Стивен Сейлор

Орудие Немезиды

Пенни Киммел,

заядлому книголюбу

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Трупы: живые и мертвые

Глава первая

При всех своих прекрасных качествах — честности и преданности, недюжинных умственных способностях и ловкости — Экон не мог ответить на стук в дверь, как это сделал бы любой на его месте. Экон был нем.

Глухим он не был. Напротив, никогда и ни у кого не встречал я более острого слуха. При этом он отличался исключительно чутким сном. Эта способность развилась в нем до того, как его бросила мать, а я подобрал его на улице и усыновил.

Во втором часу ночи, когда все в доме уже давно спали, Экон услышал легкий стук в дверь. Но что он мог поделать с нежданным ночным посетителем, лишенный возможности объясниться с ним.

Экон мог разбудить моего неуклюжего стражника Бельбона, от которого всегда разило чесноком. Тот, тупо протерев свои заспанные глаза, мог бы попытаться прогнать ночного гостя, но я сомневаюсь чтобы ему удалось от него отделаться — незнакомец был настойчив, и хотя Бельбон силой раза в два превосходил обычного человека, умом был сущий младенец. Поэтому Экон, жестом предложив гостю подождать на пороге, осторожно постучал в дверь моей комнаты. Стук меня не разбудил: обильное угощение, приготовленное руками Вифании, — ячменный суп с рыбой, а также не очень щедро разбавленное белое вино, — заставило меня быстро и крепко уснуть. Экон, робко приоткрыв дверь, на цыпочках вошел в комнату и тронул меня за плечо.

Лежавшая рядом со мной Вифания пошевелилась и вздохнула. Потревоженная масса ее черных волос накрыла мне лицо и шею. Скользнувшие пряди приятно пощекотали нос и губы. Аромат, исходивший от них, приятно взволновал меня. Я прижался к ней, приоткрыв губы для поцелуя и, обвивая руками ее тело, удивился тому, как ей удавалось трясти мое плечо сзади!

Экон никогда не позволял себе хрюкающих, полузвериных звуков, которыми лишенные дара речи люди обычно стремятся компенсировать свой физический недостаток. Он считал это унизительным и неприличным. Подобно Сфинксу, никогда и ничем не нарушал Экон вечного молчания, ставшего его уделом. Он крепче ухватился за мое плечо, тряхнув его чуть более энергично.

— Кто-то пришел? — пробормотал я, все еще не открывая глаз.

В ответ Экон слегка ударил меня рукой по плечу, что в темноте означало у него «да».

Я снова прильнул к Вифании, машинально повернувшейся ко мне спиной, и коснулся губами ее плеча. Она выдохнула воздух, издав при этом звук, напоминавший воркование голубя. За время своих странствий от Геркулесовых столпов до парфянской границы я никогда не встречал более чуткой женщины. Она казалась мне искусно изготовленной лирой, ценность которой возрастает с годами. Как повезло тебе, сыщик Гордиан, с этой рабыней, попавшей в руки пятнадцать лет назад в Александрии!

Где-то под простынями зашевелилась кошка. Египтянка до мозга костей, Вифания всегда держала кошек и любила пускать их в нашу постель. Она сейчас перебралась через наши тела, с одного бедра на другое, спрятала свои когти, и это было хорошо — за последние секунды самая уязвимая часть моего тела заметно увеличилась в размерах. Кошка, по-видимому, направлялась прямо к ней, возможно ей хотелось немного поиграть. В поисках защиты я еще теснее прижался к Вифании. Она сладко вздохнула. Я вспомнил дождливый вечер, не менее десяти лет назад, еще до того, как с нами стал жить Экон, другую кошку, другую постель, но в этом же самом доме, доставшемся мне от отца. Вифанию и себя — совсем молодых. Реальность и грезы смешались, и дремота опять одолела меня.

Плечом я почувствовал два резких шлепка. Два шлепка в кромешной тьме на языке Экона означали «нет», как днем отрицательное покачивание головой. Нет, он не смог выставить посетителя за дверь.

Он похлопал меня по плечу вдвое сильнее.

— Хорошо, хорошо! — пробормотал я. Вифания резко отодвинулась, стянув с меня простыню, и я всем телом почувствовал влажный сентябрьский воздух. Рванувшись ко мне, кошка выпустила когти, пытаясь зацепиться, чтобы сохранить равновесие.

— Клянусь яйцами царя Нумы! — застонал я, отбросив ее подальше.

Экон тактично не заметил этого крика боли, а Вифания сонно рассмеялась в темноте. Я выскочил из постели и потянулся за туникой. Экон уже держал ее наготове.

— Наверное, что-то важное, — заметил я.

Но насколько оно было важным, ни в ту ночь, ни в течение некоторого времени, после оценить я не смог. Если бы этот посланец изъяснился яснее, если бы он откровенно сказал о том, от кого и почему явился, я отозвался бы на его просьбу без малейшего колебания. Подобные случаи встречаются нечасто, и я был бы готов даже побороться за возможность взяться за такое дело. Но этот человек, Марк Муммий, выказывал по отношению ко мне подозрение, граничившее с презрением, и напустил зловещую таинственность на все обстоятельства дела.

Он сказал мне, что мои услуги необходимы и в связи с этим я срочно должен уехать на несколько дней из Рима.

— У вас какие-то неприятности? — спросил я.

— Не у меня! — проревел он.

Казалось, что он был не способен выбрать тон голоса, приличествовавший в такое позднее время. Он не говорил, а скорее выкрикивал слова лающим голосом, как если бы выговаривал провинившемуся рабу или же непослушной собаке. Трудно было себе представить более уродливый латинский язык, чем тот, на котором он говорил. Это была самая настоящая казарменная речь, которая позволила мне сделать некоторые выводы о своем нежданном госте. В строгой и дорогой черной тунике, с прекрасно ухоженной бородой, в шикарном плаще на крутых плечах передо мной стоял солдат, привыкший к подчинению и сам мгновенно подчинявшийся приказу.

— Ну так как, — продолжал он, оглядывая меня с головы до ног, словно я был ленивым рекрутом, вытащенным из постели и едва волочившим ноги перед предстоявшим маршем, — вы готовы или нет?

Задетый такой грубостью, Экон, подбоченясь, сердито смотрел на незнакомца. Муммий откинул голову и нетерпеливо фыркнул.

— Экон, — попросил я, — принеси мне, пожалуйста, кружку вина. Если можно, подогретого. Посмотри, есть ли еще горячие угли на кухне. Кружку и для вас, Марк Муммий? — Мой гость нахмурился и отрицательно качнул головой, как служака-легионер на часах. — Может быть, совсем немного теплого вина? О, я настаиваю, Марк Муммий. Ночь холодная. Прошу в мой кабинет. Сюда, пожалуйста, — и присаживайтесь. Итак, Марк Муммий, как я понимаю, вы пришли предложить мне работу.

В ярко освещенном кабинете Муммий выглядел обессиленным и усталым, как если бы не высыпался несколько дней. Тем не менее он был сильно возбужден, беспокойно ерзал в кресле и настороженно пялил глаза. Не усидев на месте, он вскочил и принялся ходить по кабинету, а когда Экон принес ему подогретого вина, наотрез от него отказался. Так долго простоявший на посту солдат отказывается устроиться поудобнее, опасаясь уснуть.

— Да, — ответил он наконец, — меня послали сказать вам, что вас вызывают…

— Вызывают — меня? Сыщика Гордиана никто не может вызывать. Я свободный гражданин, а не чей-то раб и не вольноотпущенник, и Рим все еще остается Республикой, как это ни удивительно. Другие граждане приходят ко мне для консультации или когда нуждаются в моих услугах. И при этом честные люди обычно приходят при свете дня.

У Муммия был такой вид, точно он с трудом сдерживал раздражение.

— Это смешно, — заговорил он. — Вам, разумеется, заплатят, если уж это вас так беспокоит. Я уполномочен предложить вам в пять раз больше вашего обычного дневного заработка, с учетом неудобств и… поездки, — осторожно заметил он. — Пятикратная гарантированная плата плюс квартирные и суточные.

Его последние слова привлекли все мое внимание. Уголком глаз я увидел, как Экон поднял бровь, советуя мне быть практичным — улица учит детей искусно торговаться.

— Очень щедро, Марк Муммий, очень щедро, — заметил я. — Разумеется, вы можете не знать, что с прошлого месяца я повысил свои расценки. Цены в Риме стремительно растут, с тех пор как непобедимый Спартак неистовствует по всем провинциям, насаждая настоящий хаос…

— Непобедимый? — Муммий казался лично оскорбленным. — Спартак непобедимый? Что ж, посмотрим, ждать осталось недолго.

— Я имею в виду, что он непобедим для римской армии. Спартаковцы разбили все посланные против них части и даже прогнали двух римских консулов, которые теперь с позором возвращаются восвояси. Я полагаю, что когда Помпей…

— Помпей! — злобно повторил это имя Муммий.

— Да, я полагаю, что, когда Помпею наконец удастся вывести свои войска из Испании, с восстанием будет быстро покончено… — продолжал я, понимая что эта тема, по-видимому, раздражала моего гостя, а мне хотелось сбить его с толку, чтобы потом назвать свою цену.

Муммий, сам того не ведая, славно этому помог, расхаживая по комнате, сердито хмурясь и скрежеща зубами. Но он не опустился до злословия на тему восстания.

— Посмотрим! — Это было все, что он мог пробормотать, слабо пытаясь прервать меня. Наконец он повысил голос и командирским тоном оборвал меня: — Мы скоро увидим, что будет со Спартаком! Вы, кажется, что-то говорили о ваших расценках.

— Да. Так вот, как я уже сказал, поскольку цены не поддаются никакому удержу… — Я медленно отпил глоток теплого вина.

— Да, да…

— Я не знаю, что вы или ваш хозяин могли слышать о моих расценках. Как не знаю, ни откуда вам известно мое имя, ни кто вам меня рекомендовал.

— Это не имеет значения.

— Прекрасно. Вы тут говорили о пятикратном размере…

— Да, в пять раз больше вашего ежедневного заработка за каждый день.

— Это может показаться довольно высокой ценой, если учесть, что моя обычная расценка… — Экон шагнул за спину гостя и показал большим пальцем: «Больше, больше, больше!» — восемьдесят сестерциев за день, — закончил я цифрой, взятой буквально с потолка и составлявшей примерно месячное жалованье легионера.

Муммий посмотрел на меня как-то странно, и какое-то мгновение я думал, что зашел слишком далеко. Ну и прекрасно, даже если он повернется и, не сказав больше ни слова, потопает из моего дома, я по крайней мере смогу вернуться в теплую постель к Вифании.

Но он разразился смехом.

Даже Экон и тот был ошеломлен. Я смотрел через плечо Муммия на то, как у него поднялись брови.

— Восемьдесят сестерциев в сутки, — повторил я так невозмутимо, как только мог. — Вам понятно?

— О, да, — отозвался Муммий, чей лающий казарменный смех сменился самодовольной гримасой.

— А пятикратная сумма составит…

— Четыреста сестерциев в день! — он опередил меня. — Считать я умею. — И при этом фыркнул с таким искренним презрением, что я понял, что мог запросить сколько угодно.

Моя работа часто сводит меня с богачами Рима. Постоянно затевая друг с другом тяжбы, они нуждаются в услугах адвокатов, адвокатам нужна информация, а добыча информации как раз и является моей специальностью. Я получал гонорары от таких адвокатов, как Гортензий и Цицерон, а то и прямо от их клиентов, и при том таких достойнейших, как, например, семейства Метеллов или Мессаллов. Но даже их озадачила бы мысль о необходимости платить сыщику Гордиану гонорар в сумме четырех сотен сестерциев в день. Так как же чудовищно мог быть богат человек, которого представлял Марк Муммий?

Сомнений в том, что я возьмусь за эту работу, больше не оставалось. Все решали деньги — Вифания заворкует от удовольствия, увидев, как в домашние денежные сундуки потечет такое количество серебра, а кое-кто из кредиторов, наверное, снова станет приветствовать меня улыбкой.

Любопытство замучило меня, как мне хотелось знать, кто же указал Марку Муммию дверь моего дома. Но ему нельзя дать возможность счесть эту победу легкой.

— Расследование должно быть достаточно важным, — льстиво заговорил я, стараясь придать своему голосу профессиональную холодность, а это было нелегко, поскольку в голове у меня бушевали фонтаны из серебряных монет. Четыреста сестерциев в день, помноженные на пять оговоренных суток работы, — это будет две тысячи сестерциев. Я смогу по меньшей мере отремонтировать заднюю стену дома, заменить потрескавшуюся черепицу на крыше атриума, а возможно, и купить новую рабыню в помощь Вифании…

— Это такое важное дело, каким вам вряд ли приходилось когда-либо заниматься. — Муммий кивнул с серьезным видом.

— И деликатное, как я понимаю.

— Чрезвычайно.

— Требующее секретности.

— Полной секретности, — согласился он.

— Видимо, на кону нечто большее, чем просто какая-то недвижимость. Честь — а?

— Больше чем честь, — серьезно ответил Муммий, кинув на закрытую дверь взгляд, в котором сверкнула тревога.

— Так, значит, жизнь? Речь идет о чьей-то жизни? — По выражению его лица я понял, что дело связано с убийством.

Жирный гонорар, таинственный клиент, какой-то убийца… У меня не оставалось сомнений. Я сделал все, чтобы придать своему лицу бесстрастное выражение.

Муммий был сосредоточен и отрешен — так люди смотрят на поле сражения, но не в порыве возбуждения, перед тем как начать убивать, а когда уже все кончено, и перед глазами лишь кровавое месиво тел да отчаяние.

— Не чья-то жизнь, — тихо проговорил он, — ставка — не чья-то одна жизнь, а много жизней. На чаше весов десятки жизней — мужчин, женщин, детей… Если это как-то не остановить, кровь потечет, как вода в Челюсти Гадеса[1].

Я допил вино и отставил кружку.

— Марк Муммий, вы можете наконец сказать мне без обиняков, кто вас послал и что я должен сделать?

— Я уже и так сказал слишком много. — Он покачал головой. — Возможно, к тому времени, как мы приедем, кризис закончится, проблема будет разрешена, и ваших услуг вообще не понадобится. И в этом случае будет лучше, если вы не узнаете об этом ни теперь, ни когда-либо впоследствии.

— И не будет никакого объяснения?

— Никакого. Но вам заплатят независимо от результата. Пять дней, — заверил меня он, — а потом вы сможете возвратиться в Рим. Если не раньше. Но во всяком случае не больше чем через пять дней. Именно за это время все будет кончено — так или иначе…

— Понятно, — заметил я, ровным счетом ничего не понимая. — А теперь скажите, куда же мы едем? — перешел я в наступление.

Муммий крепко сжал губы.

— Потому что, — продолжал я, — мне вовсе не улыбается мысль о том, чтобы прямо сейчас тащиться куда-то по сельской местности, не имея ни малейшего понятия о том, куда меня везут. В округе продолжается восстание рабов — мы, кажется, только что о нем говорили. Мои источники из окрестностей предупреждают меня о том, что любые поездки в высшей степени нежелательны.

— Вы будете в полной безопасности, — авторитетно заявил Муммий.

— Значит, вы даете мне слово солдата, что я не окажусь в зоне опасных действий?

— Я же сказал, что вы будете в безопасности.

— Вот и прекрасно. Тогда я, пожалуй, оставлю Бельбона здесь, пусть охраняет Вифанию. Ваш наниматель наверняка найдет для меня телохранителя, если это потребуется. Но Экона я намерен взять с собой. Могу я рассчитывать на то, что щедроты вашего хозяина распространятся на обеспечение его питанием и ночлегом?

Он скептически посмотрел через плечо на Экона:

— Но он же еще совсем мальчик.

— Экону восемнадцать лет, и он надел мужскую тогу больше двух лет назад.

— Он немой, не так ли?

— Да. Идеально для солдата, как мне кажется.

Муммий крякнул.

— Полагаю, что вы сможете взять его с собой.

— Когда мы едем? — спросил я.

— Как только вы будете готовы.

— Так, значит, утром?

Он взглянул на меня так, как если бы я был легионером, попросившим разрешения вздремнуть перед боем. В его голосе снова зазвучала командирская нота:

— Нет, едем как только вы будете готовы. Мы и так уже потратили много времени!

— Превосходно, — зевнул я. — Пойду, скажу Вифании, чтобы собрала кое-что из моих вещей…

— Это вовсе не обязательно. — Муммий выпрямился в полный рост, все еще с усталым видом, но довольный тем, что наконец мог действовать. — Вы получите все, что вам понадобится.

Разумеется, клиент, готовый платить четыреста сестерциев в день, может предоставить и предметы первой необходимости, например смену одежды, или гребень, или раба-носильщика.

— Тогда мне потребуется всего лишь минута, чтобы проститься с Вифанией.

Когда я выходил из комнаты, Муммий откашлялся.

— Да, кстати, надеюсь, что никто из вас не страдает морской болезнью?

Глава вторая

— Но куда он тебя увозит, этот человек? — потребовала ответа Вифания. (Да, именно «потребовала», хотя и была рабыней. И если эта ее дерзость представляется вам совершенно неподобающей, то лишь потому, что вы никогда с ней не встречались.) — Кто он такой? Почему ты думаешь, что ему можно доверять? А что если он подослан кем-нибудь из твоих старых врагов, чтобы выманить тебя из города, а потом без свидетелей перерезать глотку?

— Вифания, если бы кто-то захотел перерезать мне глотку, это можно было бы сделать без таких больших хлопот, прямо здесь, в Субуре. Убийцу можно нанять на любом углу.

— Правильно, поэтому-то ты и держишь Бельбона, который тебя охраняет. Почему же ты не берешь его с собой?

— Потому что ему лучше остаться здесь, чтобы охранять тебя и остальных рабов, пока меня не будет. Так мне будет спокойнее.

Даже разбуженная среди ночи, Вифания была великолепна. Роскошные черные, тронутые серебром, нерасчесанные волосы обрамляли ее лицо, которое даже в эти минуты крайнего недовольства дышало тем неколебимым достоинством, что с первого взгляда привлекло к ней мое внимание на рынке рабов в Александрии пятнадцать лет назад.

Как всегда при расставании с ней во мне шевельнулось сомнение. Мир так небезопасен, так ненадежен, а выбранный мной образ жизни часто чреват откровенным риском. Я давно научился скрывать свои чувства. Вифания в этом смысле была полной моей противоположностью.

— Речь идет о хороших деньгах, — сказал я ей.

— Если он не обманывает, — она фыркнула.

— Я думаю, что он говорит правду. В таком городе, как Рим, невозможно прожить так долго, как я, ничему не научившись. Марк Муммий честен в такой мере, в какой это возможно в его положении. Правда, не слишком общителен…

— До такой степени, что даже не желает сказать, кто его послал!

— Да, это так, но он мог солгать, однако не скрывает правду.

— Ты говоришь так, как этот странный Цицерон, утверждающий, что истина есть ложь, а ложь — истина, однако это тебя иногда устраивает.

— Верь мне, Вифания. Как видишь, я все еще жив, не так ли? — Я посмотрел ей в глаза, и мне показалось что в их холодном огне мелькнула искорка тепла. Я положил руку на ее плечо. Она стряхнула ее и отвернулась. Так бывало всегда.

Шагнув ближе, я положил ладони ей на шею и провел ими по водопаду ее волос. Она не имела права отказывать мне и не уклонилась, но словно застыла при моем прикосновении, с высоко поднятой головой, когда я нагнулся, чтобы поцеловать ее ухо.

— Я вернусь, — сказал я. — Через пять дней буду дома. Так обещал этот человек.

Ее подбородок дрогнул. Она быстро взглянула на меня из-под опущенных ресниц, и я заметил расходившиеся веером морщинки, собранные временем у внешних уголков глаз.

— Было бы совсем другое дело, если бы я знала, куда ты едешь, — проговорила она, уставившись в белую стену.

Я улыбнулся. Вифания знала только Александрию и Рим и кроме переезда из первой во второй не выходила ни разу за их пределы. Так, что Кумы, что Карфаген — разницы для нее не было.

— Хорошо, — вздохнул я, — если это тебя хоть как-то утешит, мы с Эконом проведем несколько дней где-то поблизости от Байи. Тебе случалось слышать о таком городе?

Она кивнула.

— Это прекрасное место на побережье, — продолжал я, — мыс Мизены, на берегу залива, который местные жители называют Чашей, а с противоположного берега видны Путеолы и Помпеи. Богатейшие римляне строят на берегу прекрасные дома и купаются в целебном иле.

— Но откуда тебе знать, куда вы едете, если он об этом ничего не говорил?

— Это лишь моя догадка, — ответил я самодовольно.

Вифания успокоилась и вздохнула. Она смирилась с моим отъездом и с перспективой остаться на несколько дней хозяйкой в доме, единственной начальницей над остальными рабами. Из прошлого опыта я знал, что в мое отсутствие она бывала настоящим тираном.

