан Петрович пошел по стопам родителя и начал выносить колбасные изделия в штанинах своего рабочего комбинезона, но бабка этим гостинцам радовалась, так что Рэм ворчал, но ехал за ними шесть остановок, а потом еще перся через промзону.

– Ну пойду тогда, – бросил Рэм, вываливаясь в прихожую.

Из трельяжа на него смотрел кандидат на звание главного вампира района. А в мешках, что собрались у него под глазами, можно было не только бабкины гостинцы донести, но и пару девственниц складировать, не сильно заморачиваясь с их расчленением. Пока искал ключи, бабка скрывалась на кухне, а когда нашел наконец – аккуратно повешенными на крючок, чего сам Рэм никогда не делал, – то бабка выползла его провожать.

– Ты б не шатался до ночи, – попросила она, обтирая глаза кухонным полотенчиком. – Мамку бы проведал лучше…

Рэм сглотнул, кивнул неловко и бочком вывалился из квартиры. Лучше бы бабка ничего не говорила. Лучше бы делала вид, что ничего не случилось. Спряталась бы в деменции своей. Залегла бы спать на неделю. От ее слов в голове начало костно похрустывать. Может, это Рэм спал неудобно. А может, это мамины куриные косточки снова и снова ломались под тяжелым кулаком отца. Чтобы заглушить их, Рэм воткнул наушники, врубил погромче, чтобы голос солиста заполнил все полости в голове. Тот надрывался: I hate everything about you. Why do I love you? I hate everything about you. Why do I love you?[1] Хороший вопрос, что еще скажешь.

Под чужой крик легче было не издавать свой. Рэм пересек двор, увидел подъезжающий к остановке автобус, ускорился и запрыгнул в него. Внутри было душно и пахло вареной картошкой, которой бабка заставляла дышать Рэма, если тот простывал, пока маялся у нее в гостях. Рэм забился на дальнее сиденье, приоткрыл окно – все равно заявленный кондиционер не справлялся – и попытался сконцентрироваться на насущном.

Например, на свеженькой татуировке. На свету она стала ярче и выпуклей. Каждый листик выписан с особой тщательностью. Рэм прикинул, сколько был в отключке. Часов десять-двенадцать? Точно бы хватило, чтобы набить ее в порыве внезапного желания украсить этот прекрасный мир. Пока Рэм валялся в коматозе от плотного косячка. Что там такое курил этот дед? Или его тату-мастер с фартуком мясника и маниакальными наклонностями. И еще эсэмэска эта. Рэм открыл ее и перечитал: «Снегом острым прямо в глаз». Идиотизм какой-то. Но внутри смутно шелохнулось, словно бы во вчера, напрочь стертом из памяти, обсуждалось что-то похожее на тупые стишки. А что – не восстановить. Похмельная голова стала тяжелой, набилась стекловатой. В наушниках гремело уже на русском: «А эти ночи в Крыму теперь кому? Я, если встречу, потом передам ему»[2]. Рэм закрыл глаза и позволил себе просто ехать до нужной остановки.

После нее, правда, было еще идти и идти вдоль дороги, глотая пыль от проезжающих машин. Рэм поглубже засунул руки в карманы и пошел, пустая сумка хлопала его по бедру. Шаг-шлеп-шаг-шлеп. Только джинсовая ткань ощутимо терлась об запястье. И что там за трава такая? Небось та же самая, что дед курил.

– Полынь, – поправил он себя, чтобы хотя бы себе самому не врать.

Прикинуться, что все это тупые совпадения, хотелось до скрежета в висках. Но Рэм усвоил крепко: если чувствуешь, что где-то нагнетается пиздец, то все совпадения вокруг него – не совпадения, а красные флаги. Только в этот раз флаги были полынными.

Рэм дошел до проходной комбината в мрачном оцепенении. Кивнул стоящему в будке мужику, тот лениво окинул ответным взглядом, но подниматься и допрашивать, мол, чего тут шляешься вообще, не стал. На случай внезапной ретивости у Рэма был припасен номер телефона Степана Петровича, но обошлось. Он завернул с КПП в сторону серого одноэтажного корпуса, где решал свои логистические задачки бабкин благодетель.

Обычно идти за гостинцами было до жгучести стыдно. Будто на станции мелочовку просить. Или бутылки из урн выуживать для сдачи. Словно бы поездками на комбинат Рэм подписывался в собственной нужде и никчемности. Иногда он задумывался, как ловко сознание подменяет понятия. Вроде бы никчемность – это про работу на Лимончика. Но ее Рэм не стыдился. А забирать сосиски с истекающим сроком годности – да. Так что со Степаном Петровичем контакт проходил скомканно и сурово. Рэм заходил, молча жал ему руку, коротко благодарил, запихивал отданный ему пакет в бабкину сумку и отчаливал. Пара минут – и готово. Топай себе обратно с утяжелением по пылище к автобусу.

Но в этот раз Степан Петрович посмотрел на него удивленно, будто не ждал. Рэм задержался на пороге кабинета, подумал: «Может, так же молча свалить?» Но решил объясниться.

– Здрасте, бабушка Нина сказала, что мне к вам заехать надо…

– А, Рома, здравствуй-здравствуй… – Рукопожатие было коротким и сухим. – Думал, не приедешь, такая беда у вас.

– А вы откуда… – скривился Рэм.

– Так по телевидению же! Местные репортаж сделали. Твой папа, Рома, большой человек. Мы им все гордились…

Что отвечать, Рэм не знал. И кроме раздражения, ничего не чувствовал. Впрочем, оказалось, что злое молчание легко выдать за скорбное.

– Мы вам денег соберем, – наконец сказал Степан Петрович, поднимаясь из-за стола. – Семье вашей. Понимаю, сейчас деньгами надо помогать, а не продуктами. Похороны – дело недешевое. Но пока чем можем. – Он покачал головой. – Я позвоню, тебе соберут. Надо только в холодильный корпус подойти. Сориентируешься?

Рэм кивнул. Еще раз пожал протянутую ладонь.

– Бабушке мои соболезнования передай.

– Спасибо, – смог выдавить из себя Рэм и вышел.

Ни в какой корпус идти не хотелось. Похмелье отдавалось в самых неожиданных местах тела. Зудело за левым глазом, кололо в пояснице и нервно сокращало мышцы под коленной чашечкой. Надо было выпить остывшего чая и полежать в темноте. А не переться туда, где воняет мороженым фаршем. Но бабка ждала гостинцы, и Рэм двинулся через двор комбината к постройке, выкрашенной унылой синей краской. И чем ближе подходил, тем ощутимее становился холодок, пробегающий по спине. Вроде бы ничего странного. Огромная морозилка, чего ты хотел, Ромашка? Но ноги отказывались идти к эпицентру холодка, так и норовили завернуть к КПП, чтобы дать деру.

– Нет тебе, ба Нина, скоропортящихся сосисок на обед, а еще дочки и зятя. Да и внука такими темпами тоже скоро недосчитаешься, – попробовал отрепетировать речь перед бабкой Рэм, заткнулся и заставил себя приблизиться к высоченным воротам.

Дверь в них была поменьше, и кто-то ее уже приоткрыл. Видимо, Степан Петрович успел дозвониться, и Рэма теперь ждали. Он вдохнул поглубже, стукнул костяшками по двери и вошел. Внутри было темновато, особенно после безжалостно яркого дня снаружи.

– Есть кто? – спросил Рэм у темноты.

Тьма чуть рассеялась, предлагая разглядеть в себе еще одну дверь – тяжелее и больше, на этот раз плотно прикрытую. От нее холод расходился плотной волной. Рэм тут же продрог и мысленно поблагодарил бабку за грядущий гайморит, но отступать было бы глупо. Он пошел, размахивая перед собой руками, чтобы не впечататься в какую-нибудь забытую в предбаннике тушу. Обошлось. Рэм нащупал ледяную ручку двери холодильной камеры и потянул. Та издала пронзительный скрип, аж уши заболели. Рэм зажмурился и шагнул через высокий порожек, а когда открыл глаза, то сразу провалился в полынь.

Туман сочился из глаз рабочего. Тот шел под полозьями, на которых, будто пиджаки в ателье, висели коровьи туши. А выше них, прилепленные к самому потолку, висели еще и сосульки. Громадные и острые. Как на картинке про работу спелеологов, только с особенным мясным душком, какой бывает у водички, натекшей из морозилки. Наверное, мясным. Ничего, кроме полынного смрада, Рэм не чувствовал. Только видел, как рабочий в теплом комбинезоне с логотипом комбината на груди лавирует между тушами, а над ним скрипит и легонько покачивается от собственной тяжести монструозная сосулька. Или правильно сказать – сосуля? Из уважения к ее масштабам. Рэм хихикнул бы, но рот заполнила травяная горечь – сначала отплеваться, а потом уже ржать. Да и не с чего было. Одна из сосуль ожидаемо открепилась от своего родного местечка и полетела прямехонько на голову рабочего. Тот успел бы рвануть в сторону, но вместо этого остановился и посмотрел вверх. Прямо на летящее к нему ледяное острие. Рэма выкинуло из видения за секунду до того, как сосуля пропорола рабочему глаз, щеку, а может, и трахею. Рэм только сумел рассмотреть, как налился тревожным сиянием прямоугольник в грудном кармане комбинезона. Этот багровый отсвет был виден даже через ткань. Или Рэму только показалось это.

– Малой, ты чего? – спросил его живой пока рабочий и моргнул сразу двумя глазами одновременно. – Заблудился? Тут закрытая территория ващет.

Он смотрел на Рэма с недоверием. А вот туши покачивались вокруг него совершенно равнодушно. Рэм по-собачьи встряхнулся, скидывая с себя полынный морок. Хотел сказать, мол, я от Степана Петровича, за гостинцами бабке моей, вам позвонить должны были. Но мужик нахмурился и пошел на него, отталкивая рукой туши. Сосульки наблюдали за ним сверху, будто решая, которая упадет. Рэм уже не чувствовал холода, но и тела своего тоже. Он стал одним только напряженным зрительным узлом, как у какой-нибудь миноги, готовой впиться в жертву хищной своей присоской, чтобы неделю-другую пить ее, всячески терзая. Рэм узнал про эту гадость на уроке биологии и долго рассматривал картинку в учебнике. Минога была отвратительной не то змеей, не то червем. С множеством зубастых присосок. В двенадцать лет глаз не отвести.

Как от рабочего, идущего под скрипящими сосульками. Рэм сразу узнал ту, что упадет. Полынным чутьем своим выцепил, кожей почувствовал, как она вибрирует, предвкушая полет. Рабочий тоже напрягся, застыл, глядя пока еще на Рэма, но уже не озабоченно, а испуганно. Нужно было оттащить его. Но тело осталось стоять. И страх в нем сменился жадным любопытством. Упадет или нет? А как упадет? Прямо в глаз вопьется? А дальше что? Будет кричать? А кровь брызнет? А до Рэма долетит? Нужно только, чтобы как в видении. Почему-то очень важно было повторить все так, как показала полынь.

– Сосуля! – крикнул Рэм.

Мужик остановился и поднял голову. Сосулька оторвалась.

А дальше будто пленку сорвало, и она с треском завертелась на катушке. Мужик сначала упал на колени, потом завалился на пол. Одна его рука еще пыталась скрести цементный пол, а вторая уже лежала смирно. Рэм попятился к двери, но движение получилось слабым. В горле еще щекотало: дурацкое «сосуля», крикнутое высоко и нелепо. Бабка про такое говорила «дать петуха». Рэм помотал головой, закрыл глаза и открыл глаза. Мужик продолжал лежать на боку, из глаза его торчала сосулька. Как в дурацком фильме, который смотришь только по укурке поздно ночью, пока подъедаешь запасы печенья, а оно крошится под пальцами, и это ужасно смешно.

Сейчас смешно не было. Рэм постоял, закрыв глаза. Нужно было звать на помощь. Или валить по-тихому. Или пульс у бедолаги проверить, хотя Рэм точно знал, что пульса уже нет – в этом полынь никогда не ошибалась. Вот и теперь через тьму под веками она дышала на Рэма сухой горечью. Рэм всмотрелся в темноту. Вопреки уверенности, в ней что-то пульсировало. Красное и яркое, как сигарета, зажженная на крыльце среди ночи. Рэм открыл глаза, сияние исчезло. Закрыл снова – вот оно. А в его пульсации было что-то манящее. Будто мерцание в ритме Морзе. СОС. Сюда очень скоренько, Ромушка. Скоренько очень сюда.

И Рэм пошел. Прямо с закрытыми глазами через всю эту полынную вонь. Шарил руками перед собой, как слепой, но полынь вела его крепко – ни разу не оступился, не врезался в мясные туши, резво нашел теплого еще мужика с сосулькой в глазу и даже липкую застежку в нагрудном кармане ловко расклеил. Но стоило просунуть в нее пальцы, как голову понесло, как на каруселях, что поутру идут в подарок каждому, перебравшему вечером. Рэма бы вытошнило, да было нечем. Он сглотнул горькую слюну и открыл наконец глаза. Застывшее лицо мужика выражало удивление. От этой жизни он, очевидно, ожидал много чего, но не смерть от замерзшей воды в глазу.

«Снегом острым прямо в глаз – это раз», – раздался в голове скрипучий голос. Рэм отмахнулся бы от него, вот только пальцы нащупали в чужом кармане тонкую книжицу паспорта. И от одного это прикосновения сразу стало так мучительно и хорошо во всем теле, что Рэм застонал через стиснутые зубы. Попятился, как был, полусогнутый, и рванул к воротам. Снаружи было так оглушающе светло, что Рэм заслонил лицо локтем. Он шагал через территорию завода, а в руках у него наливался могильным холодом паспорт. Может, их тоже хоронят? На секретном кладбище, в маленьких плоских гробиках. Заберите свидетельство о смерти, сдайте нам паспорт, мы его должны со всеми почестями… Интересно, кто разбирается с отцовскими документами? Кто-то же разбирается? Или все замерли в ожидании, когда сын почившего наконец соберется с мыслями и начнет уже вести себя как взрослый. Мыслей хватило, чтобы быстрым шагом пересечь двор и оказаться по другую сторону КПП.

Там уже стояла вишневая тачка с приветственно открытой пассажирской дверцей. В нее Рэм и упал, прижимая к груди чужой паспорт.

Черное на красном

Машина пахла вишней. Не воздух в ней, не вонючка, прилепленная на лобовое, нет. Вся машина пахла вишней. Сочной, июльской, в капельках воды. После вони перемороженного мяса запах этот показался Рэму подарком. «Подарочком», – проскрипел у него в голове голос старика. Во вспотевших ладонях обложка паспорта стала липкой и скользкой. Рэм осторожно расцепил пальцы одной руки и вытер их об обивку сиденья.

– Ты поаккуратней там, – прикрикнули на него с водительского сиденья.

И Рэм наконец присмотрелся, кто его, собственно, везет: красный бомбер, темные короткие волосы, кольца серебряные на каждом пальце. Рэм попытался сесть ровнее.

– Куда едем? – спросил он, добавляя в голос расслабленную ленцу, но вышло не очень.

– Да ты уже приехал, я гляжу. – Легкий смешок. – Первый, что ли, у тебя?

– Кто? – переспросил Рэм, но паспорт стиснул покрепче.

Девушка коротко обернулась, поджала губы.

– Добытчик, – бросила она. – Не переживай, отбирать не стану, что нашел, то твое.

– Куда мы едем? – с нажимом повторил Рэм.

Они как раз покинули черту города и двинули по трассе в сторону Москвы.

– У Гуса приемный пункт недалеко, пристегнись только.

И задала такой вираж, обгоняя впереди идущую «приору», что Рэм завалился на бок. Пришлось пристегиваться. Пока он возился, девушка включила музыку: гитары, бубнящий голос, неровный ритм, словом, типичное модное инди. Рэм скривился. Девушка будто услышала и сделала громче. Рэм полез в карман, достал наушники и врубил в телефоне рандомный выбор трека. Заиграл совсем уж олдскул, зато такой, что в носу тут же закололо.

Ровный бег моей судьбы,

Ночь, печаль и блеск души,

Лунный свет и майский дождь

В небесах[3].

Рэм откинулся на кресле и затих, только пальцы продолжали сжимать паспорт мужика, оставшегося на полу в холодильном цехе. Думать о нем не хотелось, но в темноте под веками он лежал себе и молчал, никуда не девался. Не думай про меня, Ромка, не вспоминай. Свидимся когда, обсудим эту твою холодность, так сказать. На заре как раз. Рэм выдернул наушники. Они повисли в руке как две мертвые гадюки. Даже шипели похоже.

– Дэт-метал, что ли? – насмешливо поинтересовалась девушка.

Не ответить было бы глупо, так что Рэм буркнул:

– Да старье. «На заре». Была такая группа…

– «Альянс», да. Папа слушал, когда я мелкая была. – Помолчала, перестраиваясь в правый ряд. – А тебе не кажется, что это очень… Ну, полынная, короче, песня?

– В смысле?

Рэм свернул проигрыватель, спрятал наушники. Все одной рукой, вторая продолжала крепко держаться за паспорт. Девушка замялась, просигналила кому-то, потом все-таки ответила:

– Ну, голоса эти, что зовут. Заря опять же. Как-то туманно все, не знаю. – Она взлохматила волосы. Пожала плечами, ткань куртки захрустела от движения. – Хотя мне теперь все кажется про нас. Смысл какой-то ищу, короче, в балагане этом. А ты?

Пока Рэм думал, как бы слиться с разговора, они свернули к ряду складских ангаров. Иногда Рэм привозил сюда товар. Иногда забирал его отсюда. Но в целом местечко было не самое живописное. Девушка зарулила к подъездным воротам крайнего здания и заглушила мотор. Обернулась на Рэма. Глаза у нее были темные и чуть раскосые.

– Значит, смысл ты не ищешь? Только подарочки?

Прозвучало осуждающе, и Рэм привычно скривил губы:

– Один вот нашел. Не жалуюсь. Показывай давай, куда его девать теперь.

Она хмыкнула, протянула ладонь:

– Можешь мне отдать, я отнесу.

Рэм фыркнул, толкнул дверцу и выбрался наружу. День был сухой и жаркий. Ветер носил по двору у ангара пыль и пакет из «Пятерочки». Чуть дальше была остановка, так что до города Рэм мог добраться самостоятельно, но сначала стоило разобраться с чертовым паспортом. Мама тяжело вздохнула в голове Рэма, тот дернул плечом и пошел к ангару. Почти сразу за спиной раздались поспешные шаги.

– Да стой ты!

Пришлось остановиться и подождать.

– Сейчас зайдешь, там сортировка хлама всякого, а у стены баки стоят. – Она остановилась шагах в двух, обхватила себя за локти. – Нужно положить во второй. На нем еще стикер идиотский, ты поймешь.

Рэм чувствовал ее страх. Как зябко она куталась в куртку, хотя на улице стояла жара. Как перебирала тонкими ногами в гольфах, натянутых до колен. И как по коже выше колен разбегались острые мурашки и прятались под подолом короткой джинсовой юбки. Рэм с трудом отвел от них взгляд.

– Пойду, – зачем-то сказал он.

– Я тут подожду! – крикнула она ему в спину.

Рэм не обернулся, но дышать стало чуть легче. Правда, недолго. Стоило дернуть ворота склада и пробраться внутрь, как сердце начало стучать гулко и дробно. Склад был похож на холодильный ангар, вот только пахло в нем не замороженным мясом, а полынью. Запах наполнял все помещение от бетонного пола до высоченного потолка. И люди, потрошащие гигантские черные пакеты, двигались медленно и тяжело, будто барахтались в травяной горечи, как в жиже. Их было немного, человек десять-пятнадцать. Женщины и мужчины, серые спортивные костюмы, синие перчатки, изможденные лица – или это так сгущал тени острый технический свет из прожекторов на потолочных балках.

На Рэма внимания никто не обратил, тот, впрочем, и не претендовал. Воровато огляделся и потащил тяжелые ноги к бакам. Отсчитал второй от ворот, присмотрелся к его хищной пасти, приоткрытой из-за криво засунутого сапога. Каблук зацепился и не давал дверце закрыть приемный отсек. Рэм хотел протолкнуть его, но за спиной раздался встревоженный гул.

– Отошел быстро! – гаркнули откуда-то со стороны, и Рэм послушно отпрянул.

От группы работников отделился один – широкоплечий и коренастый мужик с блестящей лысиной, – рванул к Рэму и отпихнул его от бака.

– Куда чужое лапаешь? – прогрохотал он. – Свое суй, чужое не трогай.

А сам потянулся и пропихнул сапог глубже в бак.

– А теперь, значит, можно? – на последнем усилии, чтобы не зареветь, набычился Рэм.

– Вот это видел? Я же не дебил, голыми руками. – Мужик сжал ручищу в перчатке в кулак и сунул Рэму под нос. – Сдавай что принес и вали отсюда, утырок.

Можно было впрячься в разборку, но мужик уже развернулся и пошел к остальным, притихшим у мешков. Так что Рэм остался с меткой утырка и чужим паспортом в руках. Паспорт он сунул в бак, а утырка унес с собой.

Вынырнуть из полынного полумрака ангара было приятно до озноба. Пыльная жара снаружи сразу показалась райским зноем, не хватало только кокоса с трубочкой. Вместо него у дверей продолжала топтаться та, что Рэма сюда доставила. А могла бы и свалить, никто ее не держал. И от этого Рэму стало еще веселее. Девушка как раз подкуривала новую сигаретку и напряженно смотрела в его сторону.

– Рэм, – наконец решил представиться он, обтер руку об джинсы и застыл так, протягивая ладонь.

– Даша.

Ее ладонь была холодной и чуть влажной. А пальчики маленькие, будто у хомячка. Рэм осторожно сжал их и отпустил. Даша зажала сигарету между зубами, достала из кармана пачку – тонкие, коричневые, вишневые, наверное, – предложила Рэму. Тот вытащил одну, прикурил от протянутой зажигалки. Дальше стояли молча. Только выдыхали вишневый дым, чтобы отогнать от себя полынную горечь, тянущуюся от ангара. Потом сигареты закончились, и делать стало нечего. Только расходиться.

– Получилось? – спросила Даша, наклонилась и подтянула гольфы повыше.

У Рэма от этого чуть свело живот. Он неловко дернулся и закивал, типа получилось, делов-то.

– Наклейку видел?

Глаза Даша подвела жирным черным карандашом, и волосы у нее были черные, и куртка эта хрустящая. Не вид, а заявление о собственной независимости. Но при этом она почему-то выглядела абсолютно беззащитной. Или Рэму захотелось так подумать.

– Не успел, меня прораб местный прогнал…

– Не прораб, а служка, – поправила его Даша.

