Пластинка на винчестере

ПЛАСТИНКА НА ВИНЧЕСТЕРЕ

Утром мы выступили в поход. Наш проводник кроме ящика с аппаратурой нес еще старый винчестер. Зачем он ему?

Когда я увидел этого человека, во мне сразу шевельнулось отчуждение. Что-то в его внешности заставляло внимательно присматриваться к нему. Он равнодушно поглядывал на нас раскосыми глазками, окаймленными полоской воспаленных век. Лицо с редкими волосами на подбородке напоминало лица грубых каменных баб, оставленных в степи кочевниками. Приземистый, коренастый и кривоногий, он двигался немного вперевалку. На нем — комбинезон из крепкой китайской дабы, подбитый искусственным мехом. Ноги — в тяжелых горных ботинках. Такие здесь носили все. Их кованые подошвы гремели, когда кто-нибудь из нас проходил по комнате. Только проводник ухитрялся двигаться бесшумно.

Вчера, знакомясь, он каждому из нас сунул свою небольшую холодную ладонь, еле отвечая на пожатие.

За день до его прихода, вечером, я долго не мог заснуть и слышал, как начальник базы говорил Олегу Павловичу, руководителю нашей группы:

— До перевала трое суток ходу. Там будет один такой хитрый поворот… С одной стороны — уступ, с другой — тропа. Глядите в оба. Впрочем, проводник надежный. Забыл, как его зовут. У монголов такие имена, что натощак и не выговоришь… Он когда-то охотился в тех местах… Ну, а от перевала всего километров пять до станции.

…К первому привалу я страшно устал. Сказались отсутствие тренировки, тяжелый груз и разреженный воздух. Все болело, как будто меня хорошенько поколотили, частыми толчками тукало сразу увеличившееся сердце. Ноги так дрожали и горели, что я не чувствовал холода, на который постоянно жаловался Вдовин, четвертый из нашей группы. Он ожесточенно колотил ботинками, потом быстро снял их и засунул ноги в спальный мешок.

Когда я протянул руки к спиртовке, на которой грелись консервы, перед глазами вдруг все поплыло. Стукнувшись затылком об ящики, сложенные за моей спиной, я пришел в себя и больно закусил губу. К счастью, этого никто не заметил.

Проводник сидел спиной ко мне, безучастно уставившись в снежную муть. Вдовин укутывал свои ноги. Наш старшо́й быстро писал, не снимая теплых перчаток. Большой блокнот лежал у него на колене.

Потом ели дымящиеся консервы и осторожно глотали огненный чай, немного долитый спиртом.

Сквозь слипающиеся веки я увидел нашего проводника совсем рядом. Он дышал в сложенные лодочкой ладони и мял их, пытаясь отогреть. Вяло, уже засыпая, я подумал: «Почему он ни разу не подошел к спиртовке, чтобы погреться?» Олег Павлович и я долго держали руки над огнем, поворачивая их. Вдовин даже пытался погреть у спиртовки ноги, но чуть не сжег свои шерстяные носки. Когда Олег Павлович сказал, что пахнет паленым, Костя оторвался от синеватого пламени…

Ночью я проснулся. Разбудил меня сон, но я никак не мог вспомнить, какой именно… Только появилось чувство облегчения.

Рядом со мной, обняв винчестер, спал проводник. Легкий пар его размеренного дыхания таял, едва успев отлететь от воротника. За ним смутно темнело присыпанное снегом плечо нашего руководителя и острый локоть скорчившегося Вдовина.

Днем я успел заметить на ложе винчестера четырехугольную коричневую вмятину с черными дырками по углам. С дырками от шурупчиков.

«Именное ружьишко, — подумал я, — уж не свистнул ли он его?..» И тут же обругал себя за эту мысль.

За весь день монгол не сказал и десятка слов. Общительный Костя Вдовин несколько раз пытался шутить с ним, но тот смотрел на Костю спокойно, с чуть заметной усмешкой, словно скрывая свое превосходство. Рассерженный Вдовин замолкал, но скоро опять брался за свое.

Олег Павлович не выдержал, заметил с досадой:

— Оставьте, пожалуйста, в покое человека. Вы же видите: ему не до вас!

Вдовин, кажется, обиделся окончательно и больше не заговаривал с проводником. Зато подошел ко мне и вполголоса сообщил:

— Не нравится мне этот тип. В простачка играет, а у самого глаза так и зыркают… Подозрительная личность. Не люблю молчунов.

Признаться, я и сам никак не мог отделаться от чувства неприязни, возникшей еще там, на базе, при первой встрече с проводником. Это глухое и тяжелое чувство к человеку, молчаливому, словно горы, через которые он вел нас, въедалось все глубже. И шепот Вдовина мог только усилить его.

А монгол невозмутимо, наравне с нами, тащил груз и свой никчемный винчестер, ни разу не обратившись к нам с жалобой или просьбой отдохнуть…

На второй день, к вечеру, подул ветер, понес мокрый снег, клочья тумана, и мы заблудились.

Мы разгребали потоки снега, падали грудью на ветер, проваливались по колено в заносы. Раза два неожиданно сворачивали. Я плелся следом за проводником. Олег Павлович замыкал шествие.

Проводник шел, не оборачиваясь. Иногда он останавливался и поджидал нас. Как я ни пытался держаться от него в пяти-шести шагах, мне не удавалось, и я все время злился. На погоду, на проводника, на бездорожье, на себя…

Олег Павлович крикнул, и мы остановились. Потом он подошел к проводнику, заговорил с ним. Тот пытался что-то объяснить старшо́му, помогая себе руками. Из его смутного объяснения мы поняли, что сбились с пути, но что он знает эти места, что к перевалу подойдем с другой стороны…

Мы нашли скалу, мало-мальски прикрывшую от ветра и мокрого снега, и расположились на привал.

Я засыпал со смешной ненавистью на всех, потому что устал и замерз. Вдовин подошел ко мне, опустился на корточки. Словно прочитав мои мысли, толкнул локтем в бок и повел глазами в сторону монгола.

Хотя я и не раскаивался, что напросился в эту группу, но мне очень хотелось оказаться сейчас в теплой и тихой комнате.

Мне приснилась база, откуда мы вышли с этим чертовым проводником, свет, желтыми брусками бьющий из окон, особый запах теплого и удобного жилья…

На базе жило пять человек: четверо мужчин и одна женщина. Женщину звали Гитой, ей было за тридцать. Сухое некрасивое лицо с длинным и прямым носом оживлялось вечно прищуренными острыми глазами. Она курила сигареты и носила мужские брюки. Гита была радисткой. Прямая, в сером свитере, она внешне мало отличалась от мужчин. Когда в наушниках возникал шорох и раздавались позывные, она садилась за передатчик и диктовала сочетания цифр хриплым, глуховатым голосом…

…Проснулся я от холода, ощущая во рту неприятный вкус оттого, что много курил перед сном.

* * *

Утром, на четвертые сутки, мы вышли на перевал. День перед этим прошел незаметно. Я уже втянулся и не очень быстро уставал. Даже сердце колотилось ровнее.

Было тихо, солнечно и морозно. Голые сиреневые утесы с глубокими лиловыми тенями, снег в расселинах скал, лед на пологих склонах, угрюмое молчание и яркое, слепящее солнце на немного белесом небе — все и радовало, и тревожило.

Олег Павлович, прищурившись и улыбаясь, осматривался. Вдовин со злостью пинал обломок скалы, пытаясь хоть немного отогреть ноги. Монгол сидел на корточках, беззвучно шевелил губами и, уставившись вперед невидящим взглядом, напряженно морщил нос. Во всей его позе чувствовалось беспокойство. В этот момент он был похож на старую колдунью, шепчущую заклинания. Мне показалось, что он молится своему монгольскому богу.

Олег Павлович подошел к нам и сказал тихо, словно скрывая радость:

— Ну, в путь. Теперь скоро.

Проводник медленно распрямился, шагнул к Олегу Павловичу и сказал хрипло:

— Погоди, начальник…

Старшой изумленно поднял брови. Опустив глаза, монгол повел рукой и заговорил, с трудом подбирая и выговаривая русские слова:

— Там — Олений Рог… станция… Здесь — два дорога… Я позабыл, какой дорога Олений Рог… я… Там есть хорошо, есть плохо… туда, — и резким жестом бросил небольшую ладонь сверху вниз. — Там много плохо… я забыл… снег все закрыл… много снег.

Я еще никак не мог понять сути сказанного, но уже почувствовал, что произошло непоправимое.

— Вот оно что… — протянул Костя и свистнул. Олег Павлович сверкнул в его сторону глазами, и Вдовин осекся, зачем-то кивнув старшо́му головой.

У меня упало сердце, а все растущее подозрение неожиданно окрепло. Подавляя возникшее вдруг желание броситься на проводника и трясти его до тех пор, пока он не вспомнит дорогу, я бессмысленно смотрел на сваленные кучей ящики, рюкзаки, моток черной веревки, ледорубы.

Вдовин стремительно переводил взгляд с Олега Павловича на проводника и обратно. Позабыв о своих вечно мерзнущих ногах, весь он сжался, так и подавшись в сторону монгола.

— Ладно, — сказал, помолчав, Олег Павлович, — что будем делать дальше?

— Я пойду… смотрю, — ответил монгол, поднимая глаза. — Один пойду. Потом говорю, где хорошо…

— Куда пойдешь? — начал было Вдовин, но не договорил и уставился на Олега Павловича.

Теперь я тоже почти не сомневался в том, что проводник с подлой целью завел нас в эти проклятые горы, что мы заблудились не случайно, что все — сплошной обман с самого начала и что мы не выполним нашего задания. И сверх всего он еще хочет оставить нас одних на этом гиблом перевале, откуда нам одна дорога — в пропасть.

И тут я снова почувствовал такую слабость и тошноту, что все начало колыхаться перед глазами, а в ушах возник тонкий комариный звон. Резко тряхнув головой, чтобы прийти в себя, я увидел, как Вдовин шагнул к проводнику. Олег Павлович предостерегающе поднял руку.

Монгол, сощурившись, как от резкого света, смотрел Косте прямо в глаза. Смотрел спокойно, казалось, с оттенком презрения и какого-то сожаления к его, Костиной, особе. Потом я услышал Вдовина:

— Надо искать выход. Отпускать его нельзя.

— Знаю, — отрезал Олег Павлович и с досадой потер колючий подбородок.

— Я не уйду, — тихо сказал проводник, заглядывая в лицо старшого.

— Здесь одна дорога… Я смотрю сейчас… Сиди, начальник.

Он прислонил свой винчестер к ящикам, отвязал от пояса замшевый мешочек с едой, положил его к нашим ногам, еще раз посмотрел на нас странным взглядом, как бы прося прощения за свою ошибку, и, круто повернувшись, зашагал в сторону. Этот взгляд я помню до сих пор.

— Хитрый, черт, — жарко зашептал мне в ухо Костя. — Разжалобить хочет, притворяется…

Олег Павлович быстро нагнулся и поднял веревку. Он окликнул проводника и, когда тот обернулся, показал ему веревку, потом указал на свой пояс. Монгол махнул рукой и пошел дальше. Мы видели, как он уходил от нас, видели его сухие крепкие плечи и тугую, напряженную спину…

— Эх, пистолет бы, — снова лихорадочно зашептал Костя. — Я б ему на прощанье всю обойму…

Но пистолета у Кости не было, как не было его и у меня. Кобура оттопыривала сзади куртку Олега Павловича, но он, по всей видимости, не собирался стрелять. Присев на ящики, он задумчиво потирал отросшую за эти дни на щеках и подбородке рыжую щетину. Костя Вдовин, вытаращив светлые бешеные глаза, смотрел вслед уходящему и скрипел зубами. И вдруг я увидел, как Костя взмахнул руками и, дико закричав, бросился за проводником, не забывая ступать в его следы.

Олег Павлович и я посмотрели в ту сторону, куда бежал Вдовин, и не поверили своим глазам. На ровном снежном скате не было видно проводника.

— Стой! — заорал Олег Павлович. — Стой, тебе говорят!..

Мы бросились за Костей.

* * *

Глубокий, в половину сапога, след обрывался внезапно. Там, где исчез проводник, зияла дыра, освещенная снизу, из пропасти. Оттуда тянуло острым и холодным ветром. Я видел, как на лице Олега Павловича крупными каплями проступил пот… Монгол сорвался вниз, не успев крикнуть.

Снег перемел расселину, скрыв трехсотметровый уступ, о котором говорил тогда начальник базы.

Осторожно подойдя к отверстию, мы увидели чуть заметную борозду, пропаханную в снегу телом сорвавшегося проводника. По борозде в синеватый мрак еще струился снег. Стояла такая тишина, что, казалось, снег, скользя по камню, звенит, подобно сыплющимся осколкам стекла. Дна ущелья мы не видели, побоялись подходить совсем близко.

Пока Вдовин обвязывался веревкой, я, не отрываясь, смотрел на обрывающийся след…

Обрушив часть снежного заноса, мы выбрали подходящее место, и через минуту Костя медленно заскользил вниз. Капроновая веревка разматывалась, втираясь в пальцы. Мы опустили Вдовина на всю ее длину, до последнего метра. Потом он ударил по веревке, и мы принялись вытягивать его.

Костя, захлебываясь, рассказал, что обрушенный снег разбился в пыль об острые уступы скал, и что с этих скал не видно дна пропасти. Никаких следов падения человека он не заметил, да и мудрено было бы заметить…

Сняв шапки, мы долго стояли на краю уступа. А когда пришли обратно к нашим ящикам, Олег Павлович, вытирая со лба пот, сказал сквозь зубы:

— Отдохнем и пойдем влево, по боковой тропе. Это и есть единственная дорога на Олений Рог. Он все-таки показал ее нам… Придется вызывать спасателей.