Единственной моей надеждой было то, что ее суровое правление не сломит Бельбона, и эта мысль заставила меня улыбнуться.

Обернувшись, я увидел появившегося в дверях Экона. Его лицо лишь на миг озарилось восхищением, но он тут же отвел глаза и скрестил руки на груди, демонстрируя полную невозмутимость. Я быстро поцеловал Вифанию и пошел к выходу.

Марк Муммий в большом нетерпении нервно расхаживал взад и вперед. Увидев меня, он поспешил к двери, не ожидая ни секунды.

Мы быстро зашагали по тропе, круто спускавшейся с Эсквилинского холма. У Субурской дороги нас ожидали двое мужчин и четыре лошади.

Люди Муммия были похожи на него, и под их легкими шерстяными накидками я уловил тусклый блеск ножей. Перспектива вынужденной ночной прогулки по римским улицам выглядела в таком сопровождении даже заманчивой. Завернувшись в плащ, я нащупал на поясе свой кинжал. Хотя Муммий и сказал, что мне будет предоставлено все необходимое, я предпочел иметь собственное оружие.

На Экона Муммий не рассчитывал, поэтому нам обоим дали самую сильную лошадь, и он ехал, сидя у меня за спиной.

Ночь была мягкой, и в воздухе едва чувствовался холодок ранней осени, но городские улицы были почти пусты. В тревожные времена римляне остерегались выходить в темное время и с заходом солнца запирались в своих домах, оставляя улицы в распоряжении сутенеров, пьяниц и любителей острых ощущений.

Так было и в неспокойные времена гражданских войн, и в мрачные годы диктатуры Суллы, так выглядит город и теперь, когда на устах у всех восстание Спартака. В Форуме ходили ужасающие слухи о целых деревнях, где граждан захватывали и своих бывших хозяев зажаривали живьем рабы. После захода солнца римляне исчезали с улиц. Они накрепко запирали двери спален от своих даже самых верных слуг и просыпались в холодном поту от ночных кошмаров. В мире снова воцарился хаос, и имя ему было Спартак.

Копыта лошадей стучали по неровным плитам римских мостовых. Здесь стоял запах мочи и гниющих отбросов. Местами под ноги лошадей ложился свет из открытых окон нависших над мостовой верхних этажей, откуда на наши головы обрушивались обрывки музыки и пьяный смех, долго звучавшие потом за нашими спинами. И только далекие, очень холодные звезды, неподвижно мерцавшие в высоте, невозмутимо напоминали о приближающейся зиме. В Байе, где лето задерживается под защитой Везувия, наверное, теплее, думал я.

Наконец Субурская дорога привела нас в Форум, где стук копыт наших лошадей отдавался громким эхом на пустынных площадях. Мы проехали по самым священным местам, куда обычно не разрешалось заезжать на лошадях даже ночью, и направились прямо на юг по узкой улочке между Капитолийским и Палатинским холмами. На скотном рынке, называвшемся Бычий форум, стояла глубокая тишина, нарушавшаяся лишь изредка мычанием животных в загонах. Я хлопнул по ноге Экона, и он наклонился вперед, приблизив ухо к моим губам.

— Так я и думал, — шепнул я ему. — Мы едем в сторону Тибра. Тебя не клонит ко сну?

Он выразительно хлопнул меня два раза по спине.

— Ну и прекрасно, — я засмеялся. — Когда поплывем вниз по реке к Остии, внимательно смотри вокруг.

На берегу реки нас ждали люди Муммия, чтобы принять от нас лошадей. У конца длинного причала стояло готовое к отплытию судно. В своем полусонном состоянии я считал плавание вниз по Тибру к морю как заурядное неторопливое путешествие, но ошибся. Моему взору представился не утлый челн, какой я ожидал увидеть, а небольшой гребной корабль с дюжиной рабов на веслах, прочный и быстроходный. Муммий, не теряя времени, проводил нас на борт, за нами последовали оба его телохранителя, и мы тут же отчалили.

— Если вы не выспались, можете прилечь, — предложил он, указав место под тентом, где высилась груда одеял. — Не слишком шикарно, и рабыни, которая согрела бы вас, нет, но нет также и вшей, если, конечно, пара-другая не переползла на одеяла с этих парней. — С этими словами он резко ткнул носком сапога в плечо ближайшего к нему гребца. — Налегайте на весла! — прогремел его голос. — Да поторапливайтесь, не то отправлю вас всех на большой корабль, где узнаете, почем фунт лиха, — осклабился Муммий. Оказавшись снова в своей стихии, он становился более общительным, но я не был уверен в том, чтобы мне это слишком нравилось. Оставив бодрствовать одного из своих людей, он и сам заполз под одеяла.

— Если что — буди меня сразу, — шепнул я Экону, сжав ему руку, чтобы убедиться в том, что он меня понял. — Впрочем, если сможешь уснуть — спи. Сомневаюсь, чтобы здесь нам грозила опасность. — Я присоединился к Муммию под тентом, устроившись в дальнем углу и всеми силами отгоняя мысли о собственной постели и о тепле Вифании.

Скрип ручных кандалов на гребцах, ритмичные всплески под веслами и монотонный звук воды, разрезаемой носом судна, в конце концов убаюкали меня, и я задремал, то и дело пробуждаясь из-за храпа Марка Муммия.

Проснувшись в четвертый раз, я выпростал ногу из-под одеяла и слегка ткнул его в бок. Храп на мгновение прекратился, а потом возобновился с новой силой — теперь он хрипел как человек, умирающий от удушья. Услышав тихий смех, я приподнялся на локте и увидел на носу обоих его телохранителей, улыбавшихся мне. Они стояли почти вплотную друг к другу и о чем-то тихо говорили. Сна у них не было ни в одном глазу.

Я посмотрел в сторону кормы. Рулевой был на своем месте — бородатый гигант, безучастный ко всему, кроме реки. Поблизости к нему сидел Экон, уставившись через фальшборт на воду. Он был похож на статую Нарцисса.

Наконец Муммий перестал храпеть, и его дыхание теперь смешивалось с плеском воды, обтекавшей деревянную обшивку, с ритмичными выдохами гребцов, но мне уже не удалось погрузиться в благодатные объятия Морфея. Я беспокойно вертелся под одеялами. Было то слишком жарко, то холодно. Мои мысли блуждали по каким-то глухим лабиринтам, упираясь в тупики. Тяжелая дремота расслабляла, не принося отдыха, а призрачный покой не восстанавливал силы. Когда мы наконец доплыли до Остии и увидели море, перед Марком Муммием предстал куда более неповоротливый человек, чем тот, которого он за несколько часов до того выманил из постели. Мне казалось, что эта ночь никогда не кончится и что нам суждено вечно странствовать в этом мраке.

Муммий высадил нас на причал. Покинули борт и телохранители, гребцы же остались на своих местах, в изнеможении согнувшись пополам над веслами. Я на мгновение задержал взгляд на их широких голых спинах, ходивших вверх и вниз от тяжелого дыхания и блестевших от пота в слабом свете звезд.

Один из них перегнулся через борт — его начинало рвать. В какой-то момент нашего плавания я перестал слышать их вдохи и выдохи и монотонное поскрипывание весел в уключинах, полностью забыл о них, как забываешь о колесах мельницы. Да и кто думает о колесе, пока оно не требует смазки? Или о рабе, пока он не заболеет, не запросит еды или не взбунтуется?

Меня проняла дрожь от холодного морского воздуха, и я натянул на плечи одеяло.

Муммий повел нас на берег. Под дощатым настилом волны мягко разбивались о деревянные сваи. Справа от нас покачивалась на волнах, борт к борту, целая флотилия речных лодок, позвякивавших цепями.

Слева поднималась невысокая каменная стена, под которой причудливо громоздились штабеля ящиков и корзин. За стеной лежал еще не проснувшийся портовый город Остия. То здесь, то там виднелись освещенные окна верхних этажей, да горящие светильники, правильными промежутками расставленные в нишах городской стены. Блики света играли с тьмой, вызывая в воображении фантастические картины: то казалось, что я вижу семейство нищих, сбившихся в углу, то крысу, метнувшуюся из-под кучи отбросов, в которой я тут же узнавал просто комок ветоши. Я едва не сорвался вниз с незакрепленной доски. Экон удержал меня, схватив за плечо.

— Вы, что, не выспались? — пролаял Муммий, ударяя меня по спине. — Мне хватает двух часов в день.

Я тупо кивнул. Мы шли мимо каких-то складов и причалов, мимо запертых рынков и верфей. В воздухе все сильнее ощущался запах соли, и к монотонному плеску речной воды примешивался усиливавшийся шум морского прибоя. За последним причалом Тибр резко расширяется, впадая в море. Городская стена сворачивает к югу, и перед нами открывалась перспектива спокойного водного пространства. Здесь нас ждало другое, более крупное судно. Муммий повел нас по ступенькам вниз, а затем мы взошли на борт судна. Он что-то пролаял надсмотрщику, и судно отошло от причала.

Пристань медленно удалялась. Вокруг нас заходили волны. Встревожившийся Экон вцепился в мой рукав.

— Не беспокойся, — сказал я ему. — Долго на этой посудине мы не останемся.

— Трирема! — прошептал я, когда через несколько минут, обогнув пологий скалистый мыс, мы увидели еще одно судно.

— Это «Фурия», — сказал Муммий с гордой улыбкой, заметив мое удивление.

Я ожидал увидеть большой корабль, но не такой огромный, как этот. Над палубой возвышались три мачты со свернутыми парусами. Из его чрева выступали три ряда весел. Не верилось в то, чтобы такого монстра прислали всего лишь за одним человеком. Муммий зажег факел и покачал им над головой. На палубе вспыхнул другой факел и также качнулся в ответ на наш сигнал. Когда мы подошли ближе к триреме, на палубу внезапно высыпали люди. Они тихо, как призраки, устремились вверх по мачтам. Застывшие над водой весла зашевелились, словно ожившие лапки сороконожки, и опустились в воду. Несильный ветер туго надул паруса. Муммий облизал палец и поднял его в воздух:

— Ветер не слишком сильный, но дует прямо на юг. Отлично!

С борта триремы опустили веревочную лестницу, по которой первым поднялся на борт Экон, а за ним и я. Последним был Марк Муммий. Ступив на палубу, он поднял лестницу. Привезший нас баркас отошел от триремы и повернул обратно в Остию.

Муммий быстро обошел весь корабль, отдавая приказания. Трирема медленно развернулась. По судну разнесся мощный, в унисон, выдох гребцов, раздался сильный всплеск от первого погружения весел в волны. Эти звуки слились вместе, задавая устойчивый ритм. Мы поплыли.

Я оглянулся на удалявшуюся Остию, узкой полосой отлогого берега окаймлявшую обращенную к морю сторону города, отступавшего удивительно быстро. Стены его словно подтаивали у основания, а водное пространство, отделявшее его от нас, неотвратимо увеличивалось. Наш дом и Рим, казалось, были теперь невероятно далеки.

Занятый своей командой, Марк Муммий не обращал на нас внимания. Мы с Эконом нашли себе тихий укромный уголок и, завернувшись в одеяла и прижавшись друг к другу, крепко уснули.

Муммий разбудил меня, сильно тряхнув за плечо.

— Что вы торчите на палубе? Вы же, изнеженный горожанин, немедленно простудитесь и умрете. Пошли со мной, вы, оба, для вас все приготовлено.

Мы последовали за ним, спотыкаясь о канаты. Над темными холмами вставала утренняя заря. Муммий провел нас по короткой лестнице в небольшую каюту с двумя стоявшими рядом койками. Я упал на ближайшую ко мне и был поражен мягчайшей периной, набитой тончайшим гусиным пухом, Экон уже засыпал. Я обмотал шею одеялом и в полусне подумал, не уступил ли Муммий нам свои собственные апартаменты.

Открыв глаза, я увидел его стоявшим со скрещенными на груди руками, прислонившимся к стене в коридоре за дверью.

Лицо его было едва различимо в бледном предрассветном свете, но легкое подрагивание ресниц и слегка отвисший подбородок не оставляли сомнения в том, что Марк Муммий, честный солдат и вовсе не хвастун, заснул и действительно спал стоя.

Глава третья

Внезапно проснувшись, я не сразу понял, где нахожусь. Яркий солнечный свет, врывавшийся в окно над моей головой, отличался от утреннего той особой мягкостью, которая присуща послеполуденному солнцу ранней осени. Земля подрагивала, но то не был зловещий признак конвульсии землетрясения. Дом поскрипывал и постанывал, а когда я попытался приподняться, чтобы встать с кровати, мои локти утонули в бездонной пуховой перине.

Через иллюминатор, открытый над моей головой, донесся чей-то смутно знакомый голос, отрывистые лающие интонации приказа, и я сразу все вспомнил.

Рядом со мной вздохнул, заморгав заспанными глазами, Экон. Наконец собравшись с духом, я выбрался из объятий роскошной перины и присел на край койки. Я резко тряхнул головой, окончательно отделываясь от этого наваждения. В плетенке на стене висел кувшин с водой. Взяв его обеими руками, я сделал большой глоток, а потом ополоснул себе лицо.

— Берегите эту воду, — раздался в дверях знакомый рык. — Она из Тибра, только для питья, а не для умывания. — Обернувшись, я увидел на пороге Марка Муммия, со скрещенными на груди руками, подтянутого и полного энергии. Под кольчугой у него виднелась красная полотняная туника с прошивкой из красной же кожи, в этой боевой одежде он выглядел даже величественно.

— Который час?

— Два часа пополудни. Или, как говорят на суше, девятый час дня. Вы спали без задних ног с того самого момента, как легли. Настоящий римлянин не должен был бы уснуть в такой мягкой постели. Ну да оставим эту причуду на совести египтян. Я было подумал, что вы заболели, но потом сказал себе, что больной человек никогда не храпит, и решил, что ничего серьезного с вами не произошло. — Он рассмеялся, и какая-то жестокая фантазия вызвала во мне представление о том, как выглядел бы он насаженным на крепкое египетское копье.

Я снова тряхнул головой.

— Еще долго? Я имею в виду, сколько нам еще оставаться на этом судне?

Он нахмурился.

— Ответить на ваш вопрос значило бы сказать все, разве не так?

Я вздохнул.

— Тогда позвольте поставить вопрос иначе: как долго нам еще плыть до Байи?

На лице Муммия внезапно возникло выражение человека, страдающего от морской болезни:

— Я никогда не говорил…

— Действительно, не говорили. Вы хороший солдат, Марк Муммий, и не выдали мне ничего из того, что поклялись хранить в тайне. И все же мне любопытно знать, когда мы приплывем в Байи.

— Что заставляет вас думать…

— Вот именно думать, Марк Муммий. Вряд ли я был бы тем человеком, который понадобился вашему хозяину, если бы не мог разгадать такой простой загадки, как место назначения нашего путешествия. Во-первых, совершенно несомненно, что мы плывем на юг. Я далеко не моряк, но мне известно, что солнце встает на востоке, а садится на западе, а поскольку в полдень оно у нас прямо по курсу, а земля слева, стало быть, мы плывем на юг. Помня о том, что моя работа займет пять дней, вряд ли мы уплывем за пределы Италии. Куда же в таком случае плывем, как не в город на северном побережье и, вероятнее всего, на берегу Чаши? О, возможно, я и ошибаюсь насчет Байи — это могут быть и Путеолы, и Неаполь, и даже Помпеи, но думаю, что я прав. Любой такой богач, как ваш хозяин — способный, не торгуясь, согласиться платить мне пятикратный гонорар, и послать за мной такой корабль, как этот, что само по себе кажется причудой, — любой такой богач не может не иметь дома в Байи, потому что Байи — это такое место, где любой римлянин может позволить себе построить летнюю виллу. Кроме того, вчера вы говорили что-то о Челюстях Гадеса.

— Я никогда…

— Да, да, вы говорили о том, что на карту поставлено много жизней, и о крови, текущей в Челюсти Гадеса. Вам, разумеется, вольно выражаться метафорами, как это делают поэты, но я подозреваю, что душа ваша, Марк Муммий, совершенно чужда поэзии. Произнося слова «Челюсти Гадеса», вы понимаете их буквально. Сам я их никогда не видел, но греческие колонисты, первыми поселившиеся на берегу Чаши, верили в то, что открыли вход в подземный мир в сернистом кратере, который называли озером Аверн, известным также как Челюсти Гадеса, а греческое слово «Гадес» означало подземный мир, который старомодные римляне до сих пор называют Орком. Как я слышал, это место находится буквально в нескольких шагах от самых шикарных домов Байи.

Муммий посмотрел на меня пронизывающим взглядом.

— А вы сообразительны, — проговорил он, помолчав. — И пожалуй, достойны своего гонорара. — Сарказма в его голосе не было. В нем скорее прозвучала досада, как если бы, искренне желая, чтобы я успешно выполнил свою задачу, он ожидал неудачи. — Вы, наверное, проголодались, прохрапев весь день, — проворчал он через плечо, величественно выходя из каюты. — В общей каюте вы найдете еду, вероятно, получше той, которую вам подают дома. Для меня она слишком тяжела — я предпочитаю хлеб с разбавленным вином, но хозяин всегда покупает все самое лучшее или то, что называют самым лучшим торговцы — иначе говоря, самое дорогое. После обеда можете снова вволю поспать, — усмехнулся он. — Воспользуйтесь этой возможностью, иначе будете просто болтаться под ногами, ведь от пассажиров на судне нет никакой пользы. Да и заняться им нечем. Считайте, что вы просто мешок с зерном. Так идемте же.

Сменив тему разговора, Марк Муммий уклонился от подтверждения того, что пунктом назначения являлся Байи. Давить на него у меня не было нужды, я и так знал, куда мы плыли, и теперь мысли мои были заняты более серьезными проблемами, так как я начал подозревать, что знаю имя нашего загадочного хозяина. Кто мог позволить себе этакое расточительство, чтобы доставить такого простого, по сути, поденщика, как известный ему лишь понаслышке стряпчий Гордиан? Потратить столько денег ради любой своей прихоти мог бы разве Помпей, но Помпей был в Испании. Кто же тогда это, как не человек, слывший богатейшим из живущих римлян, да и из живших ранее, — но чего мог хотеть от меня Марк Лициний Красс, владевший целыми городами рабов и способный оплатить услуги любого свободного человека, который мог ему приглянуться?

Я мог бы забросать Муммия и другими вопросами, но решил, что и так уже достаточно испытывал его терпение. Я вышел за ним из каюты на залитую послеполуденным солнцем палубу, и легкий морской бриз донес до меня аромат жареной ягнятины. Это обстоятельство прервало мои размышления и вынудило заняться завтраком.

Муммий ошибался, думая, что я должен был скучать от безделья на борту «Фурии», по крайней мере до захода солнца. Менявшиеся виды итальянского побережья, кружившиеся над головой чайки, работа матросов, игра солнечных лучей на воде, косяки рыбы, проносившиеся у самой поверхности, резкий прохладный ветер еще не совсем осеннего, но уже и не летнего дня — всего этого было больше чем достаточно для того, чтобы занять меня до самого заката.

На Экона все это производило еще большее впечатление. Когда стало смеркаться, за нами увязалась пара дельфинов, сопровождавших «Фурию» до наступления темноты. Иногда казалось, что они смеялись как люди, Экон имитировал их звуки, и можно было подумать, что он понимал этот загадочный язык. Когда дельфины наконец исчезли, скрывшись в пене кильватерной струи, он, улыбаясь, отправился к своей койке и уснул, едва только голова его коснулась подушки.

Мне повезло меньше. Проспав больше половины дня, я предвидел бессонную ночь. Меня некоторое время продолжали очаровывать контуры берега, погружавшегося во мрак, как час назад очаровывал морской пейзаж, залитый солнечным светом, но потом воздух стал холоднее, и, последовав примеру Экона, я тоже улегся в постель. Марк Муммий был прав: она была чересчур мягкой, а может быть, одеяло слишком грубым, или же заснуть мешал слабый свет звезд, лившийся в каюту через иллюминатор.

С промежутками, более редкими, чем удары моего пульса, откуда-то снизу доносились гулкие удары барабана, звук был бесконечный и монотонный. Предыдущей ночью я был настолько изнурен, что ничего не слышал, но теперь их нельзя было не заметить. Они задавали ритм рабам, сидевшим под палубой на веслах, с каждым гребком которых трирема приближалась к Байи. Чем больше я старался не слушать, тем громче, казалось, гремел барабан, и чем больше я метался и вертелся на кровати, тем дальше отступал сон.