– Что?

– Неважно. – Она кинула быстрый взгляд на ворота ангара. – Там, короче, наклейка на баке. Кощей такой рисованный, сидит на сундуке с золотом. Понял? Чахнет типа.

Рэм не понял, но ухмыльнулся.

– Ну как Гус над подарочками… – понизила голос Даша, посмотрела разочарованно. – Забей, короче.

И сразу потеряла к Рэму всякий интерес. Застегнула куртку повыше, нахохлилась и пошла к машине. Догонять ее Рэм не стал. К остановке как раз подходил автобус, готовый довезти его к другому автобусу, который мог привезти его к вокзалу, откуда уже был шанс сесть на маршрутку до дома. Рэм достал наушники, но решил больше не доверять рандомному выбору песни, а сразу поставил старый альбом Linkin Park – их задорной злости должно было хватить, чтобы пережить дорогу.

Но стоило песне заиграть, как ее прервал оглушительный сигнал эсэмэс. Рэм как раз уселся на боковое сиденье автобуса и начал искать мелочь на проезд. Монетки посыпались на пол, сидящая рядом тетка неодобрительно покачала головой в платке – и зачем он ей нужен в такую жару? Рэм заставил себя сначала методично собрать монеты и всыпать их в ладонь контролера, а только потом посмотрел сообщение. От кого оно, Рэм чувствовал кожей: она будто стала тоньше и высохла до ломкости, двинешься резко – и порвется.

«Плоть живая, но мертва – это два» – возвестило сообщение от Гуса.

Рэм сглотнул горькую слюну и засунул телефон поглубже в карман. Хотелось есть и выпить. На вокзале Рэм зашел в продуктовый, купил пачку чипсов со вкусом краба и банку энергетика. Подумал немного и взял длинную сосисочную связку, чтобы у бабки не возникло лишних вопросов. Так что в последнем автобусе от него несло как от заправского работника комбината: химозным пойлом, дешевой колбасой и ароматизатором «Крабовые изделия». Дышал Рэм через рот, чтобы самого не затошнило, и выпал на остановке рядом с домом окончательно вымокший. У подъезда его ждала Варя, покручивая в пальцах висюльки, которыми заканчивалась полосатая накидка из тех, что берут с собой на пляж, чтобы не сгореть. Правда, прятались под ней синяки.

– Ты где ходишь? – спросила она хмуро.

– А ты чего тут торчишь? – цыкнул Рэм и потащил Варю в подъезд. – Сейчас Лимончику доложат, костей не соберем.

Варя сбросила с себя его руку.

– Пусть попробуют. – Она вытащила из кармана баллончик. – Я теперь ученая, разберусь.

– И откуда такая радость?

– Сойка дала. Думаешь, не справлюсь?

Рэм пожал плечами. На языке краб и полынь смешались в затейливый коктейль. Его хотелось из себя выблевать. Или как минимум почистить зубы. Но Варя перегородила лестницу и смотрела строго:

– Ты к маме когда поедешь?

– Вчера был. – Рэм отвел глаза, чтобы ничего в них позорно не блеснуло.

– А к отцу?

Горло перехватило. Рэм сплюнул на ступеньку. Варя брезгливо отступила, но не ушла.

– Он, я думаю, в посетителях уже не нуждается.

– Рома… – на выдохе протянула Варя, заговорила мягче. – Это все очень сложно… Невыносимо даже. Но кроме тебя, заняться похоронами некому, я же правильно понимаю?

Обмякшее тело отца, кровь из разбитого виска мамы. Повешенный на стул пиджак. Злость вспыхнула в Рэме, обжигая щеки.

– Пусть служивые занимаются. Они ему семья были, а не я.

Варя сдавленно охнула, но давать ей время на ответ Рэм не стал. Обогнул ее, чиркнул рукой со свежей татуировкой по стене, но боли не почувствовал и рванул к двери. Боль догнала уже в прихожей. Рванула, как пружина, – не увернуться. Рэм прижался лбом к зеркалу в трельяже. Подышал. В запотевшем зеркале его отражения тонули, как в полынном тумане.

– Ромка, ты? – Бабкин голос выдрал его из созерцания. – Че там на заводе случилось? Звонят, кричат. Помер там кто-то? Ты не видал?

Количество вопросов определенно превышало возможности на них отвечать. Рэм оттолкнулся от трельяжа, посмотрел на бабку. Нос у нее был красный, точно рыдала все время, что Рэм шатался по полынным своим делишкам. Нужно было соврать.

– Не пошел я, баб Нин, – сказал он, деловито скидывая кроссовки. – Там жарища адовая, меня послали в холодильник их, я б помер туда тащиться. Да и тухлое у них все, нафиг надо. Забил, короче. Чего у них там потом было, не знаю. Домой поехал.

– А в пакете чего? – подозрительно спросила бабка и шмыгнула.

– Да зашел в магаз на остановке, прикупил тебе сосисок свежих, – вывернулся Рэм и протянул бабке пакет.

Она послушно взяла и поковыляла на кухню. «Врешь как дышишь», – говорил отец, когда Рэм придумывал небылицы, только бы уйти от наказания. Выходит, в чем-то он был прав. Рэм ополоснул лицо над раковиной, не пересекаясь взглядом с отражением, дополз до дивана и рухнул в его продавленное нутро. Сразу стало темно, пыльно и тихо. Рэм заснул раньше, чем успел подумать, что засыпает.

Полынный туман тянулся из тройного зеркала в прихожей. Он затапливал пол, заполнял щели у старых плинтусов, огибал ножки мебели и забивался в каждую трещинку, каждую выемку, каждый скол. Вот в тумане утонули бабкины уличные тапки. Вот вспыхнула и исчезла опрокинутая лампа на длинной ножке – кажется, это Рэм пришел с тусовки пьяный и пытался удержаться на ней, как на соломинке. Но не вышло. Пока он обдумывал судьбу – свою и лампы, – туман достиг его дивана и начал нагнетаться, как веселящий газ в шарике, купленном малышней у таких же, как Лимончик. Или как Рэм.

– Баб Нин! – хотел позвать Рэм, чтобы бабка прогнала туман, но голоса не было.

Рэм попытался перевернуться, но не было тела. Были только страх и четкое понимание: когда туман поднимется вровень с диваном, то все закончится. Совсем все. Навсегда. И это было в целом не самое страшное из возможного. Рэм хмыкнул от неожиданности этой мысли и внезапно проснулся. Мокрый от пота и абсолютно измочаленный. Над ним склонилось жалостливое лицо бабки.

– Стонал, окаянный, – сказала она и шлепнула ему на лоб мокрую тряпку. – Измучился совсем. Ну спи-спи…

Завоняло вчерашним супом и котовьим лотком, хотя ни кота, ни лотка в доме не было. Рэм дождался, пока бабка выйдет, и с отвращением стянул с себя мерзкую тряпку. Решил полежать еще немного с закрытыми глазами. Побалансировать между сном и явью, чтобы и в полынный сон не упасть, но и жизнь эту не жить.

Но балансировать ему не дали. Телефон в кармане зажужжал, Рэм принял звонок, не разлепляя глаз. Плохих новостей он больше не боялся.

– Да?

– Дрыхнешь там? – Голос был смутно знакомый. – Варя сказала, что ты хамишь и скрываешься. Соберись давай, не дело это. Отца надо похоронить.

Интонации были такие, будто говорящая пыталась достучаться до сообразительного, но шкодливого пса. Сойка, понял Рэм. Только ее опеки не хватало для полного счастья.

«Да пошла ты», – хотел сказать, но сказал другое:

– Если я хоть раз еще его увижу, сам сдохну.

Сойка помолчала. Ответила коротко:

– Тогда сейчас вали к матери, а с похоронами попробуем разобраться вместе.

«Да что к ней ехать? Она же умерла уже почти», – хотел сказать, но сказал другое:

– Спасибо тебе…

– Сочтемся. – Сойка первой положила трубку.

Рэм рывком поднялся, понюхал себя под мышками – воняло знатно. Пришлось рыться в шкафу, чтобы найти что-то посвежее. Татуировка на запястье пульсировала в такт каждому движению. Не больно, но с напоминанием. Так что Рэм выбрал мятую рубашку. Хоть жара на улице никуда не делась, зато метка перед глазами мелькать не будет.

– Метка, – повторил Рэм, застегивая пуговицы. – Меченый, значит. Зашибись.

По мясному запаху, расползающемуся в квартире, было понятно, что бабка сварила сосиски и теперь их ест. Рэм решил не мешать. Проскользнул, схватил кроссовки и босиком выскочил в подъезд.

– Эт куда ты, а? – запалила его бабка, голос слабо доносился из кухни.

– Маму проведаю, – ответил Рэм, с удивлением отмечая, что в этот раз не соврал.

…Вот только к маме его не пустили. Замученная до бесцветности медсестра глянула сурово, буркнула что-то типа «часы закончились» и захлопнула перед Рэмом дверь реанимации. Он потоптался немного на этаже, но вокруг тревожно попахивало полынью, и Рэм спустился по лестнице к выходу. На улице запах рассеивался, но не до конца. Будто бы горечь исходила от здания, насквозь пропитавшегося духом смерти. Хотелось перекрыть его чем-то еще более вонючим. Сигаретным дымом, например. А что? Очень похоже. Тоже про траву. Тоже про смерть.

Рэм повел носом, унюхивая через полынь табак, и пошел по следу. Больничная курилка скрывалась в нише за главным зданием. Там кучковались сотрудники в медицинских формах и парочка постояльцев в пижамах. Присоединяться к одной из стаек Рэму не захотелось, и он просто встал в отдалении, нащупал пачку в кармане. Можно было не прикуривать, дым стоял настолько плотный, что его хватило бы, чтобы дознуться никотином. Так Рэм и остался стоять, глубоко вдыхая чужой дым.

– Дать сигаретку? – раздалось откуда-то сбоку неожиданно настолько, что Рэм вздрогнул.

Даша рассмеялась чуть хрипловато. Рэм сразу ее узнал, хотя без красной куртки и вишневой машины она растеряла цвет и стала походить на медсестру из реанимации. А может, дело было в таком же форменном костюме, невнятном и блеклом, как небо в феврале.

– Ты чего здесь? – спросила Даша, не дождавшись, что он сориентируется по сигареткам.

– К маме приехал.

– Так часы закончились.

Да, с бесцветной теткой из реанимации они точно были одной крови. Рэм пожал плечами, взял протянутую сигарету и затянулся сладким дымом. Даша наблюдала за ним с закушенной губой.

– Вот слушай, – начала она. – Вишня же лучше всего перебивает полынную вонь, да? Или мне кажется?

Рэм затянулся еще раз. Подержал в себе дым. Ягодная сладость заполнила рот, гортань и легкие. И полыни просто не осталось места. Только затошнило слегка.

– Работает, – улыбнулся он через дым.

Даша присмотрелась к нему, чуть сощурившись. Убрала за ухо короткую темную прядку.

– Губа перебита была? Или порез какой-то?

Улыбаться тут же перехотелось. Засвербело в горле. Даже в губе кольнуло, хотя шрам был уже старый и удар тот вспоминать не хотелось. Может, только мысль, что кулак, его раздавший, теперь лежит абсолютно неживой в морге, а скоро и вовсе будет закопан со всем остальным телом.

– Отец раздал на память, вот теперь ношу, – бросил Рэм, развернулся и пошел к выходу из больничной территории.

Почти сразу за ним раздались поспешные шаги. Губы сами собой растянулись в улыбке. Ну как растянулись – скривились, получается. Рэм на ходу выкинул сигарету, в урну не попал и ускорил шаг. Даша догнала его на повороте. Вцепилась в локоть. Мимо прошла старушка в лиловой шляпке и глянула неодобрительно. Небось в ее время за такое поведение распутных девиц сажали на горох.

– Дарья Викторовна! – прошелестела старушка, и локоть снова стал свободен. – А вы карточки заполнили? Все? А мою? Где бы можно было полюбопытствовать, так сказать, результаты наших изысканий?

– Часы закончились! – отмахнулась Даша и потащила Рэма по тротуару к парковке.

– Что это значит вообще? Про часы эти? – недовольно спросил он, усаживаясь на пассажирское сиденье в знакомой уже вишневой тачке. – Один ответ на все какой-то.

– Значит, смена моя закончилась и плевать мне на карточки, результаты и вот это все, – ответила Даша и через голову потянула с себя форменную футболку.

Рэм мгновенно перевел взгляд на сколотую дверцу бардачка. Даша заметила и фыркнула:

– Стеснительный какой. Не боись, я эту гадость синтетическую на голое тело не надеваю.

Теперь она сидела в коротком топике на тонких лямках. Смотрела вопросительно:

– Жрать хочешь? Я умираю просто, поехали в «Мак»?

В горле еще щекотал тошнотой дух сосисок, да и ехать надо было домой, а не куда-то еще. Разбираться с отцовскими похоронами, обдумывать дебильные загадки, может, в церковь сходить, чем черт не шутит. Под мамин вздох Рэм потер лицо ладонями:

– Только ты угощаешь.

– Без проблем, – хмыкнула Даша.

Ехали в молчании, из динамиков доносился легкий эмбиент. И Даша шипела на красные светофоры. Ее движения были резкие и точные, а кожа светлая до голубизны. На ней особенно ярко выделялась полынная вязь вокруг запястья. Даша почувствовала взгляд, встряхнула руку, будто муху отогнала.

– Эскизик у деда так себе, – сказала она. – Если бы можно было выбрать, я бы повеселее травку набила.

– Да, веселья как-то не хватает. – Рэм заставил свой голос звучать ровно и расслабленно, но внутри у него царапалось что-то пугающее или испуганное, так сразу и не понять. – А ты давно уже? Ну, вот этим вот занимаешься?

– Подарочки для Гуса ищу? – Даша резво заложила поворот. – Ну, какое-то время. Застряла на второй загадке, хоть убейся, не получается ничего найти. А ты?

– А я вот только начал.

– И уже первый подарочек принес? Мощь!

Рэм пожал плечами. Светский тон их беседы искривлял реальность. Вроде бы он едет с симпатичной новой знакомой перекусить чизбургером да картошкой по-деревенски. Им бы говорить ерунду: про новый альбом какой-нибудь инди-группы, повышение стоимости того самого чизбургера и кратчайший путь к заработку первого миллиона до тридцати. А они трут за абсолютно инфернальную чепуху и делают вид, будто так и надо.

– Я тоже не могу привыкнуть, что все это реально, – поняла его молчание Даша. – Иногда хочется встать посреди улицы и расхохотаться, чтобы вот до слез.

– Если посреди улицы, то скорую вызовут.

Даша хмыкнула:

– Не самый худший вариант, наши веселый коктейльчик вколют, сразу успокоишься.

– А кстати, что в скорых от нервов колют?

– Ну… – протянула Даша, паркуясь у входа в кафешку. – Там смесь, скорее всего. Чтобы не дергался, чтобы в припадок не упал. И седативного сверху. Короче, очухаешься часа через четыре минимум.

– Звучит заманчиво.

– Прости, с собой не ношу. Так что обойдемся двойным макфлурри с соленой карамелью.

Глаза у нее были веселые и отчаянные одновременно. От них в Рэме что-то ухнуло и покатилось вниз. Да и черт бы с ним.

Они сидели за столиком под тентом, и столик этот качался сразу на две корявые ножки. Даша свернула пачку салфеток в валик и подсунула под одну. Теперь на столик можно было опереться локтями и как-то невзначай приближаться лицом к лицу другого. Чем Рэм и занялся, посасывая через трубочку водянистый сок.

– Давай блиц, – предложила Даша, махом откусывая от чизбургера добрую половину, пожевала и продолжила: – Я тебе задаю вопросы, а ты не задумываясь отвечаешь.

– Давай, – хмыкнул Рэм, отправляя в рот полоску картошки в сырном соусе.

– Супер. Продолжи фразу: «От меня можно ждать чего угодно, когда я…»

Рэм пожевал, подбирая слова. Даша смотрела на него, закусив губу.

– Не думай, отвечай! – напомнила она.

– Окей… – Рэм откашлялся, чтобы еще чуть потянуть время. – Наверное, когда злюсь. Да, когда я злюсь, ну, по-настоящему злюсь, то теряю берега.

Сказал, как из воды вынырнул. А Даша все так же смотрела и кусала губу, словно размышляла о чем-то забавном, но обидном и вслух не говорила.

– Хорошо-о-о, – протянула она. – А если бы ты был фруктом, то каким?

Она издевалась, это было видно, но Рэм не мог отвести от нее глаз. Как она сидела, облокотившись на столик, а лямка топика съехала с плеча. Как макфлурри в стаканчике таял, и она облизывала ложку и морщилась от сладости. Как она закусывала губу и смотрела ему прямо в глаза.

– Киви, – буркнул он.

Даша фыркнула, зачерпнула мороженое и отправила в рот.

– Потому что волосатое?

– У тебя зубы не отвалятся от такой сладищи? – вопросом на вопрос ответил Рэм.

– Эй! Это я вопросы задаю, договорились же!

Рядом сидела подростня и разливала по стаканам из-под колы что-то отдаленно напоминающее вискарь. На Дашу они косились с любопытством, а на Рэма – с откровенным уважением. Он даже приосанился.

– Ну так что? Почему киви?

– Потому что сразу и клубника, и яблоко. Вкусное, короче.

Даша задумчиво покачала головой. Но ответ приняла. Сунула ломтик картошки в мороженое и отправила в рот. С такими предпочтениями во вкусах точно не станешь осуждать любителей киви.

– Ну допустим. А первое воспоминание у тебя какое?

Отец берет Рэма на руки и несет через комнату. Мир огромный, потолок как небо, пол – лава, руки отца сильные и крепкие, где-то позади мама просит не уронить ребенка, отец хекает и делает выпад-обманку, на секунду крохотное сердце Рэма замирает от ужаса падения, но отец тут же ловит его, и вместо плача раздается хохот. Сначала отцовский, потом Рэма, а потом и мамы.

– Как по телику «Лебединое озеро» показывали, – ответил Рэм и шумно всосал в себя еще сока.

– А ты уже родился тогда?

– Вообще нет, но помню как сейчас.

Даша рассмеялась, запрокинув голову. Шея у нее была тонкая, с синими венками, проступающими через кожу. Абсолютно беззащитная шея. Даже во рту пересохло, как у вампира из дебильного кинца. Там еще кожа почему-то светилась.

– Знаешь, где искать второй подарочек? – оборвав смех, спросила Даша, и язык во рту у Рэма окончательно прилип к небу. Пришлось залиться соком в два глотка.

– Плоть живая, но мертва, – театрально продекламировал Рэм, но Даша не улыбнулась. – Без понятия, что это значит.

Полезла в сумку, достала пачку. Курить на террасе «Мака» не разрешалось, но останавливать ее Рэм не стал. Смотрел, как от зажигалки начинает тлеть кончик сигареты.

– А у меня знаешь какое первое воспоминание? – спросила Даша, выдыхая дым ему в лицо.

Рэм покачал головой. Ерничать не хотелось.

– Как я маминых таблеток наглоталась. Мне года четыре было, она вышла с соседкой покурить и оставила на столе пузырек. Я подумала, что там аскорбинка. Страсть как их любила. Ну и выжрала, сколько успела. Жара, короче.

Рэм представил, как маленькая версия Даши сначала глотает желтые таблеточки, а потом давится пеной и бьется в судорогах под столом, и его самого затошнило.

– И как? Успели откачать?

Даша приподняла бровь:

– Нет, умерла. Теперь вот шляюсь в призрачном обличии за всяческими тормозами, учу их жизни.

Затушила сигарету об угол стола, смахнула мусор в пакет. И решительно поднялась:

– Пойдем, мой юный падаван, поищем будущих мертвяков. Вдруг повезет?

Машину они бросили на стоянке, а сами двинули в сторону центра. Рэм шел по разделительной линии между пешеходной и велосипедной дорожками. Подошвы скрипели, звук был похож на скрип, с которым мама листала глянцевые журналы, пока ждала очереди Рэма к стоматологу.

– Так тупо, конечно, – заметила Даша. – Как собачонка потерянная ходишь, в лица всем заглядываешь. Дайте мне, пожалуйста, дяденька, немножко вашей смерти.

Рэм хмыкнул, больше наблюдая, как она завязывает рубашку на бедрах, чем слушая. С ним творилась какая-то ерунда. Из головы стремительно пропали все терзания, даже образ мамы в белом коконе реанимации отодвинулся в сторону. На первый план вышла полоска голого живота над медицинскими шароварами. Даша подвернула штанины и стала похожа на подружку рэпера из нулевых.

– А ты замечала, что от мужиков чаще полынью несет?

Даша пожала плечами:

– Ну, мужчины вообще активнее мрут. И вот так… Ну, ты понял, да? Полынно.

Машина, выскочившая из-за поворота, упавшая сосулька, тело сына, впечатывающее твой лоб в угол стула. Рэм шаркнул подошвой по разделительной линии, от скрипа свело зубы.

– Ну, вы себя вообще беречь не особо привыкли, – заметила Даша. – Идешь вот по велодорожке, как к себе домой.

Когда она улыбалась, то на переносице кожа собиралась в складочки. Хотелось провести по ним пальцем. Рэм засунул руку поглубже в карман. Дорожка пружинила под ногами. Но навстречу и правда ехал велосипедист. Аккуратного вида мужчина в джинсах и рубашке, с рюкзаком за спиной.

Рэм посторонился, чтобы дать ему дорогу, мужчина легонько кивнул ему, типа спасибо, парень, хороший день, хороший я, хороший ты. Глаза у мужчины были светлые. Кажется, серо-голубые.

Туман начал сочиться из них, будто слезы, и пополз к Рэму. Тот вдохнул его раньше, чем понял, что происходит. Горечь была знакомой, травяной и оглушающей, дышать ей было все так же невыносимо. Но Рэм попробовал. И тут же оказался в лесу – подмосковном, прозрачном почти, с поросшими мхом стволами деревьев, названий которых Рэм не знал, но решил, что это осины.

Там, где типа-осины расступались, образовывая полукруглую проплешину, валялся знакомый велосипед. Мужчина стоял чуть в стороне по колено в осоке спиной к Рэму, раскинув руки, и медленно опускался на колени. Каким опрятным и собранным был, таким и остался. Только рюкзак отложил в сторону, и тот теперь лежал в корнях типа-осины, чуть приоткрытый. Рэм сделал еще один вдох, и мужчина, словно дождавшись этого, упал лицом вперед. Кажется, под ним тошнотворно чавкнуло. «Болото», – подумал Рэм, задыхаясь от полынной горечи. Последним, что он увидел, был клок волос, выглядывающий из расстегнутого рюкзака.