Вдовин взял в руки старый винчестер, осмотрел его и поставил обратно осторожно, словно боясь сделать больно. В узелке оказалось немного хлеба и желтого каменного сыра. В пестрой тряпочке было завернуто что-то остроугольное. Это оказалось серебряной пластинкой с дырочками по углам. На ней было выгравировано, что винчестер подарен проводнику начальником пограничной заставы за участие в поимке диверсанта. Даже дата не стерлась. Почти тридцать лет он не расставался с подарком.

Никто меня за язык не дергал, но я все равно неожиданно для себя сказал большую глупость:

— Олег Павлович, — сказал я, — а ведь мы с Костей не верили ему. Мы думали…

— Мне наплевать на то, что вы думали! — взорвался вдруг наш спокойный и вполне интеллигентный начальник. — Я не хочу, чтобы вы еще тут болтали!..

Он долго кричал, поминая чью-то мать, потом сразу утих и отвернулся от нас.

Почти всю дорогу до станции мы шли молча. Наш груз увеличился, но я не ощущал тяжести… Всю дорогу я не мог прийти в себя и думал о нашем проводнике. Сколько и где бы я ни жил, я никогда не забуду этого взгляда, последнего взгляда человека, который ошибся и которому не верят.

ОСОБАЯ МОЛИТВА

Фельдшерицу вызвали к роженице прямо из клуба. Маленькая, шепелявая старушка, в наспех повязанной шали, притянула девушку к себе и задышала ей в ухо:

— Голубушка, Марь Петровна, пойдем-ка со мной, слышь… Рожает, говорю, сноха-то. Пойдем-ка, пойдем…

На них зашикали. Но когда узнали, зачем понадобилась фельдшерица, замолчали и уважительно расступились.

Старушонка в неуклюжей шали семенила впереди Марии Петровны, беспрерывно тараторя и размахивая коротенькими руками.

— Вот ведь она, оказия-то какая… Я сама, слышь, думала, что рано еще ей. Не время, то есть… А вот, поди-ка ты. Бежи, говорит, мамаша, за Марь Петровной. Вот я и того… Мы ведь раньше как рожали… Без этих самых акушерок… — последнее слово далось ей, по-видимому, с трудом, и она выговаривала его особенно отчетливо и не без удовольствия.

Сноху этой старушки Мария Петровна хорошо знала. Люба Аверьянова, высокая и сильная женщина, работала в лесу так, как не стыдно иному мужчине. Осенью закончила курсы трактористов и до самого декретного отпуска водила трактор, как заправский механизатор. Лет пять они с мужем, тоже трактористом, ждали ребенка, и вот…

В комнате у Аверьяновых светло и жарко. Окна плотно занавешены простынями и большим клетчатым платком.

На кровати, приподняв круглый, мягкий подбородок, лежала Люба. Она повернула лицо к вошедшим и, сверкнув зелеными глазами, слабо улыбнулась:

— Пришли. Здравствуйте, Мария Петровна.

— Здравствуй, Люба. Как дела?

— Да вот…

— Ладно, ладно, не беспокойся, — проговорила фельдшерица, снимая пальто и надевая новый, блестящий на складках, халат. — Все будет в порядке.

Но роды оказались тяжелыми. Мария Петровна ушла в контору, чтобы позвонить в больницу, до которой было без малого тридцать километров.

Любу беспокоила внезапная тупая боль. Она не становилась легче от оханья свекрови и разных рассказов о трудных, а иногда и смертельных случаях.

— Раньше-то хоть церковь была, — подперев рукой щеку, уныло говорила старуха. — Бывало, как невтерпеж станет, так и бегут к отцу Герасиму, просят его, чтобы царские врата открыл… Да-а. А то беда… А теперь-то что будешь делать? Лба негде перекрестить, не только что царские врата… Эх!

Потом свекровь садилась рядом на край кровати и вкрадчиво шептала:

— Ты бы хоть молитвы выучила… Неровен час. Кто его знает? Врачи, оно конечно, хорошо, а все-таки не мешает и… Послушайся старую, как бы что… Спаси и сохрани!

Люба плохо слушала эти разговоры.

…Когда Мария Петровна в третий раз убежала узнать, не проезжал ли доктор через соседний участок, Люба не могла больше сдерживаться и закричала так, что тонко зазвенели оконные стекла.

Свекровь с необычно строгим лицом и поджатыми губами суетилась около, и когда Мария Петровна выходила, заставляла Любу читать за ней знакомые и незнакомые молитвы.

В перерывах между приступами Люба повторяла слова механически, хотя где-то в глубине души таилось: а все же, а вдруг?.. Теперь она была готова говорить и делать что угодно, лишь бы на мгновенье стало легче. Иногда Люба пыталась прогнать назойливую старуху, но та, делая страшные глаза, шептала:

— Бога побойся, грешница! На краю могилы лежишь…

Старуха и сама перепугалась не на шутку. Она подбежала к этажерке, отыскала там тетрадку, свернула в трубочку и подошла к кровати.

— Дай-ка я тебе подложу под голову…

— Чего еще там? — сдерживая стон, сквозь зубы спросила Люба.

— А ты помалкивай… Лежи себе и не перечь. Молитвы, они, знаешь, спасают на земле и на водах, на войне и при родах… Так-то!

— Ах, отстаньте, мамаша, и так тошно.

Люба, обессилев, уже не могла кричать, только тихонько стонала, хрипло просила воды.

Доктор все же успел. Он вымыл руки, тщательно вытер каждый палец и только тогда подошел к роженице, внешне спокойный, слегка пахнущий морозом и табаком. Через несколько минут он отошел и позвал Марию Петровну. Вытащил папиросу, не спеша размял ее:

— Приготовьте шприц. И положите в стерилизатор щипцы. Спокойно.

Свекровь металась неслышно по комнате и беспрекословно выполняла все распоряжения: грела воду, подкладывала в печку дров, ненадолго приоткрывала дверь, торопилась и все время бормотала себе поднос. С озабоченным видом она подбежала к доктору и за рукав оттащила его в дальний угол. Она что-то там шептала ему, а Мария Петровна слышала только голос доктора, ровный и немного усталый: «Ничего. Спасибо, я знаю. Да нет же».

Когда уже все было кончено, и маленький красный комочек верещал на всю комнату, требуя внимания к себе, в комнату, запыхавшись и позабыв обмести с валенок снег, вбежал муж Любы. Он рванулся было на середину комнаты, но успел сделать всего один шаг. Путь ему преградила мать:

— Куда ты, шальной! Аль ослеп? Прямо с морозу и сюда… Какой быстрый… Ишь ты!

Люба, закрыв глаза, побледневшая, словно перенесшая тяжелую болезнь, молчала и старалась дышать ровнее. А новоявленный отец выскочил в сени и тотчас же снова появился в комнате, уже без полушубка, в чисто обметенных валенках. Он немного погрел руки над плитой, осмотрел зачем-то свой рабочий костюм, в котором был, и только тогда спросил:

— Ну, как там?

— Можете поздравить себя с сыном, — торжественно сообщила Мария Петровна.

Отец засиял. Его озабоченное лицо, бывшее за секунду до этого растерянным и вместе с тем жестковатым, сразу расплылось, стало простым и по-детски радостным, несмотря на пятна мазута.

— Сын, значит. Хорошо! Лесоруб родился… Хорошо, — добавил он, уже стесняясь своей радости. — А я дочку ждал. Жена дочку хотела, вот и я… Правда, Люба?

Старушка поколдовала малость над внучонком, и тот скоро заснул, вкусно посапывая. А сама засуетилась возле печки, полезла в подполье за грибками.

Мария Петровна, поправляя постель Любы, увидела сверток в синей обложке. Это была обыкновенная «общая» тетрадь, свернутая трубочкой.

— Что это? — спросила она и показала тетрадь Любе.

Та густо покраснела, махнула рукой:

— Ну и мамаша! Говорила, не надо, а она… Молитвы это у ней здесь переписаны, какие-то особенные. Помогают, говорит, при родах. Ну ее!

Заинтересованная фельдшерица раскрыла тетрадь и тут же чуть не выронила ее из рук. В тетради была нарисована схема четырехтактного двигателя внутреннего сгорания и описание его работы. Не веря своим глазам, Мария Петровна полистала тетрадь и открыла первую страницу. Там было написано: «Конспект по тракторному делу», а пониже — «Аверьянова Люба».

Мария Петровна показала тетрадь роженице и обе тихо засмеялись.

СУХИЕ ЦВЕТЫ

Всю ночь шел снег. Хлопья падали, медленно кружась, тихо оседали на холодных ветвях деревьев. Накапливаясь, не могли удержаться и срывались в сугроб, пробивали в пушистой трясине синие оконца. Безлунной ночью было светло от снега.

Снегопад всегда вызывал у Федора чувство легкой тревоги, ожидания перемен и щемящее любопытство к этим переменам. А перемен не предвиделось. Просто завтра надо вставать чуть свет и ехать за сеном с дядей Митей. Федор завел будильник и теперь стоял у окна и смотрел, как летят наискось неслышные теплые хлопья…

* * *

Резкий птичий крик заставил его обернуться. Щеголеватая сорока, раскачивая длинным хвостом, смотрела с забора на Федора. Наверное, это была самая красивая сорока в этих краях, но Федору она чем-то не понравилась. Он нагнулся, чтобы скатать снежок, и услышал снова резкий крик и посвистывание крыльев. Сорока улетела, а Федор пошел со двора.

На конюшне уже запрягали. Феня, веселая, в старом полушубке и мужской шапке, бросила в Федора снежком и закричала:

— Проспал, работничек!..

Федор отряхнул воротник, вздохнул и пошел за лошадью.

Он давно уже старался не замечать Феню и при встречах опускал глаза. Очень уж круглое и розовое у нее лицо, да и нос, пожалуй, чересчур любопытный.

Скоро подводы цепочкой двинулись из деревни. Было свежо и тихо. Далеко разносились голоса, фырканье лошадей, визг полозьев.

Под горкой, когда седая старая кобыла перешла на неровную рысь, в сани к Федору шлепнулся боком дядя Митя:

— Закурим?

— Не хочется, — ответил Федор, протягивая руку к пачке дядимитиного «Прибоя».

— Красота-то какая, а!

— Да, — не слушая его, ответил Федор и снова увидел ту самую нарядную сороку. Она промчалась низко сбоку и села на качнувшийся под ее тяжестью куст, осыпала иней. Прокричала Федору что-то свое, взмахнула крыльями и полетела догонять переднюю подводу.

— Куда это сороки деваются летом? — спросил Федор.

— Черт их знает, — дядя Митя махнул рукавицей. — Скажи-ка лучше, чего ты в деревне застрял?

Федор прошлой осенью пришел из армии и остался в колхозе. Один сын у матери, у них хороший дом, мать умеет вести хозяйство, во дворе полно живности… Молодежи его возраста в деревне почти не было, и всех удивляло, как это Федор не поехал в город, а остался дома, в лесной деревне.

— А чего бы мне не остаться? Другие ведь работают… Ты вот половину Европы прошел, а жить, небось, в Моховую приехал.

— Война, — задумался дядя Митя. — Да-а, если бы не она, окаянная, дальше своего села так бы и не увидел ничего.

— Нет худа без добра, — засмеялся Федор и тоже задумался.

— Тебе учиться надо. В городах давно уже на лошадей, как на диковинку смотрят, а ты все хвосты крутишь. Под Оренбургом я видел, в совхозе сено возили. Смотрю, что за черт! Целый зарод по снегу едет. А это трактор зацепил его тросом и тащит к фермам.

— Я и так учусь, дядя Митя. Заочно.

— Это разве учеба? Так просто. Хоть бы в контору просился.

Дорога запетляла в мелком подлеске. Лишь изредка взлетали длинные сосны да проплывали березы с белыми, закуржевевшими крыльями.

Передние сани свернули в сторону, где на серой сетке кустарника светился снежной шапкой стог. На вторых санях стояла Феня и понукала мерина, крутя над головой вожжами.

— Эй ты, ушастый, — звонко закричала она. — Переставляй циркули! — и, оглядываясь, улыбалась Федору.

Остальные тоже стали сворачивать к стогам. Снег был еще неглубокий, мягкий, широкие, без подрезов полозья почти не тонули в нем. Дядя Митя соскочил с саней и стал поджидать свою отставшую лошадь. Федор съехал с отлогого берета, направил лошадь к стогу, стоящему особняком, окруженному белыми шарами кустов. Сани боком задели за куст, и легкие иголки осыпали лицо. Федор несколько раз моргнул и рукавицей смахнул остатки инея, мешавшего глазам. Дядя Митя догнал его и остановился. Они воткнули в снег вилы, сбросили бастрыки и стали распутывать веревки, намотанные восьмеркой на поперечины саней.

Стожок успел покоситься и осесть. Дядя Митя сбил с него белую шапку и поддел вилами верхний потемневший слой. Потом оба взялись за дело. В горле першило от горькой трухи, хотелось кашлять. Сено хорошо высохло, тоненько позванивало и крошилось. Скоро от стожка к саням протянулась серая полоса.

Покончив со стогом, они придавили воз слегой и, повисая всем телом на веревке, крепко затянули его. Отдышавшись, покурили и снова взялись за вилы.