Я то пытался восстановить в памяти черты лица Марка Красса, то мысленно пересчитывал деньги, наверное, уже в десятый раз распоряжаясь своим гонораром. Думал о Вифании, представляя ее спящей со свернувшимся на груди котенком. Как вдруг в моем сознании возник образ Бельбона, лежащего в стельку пьяным у настежь открытой двери, приглашающей зайти в дом любого вора или убийцу…

Я рывком сел на кровати. Повернувшийся во сне Экон издал какой-то странный вибрирующий звук. Я сунул ноги в башмаки, завернулся в одеяло, как в плащ, и вышел на палубу. Там и сям жались друг к другу спавшие матросы. Устойчивый северный ветер туго надувал паруса. Несмотря на одеяло, кожа покрылась пупырышками от холода. Я прошелся по палубе и повернул к двери, ведущей в чрево триремы.

Удивительно, что человек может десятки раз совершать морские путешествия, ни разу не подумав о скрытой от глаз силе, приводящей корабль в движение. Большинство людей живут своей повседневной жизнью: едят, одеваются, занимаются разными делами — и никогда не задумываются о том, сколько пота проливают рабы, размалывающие зерно, шьющие одежду и мостящие дороги, уделяя всему этому не больше внимания, чем крови, согревающей их тела, или слизи, обволакивающей мозг в черепе.

Я прошел через дверь и спустился по ступенькам крутой лестницы. На меня накатила горячая волна удушающего смрада. В уши ворвался тупой, пульсирующий стук барабана, с которым смешивался шум ритмичных движений множества людей. Носом я почувствовал их раньше, чем увидел. В этом лишенном воздуха пространстве сконцентрировались все запахи, которые только может источать тело человека, слившиеся в единое зловоние, словно дыхание каких-то демонов, поднимавшееся из глубокой ямы с кипящей серой. Я сошел с последней ступеньки и ступил в этот мир живых трупов, поймав себя на мысли о том, что даже за Челюстями Гадеса вряд ли скрывается такая ужасная преисподняя, как эта. Внутренность судна выглядела как длинная, узкая пещера.

Свисавшие кое-где с потолка светильники проливали зловещий свет на бледные согбенные тела. Поначалу мне казалось, что вокруг меня конвульсивно двигаются извивающиеся в агонии черви. Детали стали видны только после того, как глаза привыкли к полумраку.

Посередине шел узкий помост, напоминавший подвесной мостик. По обе стороны помоста, по трое в ряд, в три яруса, работали гребцы. Те, кто был у самой стенки корпуса, из последних сил орудовали своими укороченными веслами. Средние сидели выше них, и им приходилось, откидываясь назад при каждом гребке, упираться ногами в упорный брус и приподниматься со своих сидений, чтобы толкнуть весло вперед. Тяжелее всех было тем, кто находился на помосте. Они переступали по нему, едва волоча ноги взад и вперед, двигая весла по большому кругу и вытягиваясь на носках, когда весло доходило до верхней точки траектории, а затем падали на колени, наваливаясь вперед, чтобы поднять его над водой. Каждый раб был прикован к своему веслу куском замкнутой на запястье ржавой цепи.

Сотни людей сидели вплотную и терлись друг о друга при каждом маневре веслом. Я подумал о коровах или о гусях в загоне, но животные двигаются там хоть и в тесноте, но без определенной цели, здесь же каждый человек превращался в колесико огромной, непрестанно движущейся машины. Эти колесики в своем движении беспрекословно подчинялись задававшему ритм барабану.

Я обернулся и увидел в кормовой части барабанщика. Он сидел на низкой скамье, должно быть, прямо под моей кроватью. Ноги у него были широко расставлены, и колени охватывали обод низкого, широкого барабана. Его руки были обмотаны ремнями, и на конце каждого ремня был кожаный шар. Он поочередно поднимал в воздух тот и другой шар и обрушивал их на кожу барабана, отчего в теплом плотном воздухе разносились глухие пульсирующие удары. Он сидел с закрытыми глазами, с едва заметной улыбкой, словно дремал, но ритм ударов при этом никогда не нарушался.

Рядом с ним стоял другой человек, одетый как солдат, с длинным хлыстом в правой руке. Он сердито посмотрел на меня и щелкнул в воздухе хлыстом, как если бы хотел произвести на меня угрожающее впечатление. Ближайшие к нему рабы содрогнулись, а кое у кого вырвался стон.

Я попробовал дышать через одеяло. Когда свет светильников осветил пол, я увидел, что он покрыт смесью фекалий, мочи, блевотины и гниющих объедков пищи. Как они могли это выносить? Или просто за долгое время привыкли, как человек привыкает к объятиям кандалов?

На Востоке существуют религиозные секты, исповедующие вечную кару во искупление прегрешений грешников. Их богам недостаточно видеть страдания человека в этом мире, и они преследуют его муками ада на том свете. Мне об этом толком ничего не известно, но я знаю, что если здесь, на земле, существует нечто сопоставимое с адом, то это чрево римской галеры, где людей заставляют работать до полного разрушения среди зловония собственного пота, блевотины и экскрементов, угасая под этот маниакальный, никогда не смолкающий бой барабана. Говорят, что большинство гребцов умирают после трех или четырех лет, проведенных на галерах. Пленный или уличенный в воровстве раб, если ему предоставляется такой выбор, может пойти работать на рудники или стать гладиатором. И лишь в крайнем случае отправляется служить на галеры. Из всех приговоров, включающих и смертную казнь, которые могут ожидать преступника, рабство на галерах считается самым жестоким. Оно тоже кончается смертью, но не раньше, чем из тела человека будут выжаты до последней капли все силы и пока страдания и отчаяние не лишат его последних признаков человеческого достоинства.

Галеры превращают людей в монстров. Некоторые капитаны галер никогда не меняют гребцов местами. У человека, который изо дня в день, из месяца в месяц гребет, сидя на одном и том же месте, и особенно у тех, кто работает на помосте, развиваются громадные мускулы с одной стороны тела совершенно непропорционально другой. В то же самое время цвет кожи становится белесым, как у пещерной рыбы, из-за отсутствия дневного света. И если такой раб совершает побег, то его легко поймать благодаря этому уродству. Однажды в Субуре я видел отряд частных охранников, вытаскивавших такого человека из борделя. Экон, тогда еще маленький мальчик, был испуган уродством этого раба, а когда я объяснил ему в чем дело, расплакался.

Красс, если владельцем этого судна был действительно он, даже заботился о своих гребцах. Я не видел на «Фурии» таких однобоких монстров. Среди гребцов были юноши с широкой грудью, крупными плечами и руками, а также несколько сравнительно пожилых людей массивного сложения. Лица их не потеряли своей человечности, хотя и были отмечены тревогой и страданием.

Я переводил взгляд с одного лица на другое. Большинство гребцов отводили свои глаза, но некоторые осмеливались ответить мне взглядом. И тогда я видел печальные глаза людей, измученных безысходным однообразием бесконечной работы. В этих глазах была зависть к человеку, обладавшему простой свободой пойти куда захочет, стереть с лица пот, привести себя в порядок после отправления нужды. В одних глазах вспыхивали искры страха и ненависти, другие загорались возбуждением, почти вожделением — так смотрит на обжору человек, умирающий с голоду.

Меня охватила горячая дрожь, как в трансе, а я все шел и шел по центральному проходу между обнаженными рабами, задыхаясь от зловония, не в силах оторвать глаз от этой ритмично колыхавшейся массы страдающих людей. У меня было такое чувство, словно мне снились люди, сами жившие в каком-то кошмарном сне. Чем дальше я отходил от помоста барабанщика и от центральной лестницы, тем меньше светильников освещало чрево галеры. В этот мрачный трюм прорывался серебряно-синий лунный свет, выхватывавший из темноты лоснившиеся от пота руки и плечи гребцов и вспыхивавший искрами на кандалах. Тупые удары барабана за моей спиной звучали более глухо, но все с той же не знавшей конца неумолимостью, словно гипнотизируя все и вся своим неизбывным ритмом, сливавшимся с плеском весел.

Дойдя до конца прохода, я посмотрел назад, поверх множества голов, и вдруг страх охватил меня, чуть ли не бегом я повернул к выходу. Впереди в ярком свете светильника я увидел свирепое лицо надсмотрщика, со злобой и презрением обращенное на чужака, вторгшегося на его территорию. Этот наемник выполнял свою часть грязного дела и ненавидел мягких избалованных зевак. Его усладой была власть.

Я поставил одну ногу на ступеньку лестницы и уже занес другую, как меня остановило выражение лица, высвеченного светильником. Юноша напомнил мне Экона. Когда он обернулся, чтобы посмотреть на меня, то на одну сторону его щеки упал луч луны, другая была освещена светом от светильника, и лицо показалось мне составленным из двух половинок — бледно-голубого и оранжевого цвета. Несмотря на массивные плечи и грудь, он был почти мальчиком. Тонкие черты лица были удивительно красивы. Темные грустные глаза говорили о его восточном происхождении. Неожиданно он улыбнулся невыразимо печальной улыбкой.

Я подумал о том, что Экон вполне мог бы оказаться на его месте, если бы я не подобрал его. Оглянувшись еще раз на этого юношу, я тоже сделал попытку улыбнуться ему в ответ, но не смог.

Внезапно по лестнице спустился какой-то человек, грубо оттолкнул меня в сторону и устремился в кормовую часть. Он что-то выкрикнул, и удары в барабан вдруг посыпались вдвое быстрее. Судно содрогнулось и рванулось вперед. Я едва удержался на ногах, отброшенный на перила лестницы. Скорость увеличилась вдвое.

Барабан гремел все громче и громче, удары сыпались все быстрее и быстрее. Вестовой снова оттолкнул меня и стал подниматься на палубу. Я схватил его за рукав туники.

— Пираты! — несколько театрально бросил он мне. — Из скрытой бухты за нами погнались два судна. — Выражение его лица было зловещим, но, как ни странно, мне показалось, что он смеялся, высвобождая свой рукав из моих пальцев.

Я было последовал за ним, но тут же остановился, пораженный развернувшейся на моих глазах сценой.

Барабан гремел чаще и быстрее. Тяжело дышавшие гребцы старались выдержать задаваемый ритм. Щелкая хлыстом над головами, надсмотрщик бегал по помосту. Те гребцы, что сидели у бортов, могли оставаться на своих сиденьях, стоявшим же вдоль центрального помоста приходилось вытягиваться на носках, следуя круговому движению, чтобы не выпустить из рук описывавших большие круги отполированных до блеска концов весел.

Ритм ускорился. Огромная машина работала полным ходом. Весла описывали круги в сумасшедшем темпе. Рабы вкладывали в них все свои силы. Объятый ужасом, не в силах отвести взгляд, я смотрел на их искаженные лица, сжатые челюсти.

Послышался какой-то резкий звук и треск, словно внезапно разлетелось на куски чье-то огромное весло, и притом так близко от меня, что я инстинктивно закрыл рукой лицо. В тот же момент недавно улыбавшийся мне юноша откинул назад голову.

Надсмотрщик снова поднял руку. В воздухе молнией сверкнул его хлыст. Юноша пронзительно вскрикнул, как если бы его ошпарили кипятком. Я увидел, как хлыст впился в его голые плечи. Он попытался ухватиться за весло, но тут же упал на узкий мостик и повис на цепях, которыми был прикован к веслу за запястья. Весло протащило его вперед, потом назад и снова подняло вверх. Когда он в верхней точке тщетно пытался сохранить равновесие, хлыст со свистом опустился на его бедра.

Юноша тонко закричал, дернулся и снова упал. Весло увлекло его в следующий оборот. Каким-то образом ему удалось ухватиться за него огромным напряжением всех мускулов. Последовал новый удар хлыста. Глухо гремел барабан. Хлыст поднимался и опускался. Задыхавшийся юноша содрогался на цепи, словно в эпилептическом припадке. Его плечи сводила судорога, лицо исказилось, и теперь он плакал как ребенок. Удары хлыста по-прежнему сыпались на него один за другим.

Я посмотрел на надсмотрщика. Он злорадно ухмылялся, обнажая гнилые зубы. Потом взглянул прямо мне в глаза и снова поднял хлыст, словно бросая вызов. Над головами гребцов пронесся гул недовольства.

Внезапно сверху донесся шум шагов. Это вернулся вестовой. Подняв руку, он дал знак барабанщику и прокричал:

— Все в порядке! Все обошлось!

Барабан тут же умолк. Весла застыли. Внезапно наступившую тишину нарушали лишь плеск волн у борта судна, да поскрипывание деревянного корпуса. У моих ног поверх своего весла лежал обессилевший юноша. Я посмотрел на его мускулистую спину, иссеченную рубцами. Свежие раны кровоточили поверх старых, едва заживших, значит, надсмотрщик отделал его не впервые.

Внезапно мои глаза застлала какая-то пелена, уши перестали слышать, а голова закружилась. Я оттолкнул в сторону вестового и поспешил вверх по лестнице на свежий воздух. Под ночными звездами я перегнулся через фальшборт, и меня вырвало.

Потом я огляделся, не сразу сориентировавшись, чувствуя слабость и отвращение. Люди на палубе работали со вспомогательным парусом второй мачты. Море было спокойно.

Ко мне подошел Марк Муммий. Он теперь постоянно пребывал в приподнятом настроении.

— Обед пошел на корм рыбам, как я понимаю? Так бывает, когда, набив желудок, случается плыть на полной скорости. Конечно, не стоит держать на судне роскошных продуктов. Лично я предпочитаю досыта наедаться хлебом с водой, чем набивать желудок мясом.

Я вытер подбородок.

— Мы удрали от них, не правда ли? Опасность миновала?

Муммий пожал плечами.

— В каком-то смысле да.

— Как вас понимать? — Я посмотрел на расстилавшееся за кормой море. До самого горизонта не было ничего видно. — Сколько их было? И куда они подевались?

— О, было не меньше тысячи кораблей, и на их мачтах развевались пиратские флаги. А теперь все они вернулись восвояси, в Гадес, туда им и дорога, — объяснил он. — Морские духи.

— Что? Я вас не понимаю. — В море люди становятся суеверными, но мне было трудно допустить, чтобы Муммий мог загнать до полусмерти гребцов, пытаясь уйти от примерещившегося морского духа или от заблудившегося кита.

Но Муммий не был сумасшедшим. Все было гораздо хуже.

— Тренировка, учебная тревога, — объяснил он наконец, похлопав меня по спине, словно речь шла о шутке, для понимания которой я был слишком туп.

— Тренировка? — тупо переспросил я. — Вы хотите сказать, что не было никаких пиратов? И никакой необходимости в этой гонке? Но рабы там, внизу, дошли до полного изнеможения…

— Вот и хорошо! — перебил меня Муммий. — Рабы римлянина всегда должны быть сильными и готовыми ко всему. Иначе кому они были бы нужны? — Это были не его слова, он явно кого-то цитировал. Что за человек командовал Марком Муммием, позволяя ему так жестоко обращаться с людьми без всякой на то необходимости.

Я посмотрел за борт, на застывшие над волнами весла, которыми словно ощерилась «Фурия». Но вот они пришли в движение и погрузились в волны. Получив короткую передышку, рабы снова взялись за работу.

Опустив голову, я сделал глубокий вдох, набрав в легкие соленого воздуха. Мне хотелось снова оказаться в Риме и уснуть в объятиях Вифании.

Глава четвертая

Я проснулся от легкого толчка. Склонившийся надо мной Экон движением руки потребовал, чтобы я встал. Через иллюминатор в каюту лился яркий свет солнца. Я поднялся на колени и увидел невдалеке берег. Среди круто обрывавшихся в море скал здесь и там виднелись дома. Здания, стоявшие у самой воды, были жалкими. Ветхие лачуги огорожены выловленным из моря плавником, увешанным рыбацкими сетями. Выше располагались роскошные виллы с белыми колоннами, с решетками, увитыми виноградной лозой.

Я поднялся на ноги и потянулся, насколько это было возможно в тесной каюте. Экон уже держал наготове мою лучшую тунику. Он одел, причесал и даже побрил меня, несмотря на легкую качку, ни разу не сделал даже малейшей царапины. Нам принесли хлеб и яблоки. Мы славно позавтракали на палубе, любуясь медленно проплывавшим перед нашими глазами пейзажем. Марк Муммий вел судно в большой залив, который римляне всегда называли Чашей — он и в самом деле напоминал миску с водой, по краям которой гнездились деревни. Греки, издавна владевшие этой областью, называли его Неаполитанским заливом, очевидно, по имени своего главного поселения. Мой клиент Цицерон с некоторой иронией называет его заливом Изобилия. Собственной виллы у него здесь нет — пока.

Мы входили в Чашу с севера, узким проливом между мысом Мизены и небольшим островком Просидой. Прямо перед нами, на противоположной стороне залива, вырисовывались очертания большого острова Капри, похожего на скалистый перст, указующий в небо. Солнце стояло высоко, день был прекрасный, и даже над водой не было никаких признаков обычной дымки. Пространство между нами и проливом, отделявшим Капри от мыса Минервы, было залито золотистым светом. Среди множества рыбачьих лодок под разноцветными парусами выделялись более крупные паруса торговых судов и паромов, переправлявших через залив пассажиров и грузы из Суррента и Помпеи на южном берегу в Неаполь и Путеолы на северном.

Мы обогнули мыс, и перед нами открылась вся панорама залива, сверкавшего в лучах солнца. Громада Везувия, встававшая в дымке над деревней Геркуланум, венчала ее. Этот пейзаж всегда производит на меня огромное впечатление. Гора вздымается на горизонте подобно большой пирамиде со срезанной вершиной. В пышной зелени плодородных склонов, покрытых лугами и виноградниками, Везувий господствует над Чашей как некое щедрое, великодушное божество, как символ постоянства и спокойствия. Некоторое время, в первые дни восстания рабов, Спартак скрывался со своими людьми в чащах высоко на его склонах.

Огибая мыс Мизены, «Фурия» держалась близко к берегу и теперь, повернувшись кормой в сторону Везувия, величественно входила в закрытую гавань. Паруса были убраны, матросы сновали по палубе, закрепляя канаты и снасти. Я отодвинул Экона в сторону, опасаясь, как бы он не запутался в извивавшихся по настилу канатах.

Он осторожно шевельнул плечом, освобождаясь от моей руки, давая понять, что он уже взрослый мужчина, но голова его вертелась во все стороны именно с мальчишеским восхищением — он старался увидеть все сразу. Его глаза ничего не упускали. Внезапно он схватил меня за руку и указал на отчалившую от пристани лодку, направлявшуюся к «Фурии». Лодка подошла к судну. Марк Муммий перегнулся через борт и вопросительно прокричал что-то. Услышав ответ, он выпрямился и глубоко вздохнул — был ли то вздох облегчения или сожаления, я не понял. Он взглянул наверх и нахмурился при моем приближении.

— За время моего отсутствия ничего не решилось, — вздохнул он. — Таким образом, вы понадобитесь. Во всяком случае приплыли мы не зря.

— Значит, теперь вы можете официально подтвердить, что мой наниматель Марк Красс?

Муммий посмотрел на меня с сожалением.

— Вы, наверное, считаете себя очень умным, не так ли? Надеюсь, что когда потребуется, вы не разочаруетесь. А теперь спускайтесь — вот трап!

— А вы?

— Я последую за вами несколько позже, осмотрев судно. Теперь вы переходите в руки Фауста Фабия. Он сопроводит вас на виллу в Байи.

Мы с Эконом спустились в лодку, где нас приветствовал стоя рыжебородый человек в темно-синей тунике. У него было молодое лицо, но в уголках кошачьих зеленых глаз я заметил резкие морщинки. Ему было, вероятно, лет тридцать пять — примерно столько же, сколько и Муммию. Он пожал мне руку, и я увидел на его пальце кольцо патриция. Род Фабиев один из самых древних, древнее Клавдиев. Величественность в Фаусте Фабии была естественна, он стоял в крошечной зыбкой лодке, словно в триумфальной колеснице.

— Вы действительно тот, кого зовут Сыщиком? — Голос у него был мягким и глубоким. Говорил он, приподняв одну бровь, — это было так типично для многих патрициев, что я иногда подумывал, не наградило ли Небо старинную аристократию дополнительной мышцей во лбу специально с этой целью.

— Гордиан, из Рима, — представился я.

— Отлично, отлично. Вам лучше сесть, если вы, разумеется, не чемпион по плаванию.

— Я вообще не умею плавать, — пришлось мне признаться.

Фауст Фабий кивнул.

— Это ваш помощник?

— Это мой сын, Экон.

— Отлично. Очень хорошо, что вы прибыли. Гелина успокоится. Она почему-то вбила себе в голову, что Муммий должен был вернуться вчера вечером. Мы все говорили ей, что это невозможно — даже при самых благоприятных обстоятельствах корабль не мог бы вернуться раньше, чем сегодня после полудня. Но она не желала ничего слушать. Перед тем как лечь спать, она распорядилась о том, чтобы каждый час в гавань посылали человека: узнать, не прибыла ли «Фурия». Можете себе представить, какой в доме хаос! Ах, ведь Муммий, кажется, ничего не должен был вам говорить. — Он увидел мой озадаченный взгляд. — Да, таковы были его инструкции. Не беспокойтесь, вам все объяснят. — Он повернул лицо навстречу ветру и глубоко вздохнул, предоставив воле ветра свою рыжую гриву.