– Тво-о-о-о-ою же мать, – выдохнул он, когда сумел откашляться.

Даша сидела на корточках рядом с ним. Подавала воду из маленькой бутылки, сочувственно гладила по спине. Сам Рэм валялся на пешеходной дорожке, услужливо оставив велосипедную любителям загородных приключений.

– Вставай, а то к нам прицепятся, – озабоченно сказала Даша, помогая ему подняться.

Вместе они доковыляли к машине. Ноги Рэма почти не слушались, всё норовили подогнуться в самых неожиданных суставах, но Даша держала его неожиданно крепко.

– Да отпусти, я сам, – попытался вырваться Рэм.

– Не дергайся, не таких еще в невменозе таскаю, – отмахнулась она. – Расскажи лучше, чего там было?

– Чушь какая-то, – признался Рэм. – Мужик этот, велосипедист который, на болоте каком-то. Просто взял и упал.

– Сердце, наверное. – Даша привалила его к столбу. – Стоишь? Молодец.

Пока она возилась с дверцами машины, Рэм старался продышаться. Легкие слиплись от полынного тумана.

– Попробуй вдыхать носом, а выдыхать ртом. Прям шумно так, – подсказала Даша. – Иногда кроет этой гадостью, будто хлорки надышался. Хотя кто ж знает, из чего она состоит. Может, как раз из хлорки.

Поддерживать светскую беседу сил не было. Так что Рэм уперся руками в колени и начал дышать. Полегчало стремительно. Не зря мама мечтала, что Рэм станет врачом. Очень удобно держать под рукой медработника.

– Ехать сможешь? Или еще постоим? – спросила Даша, выглядывая из водительского окошка.

Рэм оторвался от столба, качнулся, но устоял. Дотащился до машины и упал на сиденье. Даша смотрела на него с жалостью:

– Тебя всегда так? Ну, от видений?

Он слабо покачал головой.

– Там просто хрень какая-то была, и мне так страшно стало, капец, – признался он.

– Хрень? – переспросила Даша, выруливая со стоянки.

– Клок волос из рюкзака, – выдохнул Рэм и зажмурился.

– Чего-о-о? – Даша даже притормозила.

– Не знаю, не успел рассмотреть. – От пережатых век в темноте расползались красные пятна. – Этот на колени упал и лицом в осоку завалился. А рюкзак его у дерева лежал. Открытый. Ну, из него волосы и торчали.

Рэм приоткрыл один глаз, Даша задумчиво чесала подбородок.

– Вдруг он кого-то убил, голову отрезал и в рюкзак себе сунул? – выпалил Рэм, понимая, что удержать это в себе не сможет.

– Шанс, конечно, есть. Но куда вероятнее, что мужик этот вез в рюкзаке парик. Как думаешь?

Рэм открыл второй глаз. Уставился на Дашу, та с трудом сдерживала смех. И при этом стала искристая, как газировка на просвет.

– Иногда банан – это просто банан, – заключила Даша.

И Рэм ей поверил. По дороге они горланили самые тупые песни из плейлиста, который Даша так и назвала: тупые песни. Там была группа «Стрелки», «Лошадка», очень напористая «Ориентация Север» и даже «Мальчик-бродяга», слова из которого Рэм достал с самой дальней полки сознания.

– Вот это соляк! – одобрила Даша. – Но живешь ты в сраной глуши.

– Не я, а моя бабушка, – поправил Рэм, с тоской вглядываясь в знакомые улицы.

Они почти приехали. Нужно было поблагодарить внезапную попутчицу за заботу и поддержку, вылезти из машины и свалить подальше, потому что ждать, что Даша сама погонит его, было невыносимо.

– Слушай, – начала она, тормозя у подъезда, – мне надо ехать обратно…

И Рэм сжался, как в ожидании удара. Даже в щеке закололо. Было понятно, что Даша скажет дальше: было круто, но дальше давай сам, пока-пока. Рэм схватился за ручку двери, толкнул.

– Да, я понял, было круто, спасибо, что помогла, дальше ты сама, я сам, без проблем, – речитативом выпалил он, вываливаясь наружу.

Он успел дойти до крыльца, почти не чувствуя ног, когда раздался гневный сигнал. Она даже вдавила клаксон одной рукой, а вторую требовательно высунула из открытого окна.

– Ты нормальный вообще? – спросила она, когда Рэм вернулся, не веря до конца, что это происходит. – Вся эта избегающая херня не для меня, понял? Давай номерами обменяемся.

Никогда еще Рэм не вбивал циферки с такой внимательностью. И дважды дал проверить – правильно ли? И пустил вызов, чтобы точно не ошибиться.

– Завтра у меня смена часов до семи, а потом можем поохотиться, – перед тем как поднять стекло, сказала Даша. – Будь на связи, полынник.

Бахчевые на обочине

Первым, что Рэм заметил, оказавшись дома, был огромный кошачий лоток цвета яичного желтка. Причем не того яйца, которое покупаешь по акции в магазине, приходишь домой, а вся скорлупа в помете и перьях. А того, что продается в фермерских магазинах поштучно и немного светится изнутри. Короче, такой насыщенный желтый, что в животе начинает урчать.

– Это зачем тут? – спросил Рэм пустой коридор, ведущий на кухню.

На кухне сразу смолкли голоса и звяканье посуды.

– Ба! – требовательно позвал Рэм, вынимая ноги из кроссовок.

Но на зов откликнулась не бабка, а что-то маленькое и пушистое. Оно нерешительно появилось в дверном проеме и уставилось на Рэма круглыми глазищами.

– Привет, – мысленно смиряясь с новым соседом, проговорил Рэм и присел на корточки. – И как тебя зовут?

– Не придумали пока, – следом из кухни выглянула Варя. – Ты не ругайся только, пожалуйста.

– А должен? Могу начать.

Рэм осторожно провел пальцем по белоснежному боку котенка, тот мигом затарахтел.

– Бабушка Нина сказала, что будешь, да.

Варя улыбалась, но глаза у нее были влажными, точно плакала, а теперь старается себя не выдать. Рэм отвернулся и принялся гладить котенка уже всей ладонью, но тот энтузиазма не разделил – вывернулся, куснул острыми зубками и ускакал в кухню.

– Откуда такой? – спросил Рэм, поднимаясь.

– Сойка принесла.

Теперь они стояли почти вплотную в узком коридоре, забитом вещами, и Рэм, кажется, чувствовал, как в Варе бьется сердце. И пахло от нее фиалковым мылом и цитрусовыми духами. Никакой полыни. Никаких наспех проглоченных таблеток. Никакой смерти. Рэм потянулся и обнял ее, сам не зная почему, и тут же испугался: Варя оцепенела в его руках. Судорожно втянула воздух. Нужно было отпустить, но Рэм стоял, прижавшись лицом к ее волосам. Варя постояла так немного. Выдохнула медленно и тяжело. Но обмякла. Обвила Рэма руками, прижалась так, что хрустнули ребра.

– Я своим еще не сказала, – зашептала она, – но на выходных буду съезжать. Не могу тут… Тошно.

– К тебе прицепились опять? – тут же ощетинился Рэм, но Варя его оборвала:

– Нет, никто не цеплялся. Просто тошно. И давно пора было.

Рэм пожал плечами. Он был бы уже не против перестать обниматься, но Варя стиснула его еще сильнее. Пришлось стоять.

– Меня Сойка к себе позвала, – выпалила Варя. – Она в области открыла собачий приют, предлагает ей помогать. – Помолчала и отстранилась на вытянутых руках. – Думаю, я соглашусь. Вот.

Глаза у нее стали еще мокрее. Совсем отчаянные. Она будто ждала, что Рэм начнет ее отговаривать. Но он не начал.

– Обязательно соглашайся, Варь, – сказал он. – И уезжай. Тебе тут делать абсолютно нечего. А с Сойкой вам будет хорошо.

Варя уже улыбалась. И щеки у нее стали румяные. В кухне тонко мяучил котенок, бабка отвечала ему что-то скрипучим голосом.

– Я пойду, – шепнула Варя. – Ты следи только, чтобы она котенка со стола не кормила.

– А чем тогда?

Варя негодующе цыкнула:

– Кормом, дурень. Я на первое время принесла. Но надо закупиться. Справишься?

Денег, что Рэм упер у отца, могло хватить на несколько лет безбедной котовьей жизни, так что Рэм кивнул. Дождался, пока Варя победит застежки на сандалиях, и закрыл за ней дверь. Даже прощальный поцелуй в щеку выдержал. От внезапной близости теперь стало неловко. И зачем только он полез обниматься. Нормально же общались, нет, теперь придется каждый раз обниматься при встрече. И это минимум. Пока ворчал, глянул в трельяж. Оттуда на Рэма глядело триединое изображение довольной улыбки. Он молча показал себе тройному средний палец и заглянул в кухню.

Бабка как раз нарезала сосиску на мельчайшие кусочки. А тот, кого нельзя было кормить со стола, вертелся на этом самом столе, то и дело норовя попасть под нож. Мешать такой идиллии не хотелось. Рэм тихонько отступил в темноту коридора, прошел по половицам так, чтобы ни одна не выдала его скрипом, и закрылся в комнате. Нужно было подумать.

Рэм уселся на подоконник, прижал лоб к коленям. В голову тут же полезла вишневая ерундистика, сладкая и томительная, Рэм отмел ее усилием воли и сам подивился, что воля эта в нем взялась. Отец постоянно говорил, что сын у него бесхребетный. Кажется, не прав ты был, папочка. Кажется, без хребта теперь ты сам. И без всего другого. Пепел к пеплу, все дела. Или таких, как он, не кремируют? Патриархально предают земле под стоны рыдающих жен. Правда, жен этих у отца тоже не было. А хотя кто знает, чем там папочка занимался, пока отсутствовал дома? Рэм чувствовал, как его несет. И горечь першит в горле, и хочется впечатать кулак в стену. Вот только стены в бабкином доме были старые и крепкие, а кулак у Рэма пусть и молодой, но хрупкий.

Думать стоило о другом. Рэм обхватил татуированное запястье пальцами другой руки и тихонько взвыл от боли. Помогло. Лишнее из головы стремительно выдуло. Рэм достал из кармана телефон. Текст не изменился.

– Плоть живая, но мертва, – пробормотал Рэм, зажмурившись.

Что за тупость эти загадочки? И почему бы просто не удалить сообщение? Мало ли сумасшедших рассылают всякую хрень чужим людям? Мало ли маньяков манипулируют людьми в сложных жизненных ситуациях? Рэм же в самой что ни на есть такой. Вот его и притащило к орбите какого-то великовозрастного психа. Что стоит заблокировать его и забыть? От этой мысли перехватило дыхание, будто кто-то ледяной рукой сжал горло изнутри. Старыми холодными пальцами с грязью под ногтями.

Рэм швырнул телефон на диван и уставился в окно. Пацанва там лениво перекидывалась мячиком. На лавке сидели соседки со второго этажа и о чем-то ожесточенно спорили. Наверное, в телевизоре снова кто-то оказался не прав. День угасал, превращаясь в летние сумерки, ленивые и длинные. В такие хочется есть арбуз столовой ложкой и мазать комариные укусы мазью «Доктор Мом», а не размышлять о ходячих покойниках. Как минимум арбузом Рэм мог себя обеспечить.

Развал бахчевых начинался через два дома. Вечно хмурые, но очень деловые мужики в майках-алкоголичках и трениках таскали арбузы из фуры на прилавки и обратно, отрезали спелые ломти от контрольных экземпляров и приглашали попробовать каждого, кто замедлял шаг.

Рэм знал, что между тем, что выдают на пробу, и тем, что можно купить, длинная дорога селекции, но в этот раз надеялся выбрать и унести домой самый спелый арбуз. Стучал по ним, прислушивался, пытаясь вспомнить: должен ли стук отдавать глухим или звонким? Взвешивал на руке, рассматривал желтые вмятины на полосатых боках. Смуглые продавцы наблюдали за ним со сдержанным интересом.

– А вон тот покажите, пожалуйста, – сказал он, чтобы не выглядеть совсем уж потерянным.

Мужик с самыми волосатыми плечами, что когда-либо видел Рэм, потянулся и вытащил из горы одинаковых арбузов точно такой же.

– Этот? – спросил он, ухмыляясь.

Рэм кивнул.

– Этот не надо, брат, этот не бери, – сказал мужик, подкидывая на ладони увесистый шар. – Этот стух уже, давно лежал, жарко лежал, дохлый уже.

– А так и не скажешь, – задумчиво проговорил Рэм. – Вроде вполне живенький…

Мужик хекнул, вытащил из-за прилавка гигантский нож, замахнулся и отсек от арбуза добрую треть. Внутри тот оказался бурым, почти коричневым. Запахло гнилью.

«Плоть живая, но мертва», – шепнуло Рэму на ухо маминым голосом.

Сказать такое можно было и про арбуз, про нее саму. И в целом много про кого. Некоторых Рэм собственноручно толкал к подобной неоднозначности состояний. Он вытащил из кармана смятую пятисотку и положил перед мужиком.

– Спасибо. – И пошел к гаражам, начинавшимся через дорогу.

– Эй, брат! А арбуз? – всполошился мужик.

Но Рэм уже не обернулся, только пятерней помахал, мол, сочтемся еще, бывай.

Обычно с клиентами, как называл их Лимончик, встречи назначались в глубине парка. Сразу за спортивной площадкой, на которой старательно пыхтели приверженцы здорового образа жизни, стоял печальный недострой. Здание с пустыми окнами было задумано как кафешка, но вместо гранд латте с лавандовым сиропом эндорфины здесь получали совсем другим путем.

Вход в недострой закрывал фанерный лист, приколоченный с двух углов. Рэм привычным движением отодвинул фанеру и проскользнул внутрь. Пахнуло прокисшим пивасом. Из пустой рамки окна лился поток солнечного света, но его не хватало, чтобы расшевелить сырой полумрак по углам. Рэм огляделся. Внутри никого не было. Только за перевернутым столом копошилась парочка голубей. Обычно Рэм приходил сюда в сумерках, рассовывал пакетики по нычкам, отмеченным в памяти красными точками. Лимончик заставлял заучивать их, когда брал к себе новенького. Рэма он сразу поставил в недострой. Хотя были места и попроще: старый бассейн, горка в школьном дворе и трухлявое дерево у заправки при выезде из города.

– Ты, короче, будешь у нас парковый пацан, – хохотнул Лимончик, выдавая Рэму первую партию. – До тебя там другой мой кореш был, но сдулся, ты по его стопам не иди.

И ощерился так, будто бы Рэм уже проштрафился. Но он послушно отработал целый сезон. И на второй вышел без единого косяка. А теперь топчется по загаженному полу с пустыми карманами и не знает, зачем, собственно, сюда приперся.

Пока бежал, перескакивая дороги перед сигналящими машинами, даже в груди покалывало от предвкушения. Знал, что в недострое его ждет еще один будущий мертвец. Чуйка налилась горячим, пульсировала где-то под кадыком. Нужно было только поспешить. Перехватить того, кто уже мертв, пусть и ходит еще, и дышит. Плевать. Он сам себе выписал свидетельство о смерти, когда набрал заветный номер в мессенджере и отправил боту команду /start. Лимончик очень гордился автоматизацией бизнеса. Вот как удобно. Никаких личных контактов. Один задает команду, другой выдвигается на точку. А тут его Рэм и перехватит, заберет вещицу, отнесет в пункт приема, и до маминого чудесного воскрешения останется всего ничего. Но, видимо, не так быстро. Никто и не говорил, что вещицы сами собой прыгнут ему в руки.

От разочарования во рту стало кисло, будто бы он лизнул ржавую качелю. Рэм сплюнул под ноги. И двинулся к выходу, но фанера на двери предупредительно скрипнула. Рэм сорвался с места раньше, чем успел испугаться. Пересек зал и нырнул в соседнюю комнатку, похожую на чулан для швабры. Ничего объемнее там не помещалось. Рэм втянул живот и затих, а снаружи уже вовсю топтали и сопели.

– Короче, вот сюда пихай, понял?

Этот шамкающий голос было не перепутать. И мерзкие причмокивания между словами. Так говорят, когда язык то и дело выскальзывает изо рта, не находя преграду в виде зубов. Так говорят деды, вынувшие вставную челюсть. Но что делать дедам в недострое, зассанном местными подростками? Нечего им тут делать. А вот Цынге вполне себе резон припереться. Так что стой и не дыши, Ромочка, если не хочешь прилечь на оплеванный пол с проломленной башкой.

– А если найдет кто-то? – чуть заикаясь спросил второй голос, его Рэм не узнал.

– Кто?

– Ну чужой кто-нибудь. Не тот, кто заказал.

– А с хера ли сюда кому-то лезть? – Цынга начинал злиться.

– Не знаю, – тут же пошел на попятную этот второй.

– Вот не знаешь если, то завали. – Цынга шумно харкнул и вдруг подозрительно зашептал: – Или ты сам забрать хочешь? У Лимончика стырить, да? Да, сопля крашеная?

Второй пискнул что-то невразумительное. Раздался шлепок, как если ладонью бьют о бритый затылок. В половину силы, скорее в воспитательных целях. Рэм вжался спиной в холодную стену. Слушать чужие разборки было почти так же стремно, как участвовать в них.

– Говори, гнида, товар стырить решил?

– Ты чего? – залепетал второй. – Не надо, я же просто! Спросил просто! Вдруг пропадет, чего делать тогда?

– С Лимончиком из своего кармана рассчитываться будешь, понял? – рыкнул Цынга. – Вали давай отсюда.

И второй тут же ломанулся к выходу. А Цынга остался – Рэм слышал, как он сопит и шастает по залу. От точки у окна, где выдвигался третий слева кирпич, к точке у дальнего угла, там нужно было раскопать строительный мусор и найти пустую пачку сигарет. Всего в недострое таких точек было семь. Рэм помнил каждую на ощупь. Мог найти их с закрытыми глазами, с похмелья или в самом разгаре пьянки, когда Серый шел за добавкой, а Рэм успевал добежать через парк, чтобы очередному торчку было с чего начать утро. Если вдуматься, то эта разваливающаяся коробка из трухлявого кирпича была местом силы. Значимости. Принадлежности даже. Какая работа, такое и место для ее выполнения, Ромочка. Для такого мама тебя и родила.

Пока Рэм осознавал собственную ничтожность, стараясь не дышать, Цынга обошел все точки и закурил, стоя у окна. Рэм видел его тень – вытянутую и косую. Несло дешевым куревом: Цынга сосал настолько вонючие сигареты, что Лимончик запрещал ему дымить рядом с собой, за что Рэм был Лимончику благодарен. Но тут пришлось терпеть.

В носу тут же начало щекотать. Рэм потер переносицу. Не помогло. Цынга бросил окурок на пол – длинная тень руки совершила движение от тела и обратно к нему, – закурил еще одну. Рэм закрыл лицо руками, чтобы дым не проник в ноздри, но не помогало. «Сейчас чихну, – понял Рэм. – Как в идиотском фильме». Стало смешно и щекотно. Рэм запрокинул голову, оглушительно чихнул и расхохотался. Терять все равно уже было нечего.

Цынга в один прыжок оказался прямо перед Рэмом. У того даже глаза заслезились. Пришлось утереть их рукавом, пока лысый и чешуйчатый Цынга соображал, кто это прячется в подведомственной ему локации.

– Ты! – наконец разобрался он и схватил Рэма за футболку, рванул к себе. – Сука!

Набор слов у него был ограничен, так что в ход сразу пошли действия. Одной рукой Цынга притянул Рэма поближе, а другой впечатался ему в скулу. Лицо обожгло, и тут же горячо запульсировало в глазу. Рэм попытался выбраться, но Цынга держал крепко.

– Толик тебя трогать запретил, – задумчиво проговорил Цынга, облизывая губы. – Но ему же не расскажет никто. Ты же не расскажешь?

На лбу у Цынги наливался синим след от решетки, хоть в крестики-нолики начинай играть. Рэм задержал на синяке взгляд и тут же получил тычок кулаком под ребра. Боль разлилась в животе, как раскаленная ртуть, Рэм взвыл бы, но дыхание перехватило. Цынга разжал руку, и Рэм повалился ему под ноги. Свернулся, пряча голову за локтями. Цынга пнул его тяжелым ботинком, попал по колену. Пока Рэм скулил, ощупывая сустав, Цынга наклонился к нему и выдохнул:

– Убью суку.

От него пахло нечищеными зубами, чесноком и травой. Но не полынной, а той, что торговали за «Пятерочкой» на площади ребята Лимончика, чуть помладше Цынги, чуть потупее Рэма.

– Убью, – повторил Цынга, присаживаясь на корточки. – Кишки вытащу и бабке твоей на окно навешаю.

Рэм рванул отчаянно и быстро, насколько позволило охваченное болью тело. Повалил Цынгу и навис над ним. На его тупое шелушащееся лицо закапала кровь из разбитой скулы Рэма, и того замутило от ее вида. Захотелось отползти, спрятаться в углу и никогда больше не попадать в плохие компании. «Поздно, Ромочка», – вздохнула в голове мама. Рэм обхватил шею Цынги двумя руками и сжал. Тот закряхтел, выпучив бесцветные глазищи.

– Посмотри на меня хорошенько, – процедил Рэм. – Толик меня не зря боится, понял?

И надавил чуть сильнее.

– Я тебя насквозь вижу, мразь. – Рэм наклонился поближе и проговорил прямо в грязное ухо Цынги: – Знаю, как ты сдохнешь и когда. Когда вы все сдохнете.

Отстранился, нажал посильнее, под пальцами хрустнули хрящи в горле Цынги. Тот смотрел как завороженный, в глаз ему попала чужая кровь, и весь белок налился ею. Рэма замутило. Он разжал пальцы и скатился с Цынги. Поднялся, с трудом сдерживая стон. Голова кружилась так, что вместо одного ползущего Цынги по полу ползли двое. Рэм оперся на стену и пошел к выходу, завешенному фанерой.

Снаружи все так же светило солнце. Со спортивной площадки доносился легкий биток. Мимо пронесся парниша на самокате. Рэм медленно двинулся по дорожке, занимая все внимание исключительно ходьбой. Он бы побежал, но под ребрами собиралась горячая боль. От нее ноги становились мягкими, а к горлу поднималась желчь. Рэм насчитал восемьдесят три шага, когда добрался до ближайшей скамейки и осторожно на нее опустился. Перед глазами собралась муть, и ее не выходило сморгнуть, как кровь в глазу Цынги. Рэм достал из кармана телефон, поднес к лицу и уставился на экран, не понимая, что делать дальше. Посидел так, потом шумно выдохнул и все-таки нашел в списке контактов Дашу.

Она ответила на третий гудок, голос был сонным:

– Да?