Отдохнув за передышку, Федор старался побольше взять навильник и, крякнув, рывком переносил его. Обернувшись и занеся вилы, он неожиданно увидел у самых ног пучок сухих осыпавшихся цветов, перевязанных узенькой ленточкой. Что-то теплое и большое толкнуло его. И сразу стало горячо и тесно в полушубке. Он воткнул вилы в остожье, снял рукавицы и попытался развязать ленточку. Узел был тугой, в мелких складках поблескивал лед. Ленточка местами поблекла. Лепестки давно осыпались, словно крылья бабочки. Лишь несколько разноцветных крапинок чудом уцелело, запутавшись между ломкими гранеными стеблями.

Обрадовавшись перерыву, дядя Митя присел на остатки стога и вытащил неизменный «Прибой». А Федор все смотрел и смотрел на пересохшие стебли сузившимися, повлажневшими глазами…

Под ногами у него был уже не снег, пересыпанный сенной трухой, а мягкая, тяжелая от росы трава. В кустах стонала иволга, на реке визжали девчата и басовито смеялись парни. Лес дышал перегретой смолой.

Федор и Тамара облюбовали тень под кустом отцветающего шиповника. Даже во сне она умела выгодно выглядеть. На крутом бедре вздернулась юбка, и круглые колени источали тепло. Темные волосы плыли под рукой Федора. Ноги у него затекли, но он даже в мыслях боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее.

Тамара приехала на каникулы к матери из города и сразу оценила Федора. Как-то сама собой пришла близость, и Федор гордился легкостью, с которой далась ему эта первая победа. Поначалу Тамара пугала его, пугала своей бесшабашностью. В обед они уходили от артельного шалаша, где маленькая речушка сливалась с другой, такой же. Тамара слышала и не слышала завистливый и осуждающий шепот за спиной и только коротко махала рукой да откровенно улыбалась Федору.

Ночью ей приходила мысль искупаться, и Федор просил ее не кричать так громко, чтобы не тревожить уставших за день людей. Самому ему не хотелось лезть в холодную воду, он, похохатывая, неловко защищался от летящих брызг.

Однажды Тамара появилась у шалаша не в старенькой кофточке, и сатиновых брюках, а в ослепительном желтом платье с крупными черными горошинами. После обеда она хохотала, долго кружилась и была похожа на огромный живой цветок. Даже пожилые не могли оторвать от нее глаз. Девчата улыбались натянуто и криво. Феня толкнула в бок онемевшего Федора, ехидно подмигнула, спросила шепотом:

— Приколдовала, небось?

Он даже не сообразил, что ответить.

Весь этот вечер Федор чувствовал себя маленьким, слабым и неимоверно глупым. Он что-то бормотал, когда они остались одни, пробовал клясться в любви, неуклюже целовал ей руки и злился на себя. А Тамара усаживала его рядом с собой, мягко, по-кошачьи ворошила жесткие светло-русые волосы длинными прохладными пальцами и целовала в губы, целовала долго, по-бабьи, как она сама сказала. И тогда же вечером Федор стал казаться себе большим и сильным, самым красивым на свете.

Когда Федор поднимал ее на руки, она притворно вскрикивала и шептала, чтобы он остановился, отдохнул хоть немного.

Федор провожал Тамару через три дня до пристани и шел обратно пешком тридцать километров. Це́лую неделю он видел ее во сне, ждал письма и мысленно писал ей ответы, на каждый из которых не хватило бы и ученической тетради. Письма не было через неделю и через десять дней, через две недели и через месяц. Письма так и не было.

Однажды, засыпая с надеждой увидеть ее во сне, Федор увидел девушку и стал догонять ее. А когда догнал, то очень близко увидел задорное круглое лицо Фени.

…Федор глубоко вздохнул и отбросил цветы в сторону. Он отлично помнил эту ленточку, снятую Тамарой с коробки шоколадных конфет, купленных им в сельмаге.

— Пусть все будет крепко, как этот узел, — сказала она, перетягивая цветы голубой лентой.

— Пусть, — тихо ответил он.

Резкий птичий крик заставил Федора вздрогнуть. Щеголеватая сорока нахально уселась на дядимитин воз и бесстыжими глазами уставилась на Федора. Он подобрал палку и с силой запустил в сороку. Та испуганно взмыла и исчезла за кустами. С дрожащих веток долго осыпался куржак.

Поворачивая на дорогу, Федор еще раз увидел темный отпечаток в снегу, оставленный сухими цветами, и усмехнулся про себя.

ПЛАТИНА

Посвящается Н. К. Пестову

Николай Кустов уже ложился спать, когда в окно осторожно, но настойчиво постучали. Он рывком поднялся с кровати и подошел к столу. Не зажигая света, отодвинул край занавески. Луна освещала мужчину со спины. Кустов ожидал увидеть кого угодно, только не Голова. Тот стоял в двух шагах от окна. Потертая кожаная куртка, лопнувшая кое-где по шву, и хромовые сапоги на складках тускло поблескивали.

— Чего тебе? — крикнул в окно Кустов, готовый при первом подозрительном движении того, за окном, спрятаться за простенок.

— Открой, поговорить надо.

Кустов услышал на затылке теплое дыхание жены. Он кое-как натянул штаны, вытащил из-за подушки наган и, сняв предохранитель, сунул в карман.

— Паша, открой ему, — тихо сказал он.

— Боязно, как бы…

— Тогда отойди. Не мешайся.

Левой рукой открывать тугой крючок было неудобно, а правой нельзя: в ней наган, крепко зажатый в кармане. Кустовым дали комнату в самом торце барака, дверь открывалась прямо на лесную дорогу.

«В случае чего, буду стрелять из кармана», — решил про себя Кустов и резко толкнул дверь.

Голов широко шагнул через порог, заметил, как отшатнулся Кустов, хмыкнул:

— Ты не пугайся. Я к тебе не с плохим.

Паша тем временем засветила керосиновую пятилинейку и стала у занавески, не сводя с пришельца настороженных глаз. Голов, скрипя половицами, прошел к столу, сел на табуретку.

— Ну, слушаю, — хмуро сказал Кустов.

— Скажу только с глазу на глаз, Николай Кузьмич. — Голов глянул в сторону Паши. — Важное дело…

— Ила спать, Паша, — как можно строже выговорил Кустов. В эти минуты он немного охрип.

Жена скрылась за занавеской. Не вынимая рук из карманов, Кустов сел на другую табуретку.

Голов потянулся к хозяину:

— Соболь увел крупку.

Кустов сразу подался вперед, в глазах дрогнуло. Но тут же скривил губы, усмехнулся:

— Ври больше! Я его сегодня вечером видел.

— Час тому назад он выехал. Верхом. К ночному поезду.

Кустов подумал с минуту. Рассказ Голова здорово походил на правду.

— Ты меня не разыгрывай. Вместе таскаете крупку, да чтобы ты на него капать пришел!

— Я говорю правду. Его надо поймать, Соболя. Он не взял меня в долю, а я не хочу отвечать за его делишки.

— Почему ты не пошел в милицию, к Колыванову? Это по его части.

— Колыванова нет, он в Черном. Но дело не в этом. Ты здесь партийный секретарь. Не меньше милиции. А Колыванова я видеть не хочу. Сейчас прикажет в клоповник и будет всю ночь допросы снимать, зудить да чаек попивать, водохлеб нижегородский!

Кустов решил все же отпустить наган, вытащил руку из кармана, и они закурили. Голов загорячился.

— Почему ты мне не веришь? Этот гад Соболь сказал, что не даст мне ни копейки. А если он попадется, я не хочу за него подставлять свою башку. Она у меня одна. А всей гепеу известно, что я и Соболь — одна компания.

Кустов, обогнув Голова, подошел к телефону.

— Не звони при мне. Я тебя не видел, ты меня не слышал. А в случае чего, не забудь — я у тебя был.

Он поднялся и, немного согнувшись, вышел. Паша тут же метнулась за ним и накинула крючок.

* * *

Кустов вертел ручку телефона, кричал «Але, але!», слушал писки слабого тока, гудение проводов и припоминал Соболя. У этого человека не было ни имени, ни фамилии. Для всех он был просто Соболь и всегда откликался на прозвище. Невысокого роста, гибкий, смуглый, с сильными руками. Над маленькими глазками — черными полудужьями редкой красоты брови. Вероятно, за эти брови и получил кличку молчаливый и старательный человек, про которого рассказывали маловероятные истории. Говорили, что еще при царе Соболь был нечист на руку, замешан в одном мокром деле и был в свое время богат. После отсидки он тихо работал на прииске, но всегда около него крутились подозрительные: вольные старатели, жулики, перекупщики золота и платины. Говорили еще, что он был женат, имел детей, но после тюрьмы жил один.

Через полчаса Кустов узнал, что Колыванов действительно уехал, но куда именно, этого не сказали ни дежурный по отделению милиции, ни в поселковом Совете. Два раза ему удалось добиться до Черного Пруда, но только он начинал объяснять, что ему нужно, как сухое потрескивание, гудки заглушали голос. И он понял, что искать Колыванова по телефону, да еще ночью, немыслимо.

Голова он решил не арестовывать, даже дежурному не сказал, зачем ему нужен Колыванов. Надо было что-то предпринимать на свой страх и риск. Поначалу было Кустов хотел немедленно ехать с милиционером в Светлую Гору, чтобы там взять Соболя. Но для этого надо найти лошадей, седла, уговорить дежурного по отделению. И все равно надежды на то, что они застанут Соболя в Светлой Горе, не было.

Почти сразу после ухода Голова луну затянула облачная пелена и пошел плотный дождь.

Время торопило. Если Соболь успеет уехать с ночным поездом, поймать его будет намного сложнее. Ведь он может сойти на любой станции. Ищи ветра в поле!

И вот когда Кустов готов был сам куда-то бежать, что-то делать, он вспомнил. Вспомнил, что вечером уехал в Светлую Гору старый бухгалтер Кирилл Фомич Акимов, увез сдавать деньги. Кустов сразу как-то успокоился и стал вызывать Светлую Гору. Он как можно строже и короче сказал телефонистке, как выглядит Акимов, и попросил немедленно позвать его к телефону.

Кустов представил себе несколько смешную фигуру старого бухгалтера в старинном картузе с лаковым козырьком, в поношенном плаще и узконосых ботинках.

Через пятнадцать минут в трубке раздался глуховатый басок Кирилла Фомича:

— Здорово, Кустов. Ты чего полуночничаешь?

— Погоди, Кирила Фомич. Слушай меня внимательно. Там, на вокзале, должен быть Соболь.

— Видел. Передо мной два билета брал. До Свердловска.

— Говорю, погоди, слушай! Там около тебя никого нет? Хорошо. Так вот, Соболь повез крупку. Да, да! Слушай дальше. Колыванова нет. Ты там скажи в милиции, чтобы его взяли.

— Не успею, товарищ секретарь. Второй звонок дали. Надо было раньше…

— Черт возьми, надо же так! Слушай, подумай сам, как с ним быть? Главное, чтобы по дороге не улизнул. Ты мне за него отвечаешь.

— Я отвечаю за то, что сам везу. А ваших соболей вы и ловите!

— Да не сердись ты, Кирила Фомич! Не время теперь. Если доедете с ним до Благодатки, сбегай там к дежурному гепеу…

Акимов понял, но медлил, молчал, тяжело дышал в трубку. Кустов готов был накричать на старика, пригрозить ему, напугать, но отлично понимал, что сейчас нельзя так разговаривать с Акимовым.

Из слов секретаря Акимову стало ясно, что Соболь совершил государственное преступление и что партийный долг бухгалтера Акимова — помочь задержать преступника.

— Ну, что ж, — вздохнул Акимов, — если надо… — голос у него стал тоскливый, будто он делал большое одолжение, — если надо, постараюсь, что смогу.

— У тебя оружие при себе? — спросил Кустов.

— На что оно мне? Потерять разве…

— Как ты едешь с таким грузом… — начал было Кустов, но в трубке сухо щелкнуло.

* * *

На вокзале в Светлой Горе ударил третий звонок. Акимов повесил запотевшую трубку на крючок, вытер платком мокрую ладонь и ухо. Прижав локтем парусиновый портфельчик, бухгалтер рысцой выскочил к отходящему поезду.

Акимов нашел свое купе и увидел, что обе нижние и одна верхняя полка уже заняты. К его удивлению, налево сидел Соболь. Он мельком зыркнул острыми глазками на вошедшего и отвернулся к окну. Напротив него — молодая женщина. Светло-желтые лапти, казалось, светились из-под лавки. Домотканая пестрая юбка оттеняла опрятные белые онучи, перевязанные крест-накрест тонкими бечевками. Черная жакетка и белый платок шли к ее моложавому лицу, большим глазам. Губы строго поджаты, ресницы опустились, как только Акимов посмотрел на нее, и бросили на щеки полукруглые тени. Рядом с женщиной к стене прислонился берестяный туесок. На полу, у ног, — плетеная из бересты сумка с тряпичными лямками и гнутой из молодой липы рамой.

С верхней полки на Акимова пристально и мрачно воззрился небритый дядька. На голове, несмотря на летнюю пору, нахлобучена шапка из линяющего зайца. От мокрого зипуна и сапог остро несло сырой ватой и дегтем. Мешок он пристроил вместо подушки и теперь лежал, опершись на него локтем.

Акимов поздоровался и попросил позволения сесть рядом с женщиной. Та еще ближе подвинулась к стене. Бухгалтер небрежно забросил на свою полку портфель, картуз, плащ и принялся искоса разглядывать Соболя. «С понятием одевается, — подумал Акимов, — по-городски».