Я оглядел гавань. «Фурия» была самым большим из стоявших на якоре судов. Остальные лодки были либо рыбачьи, либо прогулочные. Мизены никогда не были слишком оживленным портом, большая часть торговых операций проходила через Путеолы — крупнейший торговый порт Италии. И все же мне казалось, что в Мизенах было более тихо, чем должно было бы быть, особенно если учесть, что рядом находились окрестности Байи с их знаменитыми минеральными источниками. Я поделился этой мыслью с Фаустом Фабием.

— Значит, вы уже здесь бывали? — спросил он.

— Несколько раз.

— И хорошо знакомы с торговыми судами и с деловой жизнью на побережье Кампаньи, не так ли?

Я пожал плечами.

— За последние годы дела постоянно вынуждали меня посещать берега Чаши. Я не специалист по морским перевозкам, но вряд ли ошибусь, сказав, что гавань выглядит слишком пустой.

По его лицу промелькнула легкая гримаса.

— Вы совершенно правы. Сейчас, когда в море пираты, а внутри страны Спартак, повсюду торговля переживает застой. Люди не решаются ни ездить по дорогам, ни плавать по морю, тем более удивительно, что Марк решил послать за вами «Фурию».

— Марк? Вы имеете в виду Марка Муммия?

— Нет, разумеется. У Муммия нет собственной триремы! Я имею в виду Марка Красса. — Губы Фабия тронула слабая улыбка. — Но вы вряд ли знали об этом, не так ли, пока не сошли на берег? Ну, вот мы и доплыли. Держитесь крепче — эти неуклюжие гребцы… можно подумать, что они пытаются протаранить вражеский корабль. Кандалы на «Фурии» могли бы оказаться им полезны.

Ступив на настил пристани, я снова посмотрел на гавань.

— Вы хотите сказать, что сейчас здесь вообще нет никакой торговли?

Фабий пожал плечами. Я отнес его гримасу на счет традиционного патрицианского презрения ко всему, что касается торговли.

— Разумеется, парусные лодки и скифы снуют взад и вперед по Чаше, развозя товары и пассажиров между деревнями, — сказал он. — Но у крупных пристаней в Путеолах все реже и реже швартуются большие корабли из Египта и даже из Испании. К тому же через несколько недель навигация вообще прекратится на зиму. Что же касается поступления товаров из центральной части страны, то весь юг Италии в настоящее время во власти Спартака. Он серьезно укрепился на зиму в горах вокруг Турии, после того как целое лето терроризировал район восточнее Везувия. Там был уничтожен весь урожай, дотла сожжены фермы и виллы. Базары пусты. Хорошо хоть то, что местные жители могут обходиться без хлеба: ни один человек в этих краях не умрет с голоду, пока в Чаше водится рыба, а в Лукринском озере не перевелись устрицы.

Он повернулся и повел нас по пристани.

— В Риме, как я полагаю, не чувствуется недостатка в продуктах, несмотря на эти волнения? Там этого не допустят.

— Люди боятся этого, но пока не страдают от нехватки провианта, — процитировал я последнюю речь, которую недавно слышал в Форуме.

— Точно в Сенате, — фыркнул Фабий. — Они пойдут как угодно далеко, лишь бы римская толпа чувствовала себя комфортно. И при этом никак не найдут толкового военачальника, который смог бы возглавить борьбу либо со Спартаком, либо с пиратами. Это просто сборище никчемных людей! Да, Рим уже не тот, каким он был. Сулла раскрыл двери в Сенат для своих закадычных друзей. Теперь мелочные торговцы и продавцы оливкового масла выстраиваются там в очередь, чтобы произносить речи, а гладиаторы тем временем грабят окрестности. Хорошо еще, что у Спартака не хватает мозгов или, может быть, нервов выступить маршем на сам Рим.

— О таком повороте событий говорят ежедневно.

— Не сомневаюсь в этом. О чем еще остается говорить в наши дни римлянам между тарелкой икры и блюдом с жареной перепелкой?

— Популярным объектом всяких пересудов остается Помпей, — заметил я. — Говорят, что он почти сломил повстанцев в Испании. Народ склоняется к мнению о том, что Помпею следует срочно вернуться и положить конец банде Спартака.

— Помпей! — Фауст Фабий процедил это имя с тем же презрением, что и Марк Муммий. — Разумеется, про него не скажешь, что он из плохой семьи, и никто не может принизить его военных заслуг. Но в этот момент Помпей не смог бы действовать с успехом, он не тот человек.

— А кто же тот человек?

Фабий улыбнулся, и его крупные ноздри раздулись.

— Вы скоро с ним встретитесь.

Нас уже ждали лошади. В сопровождении телохранителя Фабия мы проехали через местечко Мизены и свернули на север по вымощенной булыжником дороге, проложенной вдоль широкого топкого берега. Дорога пошла вверх, через невысокий горный кряж, поросший деревьями. По обе стороны дороги между деревьями замелькали большие дома, отделенные один от другого ухоженными садами и нетронутыми участками леса. Экон смотрел на все это с восхищением. Живя со мной, он встречался с богатыми людьми, а случалось и бывал зван в их дома, но великолепие, открывшееся ему в окрестностях Чаши, поразило его. Стоящие вплотную друг к другу городские дома римлян, с их простыми фасадами, далеко не так импозантны, как загородные виллы. Вдали от завистливых глаз римской толпы, в таких местах, куда нет доступа никому, кроме рабов или таких же владельцев вилл, как они сами, знатные римляне не боятся показать свой вкус, как и способности платить за всю эту роскошь. Старомодные ораторы говорят, что в прошлые времена богатство заключалось в личных качествах, но в мое время золото стало лучшей приправой к любым качествам, и в особенности на берегах залива Изобилия.

Фауст Фабий перевел свою лошадь на более неторопливый аллюр. Если бы дело было срочным, он бы этого не сделал. Казалось, в самом воздухе побережья Кампаньи было что-то, расслаблявшее даже самых беспокойных горожан с севера. Я чувствовал это по себе, вдыхая аромат хвои и моря, наслаждаясь особой ясностью солнечного света, заполнившего все небо и отражавшегося от поверхности воды в огромной чаше залива. Ощущение божественной гармонии и благодарности богам наполнило меня. Такое чувство удовлетворенности развязывает языки, и мне оказалось нетрудно разговорить Фауста Фабия. Он был римлянином до мозга костей, и было ясно, что посещая эти края достаточно часто, знал очень много из прошлого Кампании, а также прекрасно разбирался в местных обычаях.

— Должен вам сказать, Фауст Фабий, что мой покровитель на суше куда более любезен, чем тот, с которым я имел дело на море. — Он принял эту лесть с тонкой улыбкой. Мне было ясно, что он не испытывает особого расположения к Марку Муммию. — Скажите мне, — продолжал я, — кто все-таки такой этот Муммий?

Фабий поднял бровь.

— Я полагал, что вы должны были это знать. Муммий один из протеже Красса со времен гражданских войн. Теперь он правая рука Красса во всех военных делах. Семья Муммиев ничем особенным не выдается, но, как у большинства римских семейств с достаточно длинной родословной, у них был по меньшей мере один знаменитый предок. К сожалению, его слава переходит из рук в руки, окрашенная скандалом. Прапрадед Марка Муммия был консулом во времена правления Гракхов. Он победоносно провел кампании в Испании и Греции. Вам никогда не приходилось слышать о Сумасшедшем Муммии, известном также под именем Варвара?

Я пожал плечами. Умы патрициев, несомненно, отличаются от наших — умов обычных людей. Иначе как могли бы они без всяких усилий держать в голове весь перечень славных дел, сплетен и скандалов, касающихся множества предков, и не только своих собственных? При случае они могут поведать вам самые пикантные подробности событий, восходящих аж ко времени короля Нумы.

Фабий улыбнулся.

— Это мало вероятно, но если вам случится оказаться в обществе Марка, будьте осторожны в словах — он невероятно чувствителен ко всему, что касается репутации своего предка. Так вот, много лет назад Сенат послал этого Сумасшедшего Муммия покончить с мятежом Ахейской Лиги в Греции. Муммий разбил мятежников наголову, а потом систематически грабил Коринф, а затем превратил его жителей в рабов и в соответствии с декретом Сената сравнял его с землей.

— Еще одна славная глава в истории нашей империи. Несомненно, любой римлянин гордился бы таким предком.

— Разумеется, — согласился Фабий, едва заметно стиснув зубы в ответ на иронию, прозвучавшую в моем голосе.

— Эта акция, достойная мясника, и принесла ему кличку Сумасшедшего Муммия?

— О, клянусь Геркулесом, нет. Ни его кровожадность, ни жестокость тут ни при чем. Вся его натура сказалась при отправке в Рим произведений искусства. Драгоценнейшие статуи прибыли разбитыми на куски, урны филигранной работы были побиты и исцарапаны, со шкатулок были сорваны драгоценные камни, а от дорогих стеклянных изделий остались одни осколки. Говорили, что этот тип не мог отличить Поликлета от Полидора!

— Подумать только!

— Вот именно! Говорят, что при перевозке были отбиты головы у Юноны Поликлета и у Венеры Полидора, а когда Сумасшедший Муммий решил восстановить скульптуры, он приказал рабочим приделать каждую голову не к своему, а к другому туловищу. Ошибка была очевидна каждому, имевшему глаза. Один из пленных коринфян, возмущенный таким богохульством, сказал об этом Сумасшедшему Муммию, за что тот велел высечь старика, а затем продал его на рудники. Статуи же приказал оставить в таком виде, утверждая, что так они смотрятся лучше. — Фабий с отвращением покачал головой — для патриция скандал столетней давности был так же нетерпим, как и случившийся этим утром. — Старого Муммия стали называть Сумасшедшим Муммием, Варваром, и это тем более к нему подходило, что он был таким же толстокожим, как фракийцы или галлы. Это семейство не знало, что такое стыд. Марк Муммий чтит своего предка за военные подвиги.

— И Красс признает военный опыт Марка Муммия?

— Я же сказал вам — он его правая рука.

Я кивнул.

— А кто вы, Фауст Фабий?

Я пристально посмотрел на него, пытаясь проникнуть за барьер его кошачьей повадки, но он вознаградил мое внимание, надев на себя маску, которую, с одной стороны можно было принять за улыбку, а с другой — за сердитую гримасу.

— Полагаю, что меня можно было бы считать левой рукой Красса, — ответил он.

Когда мы поднялись на гребень кряжа, дорога пошла горизонтально. Местами справа, внизу, между деревьями, проглядывала вода, а вдали, за узкой бухтой, виднелись плоские черепичные крыши Путеол, играющие в лучах солнца красными бликами. Некоторое время я не видел домов ни с одной стороны дороги — казалось, мы ехали через земли какого-то крупного изолированного поместья. За нами оставались заросли дикого винограда и обработанные поля, но не было видно ни одного раба. Я вслух удивился полному отсутствию там каких-либо признаков жизни. Подумав, что Фабий не расслышал моего замечания из-за топота копыт наших лошадей, я повторил его громче, но и на этот раз он промолчал.

Наконец, мы повернули по небольшой дороге направо. Вместо ворот по ее сторонам стояли два красных столба. На каждом из них красовалась бронзовая бычья голова, с кольцом в носу.

Мы ехали пролеском, дорога постепенно спустилась к берегу моря. За деревьями открылась водная гладь с одиноким парусом, дальше снова показались кровли Путеол. Деревья и кустарник резко отступили, открывая чудесный фасад виллы.

Крыша огненно-красного цвета, казалось, была охвачена пожаром. От центральной двухэтажной части отходили к северу и югу два крыла. Мы остановились на мощенном гравием внутреннем дворе, где двое рабов помогли нам спешиться. Высокие дубовые двери осеняли тяжелые похоронные венки из веток пинии и кипариса.

Фабий постучал в дверь. В узкую полоску мелькнул чей-то глаз, и в тот же миг она широко распахнулась. Фабий поднял руку, приглашая нас следовать за ним и одновременно требуя тишины. После долгого пребывания на солнце коридор показался совсем темным, в нишах обеих стен, подобно призракам, взирали на мир бесконечные предки.

Темный коридор выходил в атриум. Он представлял собой прямоугольник, окруженный галереей. Извилистые мощенные камнем дорожки шли через нижний сад, в центре которого бил небольшой фонтан в виде бронзового фавна. Чудесная скульптура, казалось, вот-вот оживет и пустится в пляс. Звук льющейся воды был подобен смеху. Купавшиеся в бассейне две желтые птички в испуге взмыли в воздух.

Проследив за тем, как они исчезли в голубом небе, я снова посмотрел на сад. И в этот момент увидел в дальнем конце атриума большой гроб с лежавшим в нем телом. Фабий прошел через сад, остановившись на секунду, чтобы смочить пальцы в бассейне у ног фавна, и дотронулся ими до своего лба. Мы с Эконом, последовав его примеру, подошли к телу.

— Луций Лициний, — тихо сказал Фабий.

При жизни покойный обладал чрезвычайным богатством. Если даже очень состоятельные семейства обычно довольствовались тем, что укладывали своих покойников в деревянный гроб с ножками из слоновой кости и с несколькими декоративными накладками из нее же, то это элегантное резное сооружение было целиком из слоновой кости. Мне приходилось слышать о расточительности, но видеть подобное довелось впервые. Драгоценный материал мерцал восковой бледностью, почти такой же гладкий и безжизненный, как и плоть самого умершего.

Гроб покрывали пурпурные покровы с золотой каймой, на которых покоились астры и ветки вечнозеленых деревьев. Тело окутывала белая тога с изящной вышивкой. На ногах были свежесмазанные маслом сандалии, и по традиции покойный лежал ногами к выходу из дома.

Экон поморщился, секундой позже то же самое сделал и я. Несмотря на благовония и мази, которыми своевременно умастили тело, и на плошку с ладаном над жаровней рядом с гробом, в воздухе стоял тяжелый запах разложения.

— Сегодня пятый день, — тихо проговорил Фабий, и до похорон осталось двое суток. Публичный траур длится неделю. К этому времени смрад станет ужасным. При такой вызывающей демонстрации богатства семья, конечно, могла бы разориться на приобретение самых лучших благовоний в Байи, а еще лучше привезти их из Путеол, но, видно, ума у них на это не хватило.

В том, как беспечно семья отнеслась к убранству покойника, чувствовалась непонятная ирония. На голову ему упали несколько листиков плюща, закрыв не только часть лица, но и то место, где мог бы быть лавровый венок, напоминавший о его земной славе.

— Этот плющ, — заметил я, — выглядит словно специально брошенный на лицо…

Фабий не остановил меня, когда я осторожно приподнял зеленые завитки, как оказалось, очень расчетливо положенные с целью скрыть череп умершего. Под ними была глубокая рана. Ее было невозможно ни очистить, ни зашить, ни закрыть как-нибудь иначе. У Экона непроизвольно вырвался стон отвращения, и он отвернул лицо, но потом снова пристально посмотрел на покойного.

— Отталкивающее зрелище, не правда ли? — прошептал Фабий, отворачиваясь от гроба. — А Луций Лициний был таким тщеславным человеком… Жаль, что в смерти он не может выглядеть лучше.

Я заставил себя посмотреть на лицо умершего. Тяжелый, сильный удар или удары размозжили правую часть лица. Глаз был выбит, ухо разорвано, скула и челюсти сломаны. Я смотрел на то, что осталось от этого лица, представляя красивого мужчину средних лет, с тронутыми сединой висками, с крупным носом и сильным подбородком. В полуоткрытом рту мерцала золотая монета — гонорар Харону.

— Смерть была не от несчастного случая? — предположил я.

— Вряд ли.

— Какая-нибудь ссора, кончившаяся обменом ударами?

— Возможно. Это случилось поздно ночью. На следующее утро его тело обнаружили здесь, в атриуме. Обстоятельства были очевидны.

— Да?

— Какой-то беглый раб — видимо, сумасшедший, решивший последовать примеру Спартака. Вам расскажут об этом более подробно.

— Это сделал беглый раб? Я не ищейка, разыскивающая беглых рабов, Фауст Фабий. Зачем меня сюда привезли?

Он бросил взгляд на мертвеца, потом на фавна под бурлившими струями воды.

— Вам объяснят.

— Прекрасно. Эта жертва — как вы его называли?

— Луций Лициний.

— Он был хозяином этого дома?

— Более или менее, — ответил Фабий.

— Пожалуйста, без загадок.

— Этим должен был заниматься Муммий. Я согласился сопроводить вас на виллу, но никогда не соглашался излагать вам суть дела.

— Марка Муммия здесь нет. Но я здесь, и труп убитого человека здесь же.

Лицо Фабия прорезала гримаса. Патрицию не импонировала роль порученца в темном деле.

— Он себя называл левой рукой Красса. Они с ним были тесно связаны кровными узами, думаю, что детьми они росли вдали друг от друга, но все изменилось, когда мальчики стали мужчинами. Многие Лициний погибли в пору гражданских войн. Когда при диктатуре Суллы обстановка нормализовалась, Красс с Луцием сблизились.

— Это была не дружба?

— Нет, скорее деловое партнерство, — улыбнулся Фабий. — Он помогал Крассу в делах; если вы хотя бы понаслышке знаете о Марке, то ясно представляете, кто из них кому подчинялся.

— Луций Лициний.

— Да. Луций начинал совсем бедным и оставался бы таким, если бы не помощь Красса. У Луция было слишком мало воображения. Он был не из тех, кто видит какую-то возможность и хватается за нее. А Марк Красс в то время был занят сколачиванием своих миллионов за счет махинаций с недвижимостью в Риме. Вы должны знать эту историю. Добившись победы, диктатор Сулла разорил своих врагов, а их имуществом расплатился со своими сторонниками, в том числе с Помпеем и Крассом. Так началось возвышение Красса. Но аппетиты Марка были безграничные, приведу пример. Однажды, проходя одной из улиц Рима, я увидел пылавший дом, там же оказался Красс. Обезумевший от отчаяния домовладелец, уверенный в том, что потеряет в разбушевавшемся огне свою собственность, на месте продал дом за бесценок Крассу, после чего миллионер вызвал собственную пожарную команду, которая тут же потушила пожар. Красс, казалось, решительно все превращал в золото, — продолжал Фабий. — С другой стороны, его родственник Луций стремился жить от земли, постоянно терпел убытки, пока совсем не разорился. Тогда он обратился за спасением к Крассу, и Красс его спас. Луций Лициний представлял интересы своего партнера в Чаше. А интересовало его все: виллы, устричные промыслы и так далее. Год выпал спокойный, без восстаний, да и урожаи были хорошие. Кроме того, Красс владеет рудниками в Испании и целым флотом, доставляющим руду в Путеолы. Ему принадлежат литейные предприятия в Неаполе и в Помпее, на него работают кузнецы, оружейники, ювелиры. Он владеет судами, перевозящими рабов из Александрии в Путеолы. Красс не может уследить сам за всеми деталями — его интересы охватывают пространство от Испании до Египта. Управлением делами в Чаше занимался, как я уже говорил, Лициний, без особого размаха, но успешно.

— В том числе он следил и за использованием этого дома?

— Этот дом и все окружающие его земли принадлежат Крассу. В виллах он не нуждается. Не в его вкусе сельская жизнь, чтение стихов. И все же он приобретает поместья целыми дюжинами. Чтобы не держать пустыми дома по всей Италии, он предпочитает сдавать их в аренду членам своей семьи и своим управляющим. При этом, разъезжая по стране, он всегда может при необходимости в них остановиться как гость, права его в таких случаях не ограничены.

— А рабы в этих домах?

— Они тоже являются собственностью Красса.

— А «Фурия» — трирема, которая привезла меня из Остии?

— Она тоже принадлежит Крассу, хотя ее эксплуатацией ведал Луций.

— А те пустующие виноградники, по которым мы проезжали по пути из Мизен?

— Собственность Красса. Как и множество другой недвижимости, гладиаторских школ и ферм в обширном районе, простирающемся отсюда до Суррента.

— Значит, называть Луция Лициния хозяином этого дома…

— Лициний, разумеется, распоряжался и действовал в своем собственном доме вполне независимо. Но был при этом не более чем слугой Красса, пусть даже избалованным и пользующимся привилегиями.

— Понятно. У него осталась вдова?

— Ее зовут Гелина.

— А дети есть?

— Они бездетны.

— И нет наследника?

— Как долги, так и всю собственность Лициния, наследует Красс, его родственник и покровитель.

— А Гелина?

— Теперь она оказывается иждивенкой Красса.