– Привет, это Рэм.

– Рэм?

– Рэм.

Поговорили, блин. Нужно было класть трубку и тащиться к дому. А может, вызвать скорую прямо отсюда. Или попросить сердобольных мамочек с колясками – вон ходят целым выводком и посматривают на него с подозрением. В трубке тем временем зашуршало. Скрипнуло что-то похожее на пружину в матрасе.

– Я вообще-то сплю, у меня смена ранняя.

– Я тут вляпался, – выдавил он. – Не знаю, кому еще позвонить.

Он врал. Позвонить можно было Варе. Та примчалась бы, не разбирая дороги. Еще и подружку свою бойкую привела бы. Но голос Даши тут же смягчился:

– Ты где сейчас?

– В Клину. Ну, куда ты меня подвозила. В парке сижу на лавочке.

– А случилось чего? – кажется, Даша закурила и выдохнула дым в сторону от трубки.

– За вещицей поперся, думал – найду, а словил кулаком в ребра. Кажется, сломались.

Дышать и правда было тяжело. И каждый вдох разносился по телу раскаленной ртутью.

– Так езжай в травмпункт.

– Объясняться придется. Заявление заставят писать. А время идет… Может, ты меня сама подлатаешь?

Даша помолчала, раздумывая.

– Ладно, минут через сорок буду, – сказала она наконец. – Дождешься?

Рэм кивнул, будто бы Даша могла видеть. Но ей хватило.

– Тогда кидай мне геотег. И не дергайся особо. А то легкое порвешь.

Дожидался он, развалившись на лавочке. Опытным путем было обнаружено, что дышать получается только короткими и неглубокими вдохами, при этом важно распластать тело по горизонтальной поверхности, но не лечь, а упираться плечами во что-то вертикальное. Короче, лавочка подошла идеально, и Рэм принял решение игнорировать проходящих мимо пенсионерок, которые сидеть с ним рядом не желали, зато всячески фыркали, проходя мимо.

– Ага, – сказала Даша, и пришлось открывать глаза.

За время, пока они были закрыты, на улице успело потемнеть и даже похолодать. Сидеть бы в этих сумерках на балконе и пивас попивать, а не это все.

– Ага, – согласился Рэм и дернулся было, но тут же зашипел от боли.

Даша наклонилась, провела холодными пальцами по его лбу. Стало полегче. Пахло от Даши вишней и немного пóтом, Рэм вдохнул бы этот запах поглубже, но в груди и без того разливалось горячее.

– До машины дойдешь? – с сомнением спросила Даша и сама себе ответила: – Не дойдешь.

Села рядом, задумчиво покрутила в пальцах ключи. Вид у нее был сонный, точно сорвалась из постели, может, только треники спортивные натянула и эти самые ключи нашла на тумбочке у двери.

– Спасибо, что приехала, – пробормотал Рэм и закашлялся так, что из глаз потекли слезы.

– Да боже ты мой. – Даша покопалась в кармане и достала бумажную салфетку. – Вытрись и не дергайся.

– В больницу не поеду.

– Да поняла уже, – вздохнула Даша и снова залезла в карман. – На вот.

И протянула ладонь, а вместе с ней сероватую таблетку. Рэм сфокусировал на ней взгляд, от слез картинка чуть плыла. А когда втянул воздух, чтобы задать тысячу и один вопрос, то задохнулся от полынной волны, накрывшей все вокруг. И вопросы закончились.

– Без понятия, что в ней, – призналась Даша. – Выдали на сортировке, когда первый подарочек привезла. Сказали пить, когда херово станет.

– И как? Стало? – спросил Рэм, осторожно приближаясь пальцами к таблетке.

Даша фыркнула:

– Милый, я медсестра в реанимации, мне всегда херово.

На ощупь таблетка была шершавая. От одного прикосновения к ней пересохло во рту.

– Короче, она снимает болевые ощущения, – сказала Даша, передавая Рэму таблетку так осторожно, будто она настолько хрупкая, что может разлететься в полынную пыль. – И тревоги лишние тоже снимает. – Задумалась и добавила: – Идеальное комбо от проблем с телом и кукухой одновременно.

– Так ты пила уже? – уточнил Рэм, поднося таблетку ко рту.

Даша коротко кивнула. Хотелось спросить еще что-то, оттянуть момент, когда придется совать таблетку в рот. Но смотрелись они живописно: всклокоченная девица в спортиках и с такими мешками под глазами, что там можно спрятать дури на весь район, и избитый парниша с таблеткой в руках. Самое время вызывать подкрепление и оцеплять район.

– Просто проглоти ее, – сказала Даша.

И он послушался.

Горечью тут же обожгло язык, Рэм тяжело сглотнул, и горло онемело. Таблетка скользнула по пищеводу как к себе домой. Не задержалась на входе. Раз. И мир затянуло серой дымкой, через которую мгновенно перестало быть больно. Нет, не так. Перестало так больно быть. Где-то далеко мелькнула мама, безжизненным кулем отброшенная к стене, но Рэм моргнул, и она исчезла. Все мы рождаемся и умираем. И раньше нас чаще всего умирает та, что нас родила. Правила жизни, дружок. Ты лучше прислушайся к шороху, с которым внутри тебя срастаются ребра. Вдохни поглубже, выдохни с чувством. Ничего не болит? Ничегошеньки не болит.

– Лучше? – спросила Даша, и Рэм вспомнил о ее существовании.

Серая дымка ее почти не тронула, через нее Даша проступала острыми локтями и ключицами, тонким носом и рваными кончиками волос. Рэм потянулся к ней и провел пальцами по щеке. Кожа была холодной и гладкой, будто пластмассовый бок таза. Рэм отдернул руку и полетел куда-то вниз, бесконечно долго, без конца и края, без дна, хотя его он, кажется, уже пробил довольно давно, так что можно было и не ждать. Но он ждал и падал, падал и ждал. Пока чья-то сильная рука не схватила его и не потащила наверх.

Рэм схватился за край лавочки, как за край обрыва, с которого полетел кубарем, но был пойман и возвращен. Даша тянула его за вторую руку и не отпускала, пока он не забрался на лавочку и осел там, хватая воздух пересохшим ртом.

– Полегчало?

Рэм затряс головой, слова пока к нему не вернулись. Да и черт с ним.

– Но скулу придется зашить, – вздохнула Даша. – Странно, что кости срастаются на раз-два, а такая мелочь все равно кровит.

Рэм перестал кивать и потрогал лицо. Скула больше не пульсировала, но под пальцами было липко. Это точно была кровь. Та самая, которая капала в вытаращенные глаза Цынги. Рэма передернуло.

– Не бойся, – улыбнулась Даша. – Я хорошо шью. Лучше всех в группе. Только давай в машине, а то тут зрителей…

На них и правда посматривали праздно шатающиеся по парку. Пришлось подниматься и идти, позволив Даше крепко обхватить себя поперек туловища. В ребрах от этого чувствовалась одна только щекотка, а все остальное тело было определенно не против такой близости.

– Знаешь что? – проговорила Даша, усаживаясь за руль. – Я думаю, нам надо объединить усилия.

В голове у Рэма разливался туманный холодок, и сказанное дошло до него не сразу. А когда дошло, то сразу появились силы сесть ровней и поднять на Дашу глаза.

– Вещицы вместе искать, что ли? – на всякий случай уточнил Рэм.

Даша кивнула и полезла в бардачок за пластырем. Пока она наклеивала его на скулу Рэма, тот старательно смотрел в другую сторону и примеривал ее предложение на свое, привычное уже одиночество. Выходило криво, но многообещающе.

– Загадки у нас разные, будем искать то по одной, то по другой, – сказала Даша, проверяя, не соскочит ли пластырь. – Прикроем друг друга, если что.

– Что, например?

Даша прижала пальцы посильней, и боль проникла через полынную пелену.

– Вот такое, например. – Она отстранилась и взялась за руль. – Но если не хочешь, то давай сейчас ко мне поедем, я тебя зашью, а потом шуруй по своим делам, никаких обид.

– Хочу, – выдохнул Рэм и потянулся к ремню. – А дел у меня теперь одни подарочки Гусу. Больше ничего в ежедневнике. Я однозадачный.

Десять дней

Следующие десять дней Рэм запомнил сменяющимися кадрами фильма, главная роль в котором досталась ему чудом, потому что в типаж он точно не попадал.

Вот они поднимаются в лифте на девятый этаж, Даша смотрит через зеркало, и Рэм смотрит на нее в ответ, но видит свою распухшую физиономию и кровь, что промочила пластырь.

– Сейчас мы тебя починим, – говорит Даша и улыбается легонько. – Снова будешь красавчиком.

От ее слов внутри набухает тепло, но не так осязаемо, как могло бы. Полынная таблетка еще действует и вместе с болью глушит предчувствие чего-то хорошего. Невозможного даже. Рэм думает: может, и не стоило ее пить. Хочется чувствовать острее, хочется запомнить все. Этот лифт с мерцающим светом, эту неловкую тишину, легкое покачивание и сменяющиеся цифры этажей. Шесть-семь-восемь-девять.

– Наш, – говорит Даша, протискивается мимо и первой оказывается снаружи.

Рэм идет за ней, послушно петляет по этажу, стоит у двери, пока Даша ковыряет ключами в многочисленных скважинах, и застывает на пороге, не уверенный до конца, что приглашен.

– Ты вампир, что ли? – смеется Даша. – Заходи давай.

В коридоре Даша сбросила худи и осталась в майке. Рэм старательно отвел глаза от ее груди, проступающей через ткань. Сел на высокий стул у окна, посмотрел наружу. Впритык к дому стоял другой дом с чужим окном ровно напротив, только завешенным плотной шторой. Даша скрылась за шкафом, отделяющим спальню от кухни, зашуршала там и вышла с аптечкой в руках.

– Крови боишься?

Рэм провел пальцем по подтекающей скуле и сунул в рот. На языке стало солено и мерзко, но фокус сработал. Даша закатила глаза и засмеялась:

– Откинься на спинку и постарайся не дергаться.

Руки у нее были сильные. Рэм не успел возмутиться, как она повернула его к свету, встала между его коленей и крепко обхватила за подбородок.

– Хватит пяти стежков. Снимем дней через десять, даже шрама не останется.

– Жалко, – подал голос Рэм, чтобы не поплыть окончательно от близости их бедер. – Был бы как Гарри Поттер.

Даша поставила аптечку на подоконник и вынула из нее спиртовую салфетку.

– Хочешь быть мальчиком, который выжил?

– В наших реалиях – скорее мальчиком, который не сдох.

Холодная и влажная салфетка прижалась к скуле, обожгла, но терпимо, точно не так, как могла бы без полынного обезбола. Рэм даже не дрогнул, только губу закусил.

– Мальчик, который не сторчался, – поддакнула Даша, промокая салфеткой рану. – Мальчик, который не сел.

– Мальчик, который смог принести Гусу три подарочка.

– Длинно. – Даша вытащила из аптечки набор хирургических иголок, выглядел он внушительно. – Просто мальчик, который смог.

– Мальчик, который смо-о-ог, – протянул Рэм. – Хоть татушку набивай.

– Тебе мало, что ли? – Даша тронула локтем его запястье. – Вон какой портак.

Рэм перехватил ее руку. Полынная веточка опоясывала запястье дважды. И по нему вверх бежали предательские мурашки.

– А у тебя красиво вышло.

Даша хмыкнула, но руку отобрала. Ловко продела нитку в ушко иголки и склонилась над Рэмом:

– Не мешайте работать, молодой человек.

Они лежат на полу, а вокруг зажжены маленькие свечки. Даша называет их «чайные» и смеется, потому что пьют они не чай, а крепкое и сладкое вино.

– Пациенты тащат, а мне неудобно отказываться, – говорит она и приподнимается, чтобы отпить еще. – Говорят, вы меня от смерти спасли. Держите кагор. Странный обмен, короче.

– А ты прямо спасаешь?

В голове у Рэма шумит и плещется, лицо чувствует чужеродное, пронизывающее ткани, это не больно, только чешется сильно. Но Даша сказала, чтобы не чесал, – второй раз она с узелками мучаться не собирается. И Рэм не чешет. Слушает ее и смотрит, как огоньки от свечек отражаются в натяжном потолке.

– Ну бывает иногда, – отвечает Даша. – Особенно на ночных дежурствах. Под утро так и норовят помереть.

– Почему так? – спрашивает Рэм, следя, чтобы голос не дрогнул.

Дело как раз шло к утру. И полынный морок от таблетки начал сходить, оголяя не только боль в ребрах, но все другое, от чего Рэму так отчаянно хотелось скрыться. Хотя бы до утра. Даша перевернулась на живот, оперлась подбородком на руку.

– Я даже гуглила как-то, почему именно под утро умирают, – призналась она. – Ничего толкового не нашла, конечно. Всякие байки про жнеца Смерти…

– И работает он в первую смену, ага, – поддакнул Рэм. – Хотя не нам с тобой над потусторонщиной стебаться.

Даша фыркнула, перелегла обратно на спину и прислонилась лбом к плечу Рэма. От прикосновения стало спокойно и ясно, будто не было никакой чертовщины. И можно было больше не чертить.

– А ты вообще в такое веришь? – тихо спросила Даша.

– В какое такое?

– Странное. Ненормальное. Необъяснимое. – Каждое слово на коротком выдохе, будто бы ребра переломаны у нее. – Когда вся эта полынная дичь началась, ты сразу поверил?

Свернутые крепления брусьев, пыль спортивной площадки, полынь, перебивающая запах пота и кожаных берцев. Невозможность промолчать. Отцовская ярость в ответ.

– Там сложно было не поверить, – признался Рэм. – А ты?

Даша помолчала. Спросила еще тише:

– Если я расскажу, обещаешь, что поверишь?

Рэм наклонил голову и молча прижался губами к ее макушке. Даша вздрогнула, но не отстранилась.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда слушай.

И комната завертелась перед глазами, померкла и скрылась, оставляя только голос, да и он быстро исчез, оставаясь в памяти картинками, словно бы они оказались там вместе – Даша и Рэм, и так было правильней всего.

Это прошлой осенью случилось. Ночная смена, все дела. Реанимационная палата большущая, только ширмами на боксы поделена, но, по сути, как зал. Если время спокойное, то с пункта надзора можно и не вставать. Каждого пациента видно, мониторы пищат, смена идет. Но к утру кто-нибудь обязательно собирается откинуться. Даша вбивала в таблицу отчета данные по тетке, которую подняли в реанимацию двое суток назад и все никак не могли стабилизировать, и прислушивалась к писку. Не начнет ли один из мониторов тревожно сбивать общий ритм? Тогда нужно вскакивать и бежать, смотреть, что там и у кого случилось, и жать кнопку вызова врача. Реаниматологи обычно дрыхли в конце коридора, но прибегали быстро, стоило только поднять тревогу.

Шарканье в коридоре Даша услышала краем уха и не дернулась даже, пока не закончила вбивать показатели сатурации. Мало ли кто вышел из ординаторской, может, чай закончился, может, проверить кого совесть заставила. Но шарканье приближалось. Так идут, неловко прижимая подошвами бахилы. Персонал же ходит в сменных тапочках. И звуков почти не издает.

Даша поднялась из-за стола и выглянула в коридор. Там было пусто и тихо. Дверь в ординаторскую оставалась закрытой, видимо, там дрыхли без лишних уколов совести. И уж точно никаких посетителей не могло быть в такое время. Никто не шаркал. Показалось. Может, задремала даже, с кем не бывает. Иди чаю себе налей.

Даша потерла лоб, от резинки шапочки на нем постоянно оставался след. Некрасиво, еще и чешется. Нужно было сходить в туалет и умыться, чтобы прогнать сон. Но за спиной вдруг шаркнуло. Раз. Другой. Пот мгновенно выделился и потек по спине. Это адреналин выделился от страха, чтобы сузить кровеносные сосуды. Так больше крови приливает к мышцам и становится проще убежать. Например, вдоль по коридору до двери ординаторской. Перебудить всех, вот смеху потом будет.

Даша обернулась рывком, но в палате ожидаемо не оказалось никого, кроме спящих пациентов. Свет ночью чуть глушили, оставляя включенными маленькие лампочки у кроватей. И этот полумрак раскрашивался синими и красными всполохами техники.

Даша сжала кулаки так, чтобы острое впилось в мягкое. Сердце стучало быстро и гулко, куда быстрее, чем пищали мониторы, подкрепленные к спящим. Даша обошла палату по кругу. Заглянула за каждую ширму. Остановилась у каждой постели. Старичок, лежащий в дальнем углу, открыл глаза и беспомощно посмотрел на Дашу. У него отказала печень, да и остальные органы готовились взять бессрочный отпуск. Даша приспустила маску и улыбнулась старичку. Тот хрипло выдохнул и опустил веки. Стало поспокойней. Даша вернулась к столу, проверила, сохранились ли изменения в таблице. Глаза резало от яркого монитора. Она закрыла их всего на секунду, а когда открыла, то посредине палаты стоял он.

Высокий и худой, завернутый то ли в ткань, то ли в плотный туман, обволакивающий его от головы до самых ступней, на которые и правда были натянуты бахилы. Он оглядывал лежащих за ширмами и шумно дышал. Даша видела его со спины. И облачка дыма, расходящиеся по сторонам от каждого его выдоха, подсвечивались то красными, то синими всполохами. Даша вжалась в стул, горло перехватило, и воздух перестал проникать в легкие. Хотелось закричать. Вскочить и побежать за помощью, но она сидела, вцепившись в край стола, и смотрела не моргая.

Он осмотрелся и сделал шаг к кровати, где спал старичок без печени. У него рак, вспомнила Даша. Из тех, что годами дремлет в тканях, уже не способных делиться. Старость и онкология – интересный дуэт. С одной стороны, у тела нет сил бороться, но и у опухоли их не так много, чтобы активно расти. Но в целом не так важно, кто победит в их соревновании. В любом случае старичок скоро угаснет и умрет. Может, уже к концу недели.

Он будто услышал эти беззвучные размышления в голове Даши. Повел плечом и скользнул к старичку, шаркнув бахилами по полу. Наклонился к старичку, и тот захрипел. Провел несоизмеримо длинной ладонью над его головой, и хрип стал сдавленным.

Даша почувствовала, как в ее теле рождается движение, но осталась как была – прижатой страхом к стулу. Только глотнула воздуха, чтобы закричать, но вместо привычного духа хлорки, спирта и латекса в горло хлынула незнакомая травяная горечь. Я сейчас задохнусь, поняла Даша и оттолкнулась от стола. Врезалась спиной в стену, потянула за собой папки, лежащие на краю, и те ворохом посыпались на пол.

Он обернулся с хищной резкостью. Они встретились глазами, только глаз у него не было. Только завихрения тумана под капюшоном. Он опустил руку на грудь старичка, и тот всхрапнул и затих. Но Даша этого уже не видела, она провалилась в горькую пустоту и осталась лежать на ее дне. Пока истошный писк монитора не вырвал ее в реальность. Не соображая ничего, Даша в три прыжка оказалась у постели старичка. Сердце у него остановилось, но лицо было спокойным и даже молодым, будто смерть разгладила все морщины.

– Чего встала? – закричали выскочившие из ординаторской, сонные и помятые, ничего не смыслящие в том, что здесь произошло. – Отойди!

– И что ты сделала? – спросил Рэм, выныривая из ее рассказа, как из холодного омута.

– Отошла, – хрипло призналась Даша. – И свалила домой. У меня вся одежда и волосы провоняли полынью, представляешь? Как в морге формальдегидом. Только… Вот. – Она сглотнула. – Ну и потом все началось. Полынь, видения, вся эта херь… Ненавижу.

Они помолчали. Рэм чувствовал, как Дашу мелко трясет. Полынный запах разлился по комнате, словно бы в ней начали умирать. Рэм пытался найти слова, но они потеряли всякую ценность. И только озноб, пробивающий тело Даши насквозь, оставался реальным.

– Хочешь, воды принесу? – наконец спросил Рэм.

Даша помотала головой.

– А чего хочешь?

Она прижалась к нему посильней и выдохнула:

– Чтобы ты меня поцеловал.

У Рэма звонит телефон, и он смотрит на экран, как на ядовитого паука.

– Поднимешь? – спрашивает Даша, приподнимаясь с подушки.

Лямка сорочки соскользнула с плеча, и она поправляет ее сонным жестом. Рэм встает с кровати и идет к окну. Хочется воды и чтобы телефон заткнулся. Но звонит Сойка, такие не затыкаются.

– Да? – хрипло отвечает он.

– Ты куда делся?

Ни привета тебе, ни смол-тока – некогда. На фоне подлаивают собаки, видимо, обзвон пропавших приятелей происходит без отрыва от производства.

– Ну, у меня могут быть дела, так?

– Да мне пофигу, – признается Сойка. – Бабушка твоя на ушах, Варя на ушах. Пишет тебе с ночи, а ты не отвечаешь.

Рэм поводит плечом, словно Сойку и все волнения вокруг можно прогнать. Даша уже встала и щелкает чайником.

– Нормально все со мной.

– Ну вот появись дома и докажи.

Рэм набирает побольше воздуха и говорит:

– Слушай, я пропаду на немного, у меня тут работа нарисовалась. Я потом Варьке напишу, пусть она бабку предупредит. – И повторяет на всякий случай: – Нормально со мной все.

Сойка молчит, звякает чем-то и шуршит, отвечает наконец:

– Ром, если ты в жопе, то лучше сразу скажи: чем раньше начнем тебя вытаскивать, тем быстрее вытащим.

– Нет, не в жопе.

За спиной хмыкает Даша.

– Окей, – легко соглашается Сойка. – Но если вдруг ты забыл, у тебя завтра отца хоронят. Ну так, на всякий случай, напоминаю. Вдруг забыл.

– Не забыл, – отвечает Рэм через стиснутые зубы.

– Хорошо.

И отключилась.

Целовались они долго и яростно, так, как Рэм никогда еще не, но об этом он решил подумать потом, а в процессе вообще ни о чем не думал, кроме того, что надо сдержаться и не начать шарить руками, куда еще не пригласили. А потом Даша сказала, чуть переведя дыхание:

– Я возьму отпуск за свой счет. И ты бери… Ты же где-то работаешь? Блин, неважно. Короче, завтра начнем искать вещицы.

Рэм одновременно пытался ухватить смысл и перестать пульсировать всем телом, так что просто кивнул.

– Спать будем валетом, – так же серьезно добавила Даша и рывком поднялась с пола.

Как это, Рэм не знал, но тоже кивнул. Оказалось – с разных концов кровати. Даша легла ногами к окну, Рэм – к двери.

– А почему валетом-то? – спросил он, рассматривая в полутьме летней ночи маленькие пальчики на ногах Даши.