Серая кепка надвинута до ушей. Дорогой непромокаемый макинтош свободно и ладно облегал сухую фигуру. Хромовые сапоги начищены до ослепительного блеска. Так одевался Соболь на поселке только в большие праздники. Остальное время его трудно было отличить от любого рабочего на вашгердах. Никакого багажа у Соболя не было. Ни чемодана, ни узелка под его лавкой. «На себе везет, — подумал Акимов про платину. — Осторожный, черт».

Обеспокоенный, он поднял глаза и увидел, что небритый дядька по-прежнему пристально и угрюмо смотрит на него. Акимов сразу вспомнил про свой портфель и про шесть тысяч рублей, которые там лежали. Он вез в Благодать полумесячную выручку небольшого магазинчика, работающего на прииске. Два раза в месяц Акимов ездил в Благодать сдавать в банк деньги. Забирался на верхнюю полку, обертывал портфель плащом и чутко дремал всю дорогу, припоминая все хорошее и плохое, случившееся с ним за долгие годы бухгалтерской работы. Акимов с его делом был необходим на прииске, как магазинчик, в котором продавались селедка, мыло, ситец и другие немудрящие товары; как вашгерда, обляпанные глиной, окруженные мокрым скрипучим песком; как бараки, в которых жили рабочие. Он так незаметно сросся со всей обстановкой платинового прииска, что считался его незаметной, но необходимой деталью.

Акимов был невзрачен на вид, как невзрачен платиновый шлих, который старый бухгалтер часто держал в руках. Ему и верилось и не верилось, что после обработки из этого шлиха получают металл, по благородству стоящий выше золота.

Убежденный холостяк, Акимов редко вспоминал свою молодость. В то, уже невозвратное время, в большие праздники Кирилл Акимов надевал белую накрахмаленную рубаху, черную тройку, мягкую поярковую шляпу и, вертя тросточкой, гулял по крохотному садику уездного городка, куда ненадолго приезжал на каникулы…

Иногда парни подбивали его на выпивку, он немного раскошеливался и надтреснутым тенорком пел:

Я вспомнил время, время золотое…

И сердцу стало так легко-о!..

Сейчас он точно знал, что от него требуется. Нельзя спускать глаз с Соболя. Надо постараться в Благодати незаметно сообщить агенту гепеу на вокзале все, что он знает от Кустова, и потом в неприкосновенности сдать в банк шесть тысяч рублей магазинной выручки. Надо подольше сидеть, не вызывая подозрений, забираться наверх только в случае крайней необходимости и беречь портфель от дядьки с резко пахнущими сапогами. «И чего он вылупился на меня, — гадал Акимов, — что ему от меня?»

* * *

Как волк, логово которого начинают со всех сторон обкладывать, Соболь давно понял, что пора менять место.

Все труднее становилось брать и хранить платину, редел круг надежных людей. Скоро вольное старательство прикроют, придет на речку драга, тогда и вовсе не поживешься.

Неисповедимым, тонким чутьем зверя он понимал: пора уходить. Там, в Свердловске, он сбудет последнюю партию крупы, этих невзрачных, тяжелых, дорогих кристаллов, получит за них деньги, про которые кто-то сказал, что они не пахнут. О нет, особенно новые хрустящие бумажки пахнут, пахнут волнующе и сладко. Соболь возьмет уже накопленное и присоединит новую выручку. Это будет не мало, даже очень не мало. Кое-кому такие деньги и не приснятся, а если приснятся, так человек обрадуется и испугается. Сначала обрадуется, а потом испугается. Соболь купит себе маленький домик с огородом где-нибудь на тихой окраине и станет жить незаметно и скромно. Женится, выведет в люди своих детей…

Соболь усмехнулся. Детей! Подумать только, до чего размяк. А что, разве он хуже других?

…Пришел проводник и сменил в фонаре свечку, старая почти сгорела и только чадила. На каком-то полустанке по-собачьи вякнул колокол, по окнам поползли размытые дождем пятна огней и снова навалилась бархатная темь.

* * *

Колыванов после длинного дня допросов в Таволожском сельсовете вымылся в бане. Потом выпили с председателем водки, закусили грибочками, посоленными с особым домашним секретом.

После чая Колыванов застегнул рубаху, вытер полотенцем пот и взял полевую сумку. Хотел перечитать протокол, подумать, но тут в горницу робко вошел Алеха, сельсоветский рассыльный.

— Тебе чего? — не очень приветливо спросил его хозяин.

— Там к телефону просют, — помявшись, сказал Алеха, — срочно. Из уезду какой-то говорил…

— Сейчас оденусь, — буркнул председатель и тоже стал застегивать рубаху.

— Не тебя, Захар Иванович, а вон их просют, — Алеха кивнул нечесаной головой в сторону гостя.

— Так что же ты мямлишь? — с досадой проговорил хозяин. — Так бы и сказал сразу.

— А я и сказал, — равнодушно ответил Алеха и поскреб за ухом.

Оба натянули сапоги и пошли в сельсовет. Кустову наконец-то удалось разыскать начальника милиции. Крупка, Соболь, Голов, старый бухгалтер, два билета и шесть тысяч рублей не могли сразу уложиться в голове, но уже через пять минут Колыванов понял, что надо срочно скакать в Ковшово. Там, на узловой станции успеть подготовить милиционеров и сесть в поезд. Брать Соболя в Ковшове не имело смысла. Все равно его надо было везти в Свердловск. Алеху послали будить милиционера, который приехал с Колывановым. Председатель отправился доставать лошадей, а Колыванов пошел за сумкой и наганом.

Крепкие лошади, разбрызгивая грязь, умчали двоих человек в ночь…

Дождь перестал. По верхушкам деревьев потянул свежак. В самом зените облака́ как бы раздвинулись, образовав промоину, на дне которой мелкой платиновой крупкой мерцали звезды. Лес кончился. Дорога вывела к железнодорожной насыпи. В колеях поблескивала вода. Всадники отряхнули с плащей воду, опустили капюшоны и перевели лошадей на крупную рысь.

Но им не суждено было задержать Соболя. Из-за поворота насыпи долетел гудок, и вскоре выскочил поезд с тускло освещенными окнами вагонов.

Колыванов выхватил наган, поднял его над головой. Бабахнул выстрел. Лошади забеспокоились, запрядали ушами.

Поезд шел дальше. Они посмотрели на красный убегающий фонарь, выругались, закурили и молча повернули обратно.

* * *

Едва за окнами вагона начало брезжить, проводник пришел и задул свечку в фонаре.

Прокоротав ночь, Акимов временами забывался, но вторым чутьем чуял все. Мрачный дядька храпел, как лошадь, Соболь внизу как будто спал, откинувшись в угол и прикрыв лицо щегольской серой кепкой с хлястиком наверху. Осторожно подвинувшись, Акимов увидел, что женщина тоже спит, но ее дыхания совсем не слышно. Прядь темных волос выбилась из-под платка и делила щеку надвое.

Сдерживая вздох, Акимов перевернулся на спину и стал думать, кто же все-таки едет с Соболем, на кого тот брал второй билет? А может быть, спутник Соболя сел совсем в другой вагон? И что это за человек? Возможно, платиновая крупка вовсе и не у Соболя, а у того? От этой мысли Акимов похолодел. Вот он незаметно сходит в Благодати, взбулгачивает там гепеу, они хватают Соболя, а у того ничего нет… Как же тогда? Стыд-то какой! Ведь какой бы ни был Соболь, его надо брать с поличным. Иначе — все впустую. Но самое главное, зачем он позволил себя впутать в эту историю? Полеживал бы себе спокойно теперь и в ус не дул. Ан, нет, все это бесхарактерность, безволие, неумение твердо и решительно отказаться. А теперь вот переживай и мучайся, и думай, и не спи. Да еще и терпи потом срамоту. Конечно, Соболь не свят человек, но… Что, если крупка не при нем? Как тогда быть, какими глазами смотреть людям в глаза, а?

До сих пор Акимов не позволял себе сомневаться в собственной честности, как не позволял сомневаться в ней никому. Всей своей жизнью не позволял. Он не знал, что будет делать, если ему не поверят.

…Поезд подходил к Благодати. Мрачный дядька проснулся, кашлял, вертел непослушными пальцами цигарку и ухитрялся одновременно чесаться. Соболь не двигался. Женщина уже посматривала в окно.

Акимов решил выйти на станцию без портфеля, чтобы не вызвать подозрения. Спустился с полки, наклонился к женщине:

— Гражданочка, посмотрите здесь за моим портфельчиком. Мне надо сбегать.

— Ладно, ладно. Иди. — Она улыбнулась ему, и он в ответ улыбнулся с готовностью. Женщина посмотрела ему вслед. Соболь из-под кепки поглядел в спину Акимову и снова задремал.

* * *

Акимов добежал до крана с надписью «Кипятокъ», ни на миг не забывая о шести тысячах, оставшихся в вагоне. Обогнул мастерские, рысью побежал в вокзал. Запыхавшись, распахнул дверь дежурки и крикнул:

— Ребята, в ружье! Там, в вагоне, Соболь, он везет крупку, там деньги у меня остались в портфеле, шесть тысяч. Соболь не один…

Слова торопились вырваться, путались. Акимову хотелось сказать все, сказать отчетливо и покороче.

Двое за столом схватились за кобуры и вытаращили на Акимова глаза. Несмотря на то, что Колыванов сумел-таки дозвониться, и они ждали поезд, зная, что кто-то сообщит им о Соболе, происшедшее ошеломило их.

— Спокойно, — тихо сказал тот, что постарше. — Косых, марш на станцию! Задержи поезд. Обратно пойдешь, позови ребят. Хайрутдинова и Васильева. Быстро!

…Акимов купил у сонной буфетчицы две сухих булочки и зачем-то полфунта конфет. Сладкое Акимов давно не любил.

Когда он вошел в вагон, то первым делом выгрузил на столик свои покупки. Соболь посмотрел на него замутненными со сна глазами, но ничего не сказал. Как ни потчевал Акимов конфетами женщину, та не притронулась к угощению.

«Небось, у Соболя взяла бы, — обидчиво подумал Акимов. — Что ж ей со стариком связываться, что ли?»

Соболь не смотрел на Акимова, но старик чувствовал, что тот уголками глаз пристально следит за ним.

Акимов пощупал портфель, поворошил плащ и принялся жевать сухую безвкусную булочку.

По вагону прошел проводник, несколько раз прокричал: «Граждане, готовьте билеты!»

— Накликал проверку, старый черт. Надо было тебе на этой станции вылазить, — проворчал звероватого вида дядька с верхней полки.

Соболь испытующе уставился в глаза Акимова, но тот невозмутимо дожевывал булочку.

В вагоне кашляли, чертыхались, кого-то настойчиво и бесцеремонно будили. Чем ближе надвигался шум, тем напряженнее становилось лицо и вся фигура Соболя.

…Они подошли с двух сторон, успев переодеться в штатское.

Когда старший вместе с ревизором нагнулся над документами Соболя, Соболь увидел петлицы на гимнастерке и сразу все понял. Отбросив в сторону ревизора, он щукой скользнул мимо старшего, но дорогу ему заслонили еще двое, вставшие в проходе. Соболь выдернул из кармана пистолет. Никто еще не успел испугаться, как звероватый дядька сверху перехватил руку Соболя со вскинутым пистолетом и свалился на него с полки, притиснув к полу. Через минуту Соболь был обезоружен и связан. Когда его уводили, он незаметно кивнул женщине. Та быстро собрала свои вещи и двинулась к выходу.

— Подождите, гражданка, ваш билет! — остановил ее ревизор.

А билета у гражданки не оказалось. Соболь допустил крупный промах, попался прямо-таки на детской оплошности.

— Где твой билет? — повысив голос, просил контролер. — Ты что, без билета хотела проехать? Где билет?

— Вон у него, — женщина покорно кивнула головой в сторону Соболя.

— Эх, ты… — Соболь застонал от досады и коротко выругался.

Его увели. Старший остался в вагоне. Он проверил документы Акимова и обратился к своему небритому спасителю, который все еще не мог отдышаться.

— Вы кто, гражданин? Вовремя вы его…

— Кто, кто. Лесоруб я! Сейчас я вам документы покажу, только вот булавку отстегну… А лесоруб — не душегуб.

При обыске у Соболя и спутницы ничего не обнаружили, кроме документов, вещей и еды. В берестяной сумке с гнутой липовой рамой были только туго скатанные платья, кофты, юбки. Никаких признаков платины.

В берестяном туеске оказалось молоко. Когда его слили в ведро, на дне обнаружился объемистый кусок масла, смешанного с творогом. Белый липкий шар положили на стол, на газету. Туесок опрокинули, простукали дно. Ничего подозрительного. Несколько капель молока попало на зеленое сукно стола. Начальник ребром ладони брезгливо стряхнул их и тотчас же поднес руку близко к глазам. На ладони кровоточила крохотная царапина. Он потер пальцами сукно и выцарапал из ворса крохотный металлический кристаллик.

— Молоко, говорите, — весело обвел всех глазами начальник.

— Дайте-ка нож!

Сгрудившиеся у стола люди услышали, как нож, входящий в масло, словно бы попал в крупный песок.

НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

— Николай Иванович, — сказал Малкин. — Я звонил в райздрав. Вчера пришел вагон. Есть сыворотка, есть вакцина. Вам придется сейчас же собираться в город. Кошкин едет на совещание, подбросит. А завтра утром постарайтесь обратно… Дело у нас — сами понимаете…

Мельникову шел двадцатый год, ему льстило, что всеми уважаемый на селе врач обращается к нему по имени и отчеству. К тому же весь разговор слышала Фенечка. Фельдшер сделал озабоченное лицо, выпрямился и, скосив глаза в сторону Фенечкиного столика, громко ответил:

— Понятно, доктор. Все будет сделано.