— Судя по вашим словам, Фауст Фабий, выходит, что Красс владеет всем миром.

— Иногда мне кажется, что так оно и есть.

Глава пятая

Послышался громкий стук в дверь. К ней поспешил раб. Дверь широко распахнулась, в проеме возник широкоплечий силуэт в развевающейся красной накидке. Через небольшой сад, тяжело ступая по зеленому газону, к нам направлялся Марк Муммий.

Он остановился перед телом и нахмурился, увидев открытую рану.

— Значит, вы уже в курсе дела, — проговорил он, протягивая руку, чтобы лучше прикрыть плющом лицо покойного. — Бедный Луций Лициний. Надо полагать, Фабий вам все объяснил.

— Вовсе нет, — возразил я.

— Ну и хорошо. Не его это дело информировать вас о здешних делах. Я не надеялся на то, что он будет держать язык за зубами, но, возможно, нам еще удастся сделать из него солдата, — широко ухмыльнулся Муммий.

Фабий улыбнулся с холодным презрением.

— Вы, как я вижу, в отличном настроении.

— Я вовсю гнал своих людей по дороге сюда из Мизен. Быстрая езда полезна после нескольких дней морского перехода, а если учесть еще и воздух Чаши, то хорошему настроению удивляться не приходится.

— И все же из уважения к памяти покойного не могли бы вы говорить чуть потише. — Фабий был сама вежливость.

— Виноват, — пробормотал Муммий, коснувшись смоченными пальцами нахмуренного лба. Взглянув еще раз на тело, он посмотрел на каждого из нас с испугом, словно ожидая продолжения упреков в неуважении к тени Луция Лициния.

— Может быть, стоит позвать Гелину, — сказал он наконец.

— Это уже без меня, — заметил Фабий. — У меня дела в Путеолах, а времени остается мало, чтобы вернуться сюда засветло.

— А где Красс? — вдогонку Фабию спросил Муммий.

— Он тоже в Путеолах, у него там свои дела. Уехал утром, сказав, чтобы Гелина не ждала его раньше обеда.

Словно по волшебству, при его приближении к двери она открылась — невидимый в тени раб знал свое дело. Он шагнул в освещенный проем и исчез из виду.

— Гордец! — обиженно пробормотал себе под нос Муммий. — Видимо, его семье не хватило денег, чтобы в свое время нанять для него достойного воспитателя. Славная кровь, но один из его предков очистил семейные денежные сундуки, и никто из последующих не смог наполнить их снова. Красс сделал его своим управляющим только ради его отца. У него нет военного таланта. Некоторые плебеи за последние сто лет имеют гораздо больше военных заслуг, чем Фабий. — Он несколько вызывающе улыбнулся, затем подозвал к себе мальчика-раба, проходившего по атриуму: — Эй, Метон, разыщи госпожу и скажи ей, что я приехал с гостем из Рима. Как только мы освежимся в ваннах, так сразу явимся к ней.

— Это вовсе не обязательно, — заметил я. — Неужели вы действительно думаете, что после того, как меня доставили сюда в такой безумной спешке, мы можем тратить время на ванны?

— Вздор. Вы не можете предстать перед Гелиной насквозь пропахший морем, словно полурыба-полуконь. — Он рассмеялся собственной остроте и, положив руку мне на плечо, отвел меня от гроба. — Кроме того, водная процедура — это первое, что делает каждый, приезжающий в Байи. Это что-то вроде молитвы Нептуну перед выходом в море. Здесь бьют из-под земли источники живой воды, и мы должны воздать им должное.

Казалось, что расслабляющая атмосфера Чаши была способна смягчить даже железную дисциплину Муммия. Я обнял за плечи Экона и, в недоумении качая головой, последовал за нашим хозяином.

То, что Муммий походя назвал банями, являло собой в действительности впечатляющую систему, установленную внутри дома, построенного, видимо, на естественной террасе склона холма, обращенного к заливу. Все пространство заполнял огромный сверкавший золотой краской купол с круглым отверстием вверху, через которое внутрь лился мощный луч дневного света. Под куполом был круглый бассейн со ступенями, ведшими на глубину, над поверхностью воды клубился сернистый пар. Сводчатый проход с восточной стороны выходил на террасу с видом на залив, уставленную столиками и креслами. Несколько дверей по окружности бассейна образовывали полукруглую аркаду. Они были окрашены в темно-красный цвет, а ручки в виде золотых рыб крепились к дверям головами и хвостами. Первая дверь вела в хорошо натопленную раздевалку. В других комнатах, как объяснил Муммий, когда мы сбросили туники, были бассейны разных размеров и форм, с водой разной температуры.

— Все это построено знаменитым Сергием Оратой, — похвастался Муммий. — Вам доводилось о нем слышать?

— Нет.

— Это самый известный из всех путеолян, человек, сделавший Байи такими, каковы они теперь. Начал он с устричной фермы на Лукринском озере, которая положила начало его богатству. Потом стал крупным специалистом по строительству бассейнов и рыбоводных прудов, и владельцы многочисленных вилл, в округе Чаши, буквально забросали его заказами. Когда это поместье приобрел Красс, ванны были скромнее. С разрешения Красса Луций Лициний надстроил здесь второй этаж, там пристроил к дому новое крыло и полностью перестроил ванны по проекту самого Сергия Ораты. Я бы предпочел небольшую пещеру в лесу, а то и просто обычную городскую баню — эта роскошь представляется мне довольно абсурдной, вам так не кажется? Впечатляет, но разоряет, как говорят философы.

Муммий шагнул к одному из вделанных в стену бронзовых крюков, выполненных в виде голов Цербера, на две из них надел свои туфли, на челюсть третьей разинувшей рот головы повесил пояс.

— Вас не могут не восхитить здешние чудеса. Как раз в этом месте находится природный горячий источник, потому-то первый владелец и построился именно здесь — горячие ванны, да притом и прекрасный вид. Когда Ората перестраивал всю систему, он провел трубы так, чтобы в одни из бассейнов поступала горячая вода, а в других вода смешивалась с холодной из источников, расположенных выше по склону холма, в третьих вода была совсем холодной. Можно переходить из самой горячей воды в самую холодную, и обратно. Зимой некоторые помещения этого дома отапливаются водой из горячего источника. Поэтому в этой раздевалке, например, тепло круглый год.

— Удивительно, — согласился я, стягивая через голову рубаху. Я хотел было положить ее в один из стенных шкафчиков, но Муммий меня остановил. Он подозвал старого сутулого раба, стоявшего в поклоне посреди комнаты.

— Возьми это и выстирай, — приказал он, указав на мою с Эконом одежду, стягивая с себя тунику. — Да принеси что-нибудь подходящее из одежды.

Раб собрал вещи, на мгновение задержался, чтобы оценить наши размеры, и выскользнул из комнаты.

Обнаженный Марк Муммий был похож на медведя — все тело его было покрыто завитками волос и шрамами. Экона особенно заинтриговал длинный рубец, проходивший по левой стороне груди.

— Память о сражении у Коллинских Ворот, — гордо объявил Муммий. — Участием в нем мы с Крассом гордимся больше всего. В тот день мы вернули Рим Сулле. Диктатор всегда помнил о том, что мы для него сделали. Утром мне нанесли эту рану, но, к счастью, с левой стороны, и я смог продолжать сражаться. — Он изобразил, как это было, выбросив вперед правую руку. — В пылу сражения я едва заметил рану, чувствуя только тупое жжение. И только вечером Крассу сообщили, что я выбыл из строя. Говорят, я был белым как мрамор и проспал целых двое суток. Но это было больше десяти лет назад, я был еще совсем мальчиком — вряд ли старше тебя, — сказал он, ткнув в плечо Экона. Мальчик криво улыбнулся в ответ.

Муммий обмотал вокруг бедер большое полотно и предложил нам последовать его примеру. Мы вышли из раздевалки снова под своды большого купола, в круглый бассейн. Становилось холоднее, и над водой с шипением поднимались более плотные клубы пара. В воздухе стоял запах серы.

— Аполлон! — Муммий широко улыбнулся и направился к противоположной стороне бассейна, где у самой кромки воды стоял окутанный паром юный раб в зеленой тунике.

Мы подошли ближе, и меня поразила его необычайная красота. Густые волосы были иссиня-черного цвета, глаза сияли голубизной, а все остальные черты лица являли собой изумительно совершенную пропорцию, которую греки обожествляли. Он был невысок ростом, но свободные складки туники обрисовывали зрелое мускулистое тело.

— Я начну с самого горячего бассейна, — сказал он, указывая на дверь в двух шагах, — а потом Аполлон сделает мне массаж. А вы?

— Я думаю, что мне следует начать отсюда, — отвечал я, коснувшись ногой воды главного бассейна, но тут же отдернул ее. — Впрочем, лучше, если это будет не крутой кипяток.

— Начните оттуда, — показал он на дверь рядом с раздевалкой. — Там самая холодная вода. — Положив руку на плечо раба, он отошел, издавая какие-то воющие звуки, видимо, что-то напевал.

Мы хорошо пропарились и дочиста растерлись щетками слоновой кости. Потом оценили переход из холодной воды в горячую и обратно, и, наконец, когда покончили с этим ритуалом омовения, к нам в натопленной комнате для одевания, где нас ждали свежее белье и туники, присоединился Марк Муммий. Мне досталась голубая шерстяная туника с простой черной каймой, приличествовавшая утром гостю солидного дома. Она была совершенно по мне и даже не тянула в плечах, как часто бывало с одеждой, не сшитой по мерке. Муммий был в простой, но отлично скроенной черной тунике, которая была на нем в тот вечер, когда он явился за мной.

Экон был не очень доволен своим костюмом. Тот раб, явно полагая, что он моложе, чем это было на самом деле, приготовил для него голубую тунику с длинными рукавами, доходившую ему до колен. Она была настолько простой, что скорее подходила какому-нибудь тринадцатилетнему мальчику или девочке. Муммий рассмеялся, покрасневшему же Экону было не до смеха. Он отказался одеваться, пока раб не принес ему тунику в тон моей. Сидела она на нем не слишком хорошо, но Экон затянул вокруг талии шерстяной кушак и был явно доволен тем, что получил мужскую одежду.

Муммий повел нас по длинным лабиринтам коридоров, лестниц и комнат, уставленных изысканными статуями с великолепной росписью стен. Мы прошли через сады, в которых чувствовалось последнее дыхание лета. Наконец оказались в полукруглой комнате северной части дома, расположенной на скале, господствовавшей над заливом. Девушка-рабыня объявила о нашем приходе и исчезла.

Комната имела форму амфитеатра. Там, где должна была быть сцена, ступеньки вели к обставленной колоннами галерее. С нее открывался захватывающий вид на сверкавшие внизу воды залива и на раскинувшийся в отдалении порт Путеол, а далеко справа на горизонте был виден Везувий, у подножия которого раскинулись Геркуланум и Помпеи.

Внутри комнаты было темно, и свет, падавший снаружи, казался таким ослепительным, что на террасе можно было увидеть только силуэт женщины, сидевшей, вытянув вперед ноги, на низкой тахте. Она смотрела на залив и никак не реагировала на наше появление — можно было бы подумать, что это была еще одна статуя, если бы проникавший между колоннами мягкий ветерок не шевелил ниспадавший подол ее платья.

Но вот она повернулась к нам. Я, все еще не различая черты ее лица, услышал теплый, приветливый голос.

— Ваш гость прибыл, — сказал Муммий, с поклоном пожимая ей руку.

— Я вижу. Даже два гостя. Вы и есть Гордиан, тот самый, которого называют Сыщиком?

— Да.

— А это кто?

— Мой сын, его зовут Экон. Он не может говорить, но хорошо слышит.

Она кивнула, и жестом пригласила нас садиться. Когда мои глаза привыкли к свету, я стал различать суровые, жесткие черты ее лица — волевой подбородок, высокие скулы и широкий лоб. В обрамлении густых черных ресниц и бровей дивным светом лучились серые глаза. В просто зачесанных назад волосах сверкала ранняя седина. От шеи до лодыжек ниспадала черная стола, свободно перехваченная поясом под грудью и еще раз у талии. Лицо ее было скорее царственным, чем красивым. Говорила она размеренным тоном, взвешивая каждую мысль перед тем, как ее высказать.

— Меня зовут Гелина. Отцом моим был Гай Гелин, а мать из рода Корнелиев, дальних родственников Суллы. Родиной Гелинов много лет назад была Кампанья. В последние годы многие погибли в гражданских войнах, сражаясь с Синной и Марием на стороне Суллы. Мы старая и гордая семья, но никогда не были ни богаты, ни особенно плодовиты. Гелинов осталось немного.

Она помолчала и отпила из серебряной кружки, стоявшей на столике рядом. Вино было почти черным. Движением руки она предложила взять наполненные для нас кружки.

— Не имея приданого, — продолжала она, — я была очень счастлива принять предложение Луция Лициния. Этот брак был нашим собственным выбором и не был продиктован материальными соображениями. Произошло это еще до диктатуры Суллы, в военное время. Времена были жестокими, и наше будущее было неопределенным. Обедневшие наши семьи не проявляли восторга по поводу этого союза, но молча согласились. Я с большим сожалением должна сказать, что за двадцать лет нашего брака у нас не было детей и что муж мой вовсе не был так богат, как вы могли бы подумать, глядя на этот дом. Но мы были по-своему счастливы. Вам, должно быть, интересно, Гордиан, как я о вас узнала. Мне рассказал о вас наш общий друг. Марк Тулий Цицерон. Он отзывался о вас очень высоко, — умело переменила она тему.

— В самом деле?

— Да. Сама я впервые встретилась с Цицероном прошлой зимой, когда мы с Луцием оказались рядом во время одного званого обеда в Риме. Он был совершенно очарователен.

— Да, многие именно так отзываются о Цицероне, — согласился я.

— Я расспрашивала его о карьере — мужчины всегда рады поговорить об этом, — заметила Гелина. — Обычно я слушаю такие вещи вполуха, но все в его манере заставляло меня прислушиваться.

— Говорят, что он превосходный оратор.

— О, да, это совершенно несомненно. Вы и сами наверняка слышали его речи в Форуме.

— Очень часто.

— Я обратила внимание на его рассказ о Сексте Росцие, богатом фермере, обвиненном в убийстве собственного отца. Он обратился к Цицерону с просьбой быть его защитником в суде, когда все другие римские адвокаты отказались прийти к нему на помощь. Это было первое дело Цицерона об убийстве. Он говорил мне, что ему помогал человек по имени Гордиан, которого называли Сыщиком, ваша помощь была для него совершенно неоценимой, что вы были упрямы, как мул, но зато и смелы, как орел.

— Правда? Да, да, это было восемь лет назад. Я был еще молод, а Цицерон еще моложе.

— С тех пор его популярность росла со скоростью кометы. Он стал самым известным адвокатом в Риме — это было настоящим подвигом для человека из ничем не выдающейся семьи. Наверное, он не раз потом пользовался вашими услугами.

— Действительно, вскоре после процесса Секста Росция проходило дело женщины из Арретия, когда еще был жив Сулла. За эти годы мы провели несколько дел об убийствах, вымогательствах и спорах о недвижимости, не говоря уже о некоторых частных процессах, имен участников которых я назвать не могу.

— Наверное, работать с таким человеком — большое наслаждение.

Я пожалел, что подобно Экону не был лишен дара речи. Раздражение, накопившееся за многие годы нашего партнерства, буквально душило меня. Это был несноснейший человек во всем Риме. Его самодовольство и высокомерие никак не способствовали моей симпатии. Цицерон стал моей головной болью.

— Когда это случилось и я спросила себя, к кому мне следует обратиться — к какому достойному доверия и благоразумному человеку, не связанному с Чашей, наделенному собачьим нюхом, смелому, как орел, как говорил Цицерон…

— И упрямому, как мул.

— И умному. Самое главное — умному… — Гелина вздохнула, и снова уставилась на Залив с таким видом, словно собираясь с силами. — Вы видели тело моего мужа?

— Да.

— Его убили.

— Да.

— Зверски убили. Это случилось пять дней назад, пятого сентября, хотя тело было обнаружено только на следующее утро… — Спокойствие вдруг покинуло Гелину, голос ее задрожал, и она отвернулась.

— Крепитесь, — прошептал подошедший к ней Муммий. Гелина со вздохом кивнула, крепко вцепилась в его руку и тут же снова ее отпустила.

— Чтобы помочь, мне надо все знать, — тихо проговорил я.

Гелина надолго умолкла, словно изучая раскинувшийся перед ней пейзаж. Когда она снова взглянула на меня, лицо ее было невозмутимым. Она продолжала твердым и спокойным голосом:

— Мне говорили, что его нашли ранним утром следующего дня.

— Нашли — где? И кто?

— В переднем атриуме, недалеко от того места, где тело лежит сейчас. Его обнаружил один из рабов, Метон, мальчик, чья обязанность — разносить письма и будить остальных рабов, с утра приступающих к исполнению своих обязанностей. Было темно, и еще не кричали петухи.

— В каком положении было тело? Может быть, пригласим этого Метона…

— Нет, я могу рассказать все сама. Метон сразу же отвел меня туда, и до моего прихода к телу никто не прикасался.

Луций лежал на спине, с открытыми глазами.

— На спине, навзничь?

— Да.

— А руки и ноги были прижаты к телу? Он не держался за голову?

— Нет, ноги были вытянуты, а руки — выше головы.

— Поза Атланта, носителя небесного свода?

— Похоже.

— Не было ли поблизости оружия, которым его убили?

— Его там не было.

— Нет? Наверняка был какой-нибудь камень со следами крови или какой-то металлический предмет. Может быть, не в доме, а на внутреннем дворе.

— Нет. Но была найдена накидка. — Она содрогнулась.

Муммий уселся обратно в кресло. Ясно, что эта деталь была для него новой.

— Накидка? — переспросил я.

— Мужская накидка, пропитанная кровью. Ее нашли только вчера, и не на дворе, а в полумиле отсюда, на северной дороге, что ведет в Кумы и Путеолы. Один из рабов по дороге на рынок случайно увидел ее в кустах и принес мне.

— Это была накидка вашего мужа?

Гелина нахмурилась.

— Не знаю. Трудно сказать, на что она похожа. Вообще не ясно, накидка ли это. Измятая ткань стала жесткой от засохшей крови. — Она перевела дыхание. — Просто кусок шерстяной материи, темно-коричневого цвета, почти черного.

— Разумеется. Но это накидка богатого человека или же раба? Старая или новая? Хорошо сшитая или как попало?

Гелина пожала плечами.

— Я ничего не могу сказать.

— Мне необходимо видеть эту вещь.

— Разумеется. Спросите потом у Метона. Мне невыносимо ее видеть.

— Понимаю. Но скажите мне вот что: много ли было крови на полу, под раной? Или ее было мало?

— Думаю, что… мало. Да, помню, меня поразило — такая ужасная рана и так мало крови.

— Тогда, возможно, что кровь на этой материи была кровью Луция Лициния. Что еще вы можете мне сказать?

Гелина надолго умолкла. Я понял, что она готова сделать неприятное, но неизбежное заявление.

— В то утро, когда Луция нашли мертвым, из дома сбежали двое рабов. Но я не могу поверить в то, чтобы кто-нибудь из них мог убить Луция.

— Кто эти рабы?

— Их зовут Зенон и Александрос. Зенон был секретарем моего мужа, писал письма, вел счета, выполнял разные поручения. Он служил Луцию почти шесть лет, с того времени, как нам стал покровительствовать Красс и наше положение улучшилось. Это образованный грек, тихий, смиренный, очень мягкий, с седой бородой и хрупкого сложения. Я всегда рассчитывала на то, что, если бы у нас когда-нибудь появился сын, Зенон стал бы его первым наставником. Просто немыслимо, чтобы он мог убить Луция. Вообще нелепо думать, чтобы он мог кого-то убить.

— А другой раб?

— Юный фракиец по имени Александрос. Мы купили его четыре месяца назад на рынке в Путеолах для работы на конюшне. Он прекрасно обращается с лошадьми. Умеет читать и немного считать. Зенон иногда пользовался его помощью, работая в библиотеке мужа, — поручал ему что-нибудь считать или же переписывать письма. Александрос очень восприимчив к учению и очень умен. И никогда не выказывал ни малейших признаков недовольства. Наоборот, мне казалось, что он был одним из самых довольных своей жизнью рабов в доме. Я не могу поверить в то, чтобы он убил Луция.

— Но оба этих раба исчезли в ночь убийства вашего мужа?

— Да. Это совершенно необъяснимо.

— К этому можно добавить еще кое-что, — вступил в разговор Муммий. Гелина посмотрела в сторону, а потом покорно кивнула, разрешив ему продолжать. — На полу, у ног Луция, кто-то вырезал ножом шесть букв. Корявые и нечеткие, они явно были вырезаны наспех, но читались достаточно ясно.