– Ну, как на картах, – сонно откликнулась она. – Валет и с одного конца, и с другого.

– А почему тогда не дамой? Или королем?

– Спи, а.

И теперь они стояли на кухне – Даша в ночнушке, Рэм в позорных трусах с растянутой резинкой и футболке – и собирались пить кофе.

– Значит, пойдем на охоту? – спросил Рэм, разламывая печенье.

– Смерти тренд, всё сон-трава – это два, – продекламировала Даша. – Вот эти его тупые стишочки хуже всего.

– Ну-у-у, – протянул Рэм. – Я бы сказал, что хуже всего мертвецы, которые к ним прилагаются.

Даша залпом допила кофе.

– Мертвецов мне и без полыни хватает, ничего нового. А вот поэт из Гуса говняный.

Вот они шатаются по городу, как потерявшие нюх собаки. Тыкаются в метро: там спешащие по делам, влюбленные целуются у стойки информации, полицейские проверяют паспорта у мигрантов, и те мнутся с бумажками в руках и пытаются что-то объяснить.

– Ты чувствуешь, когда оно приближается? – спрашивает Даша.

Ее губы щекочут шею Рэма, и он теряет все слова, мычит вместо ответа и упирается взглядом в темноту за окном поезда, несущегося через тоннель. Там отражается Даша – джинсовая юбка, расстегнутая полосатая рубашка, волосы, собранные в хвост, а те пряди, что не дотянулись до резинки, топорщатся в разные стороны. Даша стоит спиной к окну и держит Рэма за локоть. Рэм думает: можно ли сказать, что они обнимаются? Кажется, можно.

– Смотри, – шепчет Даша. – Вон от того парня несет.

И втягивает воздух, Рэм старательно повторяет за ней.

Полынь смешалась с особым запахом метро и от этого стала еще реальней. Волны горечи окутывали людей, сидящих в вагоне, проходили сквозь них. Двое мальчишек лет пятнадцати рубились в портативную приставку, разделив наушники: левый одному, правый другому. Девушка в ярком платье задумчиво листала книгу. Рядом с ней сидел парень постарше и рассматривал цветочный узор на ее подоле. Тетушки, прижимающие к себе сумки. Мужики с тяжелыми взглядами. Старушка в парике. Все они напитывались полынью, как забытая в раковине губка напитывается мыльной водой. Все они становились ее носителями.

– Вон, который в костюме, – шептала Даша, привставая на носочки от нетерпения. – Как думаешь, твой или мой?

Того, который в костюме, полынь пропитала насквозь. Он сидел с идеально прямой спиной и строго смотрел перед собой. Абсолютно непроницаемый. Весь состоящий из горечи. Нужно было посмотреть ему в глаза, нужно было прорваться через туман и увидеть – как. И может, плоть его мертва уже сейчас, несмотря на то что он все еще едет из точки А в точку Б. Что парень умрет и очень скоро, сомнений не было. Но и сил узнавать, как именно, тоже.

– Давай следующего, – попросил Рэм.

Даша с трудом отвела глаза от полынного парня.

– Не хочешь? – растерянно спросила она. – Ну я тогда попробую.

Она отодвинула Рэма, встала напротив того, который в костюме, и уставилась на него. Рэм старался не смотреть, но все равно увидел, что она натянулась, будто кто-то схватил ее за макушку, запрокинула голову и сглотнула напряженным горлом. Это полынный туман прошел через нее, утягивая за собой в чужое будущее. Парень тем временем поморщился и потер виски, на мгновение выпадая из своего равнодушного оцепенения. Секунда, и все вернулось на прежние рельсы. Парень застыл, а Даша скользнула обратно к Рэму.

– Никакой трендовой смерти, обычный тромб, – пожала плечами она.

– Может, предупредить? – неловко спросил Рэм, поглядывая на индифферентное выражение лица парня.

– Чему быть… – отмахнулась Даша. – Пойдем на радиальную ветку.

Поезд как раз затормозил на станции, и они вышли, оставляя того, который в костюме, вместе с его тромбом, в покое. Вечном.

Они сидят на кухне у Даши, едят переваренные пельмени и молчат. Пять дней охоты ничего не дали, только смутное отвращение к себе, но этим Рэм решил не делиться. Даша накалывает пельмень на вилку, из него вырывается струйка бульона. Рэм хмыкает, но ловит взбешенный взгляд Даши и затыкается. Она кладет вилку на стол, жмурится и молчит.

– Слушай, ну у нас же еще куча времени, – пытается Рэм.

Она взмахивает рукой, мол, заткнись. И будто сама себя пугается, встает рывком, идет к сумке и вытаскивает пакет с полынными таблетками. Вытряхивает одну, кладет на язык и тут же глотает. Протягивает Рэму пакет.

– Обойдусь, – говорит он.

Даша поводит плечом. Ее движения становятся вялыми и расслабленными. Она опускается на диван, сворачивается там в клубок, колени к носу, и затихает.

Пельмени больше не лезли в горло. За окном набирали мощь сумерки и духота, футболка липла к спине. Надо было переодеться, но не во что. Лучше было прямо сейчас сорваться и поехать домой. Там бабка, наверное, уже с ума сошла от волнения, Варька, ей, конечно, наплела ерунды, но надолго такого не хватит. До дома на автобусе часа полтора, а что делать? Пока Рэм прикидывал возможный маршрут, Даша вытянула руку и призывно сжала пальцы, мол, подойди.

Рэма подбросило со стула. У дивана стоял журнальный столик, пришлось его отодвинуть, чтобы сесть перед Дашей на колени и сжать ее ладонь в своей.

– Тебе не страшно? – чуть слышно спросила она. – Проиграть ему. Совсем не страшно?

Рядом с ней Рэм почти не думал об игре. Тупые загадки были лишь поводом находиться рядом. Бесконечно кружить по городу, разделяя наушники надвое, как те пацаны из метро.

«Хочешь сладких апельсинов?» – спрашивала Земфира в правое ухо Рэма и левое Даши. – «Хочешь вслух рассказов длинных? Хочешь, я убью соседей, что мешают спать?»

– Хочу холодный кофе с сиропом, – отвечала Даша, и они шли за кофе.

Рэм пошел бы с ней куда угодно. Смеяться ее едким шуточкам, гладить чужих собак, есть шаурму из случайного ларька, сидя прямо на низеньком заборчике у детской площадки.

– Я пока не понял, чего бояться, – признался Рэм, чтобы не сболтнуть лишнего.

– Я их видела, – все так же бесшумно проговорила Даша. – Тех, кто проиграл. Они… Блин, не могу подобрать слово. – Она поморщилась. – Их будто пеплом присыпало. Неживые, хоть и дышат. Понимаешь?

Рэм ни черта не понял, но кивнул. Даша судорожно втянула воздух:

– Лучше сдохнуть. Я не хочу такой быть.

– Ты и не будешь.

Она приподнялась и схватила Рэма за руку. Так сильно, что костяшки на пальцах побелели.

– Обещаешь?

Рэм кивнул еще раз. Она была так близко – стискивала пальцами его запястье прямо там, где полынь пробралась под кожу.

– Обещай, что не дашь мне проиграть, – попросила она, притягивая Рэма к себе.

В ее дыхании была одна полынь. Ничего, кроме полыни. И от этого у Рэма перехватило горло.

«Отпусти», – хотел сказать он, но сказал:

– Обещаю.

И она тут же засыпает, продолжая сжимать его руку, а Рэм сидит рядом и смотрит, как ее веки дрожат во сне.

Даша хохочет и тащит его по улице. Только что они с двух сторон облепили старичка в трамвае, вглядываясь, как он доедет до дома, выпьет кефиру с багетом, ляжет и умрет. Смерть его не подходила ни под одну из загадок, хотя технически ее можно было к ним подтянуть.

– Надо накатать на Гуса жалобу, – говорит Даша, выскакивая из трамвая на горячий асфальт. – Либо пусть загадки делает понятнее, либо пусть принимает всё, что может за отгадку сойти.

Рэм вяло хмыкает, от жары его мутит, хочется ледяного пива и полежать, но идет восьмой день, а они все еще не нашли искомое. Дашу швыряет от апатии к деятельности и обратно, она искрится злостью и от этого становится еще красивее. Целоваться хочется даже сильнее, чем пива, но больше Даша не просит его, а сам он не решается.

– Знаешь, – вдруг говорит она. – А старичок тот был похож на черепаху.

У него и правда была длинная морщинистая шея с маленькой головой на верхушке.

– Допустим, – вяло соглашается Рэм.

Даша встает перед ним, упирается руками ему в грудь.

– Нам надо купить черепаху! – говорит она и смеется.

И Рэм тоже начинает смеяться, потому что «нам», и не важно, что там дальше.

Ближайший зоомагазин оказывается через две улицы, Даша сверяется с навигатором в телефоне и тащит Рэма, как на привязи, пока он пытается ее разубедить.

– Даш, какая черепаха?

– Обычная! Сухопутная! Среднеазиатская!

– Где ты ее будешь держать?

– В террариуме! И не я, а мы!

– Даш, это глупо.

– Это ты глупый.

– Даш, это безответственно.

– Это ты безответственный.

– Даш, купи слона.

– Все говорят – купи слона, а ты возьми и купи черепаху.

И снова хохочет, и притягивает Рэма к себе, и шепчет прямо на ухо:

– Черепахи живут долго-долго, мы же не бросим нашу одну? Нет, конечно. Мы просто тоже будем жить долго-долго.

Ей страшно, понимает Рэм. И мне страшно, признаётся самому себе Рэм. И обнимает ее в ответ, чтобы озноб отступил. Черепаха – значит, черепаха. Спасибо, что не динозавр.

– Девять дней, – сказала Даша, отрывая от пучка салата самый сочный лист.

– Что?

Рэм сидел в одних трусах, прижимая колени к груди. В ванной гудела машинка, оббивая его потрепанные шмотки о стенки барабана.

– Девять дней, – повторила Даша, – мы охотимся. И ничего.

Рэм прижал подбородок к колену – отвечать было нечего. Они мотались по городу, сидели на верандах кафешек, толкались в торговых центрах. Полынь была повсюду, но ни одна смерть не приносила нужную вещицу. Рэм окунался в полынный туман, рассматривал чужие комнаты, чужие слезы, чужие судьбы. Смерть окружали тысячи предметов, но ни один не вспыхивал манящим светом, ни один не обещал избавление. И вот Даша аккуратными движениями сняла с его зажившей скулы нитки швов. Значит, десять дней прошли.

– Может, дело в том, что мы делаем это вместе? – спросила Даша и зажгла в террариуме свет.

Черепаху она придумала назвать Ипкинс и очень хохотала над этим сама, и Рэм вместе с ней – он вообще стал готов делать с ней вместе все, что она захочет. Например, охотиться без результата. А потом сидеть на темной кухне, жевать что-то лениво, перебрасываться шуточками, а потом ложиться спать на одну кровать дурацким валетиком.

– Типа, так нельзя, мы нарушили правила, вот ничего и не выходит, – продолжила Даша, поглаживая Ипкинса по морщинистой шее. – Как думаешь?

– Я не знаю.

Он правда не знал. И думать об этом не хотелось. Хотелось допить чай, раскидать шмотки по сушилке и лечь. Главное, не включать телефон, на который звонила и звонила Варя, пока не села батарейка, а заряжать ее Рэм не стал.

– Ладно, – сказала Даша. – Давай тогда разъедемся. Время-то идет.

Рэм почувствовал, как к щекам приливает кровь. Надо было что-то придумать, пока Даша не залезла в сумку и не вытащила оттуда пакет с таблетками. Каждая неудачная охота заканчивалась шершавой таблеткой на языке. Чтобы спать, чтобы не мучаться страхом, чтобы не прокручивать в памяти чужие смерти, которыми они пропитались, хоть выжимай.

– Давай сходим на тусовку какую-нибудь, – сказал он раньше, чем подумал. – Попробуем поискать ночью, вдруг получится. Найдем самый мерзкий клубешник, там куча обдолбанных покойников. Как тебе?

Даша закусила губу. Помолчала, барабаня пальцами по столу.

– Только надо тебе шмотки найти, – решительно сказала она и пошла к шкафу.

Пока она копалась на полках, выбирая Рэму самые приличные треники и длинную футболку с абстрактным принтом, за которые во дворе могли натянуть глаз на задницу, Рэм тихонько выдыхал, прогоняя из тела ледяное напряжение. Не сегодня. Сегодня Даша его не выгонит. А завтра… Да какая разница, что будет завтра?

Это два

До клуба ехали на трамвае: оказалось, что есть ночные маршруты для таких же доходяг. Даша смотрела в окно и трясла ногой в полупрозрачной колготе с маленькими черными точечками. Она подвела глаза и сразу стала совсем роскошной, но и совсем чужой. Рэм смотрел на нее со стороны, не зная, как бы поддержать разговор, если Даша его начнет. Но она не начинала.

Пришлось отлепиться и смотреть в стороны. В стороне мужик неопределенного возраста, но точно бездомный, перебирал вещички в своем бауле. Складывалось впечатление, что в эту полосатую сумищу поместилось все, что он нажил.

– Чего? – спросил мужик, заметив, что Рэм на него пялится.

В глазах у него была хмарь – похмельно-пьяная, но не полынная. И Рэм отвернулся.

«Плоть живая, но мертва», – напомнил он себе. Он едет охотиться, а не страдать по недоступной девчонке.

Даша будто услышала его мысли, потянулась и сжала его руку своей. Будто проверила, на месте ли он, но глаз от окна не оторвала. Так они и доехали до нужной остановки, выбрались в неожиданную прохладу и оказались в хвосте очереди на вход.

– Что за место-то? – спросил Рэм, озираясь.

Из закрытых дверей клуба доносился рокот басов. Люди в очереди мерцали огоньками электронных сигарет, и все вместе издавали коллективный неразборчивый гул.

– Ну, ты сказал, что нужен клуб. – Даша взлохматила волосы, выглядела она растерянно. – Ходила сюда на первом курсе, потом стало не до того…

– Ну пойдем тогда, – решил Рэм и потащил ее через толпу к входу.

Вид у них был решительный, так что пропустили их без вопросов. Выдали светящиеся браслеты, пожелали хорошего вечера. Внутри рычало какое-то техно. В груди оно отдавалось тревожной вибрацией, а уши глушило прямо с ходу. Пятна мерцающего света возникали то тут, то там. А в промежутках между их появлением накатывала темнота.

– Пойду пива нам возьму, что ли! – перекрикивая музыку, сказала Даша и смешалась с толпой у бара.

А Рэм остался стоять посреди зала, и вокруг него извивались в рваном ритме безликие и отрешенные люди. Рэм вдохнул запах их горячих тел и тяжелого воздуха зала – кондиционеры справлялись с трудом, – но почувствовал одну только кристальную горечь. Рэм заглотил ее жадно, будто голодный, выдохнул полынь в темноту и вдохнул снова.

Вспышки стробоскопа выхватывали ломаные линии рук, плеч, бедер и голеней. Рэм рассматривал их как отдельные от людей предметы. Набор деталей, собранных в человекоподобные манекены. Если выключить музыку, то услышишь, как скрипят шарниры в их сочленениях.

– Чувствуешь? – Даша оказалась рядом, к груди она прижимала два пластиковых стакана с пивом.

Рэм подошел поближе, забрал стаканы и сунул кому-то в стороне, там их благодарно приняли.

– Мы правильно пришли, – прошептал Рэм, зная, что Даша услышит. – Они здесь.

В этом мелькающем свете Даша была пугающе красивой, настолько, что стоять рядом было бы страшно, не заслони все полынный океан, бушующий в зале идиотского клуба. Рэм никогда бы не пришел сюда сам. А вторая вещица ждала его именно тут. Странные пути полыни. Пугающие совпадения.

– Я не вижу глаз! – крикнула ему в лицо Даша.

Она жадно оглядывалась, силясь отыскать, от кого так сильно тянет смертью, что запах этот заслоняет собой все вокруг. Пока Рэм соображал, что делать, Даша подошла к танцующему рядом с ней парню, встала напротив. Он был высокий и рыхлый, с повязанной на лбу футболкой. Его большое тело колыхалось, не попадая в ритм музыке. Парень что-то спросил у Даши, сгибаясь почти пополам. Даша оттолкнула его от себя и вернулась к Рэму, вытирая ладони о юбку.

– Нет, не видно, даже если впритык подойти, – пожаловалась она.

Стробоскоп вспыхивал на каждый третий удар сердца. Рэм встал рядом с танцующей парочкой и закрыл глаза. Он пропустил первую вспышку, дождался второй и открыл глаза, чтобы встретиться ими с чужими, оказавшимися напротив. Парень в маске, закрывающей нижнюю часть его лица, стоял, слабо покачиваясь. В его глазах не было ничего: ни мыслей, ни страхов, ни удовольствия. Ни полыни. Этот, конечно, умрет. Но не сейчас. А нужен тот, кто решил не задерживаться. Парень с трудом сфокусировался на Рэме и вопросительно мотнул головой. Рэм махнул руками, мол, ничего, обознался.

Даша ждала его у барной стойки.

– Подойди к кому-нибудь и зажмурься, – сказал ей Рэм на ухо. – А когда вспышку включат, открой глаза и смотри.

Даша кивнула. Оттолкнулась от стойки и исчезла среди танцующих. Рэм подстроился под ритм стробоскопа и начал пробираться сквозь толпу. Вспышка. Тьма. Вспышка. Жадно впиться взглядом в оказавшегося рядом. Слиться с ним на мгновение. Прислушаться к полынному чутью, дрожащему в солнечном сплетении. Мимо. Снова тьма. Снова вспышка. Каждая встреча – история, рассказанная за мгновение ослепляющего света. Карие, зеленые, голубые до прозрачности. Веселье, страсть, возбуждение, тоска, печаль. Пустота.

Где-то между дергающихся тел мелькала Даша, но Рэм к ней не приближался. У каждого своя охота. Здесь он понял это с особенной ясностью. Сколько бы они ни топтались бок о бок, результата из такого поиска не случилось бы. Только полынь и ты сам. Только полынь и тот, кого она выбрала для тебя. Рэм не чувствовал ни усталости, ни раздражения. Музыка больше не била по ушным перепонкам, а пятна разноцветного света не сбивали с толку. Рэм перебирал людей в зале, как бананы в супермаркете. Этот еще зеленый, а этот с пятнами – переспелый. У этого водянистые вмятины на боку, а этот обдолбался так, что, кажется, больше мертв, чем жив.

Стоп.

Рэм сбился с шага. Закрыл глаза еще раз, дождался вспышки и вцепился в расширенные зрачки парня с самыми широкими плечами, которые можно представить частью настоящего, а не нарисованного человека. Из этих самых зрачков хлестал полынный туман. Рэм шагнул в него не раздумывая.

Ничего особо не изменилось. Та же темнота зала, те же разноцветные пятна, те же тела, ломанные в ритме бушующего бита. Только парень с громадными плечами толкает другого – меньше, суше, суетливее. И тот падает на пол. Но тут же вскакивает, хватает громилу за локоть, притягивает к себе, тот от неожиданности поддается и ловит удар в челюсть. Отступает на шаг и тут же несется на застывшего в ожидании мелкого. Их замечают, обступают кругом, дают пространство для драки. Оба уже на полу. Громила впечатывает кулак в мелкого. Тот захлебывается кровью, шарит по полу рукой и находит бутылку из-под пива. Размахивается ею, насколько позволяет прижатое к полу тело, и бьет громилу по голове. Громила вздрагивает как-то рвано, словно в танце, и заваливается набок. Из головы его сочится полынный туман. На руке у громилы вспыхивает тревожным светом клубный браслет. Осколки летят в стороны, Рэм чувствует, как белесые волны несут стеклянную взвесь прямо ему в лицо, неловко оступается и падает спиной назад в шуршащую траву, которой порос весь зал, все здание, вся улица, весь мир. Рэм лежит в этой траве и слушает ее шепот. Трава шепчет ему:

плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва, плоть живая, но мертва.

Рэм открыл глаза, когда все уже случилось. Кто-то кричал, что нужно вызвать скорую, кто-то стремительно покидал клуб. Музыку вырубили, свет включили. Рэм лежал на полу, раскинув руки, будто бы это его приложили бутылкой в висок. Он загребал липкую грязь, пролитое бухло, плевки, может, еще что похуже, но пальцами все еще чувствовал травяные прикосновения. Нужно было подняться и пойти к телу. Сорвать браслет и дать деру. Но сил не было. Рэм прижался затылком к полу и закрыл глаза. Вдруг получится вернуться на поле. Остаться там. Лежать и слушать, как шепчет полынь.

– Вставай! – Даша вырвала его и туманного небытия и потащила за собой, расталкивая растерянных посетителей клуба, который, кажется, прямо сейчас лавировал между закрытием и хайпом. – Мой там, а твой?

Рэм проморгался, когда она уже вытащила его в центр круга.

На полу лежали двое. Громила неестественно повернул окровавленную голову на бок и задумчиво смотрел куда-то через людей в бесконечность. На его руке, свободно откинутой в сторону, желтел бумажный браслет.

– Он, – выдохнул Рэм, высвобождая ладонь из пальцев Даши.

Та сверкнула глазами и фыркнула. Зрачки у нее были расширены, прямо как у лежащего под громилой мелкого. Он не успел выбраться, только чуть выполз, карабкаясь по заплеванному полу. Его пальцы застыли изломанными линиями. На узком запястье болтался оранжевый браслет.

– А это мой, – выдохнула Даша.

Они схватили вещицы одновременно, пока перепуганная толпа еще не собралась с мыслями. И одновременно же рванули из зала на улицу. Ночь успела сгуститься и отхлынуть, оставив вместо себя прозрачные сумерки. Рэм бежал по тротуару, и грохот его ботинок разносился по всей улице. В пальцах трепыхался ошметок браслета, сорванный с мертвого запястья. И это было лучше всего. Даже лучше, чем Даша, бегущая впереди, со всей ее силой и хрупкостью, нежностью и злостью. Кажется, никогда еще Рэм не был так счастлив. А может, вообще никогда не был, а зародился в этом самом беге от клуба к остановке трамвая. Они вбежали в салон почти на ходу. Рухнули на задние сиденья, не веря, что все действительно получилось.

– Пизде-е-ец, – только и смог выдохнуть Рэм.

А Даша просто рассмеялась и откинулась на спинку. Свой браслет она сорвала с запястья и повязала тот, что принадлежал мелкому.

– Я так и не поняла, почему мой откинулся, – призналась она. – Даже показалось сначала, что у нас с тобой одна вещица на двоих…

– Да просто сердце не выдержало, – ответил Рэм. – Они оба обдолбанные были в край.