— Ну и ладно. Поторопитесь. Да не забудьте у хозяина тулуп попросить.

Мельникова вначале очень смущало, что все зовут его Николаем Ивановичем. Два-три месяца назад, в техникуме, где он учился, товарищи и однокурсницы окликали его попросту: Коля, Колька, а то и просто — Никола.

На селе Николай стал жить в семье тракториста Карасева. Бабушка, мать Сергея Карасева, стирала, штопала носки и делала все, что было нужно. Питался он отдельно.

Из экономии бабка по утрам ставила ему на стол все ту же надоевшую горячую картошку с молоком. В остальном Николай чувствовал себя превосходно.

Одно только отравляло ему жизнь. Когда Николай Иванович, в белом халате и такой же шапочке, строго осматривал больного, неторопливо, с достоинством выслушивал, измерял кровяное давление и важно шел к шкафчику… О, черт! Опять этот смешок за спиной!

Опять эта Феня, увидев его озабоченное лицо, обжигала его синим огнем глаз и прыскала в кулак.

Николай злился, краснел, от этого еще больше злился и выходил к больному еще более важным и злым от смущения. Но оборвать Феню не мог.

Лучше бы его не звали Николаем Ивановичем, а просто Колей!

Вскоре подъехал председатель сельсовета Кошкин. Вошел, шумно высморкался в прихожей, снял огромный черный тулуп, сбросил полушубок и появился в приемной, приземистый, моложавый, в синих галифе. Он приехал в это степное село недавно, чуть пораньше Николая Ивановича. Говорили, что до этого работал в городе, руководил какой-то базой. Врач поморщился, когда Кошкин потер окоченевшие ладони и громко спросил:

— Лечим?

— Мой пассажир готов, — сказал Малкин.

— Погреться даже не дадут, — пошутил председатель.

— Некогда, товарищ Кошкин.

— Доедем, весь день впереди. Нет еще случаев-то?

— Больше заболеваний дифтерии не выявлено, — сухо проговорил Малкин, не отрываясь от бумаг.

Молодой фельдшер уже знал, что его начальник недолюбливал председателя за неуместные вопросы и за самоуверенное поведение в амбулатории.

— Поехали! — повысил голос Кошкин. — Тебя Мельниковым, что ли, зовут?

— Да, Мельниковым, — так же громко ответил фельдшер, взял со стула сумку и они вышли.

Резкий свет после темных сеней заставил сощуриться. Сторож пожарки отвязал карего жеребца и завалился боком в санки. Застоявшийся жеребец просил поводья, нетерпеливо дергал головой, и возница, откидываясь назад, сдерживал его.

Всю дорогу председатель насвистывал или говори, о колхозных делах с бородатым кучером. Тот простуженным голосом говорил «да» или «нет», и председатель снова принимался насвистывать.

Фельдшер смотрел по сторонам и думал о своем. Перед глазами вставало то озабоченное и лукавое лицо Фенечки, то больной ребенок учительницы, у которой только вчера был по вызову.

— Что с ним? — наверное, раз десять переспросила мать. — Это очень опасно? Говорите же!

А говорить было нечего. Высокая температура и хриплый глухой кашель давно все сказали Мельникову. Ребенок долго не давался, крутил головой, невозможно было посмотреть горло. Но и без того Николай Иванович знал, что там должно быть. Малыш даже не заплакал, когда фельдшер сделал ему первый укол. Три случая дифтерии… За это в райздраве доктора не похвалят. И всем теперь хватит работы, и доктору, и Фенечке, и ему, фельдшеру Мельникову…

Когда пальцы ног совсем закоченели, Николай Иванович хотел было спрыгнуть и пробежаться рядом с санками, но в морозной дымке уже показалась гора Долгая. Гора имела очертания провалившейся крыши и стояла за рекой Белой. Город был на этой стороне реки. Вскоре отчетливо проступили трубы заводов. Фельдшер все-таки спрыгнул и побежал рядом, держась одной рукой за санки. Когда он снова влез в них, началась окраина.

В райздрав фельдшер едва не опоздал. В кабинете одиноко сидела заведующая, которая сейчас же вызвала из эпидстанции Лену, подружку Фенечки, и Мельников пошел с ней в кладовку получать коробки с ампулами вакцины и сыворотки.

Муж Леночки был в армии, сама она была на сносях, но все же, несмотря на декретный отпуск, приходила в райздрав. Она говорила, что дома ей скучно и что свекровь надоедает бесконечными поучениями.

— Не женился? — спросила она.

— Нет, что ты, Лена, — смутился Мельников.

— И правильно, — почему-то одобрила Лена. — Успеется.

Уложив десяток коробок и два флакона со спиртом в сумку, Мельников направился в дом колхозника на окраине города, где остановились председатель и сторож пожарки.

Вечером, когда Мельников уже клевал носом над книжкой и собирался спать, пришел с совещания Кошкин. Он опять громко высморкался и потер руки:

— Получил?

— Ага.

— И спирт?

— Да. А что? — оторвался от книги Мельников.

— Да ничего. Давай его сюда, выпьем по маленькой, холодно как сегодня!

— Я непьющий. Да и нельзя. Это для прививок.

— У-у, сказал тоже: непьющий! А за спирт отвечаю я сам.

— Нельзя, товарищ председатель.

— Да что ты, маленький, что ли? Что у вас спирта нет? Нельзя-а!

Кошкин подошел к сумке, расстегнул ремешки и достал флакон. Он посмотрел через него на лампочку и проговорил:

— Эх, черт, как слеза. Садись, Мельников, погреемся. Да ты не бойся, я же сказал, что с Малкиным я сам буду говорить. Мы с ним разве по стольку пили… Эх, ты, зелень! Ладно, ладно, не сердись. На-ка вот, попробуй.

Председатель налил спирт в стакан, добавил немного воды и запрокинул голову. Потом он шумно выдохнул воздух, вытаращил глаза и понюхал корочку хлеба. Самоуправство Кошкина очень не понравилось Николаю Ивановичу, но делать было нечего. Не драться же с ним…

Смесь прожгла Мельникова насквозь и растеклась по всему телу. Он закашлялся, чуть не захлебнулся водой и, справившись с собой, долго и с аппетитом ужинал. Потом что-то рассказывал Кошкину и около полуночи крепко уснул, особенно тщательно сложив свои вещи на стуле.

Мельников проснулся бодрым. Первая мысль была о выпитом спирте. Это сначала кольнуло в сердце и застряло в голове, постоянно напоминая о чем-то таком, чего нельзя было делать. И чтобы ни делал Мельников, эта заноза давала себя знать… Кошкин тоже проснулся, начал бриться и не обращал на соседа никакого внимания. Николай Иванович и не пытался заговаривать с ним, ему было стыдно за свою вчерашнюю слабость и он, кроме того, боялся, что речь может пойти о втором флаконе, который уж ни за что не отдаст.

Мельников молча поел, оделся, взял в одну руку сумку, в другую — тулуп. Пробормотав: «До свидания», вышел на улицу, так и не расслышав ответа.

Скоро он вышел за окраину и направился к складам сельпо: там должен быть попутный трактор. Падал легкий снежок, было не холодно. Небо стало мутно-матового цвета. Порывами налетал ветер, заворачивая в спирали снежок, спешил скользнуть через дорогу белыми зыбкими струями. Мельников на ходу сдвинул на затылок шапку и вытер платком вспотевший лоб. Тулуп оттягивал руку, приходилось перекладывать его с локтя на локоть.

То, что узнал Мельников, когда пришел, ошеломило его. Трактор, который должен был подвезти его до села, сломался и никакого другого транспорта не предвиделось.

— И хорошо, что изнахратился, — сказал тракторист, поглядывая на небо. — Чую — буран будет.

Мельников очень много слыхал о знаменитых степных буранах, о путниках, погибших в нескольких шагах от деревни, о заметенных по трубы избах. Пятнадцать километров до села — пятнадцать возможностей превратиться в сосульку. Но там, за ними — больные дети, которым грозила медленная смерть от удушья.

После короткого, тяжелого раздумья Мельников решился.

— Можно у вас оставить тулуп? — просто спросил он у бухгалтера.

— Оставляй.

— Передайте его, пожалуйста, нашему председателю Кошкину. Он должен потом заехать к вам.

— Да ты уж не хочешь ли пойти?

— Ничего не поделаешь. Придется.

— С ума сошел! — встревожился вдруг бухгалтер, поняв, что парень не собирается шутить. — И думать перестань!

— Я дорогу знаю. А на ходу ведь не холодно, да и ветер в спину.

— Да ведь темный буран будет! Ничего не видно, чудак.

— Там дети болеют.

— Все равно лекарство свое заморозишь, пока идешь. И сам погибнешь!

— Не заморожу, — сказал Николай Иванович, снимая пальто и шарф. На глазах изумленного бухгалтера он сложил шарф вдвое и стал ставить в него коробки с ампулами. Получилось нечто вроде патронташа. Шарф был длинный, концы удалось крепко завязать на животе. Оставшиеся две коробки он опустил в сумку и переметнул ее через плечо, слегка удлинив лямку. Флакон со спиртом переложил в карман пальто: спирт не замерзнет. Натянул пальто, попробовал застегнуться. Полы не сходились почти на длину пальца. Поворачивая сумку и перекладывая коробки, удалось добиться, чтобы полы зашли одна за другую, но до петель пуговицы все же не доставали. Мельников попросил шпагату.

Когда пуговицы были притянуты к петлям, бухгалтер принес свой шарф и плотно повязал шею Мельникова. Мельников осмотрел свое снаряжение и, сопровождаемый бухгалтером, вышел на крыльцо. Холодное сеево сразу осыпало лицо. Мельников надвинул шапку на глаза, повернулся боком к ветру и зашагал по дороге.

Идти было не холодно. Только иногда ветер забирался под растопырившееся пальто, заставляя поеживаться и ускорять шаги. Снег повалил гуще. Мокрые хлопья прилипали к левой щеке и покрывали ее колючей коркой. Время от времени Николай Иванович голой рукой отдирал эту корку, но она быстро намерзала снова. И хотя ветер теперь дул как бы слева, фельдшер знал, что идет правильно: сбоку тянулась лесополоса, до половины занесенная снегом. Деревца долго не давали ему сбиться с пути.

Дорога стала опускаться в лощинку. Отсюда, Мельников это хорошо знал, не было уже лесополосы, зато дорога была переметена меньше, не во всех местах, как у рядов кустарника. Идти оставалось половину. Надо было миновать лощину, подняться на пологий бугор. На его гребне дорога поворачивала к амбарам и фермам.

На половине пути Мельников почувствовал усталость. Давали о себе знать разбухшие от влажного снега валенки, тяжелая, заваленная сугробами дорога и даже неудобно завязанный шарф. Сначала стал чаще оступаться. По его расчетам уже должен быть взлобок и поворот, но дорога все время медленно ползла вверх, выматывая остатки сил. И не понять было, откуда сейчас дует ветер? То он слепил глаза, налетая спереди, и тогда не было видно даже валенок. То вдруг бросался справа, пытаясь укусить шею в том месте, где сбился шарф.

Неожиданно Мельников споткнулся и, падая, еле успел выставить руки, чтобы предохранить ампулы. Это обозлило его, но прибавило упорства.

Он где-то читал, что в особо трудные минуты припоминается детство, родители, близкие люди и еще что-то в этом роде. Ничего подобного ему не припоминалось. Значит, не все еще потеряно, значит, выберется… Неясно брезжило лицо Фенечки. Вот она готовит перевязочный материал утром и лукаво косит в его сторону горячими, опушенными длинными ресницами глазами. Знает ли она сейчас, где он и что с ним?.. Откуда же она может знать? Говорят, у людей есть предчувствие гибели родных или близких… А Феня ведь не родная и не близкая…

Мать? Мать очень далеко от него, за добрые две тысячи километров. Вот она, может быть, чувствует тревогу…

Мельников поймал себя на том, что остановился и что-то мучительно пытается вспомнить. Очнувшись, он понял, что подъем из лощины кончился и надо поворачивать влево, к селу. Но он никак не мог припомнить, давно ли он вышел из лощины, сколько и в какую сторону шел?.. Буран усиливался, гудел на низких басовых нотах, швырял в лицо охапки снега. Мельников попытался тверже стать на дорогу и осмотреться, но осмотреться было невозможно.

Отдышавшись, Мельников весь внутренне подобрался и, рассчитывая каждый шаг, каждый взмах руки, рывком, почти падая на дорогу, пошел дальше. Он еще несколько раз спотыкался и падал на вытянутые руки. Снег набился в рукавицы, растаял, болезненно раздражая запястья.

Уже обессилевший, он еле переставлял ноги лишь только для того, чтобы не упасть, не остановиться, не уснуть. Он понимал: тогда — конец.

И когда уже оставалось сделать последние, в сотый раз — последние десять шагов, Николай смутно увидел — скорее почувствовал, чем увидел — впереди какое-то пульсирующее сквозь буран пятно. Это наполнило его душу таким отчаянным ликованием, что он готов был пуститься в пляс и запеть, хотя ни того, ни другого он не мог сделать. И в тот же момент он страшно похолодел, подумав на один миг, что это ему только показалось.

Он рванулся и тут же, стукнувшись грудью о что-то тупое и тяжелое, сел в сугроб. Падая, он отчетливо увидел торцы бревен. Несомненно, это был угол, обыкновенный угол бревенчатого сарая, рубленного «в лапу».