— И что же там было написано?

— Название одного из знаменитых поселений в Греции, — сурово проговорил Муммий. — Хотя такой умный человек, как вы, мог бы предположить, что, кто бы их ни нацарапал, у него просто могло не хватить времени, чтобы закончить свою работу.

— Какие буквы? Я не понимаю вас.

Муммий окунул указательный палец в кружку и вывел на мраморном столе красным вином четкие, прямые буквы:

СПАРТА

— Да, понимаю, — сказал я. — Город в Греции. Либо имелась в виду она, либо это было прерванное послание беглому фракийцу, гладиатору Спартаку.

Глава шестая

— Той ночью никто ничего не слышал и не видел?

— Нет, — отвечала Гелина.

— И все же, если имя Спартака осталось недописанным, это, возможно, говорит о том, что тех, кто вырезал буквы, спугнули.

— Может быть, они просто испугались, — заметил Муммий.

— Возможно. На следующее утро, кроме исчезновения двоих рабов, никакой пропажи больше не обнаружилось?

— Никакой, — покачала головой Гелина.

— Ничего? Может быть, деньги или оружие? Ножи из кухни? Было бы естественно предположить, что бежавшие рабы могли прихватить с собой серебро и оружие.

— Если бы, как вы сами сказали, их не спугнули, — заметил Муммий.

— А как насчет лошадей?

— Ах, да, — вспомнила Гелина, — действительно, в то утро пропали две лошади, но в общем смятении на это никто не обратил внимания, пока после полудня они не вернулись домой сами.

— Без лошадей они ушли бы недалеко, — пробормотал я.

— Вы уже склоняетесь к всеобщему мнению: Зенон и Александрос убили Луция и бежали к Спартаку.

— А что я могу еще предположить? Глава дома найден убитым в собственном атриуме, двое рабов бежали и воспользовались для этого лошадьми. А один из них, молодой фракиец, оказался таким ярым поклонником своего отвратительного земляка, что нахально вырезал его имя в ногах у своего мертвого хозяина. Вряд ли вам требовался мой опыт — вы могли сами представить себе все это. Подобное в последние месяцы происходит по всей Италии. Для чего я вам нужен? Как я сегодня сказал Фаусту Фабию, я не занимаюсь сыском беглых рабов. Мне остается лишь сожалеть о совершенно абсурдных расходах, потребовавшихся для того, чтобы привезти меня сюда, так как совершенно не представляю, чего вы от меня хотите.

— Истины! — в отчаянии воскликнула Гелина. — Цицерон говорил, что у вас чутье на правду, как у кабана на трюфели.

— Ах, теперь я понимаю, почему Цицерон годами обращался со мной так скверно. Я для него просто дрессированное животное, а не человек.

Глаза Гелины вспыхнули, а Муммий мрачно нахмурился. Я увидел краем глаза, как резко дернулся Экон, пришлось наступить ему на ногу под столом, давая понять, что ситуация у меня под контролем. Он взглянул на меня с облегчением. Мне не раз приходилось разговаривать с богатыми клиентами, при самых разнообразных обстоятельствах. Даже те из них, кто более всего нуждался и искренне желал моей помощи, часто с большой неохотой выкладывали все обстоятельства. Я предпочитаю иметь дело с обычными торговцами или же с простыми лавочниками — людьми, которые прямо говорят, что им от тебя нужно. Богачи же полагают, что я сам должен догадаться об этом, и ничего не говорят. Иногда помогает резкость или нарочитая грубость, которая заставляет людей соображать быстрее.

— Вы не понимаете, — безнадежно проговорила Гелина.

— Нет, не понимаю. Чего вы от меня хотите? Почему вы так таинственно привезли меня сюда, и притом таким необычным образом? Что значит эта странная игра, Гелина?

Ее лицо помертвело. Затем выражение невозмутимости сменилось простым смирением.

— Я сказала то, что могла сказать. У меня нет сил объяснить вам все. Но если никто не доищется правды… — она на мгновение прервалась, закусив губу, — тогда умрут все, один за другим, — хрипло прошептала она. — Эти страдания, это опустошение… я не могу этого выносить…

— Что вы имеете в виду? Кто умрет?

— Рабы, — сказал Муммий. — Все рабы, живущие в доме. — У меня пробежал мороз по коже. Содрогнулся и Экон.

— Объяснитесь, Марк Муммий.

— Вам известно, что настоящий хозяин этого дома Марк Лициний Красс? — сухо, как командир с подчиненным, спросил тот.

— Да, я это уже понял.

— Прекрасно. Случилось так, что в тот вечер, когда было совершено убийство, Красс со своей свитой, включавшей Фабия и меня, только что вернулся из Рима. Вместе с нашими рекрутами мы были заняты разбивкой лагеря на поляне у Лукринского озера, всего в пяти милях от дороги.

— С рекрутами?

— С солдатами, многие из которых ветераны, служившие под командованием Красса во время гражданских войн.

— Сколько их?

— Шесть сотен.

— Целая когорта?

Муммий взглянул на меня с сомнением.

— Вы могли бы знать об этом. В Риме происходят довольно значительные события. Марк Красс требует от Сената решения о предоставлении ему права создать собственную армию, для того чтобы выступить против Спартака.

— Но это дело избранных преторов и консулов…

— Эти избранники потерпели позорное поражение. Красс располагает военным опытом и финансовыми средствами, чтобы покончить с мятежниками раз и навсегда. Он приехал из Рима, чтобы собрать рекрутов и обеспечить себе мощную политическую и финансовую поддержку здесь, на Чаше. Когда все будет готово, он убедит Сенат в Риме проголосовать за наделение его специальными полномочиями.

— Республике только этого и не хватало, еще одного полководца с собственной частной армией, — заметил я.

— Именно это и нужно Риму! — возразил Муммий.

— Но какое отношение все это имеет к убийству родственника Красса?

— Сейчас вы поймете. В ночь убийства Луция Лициния мы расположились на Лукринском озере. Красс собрал свой штаб, мы направились в Байи и прибыли сюда всего через несколько часов после того, как Луций был найден мертвым. Красс, естественно, был оскорблен. Я лично организовал несколько групп для поиска сбежавших рабов, в мое отсутствие охота за ними продолжалась, но беглецов так и не нашли.

Ну, а теперь перейдем к самой сути проблемы. Похороны Луция Лициния состоятся на седьмой день траура — то есть послезавтра. На следующий день Красс назначил траурные игры гладиаторов в соответствии с древней традицией. Это будет день полнолуния — сентябрьские иды, благоприятное время для священных игр.

— И что будет после того, как гладиаторы расправятся со своими соперниками? — спросил я, догадываясь, каким будет ответ.

— Все рабы этого дома будут публично казнены.

— Представляете? — пробормотала Гелина. — Все: и старики, и невинные дети. Их всех убьют. Вы когда-нибудь слышали о таком законе?

— О, да, — отвечал я, — это очень древний и почитаемый закон, установленный нашими праотцами: если какой-нибудь раб убивает хозяина, должны умереть все его рабы. Подобные жестокие меры удерживали рабов от неповиновения. Были люди, которые утверждали, что даже самым покорным из них нельзя больше доверять после того, как на их глазах раб убил хозяина. В наши дни применение этого закона остается на совести владельцев рабов. Убийство хозяина рабом — редкое преступление, по крайней мере было редким до Спартака.

— Оказавшись перед выбором между убийством всех рабов в доме и наказанием только явных негодяев, большинство наследников предпочитают сохранить свою живую собственность.

— Красс известен своей скупостью, почему же он готов пожертвовать жизнью всех рабов в поместье?

— Красс намерен стоять на своем, — заметил Муммий.

— Но это означает смерть даже детей и старух, — запротестовала Гелина.

— Позвольте мне объяснить вам это так, чтобы вы поняли, Гордиан, — заговорил Муммий. — Красс приехал в Кампанью за поддержкой. Кампанья под эгидой Сената превратилась в непрерывное поражение — римские армии разгромлены, полководцы опозорились и отправлены по домам, в опалу, общественное мнение заставило консулов устраниться от дел, в государстве не осталось лидеров. Армия подонков, беглых преступников и рабов безнаказанно мародерствует! Вся Италия содрогается от страха и насилия. — С видом угрюмого командира, обратившегося к войскам с сомнительной речью, Муммий продолжал: — Красс прекрасный военачальник, он доказал это при Сулле. С его состоянием — и в перспективе разгрома Спартака — перед ним открывается прямая дорога к консульству. В то время как менее значительные люди уходят от этого, Красс рассматривает командование как благоприятную возможность. Римлянин, который остановит Спартака, будет героем. И таким человеком намерен стать Красс.

— Потому что в противном случае им станет Помпей.

— Вероятно, — согласился Муммий. — Половина сенаторов в Риме устремилась на свои виллы, чтобы попытаться спасти свое имущество, а другая половина грызет ногти в ожидании Помпея из Испании, молясь о том, чтобы государство уцелело до его возвращения. Как будто Помпей — это новый Александр! Красс может сделать это за несколько месяцев, стоит Сенату только кивнуть. Он может собрать уцелевшие остатки легионов здесь, в Италии, дополнить их своей частной армией, в значительной мере собранной здесь, на юге, и стать спасителем Республики.

— Понятно. Именно поэтому убийство Луция Лициния больше чем просто трагедия.

— Это невероятно опасный факт, вот что это такое! В его собственном хозяйстве рабы убивают и бегут, в то самое время как он добивается от Сената особых полномочий, да они там, в Форуме и в Сенате, будут смеяться до слез! Вот почему он чувствует себя обязанным требовать жесточайшего из возможных наказаний, согласно древней традиции и закону.

— Чтобы извлечь из этого факта политическую выгоду, хотите вы сказать.

— Вот именно. Несчастье можно превратить в победу, которая ему так необходима. «Красс проявит мягкость к беглым рабам? Вряд ли! Человеку, уничтожившему всех своих рабов в Байях — мужчин, женщин и детей — и сделавшему из этого публичное зрелище, праздник, — именно такому человеку мы можем доверить поход на Спартака и на его мародерскую орду!» — вот что скажет народ.

— Да. Я это понимаю.

— Но Зенон и Александрос невиновны, — устало проговорила Гелина. — Я знаю, что они невиновны. Луция убил кто-то другой. Ни один из рабов не должен быть наказан, но Красс не хочет и слышать об этом. Слава богам, хоть Марк Муммий это понимает. Вместе с ним мы убедили Красса по крайней мере пригласить вас из Рима. И не было иного пути доставить вас вовремя, как послать за вами «Фурию». Красс проявил большое благородство, позволив мне воспользоваться этим судном. Он также предложил оплатить ваши услуги, желая пойти мне навстречу. Большего я просить не могла, в том числе и отсрочки. У нас так мало времени, всего три дня до траурных игр, а потом…

— Сколько всего здесь рабов, не считая Зенона и Александроса? — спросил я.

— Был бы сто один, с Зеноном и Александросом.

— Так много — для одной виллы?

— Есть еще виноградники, и на севере, и на юге, — уклончиво заметила она, — и, разумеется, оливковые рощи, конюшни, лодочное хозяйство…

— Знают ли рабы о том, что их ждет? — продолжал я задавать вопросы.

Муммий взглянул на Гелину, смотревшую на меня, высоко подняв брови.

— Большинство рабов находятся под стражей в пристройке за конюшнями, — тихо ответила она. — Красс решил не дать уйти рабам, работающим в поле, и оставил только необходимых мне в доме. Их охраняют, и они знают это, но им никто не говорил всей правды. Разумеется, не должны говорить им этого и вы. Кто знает, что может случиться, если рабы заподозрят…

Я кивнул, понимая, что никакой тайны здесь быть не могло.

Даже если им никто ничего не сказал, было ясно, что они все понимали.

Мы оставили Гелину. Разговор утомил ее. Выходя из полукруглой комнаты, я бросил взгляд на ее силуэт и увидел, как она потянулась к кувшину, чтобы наполнить вином чашу.

Муммий провел нас в атриум и показал буквы «СПАРТА» на плитах пола. Каждая буква была размером с мой указательный палец. Как и говорил Муммий, все делалось в спешке, буквы были не вырезаны, а скорее процарапаны. Я прошел по ним, ничего не подозревая, когда Фауст Фабий ввел нас в дом. Какими странными внезапно показались мне этот теплый коридор и атриум, с этими мертвыми масками предков, глядевшими из ниш в стенах, с мертвецом в гробу из слоновой кости.

До обеда оставалось еще достаточно времени, чтобы съездить на то место, где был обнаружен окровавленный кусок накидки. Муммий позвал мальчика Метона, принесшего Гелине этот кусок ткани, и нашедшего его раба, и мы выехали верхом на северную дорогу.

Как говорила Гелина, найденная накидка, сшитая из черной ткани, не рваная, но и не новая, была забрызгана грязью. Не было никаких украшений, ни вышивки, чтобы можно было понять, здешней ли она работы или изготовлена где-то далеко отсюда, принадлежала ли богачу или же бедняку. Большая часть ее была пропитана кровью. Один угол был оторван — не для того ли, чтобы не осталось чьих-то инициалов или печати?

Раб обнаружил ее, проезжая по довольно глухому узкому участку дороги, проложенному на уступе крутой скалы, возвышавшейся над заливом. Наверное, кто-то бросил ее вниз, рассчитывая на то, что она упадет в воду. Смятая накидка зацепилась за сухое дерево, проросшее из щели в скале, несколькими локтями ниже дороги. Ни пешеход, ни всадник не могли бы ее увидеть, не подойдя к краю скалы и не заглянув вниз. Но раб, ехавший на высокой повозке, заметил ее еще по пути на рынок, а когда возвращался из Путеол, подумал, что она может ему пригодиться.

— Этот парень говорит, что решил ее не доставать, когда увидел на ней кровь, — пробормотал Муммий. — Он понял, что она испорчена и что пользоваться ею нельзя, но потом подумал, что на ней может быть кровь его хозяина.

— Или же Зенона или Александроса, — заметил я. — Скажите, кто еще знает об этой находке?

— Только нашедший ее раб, Гелина, да этот вот мальчик, Метон. А теперь еще вы, Экон и я.

— Хорошо. Я думаю, Марк Муммий, что у нас есть некоторые основания надеяться на успех.

— Да? — Его глаза засветились. Казалось странным, что такой закоренелый вояка, человек, который мог так жестоко обращаться с рабами на галере, был так заинтересован в спасении рабов из дома Гелины.

— Все это запутано больше, чем должно было бы быть. Например, хотя орудие и не было найдено, похоже, что убийца воспользовался чем-то вроде дубинки, чтобы убить Луция Лициния. Но почему — когда под рукой у него был нож?

— Нож?!

— Должно же было быть у убийцы что-то режущее, чтобы процарапать эти буквы. И почему тело перетащили на то место, где его нашли, вместо того чтобы оставить его там, где было совершено преступление?

— А почему вы думаете, что его перетащили?

— Об этом говорит положение тела, описанное Гелиной. Подумайте: ноги были вытянуты, руки над головой — не похоже на позу человека, рухнувшего на пол от удара по голове. Но именно в таком положении оказывается тело после того, как его за ноги протащат по полу. Откуда его перетащили? И для чего? И потом эта накидка…

— Да?

— Чья на ней кровь, узнать невозможно, но поскольку крови так много, мы можем предположить, что это кровь убитого. Гелина говорила, что на полу под раной ее было мало, но Луций должен был потерять много крови. Вероятно, эту накидку использовали для того, чтобы она впитала кровь. И вряд ли накидка принадлежала самому Луцию. Учитывая, что он жил в таком роскошном доме, мне трудно поверить в то, что он мог носить такую невзрачную одежду. Но эта накидка слишком хороша, чтобы принадлежать простому человеку, а может быть, она из тех скромных одежд, которые порой носят богатые римляне, исповедующие аскетизм, впрочем, возможно, какой-то мужчина или женщина выбрали эту обычную черную накидку с той целью, чтобы оставаться незамеченными ночью. Эта накидка может оказаться важным вещественным доказательством. В противном случае, зачем было уносить ее так далеко от места преступления и пытаться утопить в заливе? И почему отрезан угол? Если сбежавшие рабы действительно убили Луция, то они явно проявили большую наглость, нацарапав на полу имя Спартака. К чему же было бы им пытаться уничтожить накидку, раз уж они столь демонстративно заявили о своей верности Спартаку? Почему не оставили ее на месте, чтобы вызвать у всех еще больший ужас? Мне думается, что мы должны принять все меры для того, чтобы никто больше не узнал о том, что найдена накидка. Истинный убийца должен продолжать думать, что ему удалось ее утопить в заливе. Я возьму ее себе и спрячу среди своих вещей.

Внимательно слушавший меня Экон потянул за подол моей туники. По его настоянию я передал ему окровавленную накидку, и он, указывая на разные пятна крови, пытался что-то сообщить, сделав ряд движений открытой ладонью.

— Что он говорит? — спросил озадаченный Муммий.

— Экон совершенно прав! Смотрите, там, где крови больше всего, образовался насыщенный ею круг довольно правильной формы. Остальные пятна, шириной примерно в ладонь, говорят о том, что этими частями накидки кровь, возможно, стирали с пола.

Экон снова изобразил целую пантомиму, откинувшись на спину и заложив руки за голову, а затем вытянул обе руки, как если бы тащил какой-то тяжелый предмет. Он проделал все это с таким энтузиазмом, что я испугался, как бы он не упал с лошади.

— И что из этого следует? — спросил Муммий.

— Экон считает, что, возможно, в накидку была завернута голова умиравшего человека, чтобы в нее впитывалась кровь, когда тело волочили по полу. Потом убийца мог чистой частью накидки вытереть пятна крови там, где совершилось убийство, а потом с пола, по которому волочили тело.

Муммий скрестил руки.

— Неужели он действительно способен так ясно передавать свои мысли?

— Я не переоцениваю его догадки. И в особенности в отношении этой накидки. Но самым подозрительным является тот факт, что обе пропавшие лошади на следующий день вернулись на конюшню. Несомненно, что Зенон с Александросом добровольно их не отпустили бы, если только не раздобыли где-нибудь других лошадей.

Муммий покачал головой.

— Мои люди всех опросили. Нигде в округе не было кражи лошадей.

— Значит, Зенон с Александросом вынуждены были идти пешком. Но в таком густонаселенном месте, как это, с таким движением на дорогах, при нынешней подозрительности к беглым рабам, да к тому же при активной деятельности ваших людей, они вряд ли смогли бы уйти далеко.

Экон скрещенными руками изобразил парус на море. Муммий просиял, догадавшись:

— Мы, разумеется, опросили всех судовладельцев.

Ни один паром, перевозящий между Помпеями и Геркуланумом, не принимал на борт двух беглых рабов, не было и кражи лодок. К тому же ни один из них не имеет никакого понятия о том, как управлять парусной лодкой.

— Так какие же еще остаются возможности? — спросил я.

— Значит, они скрываются все еще где-то поблизости, — пожал плечами Муммий.

— Или, что более вероятно, оба они мертвы. — Сумерки стали быстро сгущаться. Я посмотрел назад, в направлении виллы, и увидел над вершинами деревьев лишь кусок черепичной крыши, да струйки дыма над ней. Зажигались вечерние огни.

— Скажите, Муммий, кто в настоящее время живет на вилле?

— Кроме Гелины всего лишь несколько человек. Ведь летний сезон в Байях подходит к концу. А в этом году здесь даже весной было мало народу. В мае здесь были мы с Крассом и Фабием и еще несколько человек. Люди не приезжают сюда из Рима, боясь оказаться между Спартаком и пиратами.

— Да, но кто живет здесь теперь?

— Дайте-ка подумать. Разумеется, Гелина. И Дионисий, ее философ, он живет здесь постоянно. Он называет себя эрудитом, пишет пьесы, рассказы и считает себя остроумным собеседником, но на меня наводит сон. Да, еще Иайа. Она художница.

— Иайа? Женщина?

Муммий кивнул.

— Она родом из Кизика. Красс говорит, что когда он был еще ребенком, она была буквально помешана на зарисовках лучших домов Рима и побережья Залива. Кроме того, она портретистка и пишет главным образом женские портреты. Никогда не была замужем, но, по-видимому, пользовалась успехом. Сейчас она получает пенсион и пишет ради удовольствия, вместе с юной помощницей-ученицей. Сейчас они расписывают для Гелины женские бани.

— А кто же помощница Иайи?

— Олимпия, из Неаполя, с той стороны Залива. Очень красивая девушка. Иайа относится к ней как к дочери. У них есть небольшая вилла в Кумах, на южном берегу, но они часто приезжают сюда на несколько дней, по утрам работают, а по вечерам составляют компанию Гелине.

— Они были в доме в ту ночь, когда убили Луция?

— Нет. Они были в Кумах.

— Это далеко отсюда?

— Не очень. Час пути пешком.