– Ну да, смерть в тренде. – Даша закрыла глаза и притихла.

Рэм тоже замолчал. Они ехали мимо спящих домов со слепыми окнами. У остановки спал мужичок, закинув ноги на полосатый баул. На следующей надо было выходить. Рэм повернулся к дремавшей Даше и спросил:

– А если бы вещица правда была одна. Что бы ты сделала?

Даша дернула щекой, но все-таки ответила.

– Я бы ее забрала, Ром. – Открыла глаза и подобралась, не давая ему возможности отреагировать. – Сейчас выйдем и сразу в машину, а потом на склад. Нужно с этим закончить.

Ехали молча. Даша барабанила пальцами по рулю, пока горели красные светофоры, и чуть слышно чертыхалась. В ответ беззвучная мама в голове Рэма вздыхала, но сил сказать что-то существенное у нее не было даже в воображаемом мире. Отмахнуться от нее, когда в руках сжат истекающий полынью подарочек, было проще простого. Рэм просто повел плечом, и она исчезла. Может, ее и не было уже. Может, она умерла, пока Рэм прятался от всех за выключенным телефоном. Но пока он его не включит, мама останется в его голове где-то посередине: между смертью и нет. Беззвучным вздохом в ответ на чертыхания.

– Эй, потише! – не выдержал Рэм, когда Даша особенно круто вписалась в поворот.

Она только зыркнула в ответ и прибавила скорости. Они влетели во двор склада и резко затормозили, оставляя за собой клубы пыли. Рэм поспешил освободиться от ремня безопасности и вывалился из машины наружу. Светало, и уже нагнеталась жара. День наступал потный и ленивый. Такой надо проводить под кондиционером, перекладывая из бокала в бокал квадратики льда. Но из перспектив были только пыльный ангар и россыпь полынных таблеточек в зип-пакете, который Даша достала из бардачка и теперь разглядывала, прислонившись к капоту.

– Что-то меня понесло, – признала она. – Сейчас выдохну и пойдем.

– Выдыхай.

Таблетки в ее ладони поблескивали так притягательно, что хотелось выбить их, а потом ползать по земле и подбирать, совать в рот и заглатывать. И урчать при этом. Рэм с трудом отвел глаза и уставился на махину ангара. Внутри точно копошилась жизнь. В щель под воротами просачивался холодный свет флуоресцентных ламп.

Даша шуршала пакетом, потом громко сглотнула. Рэм слышал, как она улеглась на капоте и притихла. Осталось только чуть слышное дыхание. Он постарался совпасть с ним. Один на двоих вдох, один на двоих выдох. Сразу закружилась голова. Даша дышала быстрее и глубже, жадно хватала кислород, стремительно выдыхала углекислый газ. Она все делала ярче и яростнее. Рядом с ней Рэм чувствовал себя если не живым, то хотя бы приближающимся к жизни. Вот только от этого почему-то становилось все тревожнее. От нее становилось все тревожнее. И от таблеток, что всегда были у нее под рукой.

– Вот теперь можно идти, – сказала Даша, спрыгивая с машины.

И Рэм послушно пошел следом. Во взмокшей руке браслет громилы стал влажным, так и норовил выскользнуть. Рэм держал его сведенными от напряжения пальцами, словно маленькую, но ядовитую змею, – чуть на расстоянии от себя. Но от мысли, что от него придется избавиться, по телу разливалась противная слабость. Вот они пересекли двор, вот Даша постучала в ворота, вот замок лязгнул с той стороны, и в воротах приоткрылась неприметная дверца. Мужик в оранжевой спецовке посмотрел на гостей сурово. Даша вытянула руку с оголенным запястьем – мужику было достаточно только глянуть на полынную вязь, чтобы раствориться в темноте ангара, уступая дорогу.

Баки стояли на прежнем месте. Даша уверенно пошла к тому, что был посередине. На его крышке стикеров не обнаружилось. Даша застыла перед щелью приема вещиц, а лампа, установленная прямо за баками, подсвечивала ее лицо тревожно красным.

– Чего застыла? Швыряй давай, – раздался голос мужика в спецовке.

Его тяжелая рука оказалась на плече Рэма, и тот пошатнулся. По шее побежали колючие катышки озноба. Рука у мужика была трудовая – темная, с мозолями и сбитым ногтем на указательном пальце. Глубокие трещины шли от запястья к ногтям, вгрызаясь в кожу. Там, где она расходилась, виднелась блеклая и сухая плоть. Рэм скосил глаза, чтобы рассмотреть как следует, но мужик уже убрал руку, оставив после себя только тошнотворные ощущения.

Даша взмахнула рукой, и тонкая лента браслета исчезла внутри бака. Мужик за спиной у Рэма довольно хмыкнул и подтолкнул его вперед, и Рэм шагнул, поравнявшись с Дашей. Из нее будто воздух выкачали. Плечи опустились, руки повисли вдоль тела. Рэм прикоснулся к ней локтем, и она вздрогнула, словно пробудилась.

– Бросай, и свалим отсюда, – шепнула она.

Рэм швырнул потрепанную ленту в бак с ощутимым облегчением. Как от остывающего образа мертвеца избавился. Даже дышать стало легче. Раз-два – и готово. Потом схватил Дашу и потащил к выходу мимо толпящихся у мешков работяг. Рэм старался не присматриваться к ним, но лица их пугающе поблескивали в тревожном свете ламп, словно мордочки пластмассовых болванчиков.

– Эй, парниша, – скрипучий голос догнал Рэма у самых ворот, Даша повисла на его руке и с трудом переступала ногами. – Возьми вот, полечись.

В потрескавшейся руке мужик держал пакет со знакомыми таблетками.

– Не надо, – бросил Рэм, отворачиваясь, чтобы соблазн не стал невыносимым.

Мужик равнодушно пожал плечами. Плечи эти скрипели, как на ржавых шарнирах. Блевать захотелось еще сильнее, но Рэм сглотнул поднявшуюся желчь и выгреб себя наружу. И Дашу вместе с собой.

– Вести сможешь? – спросил он, доведя ее до машины.

Даша беспомощно озиралась. Лицо у нее стало пустым и гладким, глаза заволокло дымкой. И Рэм точно знал, какая эта дымка на вкус: полынная и горькая.

– Давай просто посидим, – предложил он, распахивая дверцы заднего сиденья. – Спать хочется пиздец.

Даша послушно забралась вовнутрь, поджала колени к груди и затихла. Колготки она безбожно порвала, а темный карандаш опал с глаз и размазался по щекам. Рэм взял в кармашке сиденья влажные салфетки и осторожно протер спящее лицо. От прикосновений Даша поморщилась, но не отстранилась. В кармане завибрировал телефон. Это старик Гус прислал последнюю загадку, но Рэм решил не читать. Он наклонился и прикоснулся губами к ее макушке. От волос пахло духами и немножко сыростью. И это было лучше, чем все, что случалось до.

Они добрались дома, когда город уже вовсю расшумелся. Рэм попробовал вспомнить, какой сегодня день недели, и не смог. Он все еще чувствовал тяжесть и тепло Дашиного тела на своих коленях, как она беспокойно дремала, постанывая через сон, пока мимо не проехала пожарная машина с включенной сигналкой.

– Скорая? – спросила Даша, подскакивая. – Какой отдел?

Пришлось класть ладонь ей на затылок, чтобы не ударилась о потолок салона.

Потом они ехали через загруженный город. Другие спешили на работу, доставляли товары, тащили детей в сад, а стариков – в поликлинику. Рэм наблюдал за чужой жизнью через стекло. Он словно всегда так делал – просто смотрел, не разделяя и не участвуя толком, но только сейчас это понял.

– Странно, да, – подала все еще сонный голос Даша. – Ведь мы теперь не с ними.

– Не с людьми? – холодея уточнил Рэм.

– Ну да. Я это еще на первом курсе поняла. А сейчас так совсем. Когда имеешь дело с чужой смертью, то выше становишься, чем те, кто просто доживает до своей.

– Но мы же тоже когда-нибудь умрем.

Даша хмыкнула.

– Умрем, конечно, но это другое. – И процитировала: – Мы же приняли третий дар, теперь смерть встретит нас как старого друга.

– Это откуда? – не понял Рэм. – Из «Майн Кампфа» или Библии?

– Из «Гарри Поттера», дурачок.

Пока они поднимались в квартиру, лифт скрипел и помигивал лампочками, Даша молчала, прикрыв глаза. Она ускользала. Отдалялась, словно между ними и не было никакой близости. Плевать, что они спали вместе. Варили пельмени вместе. Охотились вместе. Боялись вместе. Ну и плевать. Рэм засунул кулаки в карманы, сжал зубы.

– Ты чего набычился? – спросила Даша, не открывая глаз.

– Надо домой ехать, – нехотя ответил Рэм. – Шмотки свои натяну и поеду.

Лифт скрипнул в последний раз, расползлись двери.

– Останься сегодня, – попросила Даша и взяла его за руку. – Сегодня будем праздновать.

И дальше снова отрывками, как в фильме, где недостает кадров.

Вот они заходят в квартиру, Даша скидывает платье и остается в лифчике и колготках. У Рэма тут же сводит живот, он отворачивается, но она подходит ближе, сжимает его подбородок пальцами и смотрит прямо в глаза.

– Сегодня празднуем, – повторяет она.

Рэм задергивает шторы, чтобы назойливый дневной свет не проникал в комнату, где Даша сидит на полу у дивана и курит, сбивая пепел в вазочку для конфет. Таблетки россыпью валяются около ее ног.

– Не давай мне их, – просит Даша, и Рэм смахивает таблетки под диван. – И загадку смотреть не давай. Все потом.

Садится рядом, забирает сигарету и затягивается. Табачный дым не сравнится с полынным: он мягкий и глупый, абсолютно детский. Его можно глотать без страха. Может, он и приближает смерть, но не так стремительно. От него не замирает сердце.

Сердце замирает, когда Даша с щелчком расстегивает застежку лифчика, и тот легко соскальзывает. Рэм давится дымом, обмирая от ужаса и восторга, а Даша смеется запрокинув голову, а потом хлопает его по спине, чтобы он наконец перестал кашлять.

– Значит, вот так мы празднуем? – спрашивает Рэм, чувствуя, как начинают пылать щеки.

– Именно так.

Рэм прикасается губами, но не к обнаженной груди, левая чуть больше правой, а к жилке, бьющейся через тонкую кожу. Даша выдыхает шумно и отрывисто, прижимается к нему – голой кожей к пропахшей полынью футболке. И они сидят так на полу у дивана, полынные и одинокие, но чуть меньше, чем привыкли быть. А потом Даша отстраняется, смотрит строго-звеняще, говорит:

– Спасибо тебе.

И Рэм наконец-то ее целует. Сухие губы о сухие губы, сколько хватает дыхания. Даша стаскивает с него футболку, отшвыривает, та сползает на пол, Даша отрывается от губ Рэма, шепчет:

– Дорогая, помнется.

Тянется и закидывает футболку на спинку дивана. Возвращается к Рэму. Он смотрит на нее и не может поверить, что это все не влажная фантазия, а реальность. Темные волосы Даши сбились, под глазами темнеют осыпавшиеся стрелки, из-под пояса колготок виднеется красная ткань трусов. Даша красивее, чем все, что Рэм когда-либо видел. Потянуться к ней страшно – вдруг исчезнет, но Рэм тянется. Даша оказывается идеально слепленной для его рук. Она вздрагивает от прикосновения, но тут же подается ближе. Вот они опускаются на пол. Горячая кожа его живота – о холодную кожу ее. Рэм упирается руками, чтобы дать пространство, пока Даша стягивает колготки вместе с трусами. Она совсем голая прямо под ним, а он все еще не может сообразить, что делать дальше. Даша закусывает губу, сдерживая смех. Развязывает узел на поясе его штанов:

– Дальше сам?

Ее глаза сверкают, словно маленькие стробоскопы, Рэм старается смотреть только в них, чтобы не струсить. Страшно так же сильно, как томительно и сладко. Страшно так же сильно, как хочется начать целовать Дашу от лба с морщиной между бровей до ямочки пупка и ниже. Страшно, но хочется – сильней.

Оставаясь живым

– Когда ты первый раз поцеловался? – спросила Даша, забираясь с пола на диван.

Она совершенно не стеснялась своей наготы. В отличие от Рэма. Под ее внимательным взглядом он нащупал свои шмотки и поспешно натянул.

– Кстати, штаны эти я тебе одолжила, – уточнила Даша и рассмеялась.

Стало еще неудобнее. Но Даша наклонилась к нему. Прикоснулась губами к его плечу, обхватила руками, попросила:

– Побудь еще.

Сопротивляться было невозможно. Рэм поднялся с пола, лег рядом с Дашей, задумался:

– Ну если прямо серьезно поцеловался, то в девятом классе. Перед училищем. Короче, последний шанс. Дальше только кирзовые сапоги. Она была в другой параллели, уже конец года, все дела. Терять было особо нечего, вот я и решился.

– И как? – спросила Даша, подваливаясь к его боку.

– Неловко, слюняво, классно, – ухмыльнулся. – Короче, как сейчас.

– А она какая была?

От Даши расходилось сонное тепло, и Рэму тут же захотелось уснуть с ней рядом.

– Светленькая, выше меня ростом, легкой атлетикой занималась.

– Не страшно было?

– Страшно, конечно. Она меня легко могла через колено перекинуть.

Даша хихикнула ему куда-то в бок.

– У меня тоже остросюжетно было, – признала она.

– Парниша и тебя мог заломать?

– Он-то? Нет, конечно. А вот старшая сестра – легко. Это же ее парень был.

Смеяться с ней было почти так же хорошо, как целовать ее родинки на животе. Внутри снова заворочалось горячим, но нужно было вставать и ехать домой. Бабка там, наверное, уже совсем извелась, сколько бы Варя ей лапши ни навешала.

– Мне сегодня на смену надо, – словно почувствовала его мысли Даша. – Так что давай вставать, красавчик.

Одежда успела просохнуть, Рэм влез в нее, как в тюремную робу. Вернул Даше ее модные шмотки, пригладил волосы, потер заросшие щеки.

– Такой ты плохиш, конечно, – заметила Даша, засовывая в рюкзак медицинский костюм. От его вида по телу раскатилась холодная ртуть. Казалось, ее шарики вот-вот просыпятся с Рэма на пол. Даша поняла это по его лицу.

– Я зайду к твоей маме, – пообещала она. – И позвоню тебе.

В лифте они обнялись. Рэм смотрел в отражении в заляпанном зеркале на их переплетение, в нем еще читались прикосновения голого тела о голое тело. Но уже смутно, будто бы это приснилось. А может, и приснилось.

– Я позвоню, – повторила Даша, усаживаясь в машину.

Рэм кивнул. В горле щекотало, как от простуды. Он сжал зубы и пошел в сторону метро.

И пока ехал, все крутил в голове, как Даша прикусывала мочку его уха, пока он двигался в ней, растворяясь в каждом прикосновении. Этих мыслей хватило на поездку до дома. Но стоило затихнуть возле мутного окна автобуса, как в голове вспыхнуло и заалело. До конца месяца, выданного стариком Гусом, оставалось дней восемь, не больше. Рэм попробовал подсчитать, но сбился. Попытался прогнать из головы серый шум, но за ним, кажется, скрывался страх, так что Рэм просто потер виски и включил музыку в наушниках.

Заиграло какое-то старье с неразборчивым речитативом, Рэм не вслушивался, он просто ехал – что ему еще оставалось? Тело осознало, что больше никаких поцелуев и нежностей ему не светит, так что начало поднывать в особо пострадавших от Цынги местах. Все это – обычная жизнь с обычными проблемами, хоть и приправленными полынью, – снова вылезало на первый план. Здравствуй, Ромочка, с возвращением тебя. Хоть телефон включи, подлюка, набегался, и хватит.

Рэм вывел телефон из привычного уже авиарежима. Мельком подумал, что эту его отлучку можно было бы назвать поездкой в отпуск. Только вместо теплого моря и шампанского на завтрак – прогулки по тоскливым московским дворам в поисках будущего мертвеца. Туроператор хороший и конкурсы интересные, ага.

Телефон тем временем начал подгружать непрочитанные сообщения. Сто миллионов от Варьки, два, но очень гневных, от Сойки. Пробежал глазами. Отца похоронили, бабку на прощание не повезли, возвращайся скорее, мы совсем с ума сошли от тревоги, хоть позвони, скотина ты эдакая. О маме ни слова. Значит, без изменений. Значит, он может успеть. Рэм медленно выдохнул, прогоняя оцепенение. Еще подрагивающим пальцем отыскал сообщение от адресата «Гус». Подышал еще и открыл.

«Смерть с тобою одной крови – это три».

Автобус дернулся и остановился, заскрипели привинченные к полу сиденья. Рэм дернулся и впечатался лбом в спинку кресла переднего ряда. Не почувствовал боли. Отлепился от грязного пластика, прочитал сообщение еще раз.

«Смерть» – смертьсмертьсмерть. «С тобою» – с тобой, Ромочка, с тобою, с тобой. «Одной» – общей, короче. «Крови. Это три».

Рэм встал рывком, пошатнулся, отправил тело к поручню, схватился за него и ударил ладонью по стеклу двери.

– Тормози! – крикнул он водителю.

Тот, разумеется, не услышал.

– Тормози, блять! – крикнул еще раз.

Ощущение, что он ведет себя как мудак, давало жгучее удовлетворение. Будто ожог почесать наждачкой.

– А вы на кнопочку нажмите, он остановит, – подсказала ему женщина, сидящая на соседнем кресле.

У нее были отчаянные глаза. Почему-то желтые, хотя таких и не бывает. Поблекшая радужка просто тонула в этой желтизне. Рэм не хотел всматриваться, но не вышло. Туман клубился вокруг ломкой фигуры, сочился из пор и отверстий, напитывал ткани полынным ядом. Рэм увидел, как женщина лежит на сероватых простынях и пытается что-то сказать нянечке, но не может. А нянечка слишком спешит, чтобы попытаться разобрать. Рэм выдрал себя из видения. Отвел глаза, кивнул куда-то в пространство и нажал на кнопку «Стоп».

Автобус как раз подъехал к остановке и остановился. Рэм вывалился наружу. До дома было еще километра два. Рэм сорвался с места и побежал.

Пока он бежал, он не думал. Пока он бежал, время словно бы и не успевало за ним. Полынь не успевала. Страх не успевал. Мамина смерть не успевала. И их общая кровь не остывала. Их общая кровь бежала по венам все быстрее. Так быстро, как бежал сам Рэм. Так быстро, как только можно себе представить.

– Ты чего как оголтелый? – Дверь ему открыла бабка и тут же уперлась кулаками в бока, словно бы решила внука не пускать.

Ее Рэм видел через мельтешение черных мерцающих пятен перед глазами. Тело сводило от усталости, футболка прилипла к спине, а воздух просачивался через опухшее на бегу горло. Рэм привалился к дверному косяку. Хотелось воды и сдохнуть. Но начать он решил с воды. Отодвинул бабку и ввалился в прихожую. Из трельяжа на него глянули потные пацаны с бешеными глазами на помятой физиономии.

– Пробежаться решил, – буркнул Рэм и утер лицо рукавом куртки, висящей на крючке.

– Хоспадя-я-я, – протянула бабка, протиснулась мимо него и пошла на кухню.

От ее тела пахло кислым тестом. И от этого почему-то захотелось плакать. Рэм сглотнул подошедшие слезы и пошел следом за бабкой. Сел на табуретку, уставился в стену перед собой. Бабка давно просила прибить к ней гвоздь, чтобы повесить прихватки, но руки не доходили. Пойти, что ли, за молотком сходить? Дернулся было, но сил хватило только на порыв. Он все ждал, что бабка расплачется. Спросит, где он пропадал. Скажет про отца. Вспомнит про мать. Ничего. Она поставила чайник, громыхнула крышкой кастрюли, половником зачерпнула суп и поставила перед Рэмом тарелку. Щи были светлыми и почти безвкусными, но Рэм послушно их съел.

«Смерть с тобою одной крови, – вертелось у него в голове. – Смерть с тобою одной крови».

На стол вспрыгнул пушистый комок, и Рэм сначала шуганулся, а потом только вспомнил про подарок от Вари. Бабка же комок осторожно приподняла и возложила себе на грудь. Тот в ответ слабо пискнул. И они вдвоем прошествовали из кухни в сторону бабкиной спальни. Рэм пошел следом. На ходу бабка дышала с присвистом, пошатывалась и опиралась на стену.

– Ба Нин, ты как вообще? – хрипло спросил Рэм ей в спину.

Бабка булькнула в ответ и завернула к себе в спальню. Оттуда несло корвалолом и какими-то травами. Но полынью не несло. От разочарования свело живот, а потом горячим ударило по щекам. Вот же гад ты, Ромочка. Вот же сволочь.

– А ты давно у врача была? – спросил кто-то другой голосом Рэма. – Что-то дышишь тяжело…

Бабка рухнула на кровать, матрас сдавленно скрипнул, котенок на бабкиной груди – тоже.

– Да что мне врачи твои? – спросила бабка, откидываясь на подушку. – Что они мне, сердце новое пришьют? Тьфу.

И закрыла глаза. Рэм застыл на пороге. Бабка дышала бесшумно и слабо, но дышала. Никакой тебе полыни. Никакого намека на скорую кончину. Или, может, ты ее сам подушечкой прикроешь, а? Вон, на которой бабка ромашки вышивала. А что? Симпатичный подарочек выйдет для Гуса. Рэм стукнул лбом о стену, постоял еще немножко. К бабкиному легкому сопению добавилось мерное мурчание мехового комка. Котенок оторвал голову от бабкиного халата и посмотрел на Рэма внимательными глазами, мол, вот я такой маленький, а уже кот, а ты такой большой, но толку с того ноль. Замечание было справедливым. Рэм вышел из спальни и прикрыл за собой дверь.

Оставаться в квартире было невыносимо. Казалось, что от стен вот-вот отойдут обои и завалят Рэма – удивительно тяжелые, промасленные и в цветочек. Он наскоро обулся и вывалился в подъезд. Там пахло влажным бетоном и немного бабкиными щами. Или это из Рэма теперь так пахло. Он жадно втянул в себя запах. Любой, лишь бы не полынный. И медленно спустился во двор.

Во дворе пацанва пинала мячик, соседка из второго подъезда громко и безжалостно отчитывала кого-то по телефону, а бабульки самых разных мастей выгуливали мелкоту: кто собачек, кто внуков. Рэм прошел мимо них, жадно всматриваясь. Вдруг? Может, кто-то из них его дальний родственник? Забытая двоюродная тетка? Потерянный брат-близнец? Может, папаша по молодости заделал Рэму сестренку, а теперь она при смерти и готова отдать новообретенному родственничку что-нибудь небольшое, но знаковое? От себя Рэму хотелось блевать, но он шел и присматривался. Шел и искал.