Выдохнув с шумом застрявший в груди воздух, он раскачался и с трудом встал на свои деревянные ноги. Держась рукой за паз, радуясь каждому сучку в бревне и клочкам мха, видя их как бы во сне, он пошел вдоль стены, нашарил дощатые ворота, налег на них боком, вместе с раскрывшимся полотном ввалился в темноту и рухнул в мягкую копну сена, пахнущего пряно и холодно.

— Кто там? — услышал он откуда-то сверху дребезжащий старческий голос. Николай облизал сухие, потрескавшиеся губы и тихо улыбнулся, не в силах произнести ни единого звука.

— Милай, да ты не из городу ли? Так оно и есть. Ты — фершал наш? А я сослепу не сразу тебя узнал. Каким тебя ветром сюда? Эх ты, мать честная!..

Возможно, старику показалось странным, что заметенный снегом, с обмороженным лицом человек блаженно улыбается. Мало ли что бывает с людьми в этакий буран. Этот ладно что еще жив…

А Николаю Ивановичу виделось сквозь колючую бороду деда милое лицо Фени, ласково грел синий огонь ее больших, восхищенных глаз.

— Как звать-то тебя? Зовут как? — повторил старик.

— Николай, — ответил Мельников и, подумав, добавил, — Иванович.

РОДНЫЕ ЛЮДИ

— Да перестань стучать! Голова разваливается. Сколько можно говорить…

Стук стал тише, но не прекратился.

— Сейчас же перестань. Слышишь? Кому я говорю. Марш в угол!

— Некогда, папка. Модель через два дня сдавать надо. Не могу же я ребят подводить.

— Ребята тебе дороже, чем отец.

Из угла донеслось сопение, и стук стал еще тише.

— Димка, принеси водички холодной попить.

— Нельзя же, тебе мамка не велела.

— Ладно, ладно, неси давай…

Димка вздохнул, поднялся с пола, осыпая с себя стружки, пошел на кухню. Оттуда послышалось урчание водопроводного крана.

Год назад, когда Димка пошел во второй класс, с отцом приключилось несчастье. На складе при погрузке он замешкался, и машина прижала его к забору. Полгода Петр Сергеевич лежал в больнице. Потом его выписали, а через месяц семья переехала в новую двухкомнатную квартиру, выделенную отцу производством. Петр Сергеевич мог только лежать. Его мучили по ночам бессонница и пролежни. Он стал раздражительным и придирался по пустякам то к Димке, то к жене…

Димка принес полную кружку холодной воды. Петр Сергеевич отпил несколько глотков, стараясь делать их поменьше, и подолгу держал воду во рту, чтобы скорее утолить жажду. Осторожно поставил кружку на стул, вытер губы полотенцем и велел Димке:

— Кружку отнеси обратно, подай мне свежий «Огонек» со стола и не забудь открыть форточку, когда пойдешь.

Димка сделал все, подмел стружки и стал собирать в портфель тетрадки и книги.

— Ключ опять не забудь, — листая журнал, напомнил отец.

— Я его к портфелю привязал, теперь не забуду и не потеряю.

Через минуту дверь лязгнула автоматическим замком. Петр Сергеевич остался совсем один. Когда устали глаза, он положил журнал поверх одеяла и задремал.

…Ему приснился Дон, веселая, большая станица на берегу. Это было давно, сто лет назад… Всей семьей они гостили у родственников. Отпускники долго спали по утрам, потом втроем шли купаться. Петр Сергеевич брал Димку подмышки и с невысокого берега бросал в речку. Сын выскакивал из воды и громко смеялся. Потом Петр Сергеевич тащил жену за собой на глубокое. Она не умела плавать, сердилась и звонко шлепала мужа по крепкой спине. Размашистыми саженками он переплывал неширокую в этом месте реку и долго с наслаждением барахтался и нырял…

После купания у всех разгорался аппетит. Поедалось невероятное количество борща, мяса, начинающих поспевать яблок. Вечером со свояком они пили вино и шли в клуб смотреть картину или слушать заезжих артистов. Ночью Петр Сергеевич жадно целовал жену и обнимал так жарко, словно они только что поженились.

Однажды в клубе случилась драка. Ее начали подростки. Ввязались взрослые парни, парней поддержали женатые… Переворачивались столики, с грохотом падали стулья, звенели разбитые стекла.

Петр Сергеевич, его свояк и еще несколько человек растаскивали дерущихся. Кто-то сильно ударил его в поясницу. Петр Сергеевич от боли застонал и… проснулся.

Спина затекла. Она казалась намертво спаянной с постелью. Петр Сергеевич со стоном поворочал плечами, но удобнее от этого не стало, только он почувствовал, что спина снова взмокла.

Щелкнул замок, и в комнату вошла медсестра Дуся. Ей дали ключ. Медсестра была совсем молоденькая, смуглая, с очень озабоченным лицом. Она прокипятила шприц и катетер, спросила, как спал и что кушал. Сделала укол, положила под спину сухую салфетку и старательно вымыла руки под краном.

Когда Дуся ушла, Петр Сергеевич долго смотрел на свои плоские, тонкие и беспомощные руки, бывшие когда-то сильными и умелыми. Пальцы тоже стали тоньше, длиннее, ногти пожелтели. Зато рыжие волоски на тыльной стороне ладони выглядели толще и грубее. Он достал из-под подушки круглое зеркальце и долго рассматривал в нем свое осунувшееся лицо, синие круги под ввалившимися глазами. Потом тихо и бессильно заплакал.

* * *

В шесть часов вечера с работы пришла Катя. Чем-то возбужденная, она поставила на стул тяжелую сумку и, не снимая пальто, подошла к мужу:

— Дуся приходила?

— Приходила. Как у тебя дела?

— А что? Ничего. Как всегда.

— Просто так. Что-то ты сегодня веселая.

Когда Петр Сергеевич был здоров, Катя не работала. Она и теперь могла не работать — пенсии хватало. И Петр Сергеевич не хотел, чтобы она уходила. Но Катя решила хоть чем-нибудь занять себя и устроилась буфетчицей в рабочую столовую. Заработок там не ахти, зато всегда можно было без беготни по магазинам достать продукты. Она не оспаривала, что просто ей хотелось быть на людях. Муж сердился, пробовал даже обижаться, потом переломил себя и смирился.

Катя разделась, дала мужу лекарство, закрыла форточку и пошла готовить ужин. Петр Сергеевич слушал рокот воды из крана, шорох и стук, затем, когда на сковородке зашипело, до него донесся запах жареного лука и томата.

Прибежал Димка, веселый, задыхающийся. Он зашвырнул портфель на полку — завтра выходной.

— Господи, опять пиджак порвал, не напасешься на тебя. Нельзя разве поосторожнее!

— Это Васька. Он меня тянет, а я ему как дам!..

Поздно ночью, когда Димка крепко уснул, Петр Сергеевич тихо позвал жену. Она подошла, села рядом. Он погладил ее руки, попробовал сжать пальцы, чтобы стало больно, но снова понял, что силы у него мало, совсем не стало у него силы. Он попросил, чтобы она наклонилась и погладил ей волосы. Боясь, чтобы не услышал Димка, стал говорить.

— Трудно тебе со мной. Только не уходи, слышишь, Катя. Не знаю, может, скоро поправлюсь…

Жена молчала.

— Потом сын. Со мной он не останется. А что я без вас? Пропаду.

Катя не протестовала и не соглашалась. Петр Сергеевич все говорил, немного заискивающе, еле слышно:

— Неужели ты за весь год так и… одна, а? Скажи, я ведь не рассержусь, сам понимаю… Скажи, ну… Толку-то что от меня?

— Что ты, что ты, Петя?.. Разве можно? Родные ведь мы.

— Можно, Катя, можно.

— Я и не думаю об этом. Зачем?

— А ты думай… Только не говори мне, если что… не рассказывай. Тяжело мне будет. Лучше ничего не знать. Тогда не так трудно.

— Перестань, Петя, я и так вся измучилась.

— А я… разве не измучился? Я тоже…

— Что же теперь поделаешь?

— Вот я и говорю… Но ты все-таки не говори мне, если что…

Они долго шептались. Петр Сергеевич все гладил руки жены и прислушивался к тому, как она отвечает на ласку. Ему казалось, отвечает она, жалея его за беспомощность. Он скоро утомился от горьких дум и волнений, наплыла дремота.

Катя выпрямилась, посидела еще немного и, осторожно высвободив руки, встала. Петр Сергеевич не слышал, как она раздевалась и разбирала свою постель.

Катя легла, но сон отчего-то пропал. Она встала, подошла к кровати сына, села на краешек. Потом осторожно просунула руку под спину Димки и приподняла его. Димка замычал спросонья, завертел головой. Она быстро прижала его к себе. В темноте Катя увидела, как разлепились Димкины веки, как расширились его зрачки.

— Мамка, ты чего? — тихо спросил он.

— Тише, Димка, тише. Папку разбудишь.

— Ты чего? — не унимался Димка.

— Ничего. Ложись, спи, — Катя поцеловала его в лоб и укрыла одеялом.

Вернулась в свою кровать, стала слушать ночь. Скоро засопел Димка. Простонал два раза муж, прозвенел поздний трамвай…

А Димке снился сон.

…В углу, в голубой полутьме стояла незаконченная модель корабля. Он был совсем как настоящий. Пройдет немного времени, мастер обработает последнюю заклепку, покрасит борт, из-под боков его выбьют клинья, корабль заскользит по стапелям, взбурлит воду у дока и закачается на вольном заливе, готовый плыть к дальним берегам.

НЕСМЕЛЫЙ ПАРЕНЬ

До этого случая в детдоме Витьку считали несмелым мальчишкой. Был он какой-то робкий, неразговорчивый, хотя и не избегал общества одногодков. Обижать его особенно не обижали, но и дрался он реже других. В школе учился средне, отвечал только тогда, когда его вызывали. Старая учительница математики, Елизавета Макаровна, называла его даже молчуном, но прозвище это так и не пристало к Витьке.

Однажды Витьку сильно обидели. Может быть, для другого это было бы пустяком, мелочью, но Витька переживал сильно. Кто-то стащил по-настоящему дорогую для него вещь — набор акварельных красок, с которым он не расставался. Его акварельные рисунки даже на детдомовской выставке висели. Витька пожаловался воспитательнице. Все знали, что Витька никогда никому не ябедничал. Воспитательница Кира Тимофеевна работала в детдоме недавно. Возможно, она наслушалась всяких ужасов про детдомовских, или просто в тот день у нее не было настроения, но она, даже как следует не выслушав Витьку, буркнула:

— Вечно у вас не все в порядке! Таскаете все друг у друга, а потом ходите и морочите людям голову! Найдутся твои краски. Подумаешь, важность.

Но Витька не отступал. Тихо он потребовал, да, да, именно потребовал, чтобы Кира Тимофеевна пошла с ним в комнату и поговорила с ребятами. Воспитательница сморщила маленький носик, сощурила зеленые глаза с крашеными ресницами и раздельно приказала Витьке идти спать. Тогда Витька сказал, что Кире Тимофеевне надо работать в уголовном розыске, а не в детском доме. Откуда было Витьке знать, что в уголовном розыске работает немало умных и очень внимательных людей. Не знала этого и воспитательница. Поэтому она возмутилась и накричала на Витьку, обозвала его нахалом и обещала пожаловаться самому директору.

А утром весь детдом был на ногах: Витька сбежал. Ребята говорили, что он накануне вечером рылся в своей тумбочке и что-то перекладывал из нее в сумку. Позднее узнали, что не хватает одной пары лыж с палками. Пришел Павел Васильевич, директор. До этого он разговаривал с Кирой Тимофеевной, у которой все утро глаза были на мокром месте, упрекал и даже стыдил ее. Однако он не оправдывал и Витьку.

— Вы должны были знать, что Муртазин — парень беспринципный, — горячился Павел Васильевич, все же правильно произнося последнее слово. — И вы эту беспринципность не усмотрели. Из него слова не выдавишь! Это черт знает что такое, а не воспитанник…

Потом староста комнаты припомнил, что у Витьки в одной деревне поблизости есть родичи. Наверняка Витька сначала направится к ним.

Директор ушел в кабинет звонить по телефону, а заплаканная Кира Тимофеевна помогала собираться в дорогу двум десятиклассникам, которые вызвались разыскать беглеца.

Через два дня Витька появился в своей комнате как ни в чем не бывало. Только щеки потемнели. В дороге он обморозился. Его нашли на полпути. Витька действительно хотел добраться до какой-то родни, а там махнуть в город.

Взрослые теперь как-то постепенно оставили Витьку в покое, а у малышей он был чуть ли не героем. Еще бы! Не каждый решится бежать зимой без хлеба и денег, в детдомовской одежонке…

Через три года Витька пришел в техническое училище. Там его никто не знал. И здесь он вел себя так же, как и в детдоме. По-прежнему его считали несмелым парнем. Теперь он уже неплохо рисовал и занимался в изостудии Дворца культуры. Большой город сначала не понравился Витьке: он как-то подавлял. Лучшими днями для него были те, когда он с товарищами выезжал за город на этюды.

Постепенно Витька привыкал к городу, как привыкал к тяжелым тисам, неуклюжему напильнику. Научился по звуку отличать чугун от железа и железо от стали. Однажды, работая зубилом, в кровь разбил пальцы, за что получил подзатыльник, правда, дружеский, от старого мастера. Витька входил в ритм…

Не знаю, что будет у Витьки дальше, но первая любовь начиналась у него знаменательно. Некоторые были склонны считать Витьку вообще неспособным влюбиться из-за робости и внешней непримечательности. Но ведь никто не знал о том, что произошло в детдоме в метельную зимнюю ночь…

Не знаю, можно ли назвать это любовью, но Витьке сразу показалось, что он жить не может без Вали, работавшей в инструменталке. Больше всего он боялся, что об этом узнают ребята. Тогда ему житья не будет. Но потом они все равно узнали про все от самого Витьки. Но не будем забегать вперед.