— Кроме философа и художниц в доме есть еще гости?

Муммий подумал.

— Да, двое.

— А они были здесь в ночь убийства?

— Да, — тихо ответил Муммий, — но ни одного из них невозможно заподозрить в убийстве.

— Даже…

— Послушайте, один из них — Сергий Ората. Я говорил вам о нем раньше — это строитель бань в южном крыле. Он приезжает из Путеол и владеет виллами по всему побережью Чаши, но часто живет в чужих домах. Это стало здесь обычаем — богатые стараются заполучить к себе знаменитого гостя. Гелина говорит, что он обсуждал здесь какие-то дела с Луцием, когда стало известно, что из Рима приезжает Красс, который хотел посоветоваться с ними. Ората решил остаться, чтобы все трое могли решить все прямо здесь. В ночь убийства он был в доме и остается здесь до сих пор, в отведенных ему комнатах в северном крыле.

— А второй гость?

— Метробий, у него вилла в Помпеях, на том берегу залива.

— Метробий? Звучит знакомо.

— Он известен по сцене как один из самых любимых публикой исполнителей женских ролей. Любимец Суллы. Именно поэтому-то он и получил свою виллу обратно, когда Сулла стал диктатором и роздал конфискованную врагами недвижимость людям из своего ближайшего окружения.

— Ах, да, я однажды видел его игру.

— А мне не довелось, — с саркастической ноткой в голосе заметил Муммий. — Он играл Плавта или что-нибудь свое?

— Ни то ни другое. Это было весьма непристойное представление в честь Суллы на частном приеме в доме Хрисогона много лет назад.

— И там были вы? — спросил Муммий, скептически отнесшийся к тому, что я мог оказаться в таком изысканном обществе.

— Я был там незваным гостем. Совершенно незваным. Но что делает Метробий здесь?

— Он большой друг Гелины. Они могут часами пережевывать местные сплетни. По крайней мере мне так говорили. Между нами, я не могу усидеть с ним в одной комнате и пяти минут.

— Вы не любите Метробия?

— У меня есть для этого свои причины.

— Но в убийстве вы его не подозреваете.

Муммий фыркнул.

— Позвольте мне кое-что вам сказать, Гордиан. За свою жизнь я убил множество людей, и притом всегда честно, в бою, — вы понимаете, — но убийство всегда убийство. Я убивал мечом, убивал дубиной и даже голыми руками. Мне кое-что известно о том, чего стоит лишить человека жизни. Поверьте мне, Метробию не хватило бы характера ударить по голове Луция, даже если бы у него была для этого причина.

— А что вы скажете о Зеноне и Александросе — об этих двух рабах?

— Они тоже вряд ли имеют к этому отношение.

— Вряд ли — но не невозможно?

Он пожал плечами.

— Итак, — резюмировал я, — нам известно, что эти люди находились в доме в ночь убийства: постоянно живущий здесь эрудит Дионисий, зодчий из Путеол Сергий Ората и актер Метробий. Художница Иайа с помощницей Олимпией бывают здесь часто, но в ту ночь их здесь не было.

— Насколько мне известно, каждый из тех, кто был в доме, оставался один в своей комнате и спал в собственной постели, по крайней мере они так говорят. Никто из них ничего не слышал, что вполне возможно, поскольку комнаты находятся на большом расстоянии одна от другой. По словам рабов, никто из них также ничего не слышал, что тоже вполне правдоподобно, так как они спят в своем помещении за конюшней.

— Наверняка хоть кто-нибудь ночью несет дозорную службу, — предположил я.

— Да, но не в доме, а на всей территории. Сторож совершает обходы, наблюдая за дорогой перед домом и за другой, позади дома, со стороны берега. Случалось, что пираты нападали на виллы с берега, хотя в Байях, насколько мне известно, этого никогда не было. Когда рабы уходили из дома, он, наверное, был по другую его сторону. И ничего не видел.

— Вы кого-нибудь подозреваете? Кого-нибудь из постоянно живущих или из гостей Гелины, кто кажется вам более способным убить Луция, чем оба раба?

Он лишь пожал плечами и нахмурился.

— Что меня удивляет, Муммий, так это то, почему вы тратите так много своего времени и энергии на то, чтобы помочь Гелине доказать невиновность рабов.

— У меня есть на это свои причины, — коротко бросил он и, выпятив челюсть, умчался галопом в направлении виллы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Челюсти Гадеса

Глава седьмая

Трапеза началась сразу же после захода солнца, в скромной столовой в юго-восточном углу верхнего этажа. В окнах на востоке был виден Везувий. Несколько рабов, никому не мешая, быстро двигались по комнате и примыкавшим к ней коридорам, разжигая жаровни. Ветра за окнами не было, и тишину не нарушали ни пение птиц, ни крики живности на дворе. Единственным звуком, доносившимся из внешнего мира, был приглушенный шум прибоя. Глядя в северное окно, я увидел звезду, сверкавшую в холодном небе над Везувием. Вилла дышала спокойствием, вызывая то ощущение благополучия, которое обычно возникает в сумерки в богатых домах.

Полулежавшая на ложе Гелина встречала своих гостей. Все они были одеты в темно-синее или в черное. Здесь были предусмотрены места для одиннадцати человек — несколько неудобное число. Но Гелина уладила дело, рассадив всю компанию по периметру квадрата, по три пиршественных ложа на каждую из трех сторон, и два с четвертой — для себя и Красса. На столиках перед каждым уже стояли кубки вина с медом, белые и черные оливки, закуска.

Художница Иайа и ее воспитанница Олимпия, вместе с эрудитом Дионисием, сидели напротив Гелены, Марк Муммий, Фауст Фабий и Сергий Ората справа от нее, мы с Эконом слева, вместе с актером Метробием. Гелина представила нас просто как Гордиана с сыном из Рима, без дальнейших объяснений. По выражениям лиц я понял, что гости Гелины уже имели некоторое представление о цели моего появления. В их глазах я улавливал разную степень скептицизма, подозрительности, но главным образом равнодушие.

Иайа в своей черной как уголь столе, с искусно уложенными волосами, в свое время несомненно была красавицей, теперь же от нее исходил мягкий призыв уверенной в себе женщины, утратившей молодость, но сохранившей очарование. Ее высокие скулы были слегка нарумянены, а брови тонко подбриты.

Иайа обдала меня холодным взглядом, ее юная протеже, ослепительная блондинка, вызывающе смотрела на меня. Красавица Олимпия могла позволить себе быть легкомысленной. Ее распущенные волосы в ярком свете светильников были похожи на золотой водопад, а яркие голубые глаза и светлая кожа не нуждались в применении грима. На ней была темно-синяя стола без рукавов, совершенно прямая и выглядевшая даже проще наших с Эконом туник, лишенная каких-либо вышивок или каймы. Драгоценностей на ней не было.

Я заметил следы краски на ее пальцах и несколько пятен на подоле платья.

Сухопарый седобородый Дионисий с исключительным высокомерием посматривал на меня бегающими глазами, не отрывая пальцев левой руки от блюда с оливками. За первую половину вечера он не проронил почти ни одного слова. Из-за своей молчаливости и презрительной самоуверенности он казался посвященным в какую-то тайну.

Осторожная и недовольная мина Дионисия являла разительный контраст с выражением лица местного зодчего Ораты, сидевшего рядом с философом. Почти совсем лысый, если не считать бахромы оранжевых волос, похожей на венок победителя, Ората выделялся дородностью. Его мечтательное лицо казалось несовместимым с его тучностью. Когда Орате случалось взглянуть в мою сторону, я не мог понять, то ли понравился ему с первого взгляда, то ли он хитрил, улыбаясь, чтобы скрыть какую-то другую реакцию. Большую часть времени он деловито приказывал рабам, обслуживавшим его, то вырезать косточки из оливок, то принести еще тминного соуса.

Пожилой актер Метробий, развалившийся на тахте справа от меня, кивнул мне, когда я ему представился, и тут же немедленно переключил свое внимание на Гелину. Он наклонялся к ней вправо, она к нему влево, так что их головы почти соприкасались. Они говорили приглушенными голосами, и Метробий то и дело утешительно сжимал ее руку. Длинное ниспадавшее одеяние покрывало его с головы до ног, тонкое льняное белье казалось на первый взгляд траурно-черным, но при ближайшем рассмотрении можно было понять, что оно в действительности было темно-пурпурным. Шею и запястья актера украшали золотые обручи. На левой руке сверкало кольцо с крупным драгоценным камнем, игравшим в ярком свете, когда он поднимал кубок. Говорили, что Метробий был большим любимцем Суллы, компаньоном диктатора и другом на протяжении всей его жизни, пережившим все многочисленные браки и любовные связи Суллы. Хотя физические достоинства, которыми он обладал в молодости, давно остались в прошлом, громадная грива седых волос, а также сознание собственного достоинства и выразительные морщины хранили какую-то неистребимую красоту. Я вспомнил вечер десятилетней давности, когда видел его игру для Суллы, и разговоры, вызванные его присутствием. Даже в его внимании к Гелине чувствовалась исходившая от него энергия, ощутимая почти так же, как аромат мирра и роз, пропитавших его одеяние. Каждое движение Метробия дышало грацией, а тихий, спокойный рокот его голоса успокаивал, словно звук дождя летней ночью.

В общем это был типичный обед на одной из вилл Байи — военный и патриций, художница со своей ученицей, зодчий и философ, актер и их хозяйка… Хозяин отсутствовал — говоря точнее, недвижно лежал в гробу из слоновой кости внизу, в атриуме, — и мы ожидали, что его место за столом займет богатейший человек в Риме. Однако Марк Красс все не появлялся.

Несмотря на такую блестящую компанию, общий разговор, как ни удивительно, почему-то не клеился. Муммий с Фабием обсуждали вопросы снабжения лагеря Красса на Лукринском озере, Иайа с Олимпией неслышно перешептывались между собой, философ о чем-то размышлял над своей тарелкой, тогда как зодчий смаковал каждый кусок, а Гелина с Метробием, казалось, не замечали никого, кроме друг друга. Наконец в комнату вошел раб Метон и что-то прошептал на ухо Гелине. Она кивнула и отослала мальчика.

— Боюсь, что Марк Красс сегодня к нам не присоединится, — объявила она.

Я все время чувствовал, что мое присутствие вызывало в комнате смутную напряженность или же ее причиной был дух смерти в доме, но в тот момент мне показалось, что в комнате пронесся единодушный вздох облегчения.

— Вероятно, его задержали дела в Путеолах? — спросил Муммий, не переставая пережевывать морского ежа.

— Да. Он пишет, что взял с собой еду и вернется поздно. Стало быть, нам больше ждать нечего. — Она сделала знак рабам, те убрали закуску и подали основные блюда — свиное рагу со сладкой лимонной подливкой и яблоками, клецки из крабов с любистком и перцем и рыбное филе с луком-пореем и кориандром — все на серебряных тарелках, — а затем ячменный суп с капустой и чечевицей в глиняных горшочках.

По мере появления очередных блюд разговор все больше оживлялся. Главной темой было съестное. Смерть и нависшая опасность, политические амбиции и угроза Спартака отошли на задний план, уступив место тонким различиям в достоинствах зайчатины и свинины. Говорили и о говядине, но все согласились с тем, что есть ее нельзя. Фауст Фабий объявил, что крупный рогатый скот вообще ни на что не годен, разве что на шкуры, философ Дионисий, говоривший лекторским тоном, заявил, что варвары на Севере и сейчас предпочитают коровье молоко козьему.

Сергий Ората, как оказалось, был специалистом по торговле пряностями и другими восточными деликатесами. Однажды он совершил дальнее путешествие — исследовал возможности рынка в Парфии, а на берегах Евфрата не смог отказаться от предложения попробовать местный напиток из сброженного ячменя.

— Цвет совершенно как у мочи, — смеялся он, — и вкус такой же!

— Но как вы это узнали? Вы привыкли пить мочу? — спросила Олимпия, с деланной скромностью опустив голову, так что упавшая прядь светлых волос закрыла ей один глаз. Иайа косо посмотрела на свою помощницу, подавляя улыбку. Лысина Ората порозовела. А Муммий пронзительно рассмеялся.

— Лучше моча, чем фасоль! — воскликнул Дионисий. — Помните совет Платона: «Человек должен отправляться каждый вечер в мир снов с чистым духом».

— А что бывает от фасоли? — спросил Фабий.

— Вам наверняка известно мнение пифагорейцев, не так ли? Фасоль вызывает скопление газов в кишечнике, а это создает условия для войны с душой в поисках истины.

— Как будто ветры гуляют в душе, а не в желудке! — воскликнул Метробий. Он наклонился ко мне и понизил голос: — Ох уж эти философы… ни одна мысль не кажется им слишком абсурдной. Эта, например, разумеется, чистый вздор, но я думаю, что все это идет у него изо рта, а не из другого конца!

Гелина, казавшаяся невосприимчивой ни к остротам, ни к непристойностям, ела механически и просила наполнять свой кубок вином чаще, чем кто-либо из ее гостей.

— На здешних рынках, разумеется, гораздо более широкий выбор свежих морских продуктов, — просвещал меня Метробий относительно различий между римской кухней и кухней Байи. Многие морские деликатесы в Риме вообще неизвестны, а любой повар вам скажет, что наилучшие горшки для варки пищи делают из специальной глины, добываемой только поблизости от Кум. В Риме такие горшки на вес золота, а здесь хотя бы один есть у самого последнего рыбака, поэтому-то у нас большой выбор разных прекрасных блюд, столь же великолепных, как и простых, например этот вот ячменный суп. А зеленая фасоль, которой не найдешь нигде, кроме Байи, — более сладкая и нежная, чем где бы то ни было! Повар Гелины готовит одно блюдо из зеленой фасоли, кориандра и лука-резанца, которое подается во время вакханалий[2]. О, я смотрю, рабы принялись убирать остатки первого блюда, значит, сейчас подадут второе.

Вошли рабы со сверкавшими в свете светильников серебряными подносами, на которых высились запеченные груши с корицей, жареные каштаны и сыр, приправленный соусом из настоянной вишни. Небо за окном превратилось из темно-синего в черное, усеянное яркими звездами. Гелина поежилась от холода и приказала придвинуть поближе жаровни. Отблески языков пламени заиграли на серебре тарелок, и казалось, что деликатесы на всех столиках плавали в огне.

— Как жаль, что Марк Красс не смог разделить нашу трапезу, — заметил Метробий, принимаясь за фаршированную грушу, от которой исходил дивный аромат. — Будь Красс здесь, разговор пошел бы о политике и только о политике.

— В которой кое-кто совершенно не разбирается, — сердито заметил Муммий. — Хорошая политическая дискуссия могла бы удержать людей от стремления к изменениям. — С этими словами он положил в рот каштан и зачмокал губами.

— Варварская манера — так чмокать за столом, — шепнул мне Метробий.

— Что вы сказали? — нагнулся вперед Муммий.

— Я сказал, что у вас манеры агрария. Ведь вы из фермерской семьи, разве нет?

Муммий со скептическим видом снова откинулся на спинку кресла.

— Может быть, найдем какую-нибудь тему для разговора, общую для всех? — предложил Метробий. — Может быть, живопись? Иайа с Олимпией пишут картины, Дионисий их созерцает, Ората покупает. Ведь вы, Сергий, взяли подряд на строительство и отделку нового садка для разведения рыбы у одного из Корнелиев в Мизенах?

— Да, это так, — отозвался Сергий Ората.

— Ах, уж эти владельцы вилл на берегу Чаши, со своей любовью к украшению рыбных садков! Как они носятся с каждым мальком кефали! Я слышал о сенаторах, называющих каждую рыбку по имени — они кормят их из рук с самого рождения, а когда кефали вырастают, то они уже не в состоянии их есть.

— Перестаньте, Метробий, никто до такой глупости не доходит, — улыбнулась Гелина.

— О, да, уверяю вас! Говорят, Корнелии намерены окружить свой новый садок всевозможными красивыми статуями — но не ради приезжающих к им гостей, а для воспитания вкуса у рыб.

— Чушь! — рассмеялась Гелина и, осушив кубок, протянула его рабу за новой порцией вина.

— Разумеется, дело в том, что кефали… о, я ненавижу передавать сплетни, но говорят, что кефали Корнелиев так глупы, что не в состоянии отличить Поликлета от Полидора. Можно поменять головы Юноне и Венере, и они не заметят подмены. Подумать только! — Среди общего хохота Метробий указал пальцем на Ората: — Так что будьте осторожны, Сергий, и тщательно выбирайте статуи для нового садка Корнелиев! Нельзя тратить целое состояние на какую-нибудь тупую рыбину, лишенную художественного вкуса.

Ората премило покраснел. Муммий сидел с видом человека, которого хватил апоплексический удар. Я заметил, как Фабий предостерегающе положил правую руку на ногу Муммия, сжав ее, а левую руку он поднес к губам, чтобы скрыть улыбку.

— Если вы намерены поговорить об искусстве, то мы можем обсудить проект Иайи, — оживилась Гелина. — Он восхитителен! От пола до потолка на всех четырех стенах осьминоги, кальмары и дельфины, кувыркающиеся в лучах солнца. Эта картина вызывает у меня чувство покоя и защищенности, как если бы я была на морском дне. Такие голубые тени… темно-синие, бледно-лазурные и сине-зеленые морские водоросли… Я люблю голубой цвет, а вам он нравится? — спросила она у Олимпии. — На вас сегодня такое милое голубое платье, оно так идет к вашим красивым светлым волосам… Как вы обе талантливы!..

— Спасибо, Гелина, но я думаю, что все присутствующие уже знакомы с ходом работы. — Иайа поджала губы.

— Нет! — возразила Гелина. — Не видел ни Гордиан, ни его очаровательный сын. Им нужно все показать. Понимаете? Мы ничего не должны от них прятать, ничего вообще. Именно поэтому они здесь. Чтобы видеть, чтобы наблюдать. Говорят, что у Гордиана острый глаз. Я имею в виду не глаз знатока, а глаз охотника. Возможно, уже завтра, Иайа, вы сможете показать ему свою работу, дать ему возможность созерцать чудо ваших летающих рыб и устрашающих скатов. Да, я не вижу к этому препятствий, по крайней мере пока в женских банях не купаются женщины. Почему бы и нет? Я уверена, что Гордиан ценит живопись, как каждый из нас.

Подняв брови, Олимпия холодно посмотрела на меня, потом на Экона, заметно взволновавшегося под ее взглядом. Невозмутимая Иайа улыбнулась и кивнула.

— Разумеется, Гелина, я буду счастлива показать Гордиану нашу работу. Может быть, утром, когда освещение самое выигрышное. Но уж поскольку мы заговорили об искусстве, то, как мне известно, Дионисий пишет новую пьесу, а мы до сих пор о ней ничего не слышали.

— Потому, что Красс всегда держит его взаперти, — шепнул мне в ухо Метробий.

— Действительно, я недавно начал писать комедию, — тонкие губы Дионисия сжались в улыбке. — Но события нескольких последних месяцев, и особенно нескольких последних дней, повернули мои мысли к более серьезным вещам. И я принялся за новую работу — это трактат на злободневную тему — исследование предыдущих восстаний рабов, с некоторыми соображениями по поводу того, как лучше всего избежать подобных потрясений в будущем.

— Предыдущие восстания? — переспросила Гелина. — Вы хотите сказать, что такое случалось и до Спартака?

— О, да. Первое известное нам восстание произошло примерно сто двадцать лет назад, после войны с Ганнибалом. Победа римлян привела к захвату массы карфагенян, которые стали либо заложниками, либо военнопленными. Были захвачены также и рабы этих карфагенян, которые были проданы как военные трофеи. Случилось так, что большое число этих заложников и рабов сосредоточилось в городке Сетии, близ Рима. Заложники организовали заговор с целью своего освобождения и в это предприятие вовлекли своих бывших рабов, обещая им свободу, если они восстанут против новых римских хозяев и помогут своим бывшим господам вернуться в Карфаген. В Сетии были устроены гладиаторские игры. Приняли решение восстать во время игр и устроить резню ничего не подозревавшим горожанам. К счастью, двое из рабов выдали заговор претору Рима, который с двумя тысячами солдат обрушился на Сетию. Руководители заговора были арестованы, но из города бежала масса рабов. В конечном счете их всех переловили и уничтожили, но не раньше, чем по всей округе прокатилась волна террора. Оба раба, донесшие на своих товарищей, были награждены, получив каждый по двадцать пять тысяч бронзовых монет и свободу.

— Ах! — кивком подтвердила Гелина, слушавшая его с широко раскрытыми глазами. — Люблю истории со счастливым концом.

— Существует лишь одна вещь, которая скучнее политики, — история, — зевнув, проговорил Метробий. — В эпоху перемен Дионисий оказал бы миру гораздо более значительную услугу, если бы написал хорошую комедию, вместо того чтобы пережевывать прошлое.