– Здорово, Ромыч, – раздалось откуда-то сбоку.

Со стороны стихийной парковки к Рэму шел Толя Лимончик. Шел и раскручивал в руке цепочку со связкой ключей. У Рэма даже заныла скула в ожидании удара, но Лимончик остановился напротив и бить не стал. Спросил миролюбиво:

– Че, какие новости?

Синяки с его лица почти сошли. Так, немного желтизны под глазами. И смотрел Лимончик с интересом.

– Да семейные дела, – нашелся Рэм.

Лимончик покивал:

– Я там слышал, за тобой люди серьезные теперь?

Рэм повел плечом. Для ответа не хватало конкретики. Лимончик и это съел. Уточнил беззлобно:

– Ты же Цынге личико помял. Два раза. – Осклабился. – Вот решил он тебя порешать в назидание. Так к нему нагрянули. От деда какого-то. Тебя сказали не дергать. Дела у тебя, мол.

Во рту тут же пересохло. Рэм представил, как старик Гус тычет в него палец с отросшим когтем, а под когтем этим могильная земля, мол, вот этого мальчонку мне оставьте. Уж лучше бы с Цынгой за гаражами сцепиться. Лимончик с интересом наблюдал за реакцией Рэма. Пришлось надменно сморщиться и сплюнуть себе под ноги.

– Ну, допустим, есть дед такой, да. Говорю же, дела семейные.

Лимончик хмыкнул, но тут же посерьезнел:

– Мы с тобой, конечно, не кореша. Но дед тот мутный. Я не лично знаю, но сказали. Я людям верю, они просто так гнать не будут.

Рэм отвел глаза и стал смотреть в бетонную стену через дорогу. От приглушенного голоса Лимончика стало совсем уж тошно.

– Короче, если отвяжешься от семейных дел, приходи, – заключил Лимончик и протянул руку. – Мы с тобой тоже не чужие. Одной крови, хули.

Рэм вцепился в его руку до белых костяшек. Лимончик рукопожатие снес, глянул удивленно. Но Рэму было плевать. Он ждал полынь. Казалось, вот-вот она хлынет из-под припухших век Лимончика. Вот-вот – и начнется. Вот-вот. Никто же не тянул его за язык. Никто же не обязывал. Слово не воробей, ничто не воробей, кроме воробья. Давай, Толик. Выйдет, что не зря ты жил. Может, тебе простят всех этих поехавших на твоей дури подростков? Может, умрешь ты как-нибудь легко, а вот мама… Мама тогда будет жить. Прямо сегодня очнется.

– Чего уставился-то? – не выдержал Лимончик и руку свою из потных пальцев Рэма выдрал. – Совсем чумной. Бывай, короче.

И ушел, на ходу раскручивая цепочку с ключами. Рэм было бросился за ним – схватить за плечи, повернуть к себе и смотреть в глаза, пока там не появится смерть, скорая, как самый быстрый поезд. Моментальная. Сегодняшняя. Свеженькая еще совсем. Во рту от этих мыслей стало так горько, что Рэм сплюнул еще.

– В карман себе харкни! – ругнулась проходящая мимо бабка.

Она тащила за собой сумку на колесиках. И смерть. Рэм почувствовал ее запах, но не стал вдыхать. К черту. Да, мам, знаю, прости. Сел на край заборчика у детской площадки, достал сигарету, подержал ее в пальцах, но не закурил. Спрятал в карман и нащупал там телефон. Варя ответила на второй гудок.

– Сволочь ты, Ром. – Голос обиженный, со слезами.

Черт. Не черти. Спасибо-пожалуйста.

– Слушай, ну мне надо было, правда.

Варя помолчала. На фоне у нее заливисто тявкали. И сразу захотелось туда. Мастерить загон, кормить собак из глубоких плошек и кричать, чтобы не сбивали с ног, дураки, упаду сейчас, але, гараж.

– Я подумала, что ты уже не вернешься…

Рэм все-таки вернул сигарету и зажег, прижимая телефон к уху плечом.

– Нет, слушай, я просто не вывез бы всех этих кладбищенских дел, – признался Рэм. – Но мне надо было свалить.

Варька отошла куда-то, и лай стих. Сказала строго:

– Сойка сказала, что ты струсил.

– Я струсил, да. И вообще все, что тебе про меня Сойка сказала, скорее всего, справедливо. Я понимаю.

– Еще она сказала, что ты балда. И что ты хороший. Но вляпался в какую-то беду.

– Типа того.

Сигарета на вкус была тухлая и сырая. Но плевать в третий раз Рэм не решился. Курил такую, какую нашел. Не до выбора, Ромочка, не выделывался бы ты.

– Я девушку встретил, – зачем-то сказал Рэм.

Варя на другом конце разговора сбилась и переспросила.

– Девушку. Встретил. Я, – повторил Рэм. – Она меня очень поддержала. Она… – поискал слова. – Такая же, как я, короче.

– Тоже зависимая? – чуть слышно спросила Варя.

Рэм вспомнил, как темнели глаза Даши, когда они нападали на след полынных мертвецов. Как ныряла она в видения, а туман окутывал ее, делая еще красивее, хотя, казалось бы, куда?

– Да, тоже зависимая. Вдвоем легче.

– Это хорошо, что ты не один, – сказала наконец Варя. – Только оба не сорвитесь. Обещаешь?

Рэм докурил и спрятал потушенный окурок обратно в карман.

– Очень постараемся. Все, пойду. Надо хоть дома побыть. Бабка, конечно, делает вид, что не случилось ничего, но я-то знаю.

– Да, побудь дома. А потом к нам приезжай, я адрес скину.

– Договорились.

Дашу он почувствовал на подходе к дому. Просто понял, что она стоит там, прислонившись к стене подъезда. Курит и смотрит, как гоняют мяч те, кто к вечеру начнет работать на Лимончика. Курит и ждет, когда Рэм вернется, точно зная откуда-то, что он вышел, но уже идет обратно.

– Привет, – сказал Рэм, подходя к углу дома, за которым Даша пряталась от солнца. – Я так и понял, что ты приехала.

Даша кивнула, не отрывая глаз от спортивной площадки. Она была в медицинской форме, только кофту сняла и завязала поперек груди. По обнажившемуся запястью тянулась блеклая полынная веточка. Рэму захотелось поцеловать ее коротким прикосновением губ, но он не решился.

– У меня перерыв, я попросила прикрыть, что задержусь, – зачем-то объяснила Даша.

Голос у нее был севший, словно она проплакала все то время, что они с Рэмом не виделись. Сколько там часов прошло? Пять? Поменьше? Рэм прислонился к стене рядом с ней, курить не стал, просто поглубже вдохнул чужой дым. Тот явно отдавал полынью.

– Я про маму твою хотела поговорить, – наконец сказала Даша, и Рэм обмер.

Даже холодно стало, хотя жара только усиливалась и пот струился под футболкой, пропитывая ткань.

– Говори, – попросил Рэм, но получилось резко.

Даша вздрогнула и повернулась к нему. Глаза у нее были припухшие и красные. И челка висела сосульками. Рэм потянулся и смахнул ее со лба в сторону. Даша поморщилась и вернула обратно. Сказала:

– Она не очнется. Прости, я знаю, что это жестко. Но она не очнется. Мозг уже умер, мы просто поддерживаем тело, но это не жизнь, конечно. – У Даши дрожали губы, она попыталась обхватить ими сигарету, но не вышло. – Ее отключат, Ром. Буквально пара дней. Такие протоколы работы. Мне очень жаль, очень-очень жаль.

Даша говорила, а Рэм почти ничего не слышал. Один только гул в ушах. И далекая мысль, что только очень красивые люди остаются красивыми, даже когда плачут. Даша осталась. Рэм обнял ее раньше, чем она успела отстраниться. Недокуренная сигарета упала им под ноги. Даша пахла полынью и больше ничем.

– Какая у тебя последняя загадка? – спросила Даша, прижимаясь щекой к его плечу.

– Смерть со мной одной крови, – ответил Рэм.

– Это три, – закончили они вместе, на одном выдохе.

– Это про маму твою.

– Я знаю.

– Сделаешь это? Возьмешь вещицу, когда она… – И не договорила.

На площадке стих мяч, кажется, все замерли, наблюдая, как Ромка, внук бабы Нины, обнимает роковую красотку. Вкупе с молвой о важных людях, стоящих за этим самым Ромкой, можно было собрать внушительную репутацию.

– Не сделаю, – ответил Рэм, сжимая руки еще крепче, чтобы Даша оказалась прижата к нему максимально плотно, чтобы просто не смогла выскользнуть, чтобы даже не захотела.

Но она захотела и смогла. Отступила на шаг, уставилась на него злыми заплаканными глазами:

– Ты дебил, что ли? Я же тебе говорю, она не очнется, Ром. Она уже мертвая. Она сразу мертвой была, как ее привезли.

– И что ты мне предлагаешь? – Опустевшие руки стали тяжелыми. – Прикрыть ее подушкой, чтобы успеть принести Гусу вещицу? Или, может, ты мне поможешь? Медсестра по имени Смерть, все дела, а?

Даша глотнула воздуха, но ничего не сказала. Осталась стоять так, чуть приоткрыв рот. Потом сцепила зубы, отвернулась, спросила:

– Сколько у тебя осталось времени?

– Не имеет значения, – устало ответил Рэм. – Я ввязался в эту херню, чтобы маму вернуть, так что она для вещицы не подходит при любом раскладе.

Даша резко кивнула, словно решила для себя что-то. Посмотрела на Рэма – быстро и остро, кивнула еще раз:

– Я тебя поняла. Только, знаешь, чудес не бывает. Гус, может, и вернет тебе маму. Но овощем. А это никому не надо, уж поверь. Ни тебе. Ни твоей маме.

– Чудес, говоришь, не бывает? А вот эта штука полынная, что с нами случилась, она, по-твоему, что?

Даша закусила губу:

– Хорошо, чудеса бывают, но только страшные. А хорошие – нет. И с твоей мамой хорошего чуда не случится, Ром. Прости, что я так говорю. Но ты мне нравишься, хочу, чтобы ты был готов к тому, что случится.

– Ага, спасибо тебе, – только и смог проговорить Рэм.

А Даша уже оказалась рядом, положила холодные ладони на его щеки и легонько поцеловала в краешек губ.

– Береги себя, – выдохнула она ему в лицо.

Рэм не успел ответить, она уже развернулась и зашагала к машине. А он остался – смотреть ей вслед и думать, сколько всего самого разного может почувствовать человек одновременно. Почувствовать – и остаться живым.

Ангел, золотые глаза…

Ночь Рэм провел в кресле, придвинутом к окну. За окном набирали синеву летние сумерки, потом опустилась короткая, но густая темнота. Через стенку комнаты Рэм слышал, как ворочается бабка, – с наступлением ночи ее бесшумный сон вдруг стал тревожным. Она постанывала сквозь сон, бросала свое тяжелое тело то на скрипучий край кровати, то обратно к стене. Рэм ловил каждый звук, доносящийся из ее спальни. Вдыхал поглубже, отыскивая полынь в горьком запашке лекарств и застиранных ночнушек. И все думал: а что, если полынь почувствуется? Что, если из комнаты потянется, стелясь по полу, полынный туман? Что Рэм почувствует – боль или радость? Тоску или облегчение?

Рэм рывком встал и вышел из своей комнаты. Остановился в коридоре. Сделал пару нерешительных шагов к двери, ведущей в спальню бабки. Оттуда раздалось сдавленное бормотание. Рэм вздрогнул всем телом и вернулся в комнату. Кресло еще хранило человеческое – его собственное – тепло. Вернуться в него было как обнять самого себя.

За окном проезжали редкие машины. Какой-то колдырь блевал в кустах. Рэм поморщился – иногда эти кусты использовались в качестве ориентира для поиска товара, запрятанного по палисаднику. Не самое приятное – наткнуться на подарочек от местного алкаша, когда разыскиваешь искомое. Благо, это теперь не его, Рэма, забота. Лимончик быстро найдет ему замену. Или уже нашел.

Слово «подарочек», вспыхнувшее в мозгу, продолжало мерцать в сознании. Что было бы подарочком, выбери полынь ба Нину? Та самая ночнушка с тканью, вытянутой на груди? Или пузырек с сердечными каплями? Или пояс от байкового халата? Лопатка, которой бабка ловко переворачивала котлеты? Или тяжелая чугунная сковородка для блинов? Смог бы Рэм взять такой подарочек и отнести Гусу? Ради спасения мамы, например. Наверное, смог бы.

– А самому сделать так, чтобы чугунная сковородка стала подарочком? Смог бы? – спросил Рэма кто-то из тьмы, и он не сразу узнал свой собственный голос.

Встать, подойти к бабке и накрыть ее подушкой? Навалиться и держать, считая про себя до тысячи? Выбрать кухонный нож, чтобы был подточенный, встать над спящим телом и всадить острие раз-другой-десятый. Взять то, что начнет светиться через полынный туман, и отнести Гусу. Спасти маму, а дальше будь что будет? Так? Ты сможешь? Сможешь? Скажи!

Из оцепенения, в котором даже глаза пересохли смотреть через темноту, Рэма рывком вытащил мягкий комок, запрыгнувший на колени. Просто – прыг! И темнота поредела. Почти невесомое кошачье тело принялось утаптывать Рэма и мурчать так громко, что весь дом словно бы принялся вибрировать. Рэм провел пальцем между пушистых ушей. Котенок мурлыкнул и свернулся под его рукой в клубок. Надо было придумать ему имя. С этой мыслью Рэм и уснул, сам не заметив, как соскользнул в сон. Во сне не было ничего, даже времени. Только немного поскрипывало что-то, словно тугую и жесткую траву приминают тяжелыми ботинками. Но через тьму под веками было не разглядеть, кто ходит там, по полыни. И где это «там» находится.

Из сна его вырвал резкий сигнал звонящего телефона. Рэм вскочил раньше, чем понял, где он и кто. Котенок шмякнулся на пол и недовольно мяукнул. Но Рэм на него не смотрел. В его руках телефон разрывался звонком с городского номера. Время кое-как добралось до начала седьмого. В такую рань звонили только с плохими новостями. Рэм знал, чтó он услышит. Знал – и все-таки принял звонок:

– Да?

– Сидоренко Татьяна Валентиновна вам кем приходилась?

Прошедшее время в вопросе выбило из Рэма дух. Он медленно опустился на кресло. За окном уже вовсю разошлось утро, пустынное пока, чистое и ясное. Котенок тут же забрался обратно на колени, Рэм машинально опустил ладонь ему на спинку.

– Мама. Это моя мама.

– Вас из реанимационного отделения третьей городской беспокоят. Примите наши соболезнования.

– Ага, – только и смог проговорить Рэм, язык свело так, будто он целиком съел незрелую хурму.

– В четыре часа тридцать пять минут остановка сердца произошла. Мы запускали, не запустилось, – зачастили на том конце разговора, видно, что звонок такой был не один, нечего задерживаться. – Вы сегодня приезжайте в отделение, отдадим вещи, документы все оформим. Можно с восьми уже быть.

– Ага.

– Ну до свидания тогда.

И нажали отбой. А Рэм остался. Котенок на его коленях спал, вытянув лапки. Подушечки были розовые и нежные, а коготки еще совсем прозрачные. Рэм смотрел на них, чувствуя, как внутри собирается такая же прозрачная соленость. Вода мирового океана. Невыплаканная усталость. Нужно было встать и пойти к бабке. Нужно было встать и разбудить ее. Встать и рассказать ей. Но тело не слушалось. Рэм продолжал сидеть, вдыхать и выдыхать, перебирать пальцами по шерсти котенка. Пока он сидел и молчал – мама была словно бы еще жива. Пока не знает бабушка, пока не знают Варя и Сойка – ничего не произошло. Все по-прежнему. Только тяжесть одинокого знания давит на сердце, только слезы сами собой собираются под сомкнутыми веками. Это мелочи. Это можно пережить.

Телефон снова ожил и разбудил котенка. Тот вздохнул, спрыгнул с кресла и скрылся за косяком двери. Рэм остался с телефоном. На мгновение он подумал, что звонят из больницы. Ошиблись, извиняйте, перепутали теток, ваша живая пока, не кипешуйте, а поспешите за подарочком. Но звонила Варя.

– Ром, – прошептала она, когда трубка оказалась рядом с ухом Рэма. – Ром, я тоже номер указала в больнице, мне вот только позвонили. Ром…

Она плакала. Рэм не видел, но знал, что слезы текут по ее лицу и Варя смахивает их и держится, чтобы не зареветь в голос.

– Я знаю, – проговорил Рэм чужим голосом.

– А бабушка?

– Нет, ей пока не говорил.

– Надо сказать…

Рэм знал, что надо, но не мог встать. Вот что делать, если надо, но ты не можешь? Какой найти выход? Какие варианты предложить самому себе?

– Я приеду и скажу, – предложила Варя. – Вместе скажем, не хочу, чтобы ты один…

Рэм не успел ответить, как к разговору присоединилась Сойка. Видимо, просто отобрала телефон:

– Она же спит еще? Бабка твоя.

– Да. Как вчера отрубилась, так и спит.

– Нервное, ага. Ну, короче. Давайте сначала с документами порешаем, а потом уже ей скажем. Чтобы она одна не оставалась после. Лады?

Рэм кивнул, а Сойка поняла, хоть и не видела.

– Я очень тебе соболезную, Рома, – добавила она. – Встретимся в больнице.

Рэм отложил было телефон, но передумал. Нашел в списке Дашу, набрал. Гудки потянулись, но ответа не было. Рэм посидел еще немного. Из окна была видна автобусная остановка. Рэм представил, как встает, наливает коту свежей воды и крошит сосиску, понимая, что Варька осуждающе поморщилась бы, узнав про такой рацион. А потом набрасывает рубашку поверх футболки и выходит из квартиры, держа кроссовки в руках, чтобы не копаться со шнурками в коридоре. А бабка все еще спит и ничего не знает. Ни про смерть, ни про полынь, ни про Рэма, который не смог отыскать третий подарочек за последнюю мамину ночь.

Рэм сам не понял, как оказался на остановке. Кажется, он продолжал сидеть, представляя, как начнет действовать. И пропустил момент, когда все-таки начал. Он поднес руку к носу, кожа пахла сосисками. От этого запаха тошнота поднялась по горлу и остановилась на полпути. Ни выблевать, ни сглотнуть. Так и поехал с ней вместе, когда пришел нужный автобус, только музыку в наушниках врубил, чтобы заглушить мысли.

– Ангел, золотые глаза, крылья за спиною, посиди со мною[4], – запел ему пронзительный и хрустальный голос. – Жалко, что нельзя рассказать самое смешное, самое больное…

Рэм сложил руки на спинке кресла впереди себя, прижался к ним лбом. Голос наполнил всю голову, потом спустился че-рез горло в грудь, прогоняя мерзкую тошноту. И вот уже весь Рэм стал голосом. И немного – ангелом с золотыми глазами.

В этот раз Рэм ехал с двумя пересадками. Песня крутилась на репите, каждый новый заход давал еще немножко сил, чтобы не сдохнуть прямо во время дороги.

– Среди дворов с многоэтажками, которые облеплены машинами… – Тут Рэм вышел из последнего автобуса. – Как будто бы какашками мушиными, и черными рябинами… – А тут прошел от остановки до ворот больницы. – И гнездами грачиными, и речью воробьиною… – Тут закурил, прислонившись к столбу. – Прекрасные, опасные, беспечные, не вечные друзья мои… – А здесь его обняла подошедшая Варя, и он наконец-то заплакал.

Варя говорила что-то ободряющее и гладила его по спине, пока он давился слезами и не мог толком вдохнуть, чтобы завыть на выдохе. Сойка стояла в отдалении, смотрела в сторону, тактично сливаясь с фоном. Когда Рэм стих, обессиленный и пустой, Сойка подошла ближе и коротко хлопнула его по плечу:

– Надо сейчас в отделение подняться, а дальше уже разберемся.

День только набирал жáра, а в регистратуре так и вовсе стояла кафельная холоднота. Ошпаренные слезами щеки тут же защипало. Хотелось умыться и заснуть, но Рэм послушно натянул на кроссовки синие бахилы и пошел за Сойкой. Варя замыкала их движение, словно проверяя, а не даст ли Рэм деру. Он бы, может, и попробовал, но сил не осталось.

Сонная тетка послала из регистратуры в отделение. В лифте они молчали, только голос из песни еще крутился у Рэма в голове: «…жалко, что нельзя рассказать самое больное». По больнице разносился полынный смрад. Здесь он был сконцентрирован, словно газ в баллоне. Только толкни, и будет взрыв. Рэм старался дышать через рот, чтобы травяная горечь не сшибла с ног. Варя протянула ему сухую салфетку, думая, наверное, что дело в насморке. Рэм покачал головой. Салфетка исчезла в кармашке рюкзака Сойки.

У лифта их встретил дежурный врач – высокий и тощий, достаточно молодой, но с выцветшими от усталости глазами. Рэм скользнул по ним, но не почувствовал дополнительной горечи. Этот еще поживет. Врач протянул руку.

– Петр Евгеньевич, – представился он.

Рэм ответил на рукопожатие и остался стоять, не зная, что делать дальше.

– Значит, Сидоренко, да? – на всякий случай уточнил врач.

Рэм кивнул. За его спиной оживилась Сойка:

– Мы пришли за документами и вещами. Подскажите, как тут устроено это?

Петр Евгеньевич засунул руки в карманы халата. Потом сказал:

– Татьяна Валентиновна поступила к нам в тяжелом состоянии, как вы знаете. Мы сделали все, что в наших силах было. Но, увы, изменения были необратимы.

Рэму не хотелось это выслушивать. Не было никакого смысла. Он сам все знал. И Даша говорила ему, что надежды нет. Даша, – тепло екнуло у Рэма в груди. Каков шанс, что она здесь? Каков шанс, что она ждет Рэма? Каков шанс, что она ушла на охоту, не дождавшись? Врач говорил что-то еще, но сконцентрироваться на его словах не получалось. Рэм уже было решил оборвать его монолог, но у его плеча оказалась Сойка и спросила напряженным голосом:

– Я правильно поняла, что смерть наступила из-за неполадки вашего оборудования?

Вопрос прошиб Рэма, как внезапный крик ребенка в пустом доме, где детей никогда и не было. Раз! И вся замедленность горевания обернулась оголенным хребтом. Чувствуй, пугайся, потей и колотись.