Ребята даже мысли не допускали, чтобы Витька мог кого-то там полюбить. И если бы им сказали, что Витька влюбился в Валю из инструменталки, красавицу, спортсменку, бойкую на язык девчонку, которая к тому же была чуть старше Витьки и которую приглашали в театр ребята из старших групп, они просто не поверили бы. Ведь именно Витьке сначала доставались самые плохие заготовки, а у его напильника вечно сползала ручка. Кто-то заменил его кожаный ремень брезентовым, а Витька даже и не искал обидчика. Кто знает, что бы еще сделали с Витькой озорные городские ребята, если бы не староста группы, высокий, светловолосый белорус Костя Борисевич.

Вероятно, многие знают игру «Узнай, кто ударил?». Водила становится спиной к остальным. Он прикладывает ладонь к правому уху и выдвигает локоть вперед, придерживая его левой рукой. Один из играющих бьет водящего по локтю, после чего надо отгадать, кто ударил.

Были ребята, которые всегда не прочь схитрить. И даже если Витька угадывал, кто его стукнул, не признавались.

— Брось, Витька, хватит! — говорили ему. — Все равно не отгадаешь.

— Бейте, — глухо говорил Витька, закрывая ухо и отворачиваясь.

Увлекшись, озорники не заметили Борисевича, который уже минуты три стоял рядом. Но когда затеявший издевательство, опять отказался, хотя был узнан Витькой, Костя не вытерпел. Он подошел к ребятам, вытащил за шиворот лгуна и дал ему без всяких слов хорошего пинка. Ребята рты пооткрывали, но никто ничего не сказал.

Витька обернулся, смекнул, в чем дело, мучительно покраснел, и ребята увидели, как на глазах Витьки появились слезы. Витька сорвался с места и убежал.

С тех пор Витьку опасались обижать…

Когда Витька слышал, как Валя смеется с кем-то из старших ребят, он не знал, что ему делать.

А через месяц Витька случайно услышал, как Валя говорила про него с Костей Борисевичем. Окаменев. Витька слушал, как Валя говорила Косте, что Витька влюблен в нее, как многие другие, а Костя отвечал, что этого не может быть, что более робкого человека он никогда не видел на белом свете и еще что-то в этом роде. Витька хорошо знал, что Костя Борисевич всего на три года старше его. Витька обиделся на своего покровителя и дал себе честное слово показать этим хвастунам, что он такой же, как все.

Каждый день рабочие и ребята из технического училища ходили на завод мимо длинной и высокой кирпичной стены унылого пыльно-красного цвета. Витька шел и мучительно раздумывал, что бы это такое сделать, как сказать Вале, что она не ошибается, каким образом доказать ребятам, что он не такой уж несмелый парень, как им кажется… Каждое утро, проходя мимо этой стены, он думал, мучительно думал, чтобы сделать. Не поджигать же инструменталку для того, чтобы спасти из огня Валю! Глупо! Глупо и смешно. Чего только не выдумывал Витька, все не годилось.

Как-то летним утром блестящая, замечательная мысль пронзила Витьку насквозь. Он остановится и долго смотрел на стену, пока кто-то чуть не сшиб его с ног. В этот день Витька запорол деталь, порезался, а в общежитии еле дождался, пока все уснут.

Изогнутым гвоздем Витька открыл замок кладовки и похитил ведро белой масляной краски. На соседнем строительстве он стащил стремянку и отправился к стене. За два с половиной часа, пока он работал, никто ни разу не помешал Витьке.

Утром целая толпа скопилась у стены. Витька, как ни в чем не бывало, прошел мимо. Уже из цеха он смотрел на читающих и от восторга орал какую-то песню и размахивал руками.

Чуть не во всю длину стены там было написано: ЛЮБЛЮ ВАЛЮ!

На восклицательный знак немного не хватило краски, но так было даже лучше. Весь день только и было разговоров, что об отчаянном человеке, додумавшемся до такого. Витька хотел рассказать про все вечером, но ребята уже к обеду знали, кто это сделал. Узнали потому, что комбинезон и рабочие ботинки Витьки были густо заляпаны белой масляной краской. От нервного напряжения Витька даже не заметил этой явной, неопровержимой улики. На него теперь смотрели с удивлением, недоумением и невольной почтительностью.

После смены Валя ждала Витьку за углом проходной, красная от смущения.

— Что ты натворил? — с упреком сказала она, хотя было видно, как это ей приятно. — Пойдем, на нас смотрят, — тут же проговорила она, показывая логичность женского характера.

Они ходили по городу до самого вечера, катались на речном трамвае, ходили в кино, ели мороженое… В парке Валя неожиданно притянула Витьку к себе и быстро, горячо поцеловала в губы.

— Ты ведь художник, Виктор, — почему-то шепотом сказала она. — Ты нарисуешь меня?

— Да, я обязательно напишу твой портрет, — твердо ответил Витька.

А за ведро краски с Витьки удержали из получки.

МАРТОВСКИЙ СНЕГ

Мне навсегда запомнились бесконечные синие сугробы, набегающие на дорогу, небо с редкими, яркими звездами и какое-то особое чувство легкости и простоты. По всей России от Гдова до Камчатки, от Ямала до нашего городка лежали синие сугробы. А мы с винтовками за плечами шагали вдоль тускло отсвечивающего снега, тихо переговаривались, останавливались на минуту, чтобы раскурить тоненькие папиросы, и шли дальше. Винтовки у нас были учебные, с просверленными дырками в патроннике, зато штыки были примкнуты и грозно поблескивали от холодного лунного света.

В прошлом году, в День победы, незнакомые люди обнимались и плакали прямо на улице. А Борька Борщев, поскрипывая деревянной ногой, ходил под окнами, играл на хромке и пел пьяные песни. Мальчишки ходили следом и, когда Борька замысловато ругался, мальчишки понимающе переглядывались. Потом Борьку увела молодая женщина, заплаканная и тоже немножко пьяная.

Хлеб все еще выдавали по карточкам, но уже не было такого, чтобы очередь занимать с вечера. Хлеб часто привозили ночью и сразу начинали давать. От него пахло до дикости вкусно, и пока мы, ребятишки, несли его домой, буханка была почти вся ободрана. Мы уверяли дома, что такую дали, нас бранили, а на следующий день все повторялось.

Осенью я поступил в техникум. До этого пришлось побывать в ремесленном училище, потом работать в столярке и доучиваться в седьмом классе.

И вот наступил март, первый послевоенный марте синим снегом. В этом году мне исполнилось восемнадцать лет, и я впервые был занесен в списки избирателей.

Взрослым я стал два года назад, когда получил паспорт. В военное время взрослыми считались все, кто получал рабочую карточку.

Накануне выборов нас троих: меня, Мишку Волоха и Витьку Доброва — вызвал физрук. Физрука звали Иван Сергеевич. Иван Сергеевич служил на флоте и на гражданке не снимал морскую форму. В то время военная одежда была в моде. Может быть потому, что другой было мало. Из нас троих только Витька был одет по-человечески. На мне, например, была перелицованная зеленая шинель не то польского, не то английского образца. На базаре тогда этого добра было полно.

Наш физрук ходил всегда наглаженный, в него были влюблены поголовно все молодые преподавательницы техникума, и мы это знали. И на этот раз он был аккуратно выбрит, от него пахло одеколоном, но жил он не очень хорошо, как все.

— Вот что, ребята, — сухо сказал он. — Вы трое пойдете сегодня в патруль. Я вам расскажу, куда вы должны явиться. Будете охранять линию телефонной связи от лесозавода до шестого отделения совхоза. Сейчас идите по домам, оденьтесь потеплее, ночь впереди. Придете сюда, получите винтовки, отведу вас в караулку. Ясно?

— Как божий день, — ответил Мишка и добавил. — А патроны дадите?

— Все дам, — пообещал физрук и улыбнулся.

Когда мы пошли, Иван Сергеевич остановил нас:

— Дома скажите, что дежурите в техникуме!

Мы понимающе кивнули.

Витька жил на квартире у старушки, в центре города, вся его теплая одежда была на нем, поэтому он пошел со мной.

Витька был гордый. Он ни за что не сел ужинать у нас, хотя мама его пригласила. Витька сказал, что он сыт. А я знал, что Витька часто ест один раз в день. Витька Добров был старше всех нас, знал многое такое, о чем мы и не догадывались. Он читал нам стихи Есенина, показывал самодельный радиоприемник и учил, как защищаться, если на тебя напали с ножом. Помню, нас еще осенью послали на лошади отвезти в соседнюю деревню плуг, одолженный техникумом. На обратном пути мы нагрузили рогожный куль картошки из огромного бурта и завезли Витькиной хозяйке. Старушка так обрадовалась, что дала нам по каменному прянику, с которыми Витька и я не знали что делать.

Когда мы вышли от нас, Витька вынул пачку тоненьких папирос, гвоздиков, как мы их звали, и предложил мне. Я робко взял одну и, неловко вытянув губы, закурил. Курить я научился недавно, в столярке. Там все курили, а некурящих считали сопляками и презирали.

Мишка Волох дожидался нас у техникума. На Мишке была старая разношенная телогрейка, а шея обмотана материным платком, который он старательно прятал, но платок все равно был виден. Шея у Мишки из-за этого не поворачивалась, и он вынужден был поворачиваться всем телом.

— Ну, — сказал Витька, и мы вошли в коридор.

В освещенной кладовке копались в связках тренировочных костюмов и старых бутс завхоз и наш физрук.

Винтовки нам дали учебные, по ним мы учились военному делу, или артикулам, как говорил Иван Сергеевич. Больше всех меня мучало взаимодействие частей затвора. Я никак не мог запомнить, что и куда идет при повороте рукоятки затвора влево. Наше огорчение из-за неполноценности оружия скрашивалось тем, что у винтовок были самые настоящие штыки. А кто, кроме нас, знал, что патронники винтовок просверлены? Однако, как оказалось, дело было серьезное. Витька получил под особую расписку пистолет «ТТ» с полной обоймой.

По дороге к лесозаводу Иван Сергеевич наставлял нас, как надо поступать, если нам встретятся подозрительные люди или кто-нибудь посмеет резать линию связи.

У караулки лесозавода ребята из педучилища немного посмеялись над нашим воинственным видом. Сами они тоже не очень отличались от нас. Но они дежурили днем, и им не дали никаких винтовок. Мы отвечали им презрительным молчанием.

Иван Сергеевич принял от представителя педучилища дежурство, пошептался в стороне с Витькой и ушел. Мы остались одни в проходной. За барьером сидела вахтерша, девица в толстых ватных штанах, на которых как-то привычно висел милицейский наган. Витька попытался пошутить с ней, но она нахмурилась. Витька по всегдашней привычке сказал:

— А жаль! — и отошел.

Девица внезапно улыбнулась. Ее лицо показалось мне симпатичным, но я знал, что она на посту, ей нельзя говорить с посторонними.

Много лет спустя я увидел в газете снимок кубинской революционерки. Она была в мужской куртке и сбоку висел большой пистолет в кобуре. Я сразу вспомнил, как я охранял свои первые выборы, вспомнил и ту девушку в толстых ватных штанах.

Вскоре в проходную пришла пожилая женщина с коротким карабином за плечом.

— Картошку не смотрела? — спросила она устало.

— Готова, сейчас ужинать будем, — ответила вахтерша.

Картошки напекли много, поэтому женщины пригласили и нас. Мы для приличия отказались, потом подсели к столу. Как приятно обжигали руки черные картофелины! На вкус они были похуже, чем осенью, не так рассыпчаты и белы, но ели мы их с удовольствием. Потом Витька посмотрел на свои большие ручные часы и, не глянув на девицу, строго сказал:

— Пора.

Мы вышли из жарко натопленной караулки в синюю мартовскую ночь. Длинный заводской забор, дома по ту сторону дороги, сама дорога, убегавшая в город, осевший немного снег и оледенелые штабеля бревен — все было синим. Навстречу нам шли рабочие с пилорамы. От их телогреек и брезентовых роб резко пахло спиртовыми опилками.

Снег мягко поскрипывал под ногами. Мы молча подошли к Ольховскому мосту.

Мост был деревянный. Он горбом висел над речкой. Дорога, взбегающая на него, с боков уставлена полосатыми столбиками. Некоторые из них покосились.

Теперь лед потемнел, как снег в городе. Я смотрел вниз и вспоминал, как мы с ребятами из столярки прошлой весной выкатывали из реки на берег бревна. Целый месяц выкатывали. Председатель артели, в которую входила наша столярка, выдавал нам в конце каждой недели по четвертинке водки, пахнувшей одеколоном. Именовалась она почему-то «степной»…

К полуночи мы прошли половину дороги и решили отдохнуть. За редким кустарником на берегу Ольховки мерцали окна домика.

— Пойдем к лесничему, — сказал Мишка Волох, — там и погреемся.

— К леснику, — поправил его Витька. — Лесничий — слишком большой чин, чтобы ютиться в такой хибаре.