– Мы уже запустили проверку. Вся смена будет опрошена. Технические сотрудники тоже уже проверяют аппаратуру. – Врач достал из кармана платок и обтер верхнюю губу. – Мне очень жаль, что случившееся стало возможным. Но я повторюсь, что Татьяна Валентиновна поступила к нам в критическом состоянии. По сути, мы только поддерживали в ней жизнь…

– Ну а потом перестали поддерживать, я вас поняла, – процедила Сойка и хотела сказать что-то еще, но Рэм ее перебил.

– Я могу увидеть маму?.. – спросил он и почувствовал, как Варя сжала его ладонь в своих влажных пальчиках.

– Тело вашей матери уже передано в больничный морг, – покачал головой Петр Евгеньевич. – Родственникам не положено туда заходить…

– А еще не положено подключать больных в критическом состоянии к оборудованию, которое неисправно, – подала голос Варя.

– Оборудование было исправно! – тут же поправил ее Петр Евгеньевич.

– Выходит, кто-то намеренно его испортил? – тихо спросила Сойка, и этого оказалось достаточно.

– Хорошо, – вздохнул Петр Евгеньевич. – Я выпишу вам пропуск на посещение морга. А пока пойдемте к посту старшей медсестры, заберете вещи покойной.

Старшей медсестрой оказалась сухонькая тетушка с высоченной прической. Пока Рэм заполнял документы, прическа эта поскрипывала на голове у медсестры и отчаянно пахла лаком. Эта химоза перебивала даже полынь, растекающуюся по коридору. Рэм мог бы закрыть глаза и пойти вслед за ней, точно определяя, кто из пациентов не доживет до полудня. Возможно, на этом можно было бы сделать карьеру. Возможно, Даша и сделала. Рэм оторвался от бумажек. Варя с Сойкой стояли у окна и тихонько переговаривались. Можно было спросить у тетушки про Дашу, но вопрос застрял в горле. Не сейчас. Он найдет ее сам. Позже. Сначала увидеть маму.

Заполненные бумажки он обменял на пакет с мамиными вещами. Их было немного. Порванный домашний халат, золотые сережки, обручальное кольцо. Еще был крестик. Тот, что тревожно светился через полынный дурман. Он, наверное, висит на холодной маминой шее, если медсестра из реанимации не обманула, повесила его, как обещала. Смертельная вещица, оставшаяся со своим владельцем. Вот и хорошо.

– Готово? – спросила Сойка, когда Рэм протянул ей пакет.

– Готово.

– С тобой в морг сходить? – спросила и протянула выписанный врачом пропуск.

Рэм покачал головой. Были вещи, которые можно сделать только самому. Например, эта.

– Тогда мы пока документы заберем. И спустимся к тебе. – Сойка закусила губу. В глазах у нее было столько сочувствия, что Рэму стало легче дышать. – Морг здесь в отдельном здании, через двор. Не заблудишься?

Рэм снова качнул головой. Этого хватило. Он бросил взгляд на Варю. Та стояла, обхватив себя за локти. И улыбалась ему через слезы. Он улыбнулся в ответ. Развернулся и зашагал к лифту.

Морг стоял отдельно от остальных корпусов, словно бы подчеркивая, что занимаются в нем не лечением, а вот этим всем, что наступает позже. Рэм знал, что от морга должен тянуться запах химии и холода, но шел за потоком полыни, не волнуясь, что заблудится. Запах чужой смерти вел его, а он послушно шел за ним. Больше некуда было идти. И не для чего.

Усатый дежурный в морге взял пропуск, покрутил его и пожал плечами.

– Ну проходи, чего, – разрешил он. – Бахилы только смени, эти порвались все.

Рэм посмотрел на свои ноги. И правда. Яркий пластик висел на кроссовках лохмотьями. А он и внимания не обратил. Голова налилась гулкой жижей. Рэм тряхнул головой, жижа перелилась от одного уха к другому. Дежурному пришлось повторить:

– Слышишь? Пойдем, говорю, проведу тебя.

От него самого несло полынью, а он даже не морщился, будто не чувствовал. Или привык. Рэм заслонил нос рукавом рубашки, дежурный хмыкнул и повел его по коридору в зал. Рэм старался не смотреть по сторонам, но все равно выхватывал отблески ламп дневного света на кафеле. Чем дальше они заходили по коридору, тем ощутимее снижалась температура. В комнате, куда дежурный завел Рэма, и вовсе стоял настоящий холод. Это оказался просторный зал с железными столами. Четыре пустовали, а на пятом лежало тело, накрытое простыней. Рэм сделал к нему шаг и застыл.

– Ну, твоя тут, подготовили. Не вскрывали еще, так что ты давай скоренько, – пробурчал дежурный и вышел.

А Рэм остался с мамой. Или ее больше нельзя было называть? Или это уже была не она? О том, что на столе лежал человек, можно было догадаться по очертанию тела под тканью. Обездвиженность, которая сковала его, была неестественной. Рэм не мог отвернуться, но и смотреть было невыносимо. Как и втянуть воздух, почувствовать полынный смрад. В отличие от тела на столе, не дышать Рэм пока еще не мог. Он попробовал воздух, как пробуют ледяную воду. В нем была вонь хлорки, а больше ничего. Рэм вдохнул смелее. Никакой полыни. Словно бы смерть забрала себе что-то и отхлынула, оставляя тело позади себя.

Рэм сделал осторожный шаг. Ничего не изменилось. Та же хлорка, та же обездвиженность. Протянул руку и положил ее на ткань там, где у тела был лоб. Холод пробрал его до костей. Под тканью пряталось что-то холодное и твердое, как камень. Все внутри Рэма требовало отдернуть ладонь. Но он остался стоять так – не поднимая ткань, но и не отстраняясь.

В младших классах Рэм постоянно простужался. Становился горячим и вялым, норовил прилечь и разнюниться, как считал отец. Мама с ним не спорила, но окружала Рэма тихой заботой. Приносила ему чашку с бульоном, надевала на него шерстяные носки и давала полистать большущий географический атлас, почему-то именно он занимал маленького Рэма больше всего. Ну а если температура поднималась вопреки всем маминым манипуляциям, то она ложилась рядом и клала свою холодную ладонь на горячий лоб Рэма. Ему сразу становилось сонно и спокойно. И он уплывал куда-то, где ему было не страшно и не жарко и не ломило ничего.

Теперь Рэм держал раскаленную ладонь на мамином ледяном лбу и думал, что она, наверное, тоже уже плывет туда, где ей больше не будет больно и горько. Туманные реки унесут ее к полынным берегам.

– Ну чего? Закончил? – спросили Рэма со стороны дверей.

Тот поднял ладонь с маминого лба, вытер лицо рукавом и обернулся. На пороге зала его ожидал Гус. Старик был одет в медицинский халат, из-под него выглядывала пестрая рубашка с полынной веточкой в нагрудном кармане. Бороду старик перехватил тонкой резинкой и навешал на получившийся хвост зеленые бусины. Рэм пошатнулся, но не упал. Остался стоять, держась за край стола, на котором все так же тихо и бесстрастно лежала мама.

– Там у нас сегодня награждение будет, – по-свойски начал Гус, словно бы они работали в одном отделении. – Но времени у тебя мало осталось, так что не задерживаю. Ищи третью вещицу, Рома. У тебя пять дней осталось.

Рэм отвел глаза и начал смотреть Гусу за спину, туда, где мерцала красная лампочка пожарной сигнализации. Сказал ей, а не старику:

– Я не буду больше искать.

– Что говоришь? – переспросил Гус, бусины на его бороде зазвенели, как новогодние колокольчики.

Рэм подумал, что этот звук теперь обязательно начнет звучать в его самых страшных снах. Если он еще когда-нибудь заснет, конечно.

– Я не буду искать вещицу. Мне уже незачем. – И оторвал пальцы от края стола, чтобы не тревожить маму своим ознобом.

– А, ты про это. – Гус подошел ближе, от полынной горечи, что он источал, хотелось закричать. – Соболезную, что уж. Но себя-то зачем с ней рядом укладывать? Принеси вещицу, загадай другое и живи себе.

Рэм мотнул головой:

– Не выйдет. Загадку вашу не разгадать.

Гус делано охнул, начал охлопывать себя в поисках телефона, нашел, вынул из кармана вместе с очками. Напялил себе на нос и уставился на экран.

– А чего у нас тут? А, вот, – забормотал он. – Смерть с тобой одной крови, так?

Рэм его не слушал. Он смотрел на очертания маминого тела и думал: в каком платье она хотела быть похороненной? И вообще можно ли такого хотеть? Надо ехать домой, выбирать. Надо столько всего сделать. Некому больше. Он остался один.

– Но бабушка! Бабушка же еще осталась, Рома! – воскликнул Гус, убирая телефон.

Через линзы очков глаза у него казались гигантскими – желтоватый белок в россыпи кровяных сосудов, туманная радужка, черные точки зрачков. «Старик», – подумал Рэм. Совсем старик. Может сколько угодно тут изгаляться, убивать и мучить. Но старик. А значит, тоже сдохнет. Рано или поздно, но обязательно.

– Бабушка моя в полном здравии, – процедил Рэм и попытался обойти Гуса, чтобы выйти в коридор.

Но старик схватил его за локоть, притянул к себе:

– А это ты можешь исправить. Только поспеши. Пять дней.

– Пошел к черту, – выдохнул Рэм прямо в его старческое лицо. – К черту пошел.

Мама за спиной Рэма осталась безмолвной. Значит, можно чертыхаться. Теперь все можно.

– А вещицу твою. Третья которая. Мне другой принес, – ответил ему Гус и подмигнул. – Хочешь узнать кто?

Рэм попытался вырвать локоть, но Гус держал его крепко.

– Не хочу.

– А я настаиваю, – рассмеялся старик и выволок Рэма из зала. – Значит, отказываешься от игры, да? – спросил он на ходу.

– Да, – ответил Рэм.

– Ну, хозяин – барин.

Больше они не говорили. Рэм ожидал, что вот-вот ему станет по-настоящему страшно. Но вместо страха внутри разливалось облегчение. Никакого третьего подарочка. Хватит смертей. Хватит полыни. Будет как будет. Но он больше не станет охотиться. К черту все. И Гуса к черту. Тот, будто услышал его мысли, коротко оглянулся. Вместо глаз у него были туманные провалы, жуткие и манящие с одинаковой силой. Рэм запнулся и вылетел из здания морга, ослеп на мгновение от разлитого по двору больницы солнца. У небольшого палисадника сбоку морга стояли Варя с Сойкой. Они держались за руки и говорили о чем-то. Сойка поправила прядку, выбившуюся из косы Вари. В одном этом движении было столько нежности, что полынная хватка внутри Рэма ослабла.

Гус оказался рядом и повел Рэма за собой, тот больше не сопротивлялся. Вместе они нырнули в неприметное здание через служебный вход, поднялись по бетонной лестнице – серой и загаженной, совсем не похожей на остальные корпуса больницы. Из окна между этажами виднелась промзона, которой рядом точно не было. В окно это курил парниша в рабочем комбинезоне. Он скользнул по Рэму ленивым взглядом, но тут же подобрался, разглядев Гуса, пробормотал что-то, но старик зыркнул на него, и тот застыл, только сигарета продолжала тлеть, зажатая между зубами.

– Мы не в больнице уже? – спросил Рэм то ли Гуса, то ли застывшего парнишу.

– Почему? – удивился Гус. – В больнице, где ж еще.

– Но в другой, да? – уточнил Рэм, словно бы это имело какое-то значение.

– В другой, – кивнул Гус. – Пришли уже.

Они вышли в коридор и двинулись по нему. Узкий, утонувший в болезненном свете тусклых ламп, он тянулся мимо двух рядов дверей без опознавательных табличек и закончился аркой, завешенной тяжелой красной тканью.

– Ну, пойдем. – Гус потянул за собой застывшего Рэма и скрылся за тканью.

Рэм вдохнул поглубже – в воздухе ощутимо царствовала полынь – и шагнул следом.

За аркой скрывался актовый зал. Абсолютно типовой, похожий на школьный. Ряды неудобных кресел, три ступени лестницы, ведущей на сцену, скрытую кулисами. В зале сидели люди, немного, человек десять, рассыпанные по разным рядам. Они переговаривались, но тут же замолчали, стоило появиться Гусу. Рэм почувствовал на себе их взгляды, засунул руки в карманы джинсов, насупился.

– Да ты не стесняйся, садись, все свои, – по-отечески потрепал его Гус и всучил халат, который ловко скинул с себя.

Ткань на ощупь оказалась странно влажной и липкой, словно чешуя. Рэм поспешил скинуть ее на первое свободное кресло. А сам сел от него через два ряда. Гус тем временем забрался на сцену. Из-за кулис ему вынесли микрофон. Рэм наблюдал за этим с отстраненным любопытством. То ли родительское собрание, то ли гендерный праздник в бюджетной организации. Только вот от директора почему-то несло травой, но не той, о которой можно было бы подумать.

– Раз-два, – начал Гус, его голос разнесся по залу.

Рэм почувствовал, как одновременно и мучительно вздрогнули все зрители. И он в том числе.

– Мы сегодня с вами собрались по торжественному поводу, – начал Гус с деланой серьезностью.

И Рэм вдруг понял, что старик издевается. И сам с трудом сдерживает смех. От этого, правда, стало только страшнее наблюдать за ним и теми, кто ловил каждое его слово.

– Одна из нас сегодня завершает свою игру, – продолжил Гус. – И не просто завершает. А выигрывает! Представляете?

По залу разошелся удивленный шепоток.

– Да, у нас с вами честная организация. Есть условия, если выполняешь их, то – оп!

Гус хлопнул свободной ладонью по микрофону, хлопок оглушительно бахнул по ушам. Но никто даже не поморщился. Все внимали. Рэм осторожно приподнялся на кресле, пробежал глазами по лицам сидящих. Даши среди них не было. А жаль, вот она бы точно закатила глаза, слушая напыщенную речь старика. Тот продолжал:

– Мне кажется, это хороший стимул для тех, кто только вступил в наши ряды. Если у тебя есть время и задание, выполняй его. Не отвлекайся, не теряй драгоценные дни. Сделай, как мы договорились, и я награжу тебя. А если нет, – тут Гус крякнул и, кажется, посмотрел прямо Рэму в глаза, – то собирать тебе полынь, пока не сдохнешь, – и мерзко захихикал.

Его смех старательно подхватили сидящие в зале. Особенно седая тетка в блузе, усеянной красными бусинками, словно бы кровяными каплями. Рэм сглотнул подступившую горечь.

– Ну да что я тут читаю нотацию, – спохватился Гус. – Все взрослые, все понимают… Лучше давайте поздравлять победительницу! Даша, дорогая, выходи! Просим!

– Про-сим! Про-сим! Про-сим! – начали скандировать сидящие в зале.

Оглушенный их криками, Рэм вжался в кресло. Ему оставалось просто смотреть, как из-за правой кулисы на сцену выходит Даша. Медицинский костюм она сменила на льняное платье с короткими рукавами. Оно сидело криво, словно бы взятое у подруги. Оно абсолютно не шло ей. Даше. Его Даше. Той, что Рэм целовал, лежа на полу у дивана. Той, что целовала его в ответ. И стонала, и просила еще, и шептала, что ей хорошо, так хорошо, Ромка, как же хорошо. Рэм помнил ее худое и сильное тело. Знал, какое оно на вкус. А теперь Даша шла по скрипучей сцене к старику, а в кулаке у нее болталась золотая цепочка с крестиком. Мамина цепочка.

– Давай, Дашенька, расскажи нам про вещицу, – попросил Гус и протянул Даше микрофон.

Она неловко сжала его свободной рукой.

– Там была загадка, – проговорила она. – Тот, кого ты должна спасти…

Гус довольно закивал. Рэму очень хотелось отвернуться, но все горло заполнила полынная горечь, шелохнешься – и она прорвется наружу. Так что пришлось смотреть, как Даша мнется, но рассказывает:

– Я медсестрой работаю. Я клятву давала… Но не всех можно спасти, понимаете? Есть безнадежные. Вот у нас была такая… Я ей только лучше сделала.

– А ты уверена, что это твой подарочек? – вкрадчиво спросил Гус.

Без всякого микрофона его голос заполнил зал. Даша вздрогнула, поспешила ответить:

– Это точно по загадке. Я вам точно говорю!

Гус скривился:

– Может, тут есть кто-то несогласный? Как говорится: либо сейчас, либо молчи совсем.

Даша растерянно оглядывала зрителей. Наконец ее взгляд дошел до Рэма. Он видел, как по щекам Даши расползлись красные пятна. Это было не сострадание. Не вина. Это был страх. Чужая сила сорвала Рэма с кресла, и он побежал. Прочь из зала, по коридору и лестнице, вниз до самого двора. Не того, где стояли Варя и Сойка, чужого и бетонного, с гигантской лужей. Оскальзываясь на ее краях, Рэм согнулся над темной водой. Казалось, что в луже нет дна. Что она бездна, полная безнадежного существования. Дышать ради дыхания. Быть, потому что пришлось. Рэма рвало в эту воду, и она тут же смыкалась над сгустками полынного тумана, что выходили из горла Рэма, сведенного судорогой.

Кто-то протянул бутылку. Рэм взял не глядя. Набрал воду в рот, но глотнуть не получилось. Прополоскал рот и наконец распрямился. Рядом стояла Даша. Слезы текли по ее лицу. Дрожащей рукой она полезла в сумку за сигаретами.

– Зачем ты промолчал? – спросила она, закуривая. – Мог же сказать, что это твоя вещица.

Рэм не ответил. Вылил из бутылки воды на ладонь, умылся. Стало полегче.

– Какое желание теперь исполнит Гус? – спросил он.

Даша закусила губу, но ответила:

– Я об потолок бьюсь который год. Молодая, баба к тому же. Зачем меня повышать? Я же в декрет уйду. Сволочи.

– Карьеру, значит, попросила? – хмыкнул Рэм.

– Возможность жить, а не выживать, – жестко оборвала его Даша. – Я пиздец перед тобой виновата, Ром. Ты не заслужил. Но просто поверь, если сможешь. Твою маму никто бы не спас. Ни врачи, ни Гус. Она уже давно умерла. – Даша бросила недокуренную сигарету в лужу. – У меня бы завтра время закончилось. Не нашла бы вещицу, вышла бы из окна. – Посмотрела на Рэма из-под растрепавшейся челки. – Принеси Гусу последний подарочек. И просто живи дальше.

– Не-а, – протянул Рэм. – Нет у меня больше вещиц на примете. Я уже сказал старику, что проиграл.

– Ты с ума сошел? – ахнула Даша, оказалась рядом и схватила его за край рубашки. – Это же хуже смерти – стать служкой! Понимаешь? Лучше сдохнуть, чем ему служить.

Рэм аккуратно высвободил рубашку из ее пальцев, сжал в своих, но сразу отпустил. Ее тонкое запястье казалось голым без полынной вязи.

– Лучше сдохнуть, чем быть как ты.

Даша всхлипнула, но сдержалась. Достала из кармана пакетик с полынными таблетками.

– Обойдусь, – мотнул он головой.

– Ну иди тогда к черту, – процедила Даша, пакетик упал им под ноги.

– Не черти, – успел бросить Рэм в ее уходящую спину.

Кто-то подошел сзади и потянул Рэма за собой. Его пальцы еще чувствовали Дашины. На подушечках остались следы туши, что размазалась по ее щекам от слез. Вся Даша еще будто была рядом с ним, но она уходила – втянув голову в плечи, нахохлившаяся, будто большая птица с нелепым льняным оперением. Его Даша. Не его Даша. Совсем чужая, ничейная Даша. Даша, которая смогла. А он не смог.

– Пойдем, касатик, надо тебя делу обучить… – проскрипел Гус, притягивая Рэма к себе. – Травушка-муравушка себя не соберет. Пойдем.

И Рэм пошел.

* * *

Идти через седую траву было даже щекотно. Густые полынные заросли доходили до пояса, Рэм вел ладонью по верхушкам, с них сыпалась серая пыль. Далеко впереди, там, где поле сходилось в одну линию с облачным небом, уже собирались туманные завихрения. Ветер бил в лицо полынным духом. Рэм посмотрел в мешок – собран наполовину. Нужно было спешить. Полынь рвалась нехотя, обжигала руки и шептала чуть слышно что-то сердитое. Рэм не хотел вслушиваться. Он знал, чтó услышит. Голос мамы, отчитывающей его за прогулы в школе. Что-то про отца, который ужасно рассердится, если узнает. Что-то про ответственность. Что-то про разочарование. Это полынь наказывала Рэма за проигрыш, мучила фантомной болью, манила маминым образом где-то там, рядом с линией горизонта. Нельзя было смотреть туда. Нельзя было прислушиваться.

Маму похоронили полгода назад. Варька плакала сильнее всех. Утром до похорон Рэм успел выпить горсть полынных таблеток, так что почти ничего не чувствовал. Думал отстраненно, что забыл перед сном покормить Ипкинса и утром забыл. Тот теперь, наверное, царапал стенку террариума в поисках пропитания. Черепаху вместе со всем скарбом Даша выслала Рэму с курьером, сама не приехала. Можно было сдать Ипкинса обратно в магазин, но Рэм не стал – мама бы расстроилась. Правда, мамы больше не было. Казалось, что вместе с ней в землю закопали и самого Рэма. Может, не всего. Но ту часть, что умела горевать и тосковать. Все части, кроме той, что могла бояться.

Но полынное поле забирало даже страх, предлагая вместо него монотонную работу. Наклонился, сорвал горсть травы, сунул в мешок. Снова наклонился.

Даша говорила, что нет ничего страшнее, чем служить Гусу. Но Рэм мог легко выдать целый список того, чего боялся сильнее этого. Например, образа мамы, зовущей его через полынное поле. Из ниоткуда в никуда.

Рэм нащупал в кармане наушники. Не глядя запустил единственную песню, что сохранил у себя в плейлисте.

– Ангел, золотые глаза, крылья за спиною, посиди со мною, – запел ему хрустальный голос.

– Жалко, что нельзя рассказать самое смешное, самое больное, – проговорил Рэм и отправил в мешок еще одну полынную горсть.

Конец

Сноски

1

Песня I hate everything about you группы Three Days Grace.

2

Песня «Вахтерам» группы «Бумбокс».

3

Песня «На заре» группы «Альянс».

4

Песня Ag группы «Серебряная свадьба».

Content

Ольга Птицева
Рэм

Гостеприимный суглинок

Двадцать на восемьдесят

Куриная косточка

Третья городская

Кладбище для чужого паспорта

Черное на красном

Бахчевые на обочине

Десять дней

Это два

Оставаясь живым

Ангел, золотые глаза…

Сноски