Мы постучали и вошли в незапертую дверь. Из угла на нас уставились любопытные глазенки. Заурчала и смолкла, подходя к нам, собака. Худая женщина в темном платье смотрела на нас испуганно. Лесник сидел за столом около лампы и чистил ружье. Он спокойно оглядел нас и, не сказав ни слова, продолжал свое дело. Мишка начал суетливо объяснять, кто мы такие, потом стал извиняться, но Витька дернул его за рукав. Мишка перестал. Мы постояли недолго в неловком молчании и вышли. Лесник шагнул за нами и глухо сказал:

— Сына сегодня похоронил. Чахотка у него.

Мы скорым шагом дошли до отделения совхоза. Агитпункт был в длинном бараке, крытом соломой. На стенах висел плакат военного времени. Красные полотнища резко выделялись на ослепительно белой стене. Под плакатами стоял длинный стол, на котором пачками разложены бюллетени. Грузный человек поздоровался с нами левой рукой. Правый рукав гимнастерки аккуратно заправлен под ремень.

Домой я шел утром через весь город. Винтовка воинственно торчала у меня за спиной. Прохожие недоумевающе смотрели мне вслед, и это переполняло меня гордостью. «Смотрите, вы спали, а я всю ночь охранял ваш сон и покой».

Мать посмотрела на меня и от страха не могла сказать ни слова. Младший братишка уцепился за приклад. Отец шлепнул его. Малыш обиженно насупился, но не уходил, исподлобья глядя на винтовку.

— Ты когда пойдешь голосовать? — спросила мать. — С нами или один?

— Как же, с вами! Не могу же я оставить оружие. Идите, я потом, когда придете.

…Я возвращался с избирательного пункта и дышал синим мартовским воздухом.

Хотя было холодно, я знал, что вслед за синим снегом скоро придет настоящая весна. Я сдам экзамены за первый курс и начнутся каникулы.

Винтовка стояла в углу. От нее подозрительно быстро отошел мой братишка. Ложе уже отогрелось, дерево было теплое. А затвор по-прежнему холодил руку. Сталь была синяя, как мартовский снег.

ЗОЛОТОЙ ТРАКТ

Уральская легенда

В уральском селе Талом, стоящем в стороне от железной дороги, ломали старую деревянную школу. Юннатам потребовалось расширить участок для школьного сада.

Талое соединяется с районным городком Верхогорьем хорошей дорогой, по которой то и дело идут машины и колхозные подводы.

А в стороне от шоссе, иногда касаясь его кромкой, петляет почти неприметная, местами заросшая мелколесьем колея. Когда не было теперешнего шоссе, эта дорога связывала Талое с уездным центром.

Старую дорогу когда-то величали золотым трактом. Такое название она получила из-за двух событий, тесно связанных между собой. Во-первых, дорога одно время была действительно усыпана золотом, во-вторых, эта дорога вела в школу.

Но обо всем по порядку.

…После шумного и утомительного схода сельский староста Мамин, писарь Фертиков и доверенный управляющего Пашихинским золотым прииском Агибалов, которого заглазно звали Ванька Лихой, шли вместе.

Агибалов, как всегда, был не совсем трезв, он шел вольной походкой ни за что не отвечающего человека, поигрывал тоненькой тросточкой и время от времени беззвучно усмехался. Кончики пышных светло-русых усов шевелились при этом.

На правом ухе Агибалова чудом держалась высокая казачья фуражка с кокардой, мундир из тонкого сукна сверху расстегнут, начищенные сапоги собраны в мелкие складки. Тяжелый смит-вессон, с которым доверенный не расставался в дороге, на сей раз был отцеплен и покоился в личном сундучке Агибалова, на постоялом дворе, в особой комнате.

Лихой Ванька был на сходе от нечего делать. Конвой, который вез партию золота, как всегда, остановился ночевать в Талом.

Агибалов в этом конвое был за главного, он головой отвечал за тяжелые небольшие мешки из отлично выделанной коричневой кожи с медными застежками, замками и пломбами. Вооруженные карабинами и саблями казаки охраняли драгоценную кладь.

Приехав на постоялый двор, Агибалов сам проследил, как перенесли мешки в угловую каморку без окон, пересчитал их, запер дверь собственным замком и, выпив с дороги добрую чарку перцовой, хотел немного вздремнуть. Но сон почему-то не шел. Агибалов решил пройтись по селу и таким образом попал на сход.

Прозвище «Лихой» Ванька Агибалов получил скорее в насмешку. Ничего лихого, кроме усов, пышного казачьего чуба, привычки носить фуражку на одном ухе, у доверенного не было. Был он человеком подозрительным, повидавшим на своем пути много разного люда и убежденным в том, что все встреченные только о том и думают, как бы напасть на него в глухом овраге под Верхогорьем, перебить конвой и забрать золотые мешки.

Но до сих пор, за много лет службы, ничего подобного с Агибаловым не случилось. И постепенно он стал смотреть на людей, как на баранов, не способных на решительный и опасный шаг.

В Талом Агибалов мог быть совершенно спокойным. В угловую каморку без окон войти можно только через комнату, где ночевал конвой. А казаки всю ночь сменяли друг друга у дверей. Доверенный при охоте мог надолго отлучиться…

Лихой Ванька хлопнул тросточкой по сапогу, усмехнулся и сказал:

— Не пойму я тебя, Трофим Петрович… господин староста. Увижу в Верхогорье урядника, обязательно расскажу, как ты потакаешь мужикам. Этих нечесаных обормотов надо в страхе держать, а ты… Хар-рош! Подай им школу! Да они и без школы того и гляди кланяться тебе перестанут. Мужичье!

— Зачем же вы так, господин доверенный? — вмешался писарь Фертиков. — В наше время без просвещения стыд.

— Э-э, брось, — отмахнулся Агибалов, — все это бредни социалистов, тьфу! Такой народ только нагайкой учить.

— Стыдитесь, господин доверенный, — сокрушался Фертиков, — вы-то ведь образованный человек… Поймете, да поздно будет.

Староста Мамин хотел было одернуть своего писаря, но раздумал. У Лихого Ваньки просто ума не хватит, чтобы заподозрить Фертикова в сочувствии к социалистам. За себя же староста нисколько не беспокоился. Они с урядником еще посмеются над наивностью доверенного.

О постройке школы в селе давно вели разговор мужики. На ходатайство об учреждении в Талом хотя бы церковно-приходской школы сначала не было никакого ответа. На второе ходатайство, с которым от мира были посланы три мужика, начальство ответило, что школа есть в Верхогорье, а если в Талом хотят иметь свою, то пусть общество об этом само и позаботится.

Об этом и шумели на сходе почти полдня. Благо, время свободное, с поля убрали, а погода стояла прямо-таки расчудесная.

Ничего определенного сход не решил. Кое-кто поговаривал послать ходоков к самому министру просвещения, в столицу. С этим согласились, несмотря на кривые усмешки сельских богатеев.

Им-то что? Крепкие хозяева! Дети у них учатся в городах, а чаще остаются дома, помогают отцам, присматриваются к хозяйству, готовятся перенять дела на свои плечи. Только разве дураки станут бросать деньги, свои, кровные, на такое пустое дело, как школа…

Агибалов небрежно откланялся у ворот и вошел на постоялый двор. Он послушал, как хрупали овес казачьи лошади, шумно вздыхали и переступали коваными копытами в темноте по гулкому деревянному настилу. Прошел в комнату, где расположились казаки. Трое играли в карты, остальные уже спали: завтра рано вставать.

— Иван Севастьянович, в картишки с нами, а? — предложил чернявый бойкий казак, — поди, скушно?

— Не сегодня, — коротко ответил Агибалов и, еще раз оглядев замок, ушел спать в отведенную ему комнату.

Весь следующий день он ехал позади обоза, лишь изредка обгоняя конвой, подсвистывал дятлу на высоком кедре, следил за бурундуком, смотрел нападающие бесшумно листья и ни о чем не думал.

После обеда, когда остановились в Верхогорье, к Агибалову подбежал вчерашний чернявый бойкий казак и, заикаясь, выговорил:

— Го-господин А-агибалов, м-мешки худые…

— Какие еще мешки? Ты что гогочешь, как гусь? Ты пьян, или не выспался?

— С золотом, господин доверенный. Кто-то их, должно, проткнул…

Лихой Ванька с недоверием посмотрел на побледневшего казака, плюнул и бегом кинулся к возам. Несколько мешков и вправду были проткнуты снизу толстым четырехгранным шилом. Дырки были основательно расшатаны и края их не могли сомкнуться, если их даже сильно сдавить. Брезентовая подстилка была распорота, солома разворошена. На досках, на самом дне одной из телег были отчетливо видны крупинки золотого песка. Похудевшие мешки были вчетверо легче целых.

На привале, когда кормили лошадей, к телегам никто близко не подходил. Значит, от самого Талого, где Агибалов не догадался осмотреть мешки перед погрузкой, все тридцать верст золото сыпалось на дорогу, в пыль.

Агибалов сразу припомнил, как с трудом поднимались утром казаки, как трясли лохматыми головами, матерились, много пили квасу, долго плескали в опухшие лица ледяной родниковой водой из бочки, — и все понял. Кто-то очень хитрый и ловкий провел его, как сопливого мальчишку. Вот оно!

На глазах у оторопевших казаков Лихой Ванька расстегнул кобуру, вытащил тяжелый смит-вессон и, поднеся дуло к виску, выстрелил. Никто и слова не успел сказать. Когда к нему подбежали, доверенный уже не дышал.

Перед смертью он даже не подумал, зачем вору надо было, чтобы золото сыпалось на дорогу. Ведь собрать его сейчас оттуда совершенно немыслимо. Может быть, Агибалов был уверен, что золото унесли еще там, на постоялом дворе?..

Через день весть о страшном событии разнеслась по всему уезду. Кое-кто лунной ночью ползал на брюхе по дороге и, судорожно озираясь по сторонам, нагребал в мешок легкую, скрипящую на зубах пыль.

А еще через день на усыпанный золотым песком тракт обрушился затяжной осенний дождь. В Талое нагрянуло начальство: урядник, следователь, управляющий прииском, полиция. Похватали и посадили в каменный погреб винной лавки несколько подозреваемых.

На чердаке постоялого двора обнаружили тщательно заделанное, засыпанное золой место, где совсем недавно были оторваны и снова крепко пришиты две плахи, как раз над угловой комнатушкой без окон, где ночевало злополучное золото. В каменный погреб попала почти вся семья хозяина постоялого двора.

Начались бесконечные дожди, засвистал пронизывающий ветер, обрывая с деревьев последние листья.

До белых мух тянулось следствие. Из Талого арестованных увезли сначала в Верхогорье, откуда многих отпустили домой. Хозяина постоялого двора, его взрослого сына и еще двоих увезли из Верхогорья неизвестно куда.

Зимой Пашихинский прииск свернули и перенесли в другое место. Песок, из-за которого застрелился Агибалов, был последний, заскребки. Управляющий Пашихинским прииском недосчитался почти двух пудов золота.

В народе все упорнее ходили слухи, что все это проделали люди управляющего прииском, и все они крепко погрели руки на золотом песке. Несчастный Агибалов не мог и подумать о таком. Кто же подумает на свое начальство?..

Никто из четверых мужчин, осужденных в каторгу, не сознался, что повинен в краже золота. Несмотря на это, все четверо были закованы в кандалы и сосланы на Сахалин…

С весны, как только подсохла земля, из Талого вышел целый обоз. Шли мужики с лопатами, скрипели крепкие телеги, донья в которых были проконопачены и залиты смолой. На двух передних подводах везли нехитрый старенький инструмент: лотки, корыта, частые большие сита.

Лотки и сита были свалены возле речки, а люди, еле отойдя от деревни, стали лопатами снимать с дороги верхний слой земли. Эту землю свозили к реке, где три старика, хорошо знакомые со старательским делом, промывали ее. Работа не остановилась и в горячую пору сева. Копали и возили землю с дороги ребятишки, женщины, старики.

Верхогорские тоже хотели промывать землю с золотого тракта, но скоро перессорились, не зная, кому и что делать, и бросили эту пустую затею, вовсю потешаясь над горе-старателями из Талого.

Но люди из Талого, казалось, не обращали никакого внимания на насмешки соседей, по-прежнему упорно сдирали с дороги верхний слой и верста за верстой приближались к большому глухому оврагу, откуда, если влезть на высокую сосну, можно было увидеть все Верхогорье.

Никто не знал, кому и куда сдавали старики намытое золото, сколько драгоценного песка намыли и стоило ли вообще затевать такое дело.

Давно вернулись ходоки из столицы, несколько раз успели рассказать, где были, как их принимали и как в конце концов пришлось уходить не солоно хлебавши…

Добровольные старатели все возили землю с дороги и промывали песок у реки.

К концу лета артель плотников поставила на бугре против церкви большой двухэтажный дом на каменном фундаменте. Светло-желтые бревна по ночам светились и были видны со всех улиц Талого.

Вскоре мужики привезли из Верхогорья столы, парты, шкафы, книги, голубой с желтым глобус и много всякой другой важной школьной мелочи.

Позже приехали в Талое две учительницы. Им были приготовлены в новом доме просторные комнаты.

А осенью две сотни ребятишек из Талого и ближних деревушек стали ходить в новую школу. Многие из них сами работали все лето на золотом тракте.

Content

Пластинка на винчестере

ПЛАСТИНКА НА ВИНЧЕСТЕРЕ

ОСОБАЯ МОЛИТВА

СУХИЕ ЦВЕТЫ

ПЛАТИНА

НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

РОДНЫЕ ЛЮДИ

НЕСМЕЛЫЙ ПАРЕНЬ

МАРТОВСКИЙ СНЕГ

ЗОЛОТОЙ ТРАКТ Уральская легенда