— Интересно, как бы поступил такой человек, как Сулла, если бы ему случилось разговаривать с таким человеком, как вы? — пробормотал Муммий.

Метробий бросил на него злобный взгляд.

— Я мог бы задать такой же вопрос о вас и о вашем…

— Прошу вас, никаких ссор после еды, — перебила его Гелина. — Они расстраивают пищеварение. Дионисий, продолжайте. Как вам удалось раскопать такие удивительные сведения?

— Я часто благодарил Минерву и тень Геродота за великолепную библиотеку, так старательно собранную вашим покойным мужем, — учтиво проговорил Дионисий. — Для такого человека, как я, жизнь в доме, полном знаний, — это почти такое же удовольствие, как и жизнь в доме, наполненном красотой. К счастью, здесь, на этой вилле, мне никогда не приходилось выбирать между тем и другим.

Гелина улыбнулась, а по комнате пробежал гул общего одобрения по поводу столь изысканного комплимента.

— Но я продолжу: сорванный мятеж в Сетии — это первый найденный мной пример всеобщего восстания или попытки побега организованной массы рабов. Потом за многие годы было еще несколько подобных событий и в Италии, и повсюду в мире, но документальных материалов о них я нашел очень немного. Все они не идут ни в какое сравнение с обеими сицилийскими войнами рабов, первая из которых началась примерно шестьдесят лет назад — кстати, в год моего рождения. Разговоры о ней я часто слышал в детстве. По-видимому, в те дни сицилийские землевладельцы первыми сосредоточили у себя крупные богатства и большие массы рабов. Богатство сделало сицилийцев высокомерными и бесцеремонными. Постоянный приток рабов из захваченных провинций Африки и Востока привел к тому, что они стали смотреть на них сквозь пальцы, потому что раба, подкошенного изнуряющей работой или умиравшего от недоедания, было легко заменить другим. И действительно, многие землевладельцы отправляли своих рабов пасти стада, не снабжая их ни одеждой, ни даже провизией. Когда эти рабы жаловались на то, что они были раздеты и голодны, хозяева говорили им, чтобы они грабили людей на дорогах, добывая себе одежду и еду! При всем своем богатстве Сицилия превратилась в очаг беззакония и отчаяния. Там был один землевладелец по имени Антиген, известный повсюду своей исключительной жестокостью. Он первым на острове начал выжигать на рабах клеймо каленым железом для определения их принадлежности, и эта практика быстро распространилась по всей Сицилии. Рабов, приходивших к нему с просьбами о пище или об одежде, избивали, заковывали в цепи и выставляли на всеобщее обозрение, прежде чем отправить обратно на работу, таких же раздетых, какими они приходили. У этого самого Антигена был раб-любимец, которого ему нравилось то баловать, то унижать, — сириец по имени Эвн. Этот Эвн рассказывал о сновидениях, в которых с ним разговаривали боги. Людям нравилось слышать подобные рассказы. Скоро боги начали или же якобы начали являться Эвну при свете дня, разговаривали с ним на странных языках, и люди смотрели на него с удивлением. Кроме того, он умел извергать изо рта огонь.

— Огонь? — поразилась Гелина.

— Это старый театральный трюк, — объяснил Метробий. — Нужно проделать отверстия в обоих концах грецкого ореха или подобного ему, заполнить его горючим материалом, поджечь и положить в рот. Когда начинаешь дуть, изо рта вырываются пламя и искры. Это известно каждому фокуснику в Субуре.

— Да, но Эвн первым привез этот фокус из Сирии, — заметил Дионисий. — Его хозяин, Антиген, показывал его на своих званых обедах, где тот впадал в транс, изрыгал огонь и предсказывал будущее. Чем более невероятным было то, что он говорил, тем лучше это принимали. Однажды он сказал Антигену и его гостям, что ему явилась некая сирийская богиня, напророчившая ему, что он, раб, станет царем Сицилии, но его не надо бояться, так как он будет проводить политику большой терпимости по отношению к владельцам рабов. Гости Антигена нашли это очень забавным и, вознаграждая Эвна деликатесами со своего стола, просили его помнить их доброту, когда он станет царем. Они плохо представляли себе свое мрачное будущее. Дело дошло до того, что рабы Антигена решили восстать против своего хозяина, но перед этим спросили у Эвна, будут ли боги благосклонны к этому предприятию. Эвн сказал им, что их восстание будет успешным только в том случае, если они будут действовать жестоко и без всяких колебаний. Рабы, которых было около четырех тысяч, в ту же ночь провели церемонию в чистом поле, поклялись друг другу, выполнили ритуал и принесли жертвы, как велел Эвн. Доведя себя до ожесточенного неистовства, они ворвались в город, убивая свободных людей, не щадя даже младенцев и насилуя женщин. Антигена захватили в плен, раздели донага, избили и обезглавили. Рабы одели Эвна в богатые одежды, возложили на него корону из золотых листьев и провозгласили своим царем. Со скоростью лесного пожара весть об их восстании распространилась по всему острову, побуждая к мятежу и других рабов. Между отдельными группами восставших рабов возникло соперничество, и, казалось, вот-вот они выступят друг против друга, однако вместо этого они объединились, да к тому же привлекли в свое войско всевозможных бандитов и разбойников. Слухи об их успехах вышли за пределы Сицилии, вызывая волнения повсеместно. Сто пятьдесят рабов подняли восстание в Риме, больше тысячи поднялось в Афинах, и подобное происходило в Италии и Греции. Все эти бунты были быстро подавлены, но на Сицилии царил настоящий хаос. Простой народ в приливе ненависти к богачам фактически принял сторону рабов. При всем безумии восстание осуществлялось достаточно рассудительно — хотя многих землевладельцев подвергали пыткам и убивали, рабы, думая о будущем, запретили уничтожать посевы и недвижимость, рассчитывая на то, что смогут воспользоваться ими сами.

— И чем же все закончилось? — спросила Гелина.

— На Сицилию были посланы войска из Рима. Произошло несколько сражений, одно время казалось, что рабы непобедимы, пока наконец римский полководец Публий Рупилий не устроил им западню в городе Тавромении, на восточном побережье острова. Осада продолжалась до тех пор, пока мятежников не сломил неумолимый голод, приведший даже к людоедству. Они начали поедать своих детей, потом женщин, а затем и друг друга.

— О! А что тот колдун? — шепотом спросила Гелина.

— Он бежал из Тавромения и спрятался в какой-то пещере, оттуда его в конце концов выкурили римляне. И если рабы поедали друг друга, то их царь был найден наполовину съеденным червями — да, такими же самыми червями, которые, как говорили, мучили Суллу в последние годы его жизни здесь, на берегу Чаши, перед тем, как он умер от апоплексии. Это говорит о том, что прожорливые черви, как и низкие люди, подтачивают всех — и великих и малых. Пронзительно кричавшего и разрывавшего ногтями свое тело Эвна вытащили из пещеры и посадили в тюрьму в Моргантине. Колдуну по-прежнему являлись видения, становившиеся все более и более ужасными, и под конец он уже просто бредил. В конце концов черви его сожрали, и этим печальным событием окончились первые восстания рабов.

Воцарилось глубокое молчание. Экон сидел с широко раскрытыми глазами, у Олимпии в глазах стояли слезы. Муммий беспокойно ерзал на своем ложе. Тишину нарушили шаги раба, выносившего на кухню пустые подносы. Я оглядел комнату и всмотрелся в лица прислуживавших за столами рабов — каждый из них неподвижно стоял за спиной гостя, к которому был приставлен. Ни один из них не ответил мне взглядом, не смотрели они и друг на друга, а просто стояли, уставившись в пол.

— Послушайте, Дионисий, — заговорил Метробий голосом, зазвучавшим в полной тишине противоестественно громко, — сюжет божественной комедии падает вам прямо в руки! Назовите ее «Эвн в Сицилии» и позвольте мне ее поставить!

— Право, Метробий! — одернула его Гелина.

— Я говорю вполне серьезно. Все, что нужно сделать, — это лишь определить ход событий. Дайте-ка подумать: самодовольный сицилийский землевладелец и его сын, который, разумеется, будет влюблен в соседскую дочку, потом учитель этого сына, хороший раб, пытающийся присоединиться к восстанию, но в конце концов выбравший добродетельный путь и спасающий своего юного хозяина от самосуда толпы. Для придания комедии гротескной окраски можно выпустить на сцену и самого Эвна, плюющегося огнем и несущего всякий вздор. Пусть там будет и Рупилий в образе напыщенного хвастуна. Он ошибочно принимает за Эвна хорошего раба, учителя хозяйского сына, и хочет его распять, но в последний момент молодой хозяин спасает своего учителя от смерти, расплатившись с ним за спасение своей собственной жизни. Подавление восстания происходит за кулисами, и все кончается счастливой песней! Самому Плавту было бы не под силу придумать что-либо лучшее.

— Надеюсь, что вы предлагаете это в шутку, — резко возразила Иайа.

— Все это звучит довольно отвратительно, — заметил Ората, — особенно если учесть обстоятельства.

— О, дорогой мой, вы правы, — согласился Метробий. — Просто я слишком давно не выходил на сцену. Итак, продолжайте, Дионисий. Мне остается надеяться лишь на то, что ваш очередной рассказ о зверствах прошлого будет не менее увлекательным.

— Боюсь, что вы будете разочарованы, Метробий. Со времен Эвна на Сицилии было много восстаний рабов. Центром последнего, и самого крупного из этих восстаний, были Сиракузы, а происходило оно во времена правления консула Мария, тридцать пять лет назад. Масштабы второго восстания были столь же обширны, как и первого, под руководством Эвна, но, боюсь, эта история не столь колоритна.

— Не было огнедышащих колдунов? — поинтересовался Метробий.

— Нет, — продолжал Дионисий. — Только тысячи опасных рабов, грабящих и насилующих, коронующих лжецарей и бросающих вызов Риму. Вот является полководец, чтобы распять вожаков, заковать остальных в кандалы. Закон и порядок торжествуют!

— Так будет всегда, — мрачно заметил Фауст Фабий, — пока рабы будут настолько глупы, чтобы пытаться изменить естественный порядок. — Сидевшие с обеих сторон от него Ората и Муммий глубокомысленно закивали, выражая свое согласие.

— Хватит этих мрачных историй, — решительно заявила Гелина. — Давайте сменим тему. Думаю, пора немного развлечься. Метробий, может быть, что-нибудь прочтете? — Актер покачал своей седой головой. Гелина не настаивала. — Тогда, может быть, песня… да песня — это то, что поднимет всем настроение. Метон… Метон! Метон, позови нашего мальчика, что так божественно поет.

Я увидел странное выражение на лице Фауста Фабия. Пока мы ожидали прихода раба, Гелина осушила еще один кубок вина и настояла на том, чтобы мы последовали ее примеру. Отказался только Дионисий. Вместо вина раб принес ему в серебряном бокале пенистый напиток.

— Во имя Геракла, что это такое? — спросил я.

— Дионисий пьет это два раза в день, перед вторым завтраком и после обеда, и пытается уговорить остальных поступать точно так же. Это зелье выглядит ужасающе, не так ли? Но, разумеется, если Ората может пить мочу… — Олимпия расхохоталась.

— Это была не моча, а напиток из перебродившего ячменя.

— Я лишь сказал, что он выглядел как моча, — напрасно оправдывался Сергий. — В этом напитке не содержится ничего экзотического — или, наоборот, такого обычного, как моча… — Он отпил из бокала. — Но это и не зелье: в нем нет ничего магического. Просто пюре из водяного кресса, виноградных листьев да ряда лекарственных растений для дезинфекции, улучшения зрения и очищения организма…

— Чем и объясняется то, что Дионисий может читать долгими часами, говорить целыми днями, при этом никогда не чувствует себя усталым — даже если все его слушатели падают от усталости!

Раздался общий хохот. Затем появился юный грек с лирой. Это был Аполлон, тот самый раб, что встречал Марка Муммия в банях. Я взглянул на Муммия. Он зевал и нарочно не выказывал интереса к происходящему. Светильники притушили, и комната оказалась во власти теней.

Аполлон пел по-гречески, и я понимал только отдельные слова и фразы. Может быть, то была пастушья песня — мне доводилось слышать такие в зеленых полях и высоко в горах, среди похожих на пряжу облаков, а возможно, и легенда, потому что я слышал, как его золотой голос произносил имя Аполлона. Или это была песня любви, потому что я слышал его слова об угольно-черных волосах и о взглядах, пронзавших как стрелы, была в этой песне и грусть утраты, в припеве часто звучало: «Больше никогда, никогда, никогда».

Какова бы она ни была, ее никак нельзя было бы назвать песней счастья. Гелина слушала с сдержанной напряженностью, и выражение ее лица понемногу становилось таким же подавленным, каким было при нашей первой встрече. Даже Метробий слушал с каким-то трепетным почтением, полуприкрыв глаза. Как странно, что такая грустная, задушевная мелодия вызвала только одну слезу среди всех собравшихся в комнате. Я заметил, как она скользнула по серой щеке Марка Муммия.

Я смотрел на Аполлона, на его трепетавшие губы, весь облик его был чудесен, поющий юноша был частью божественной гармонии. Меня пробрала дрожь. Кожу покалывало, но не от пафоса его песни и не от внезапно залетевшего в комнату холодного дыхания моря. Просто я понял, что через три дня он умрет вместе со всеми другими рабами и никогда, никогда уже больше не будет петь.

Сидевший напротив меня во мраке теней Муммий, прикрыв рукой лицо, плакал.

Глава восьмая

Нас поселили в небольшой комнате южного крыла дома, в которой стояли две роскошно убранные кровати, а пол устилал толстый ковер. Обращенная на восток дверь выходила на небольшую террасу с видом на купол бань. Экон пожаловался на то, что от нас не был виден залив, на что я ответил, что нам следовало радоваться, что Гелина не поселила нас на конюшне.

Он стянул с себя тунику и качался на пружинах кровати, как маленький. Я остановил его легким шлепком по лбу.

— Ну, так что же ты обо всем этом думаешь, Экон? Как, по-твоему, наши дела?

Он на мгновение поднял глаза к потолку, затем приложил открытую ладонь к носу.

— Да, я с тобой согласен. На этот раз мы, кажется, уперлись в глухую кирпичную стену. Полагаю, что заплатят мне в любом случае, но ждать, чтобы я раскопал это все за три дня? Фактически же осталось всего два — завтрашний и день похорон. Третий — день траурных игр, и если Красс будет стоять на своем, это будет и день уничтожения рабов. А подумать как следует — так у нас всего один день, потому что как можно надеяться на какой-то успех в день траура? Экон, тебе не показалось, что кто-то из убийц сидел с нами за столом?

Экон изобразил руками роскошные кудри Олимпии.

— Ученица художницы? Это несерьезно. — Он улыбнулся, и пальцы его сложились в виде стрелы, пронзавшей ему сердце.

Я тихо рассмеялся и натянул на себя темную тунику.

— Хоть одному из нас сегодня будут сниться приятные сны.

Я погасил светильники и долго сидел на краю кровати, чувствуя босыми ногами плотную мягкость ковра. В окне были видны холодные звезды и восковой бледности луна. Рядом с окном стоял небольшой дорожный сундук, в который я спрятал окровавленную тунику и сложил наши вещи, в том числе кинжалы, захваченные нами из Рима. Над сундуком висело зеркало из полированного металла. Я встал и шагнул к отражению своего залитого лунным светом лица.

Я увидел тридцативосьмилетнего мужчину, удивительно здраво оценивающего свои многочисленные разъезды и опасности, связанные с его занятием, широкоплечего, упитанного, с полосками седины в черных вьющихся волосах — не молодого, но и не старого. Нельзя сказать, чтобы это лицо было слишком красиво, но и отнюдь не уродливо, хотя и с несколько плоским, чуть загнутым носом, широким подбородком и спокойными карими глазами. Очень симпатичный, подумал я, не слишком избалованный Фортуной, но и не забытый ею. Человек с собственным домом в Риме, с постоянной работой и красивой женщиной в постели, ведущей его дом. С сыном, носящим его имя. И что с того, что унаследованный им от отца дом был полуразвалившимся, что работа его порой выглядела малопочтенной и часто бывала опасной, что женщина эта была рабой, а не женой или что сын был не его крови и пораженный немотой — все равно в конечном счете очень счастливый человек.

Я подумал о рабах на «Фурии», об их затравленных, полных муки взглядах, о предельной безысходности их отчаяния. Подумал о том юноше, что напомнил мне Экона, о том, как он смотрел на меня со своей жалобной улыбкой, словно я имел власть помочь ему, просто потому, что был свободным человеком, в его глазах я был подобен какому-то богу.

Я чувствовал себя усталым, но заснуть не мог. Выдвинув себе кресло из угла комнаты, устроился на нем поудобнее. И вспомнил юного раба Аполлона. В голове у меня словно эхом отдавались звуки его песни. Я вспомнил рассказ философа об Эвне, который изрыгал огонь и поднял своих товарищей на безумный мятеж. В какой-то момент я, должно быть, задремал, потому что привиделся мне Эвн в зеркале за моей спиной, из ноздрей которого и между зубов с шипящим свистом вырывались языки пламени. Из-за другого моего плеча на меня смотрело окровавленное лицо Луция Лициния, с одним полузакрытым глазом — труп, но почему-то способный что-то бормотать, однако так тихо, что разобрать я ничего не мог. Он что-то выстукивал по полу. Я в недоумении тряхнул головой и сказал ему, чтобы он говорил громче, но вместо этого он стал цедить кровь между губами. Кровь попала мне на плечо и колени. Я посмотрел вниз и увидел окровавленную тунику.

Она корчилась и шипела. По ней ползали тысячи червей, могильных червей, тех самых, для которых все равно кого пожирать — раба или диктатора. Я хотел отбросить тунику в сторону, но не смог пошевелиться.

Мне на плечо легла тяжелая рука. Я открыл глаза и увидел в зеркале лицо человека, с чуть отвисшим подбородком и сонными глазами. Я зажмурился от отраженного зеркалом яркого света фонаря, который держали чуть сзади, выше моей головы. Рядом со мной стоял гигант в одежде солдата. Его испачканное грязью лицо выглядело уродливым, как театральная маска. «Телохранитель» — подумал я, мгновенно узнав этот тип. Было бы в высшей степени несправедливо и жестоко, если бы кто-то в этом доме послал убийцу, чтобы разделаться со мной.

— Я вас не разбудил? — Голос его был грубым, но на удивление вежливым. — Я постучал в дверь и могу поклясться, что услышал ваш ответ, поэтому и вошел. Увидев вас в кресле, я решил, что вы не спите.

Некоторое время я смотрел на него молча.

— Что вам здесь нужно? — спросил я его наконец.

Лицо солдата расплылось в доброжелательной улыбке.

— Марк Красс просит вас прибыть в библиотеку, что на первом этаже. Если вы, разумеется, не очень заняты.

Я в один момент сунул ноги в сандалии и стал было искать при свете его фонаря подходящую для такого случая тунику, но телохранитель сказал, чтобы я шел так, как есть. В течение всего нашего разговора Экон тихо посапывал. Он, видимо, видел во сне Олимпию и не желал расставаться с ней.

Винтовая лестница вела в открытый сад, из которого небольшие стоявшие на земле светильники отбрасывали странные тени на труп Луция Лициния. Библиотека была чуть дальше по коридору, в северном крыле здания. Стражник указал мне на дверь справа, проходя мимо которой предостерегающе прижал палец к губам. «Госпожа Гелина спит», — пояснил он. Пройдя еще несколько шагов, он открыл дверь в левой стене и ввел меня внутрь.

— Гордиан из Рима, — объявил он.

За квадратным столом, стоявшим поперек комнаты, сидел человек в плаще. Поблизости стоял другой телохранитель. Человек чуть повернулся на своем стуле без спинки, ровно настолько, чтобы бросить на меня взгляд одним глазом, потом вернулся к своему делу, сделав какой-то знак. Оба телохранителя вышли.

После длинной паузы он встал, сбросил плащ, который был на нем — что-то вроде древнегреческой хламиды, что римляне часто надевали, посещая Чашу, — и повернулся ко мне с приветствием. На нем была обычная туника из суровой ткани, простого покроя. Выглядел он немного растрепанным, как если бы долго ехал верхом. Улыбка была усталой, но не была неискренней.

— Так, значит, вы Гордиан, — проговорил он, облокачиваясь на заваленный документами стол. — Ну, а кто такой я, вы, наверное, знаете.

— Да, Марк Красс.

Он был ненамного старше меня, но седины у него в волосах было значительно больше — и неудивительно, учитывая трудности и трагедии, пережитые им в ранние годы жизни. Бегство в Испанию после самоубийства его отца и убийства брата противниками Суллы. Мне случалось видеть его в Форуме, когда он произносил свои речи либо разъяснял свои интересы на рынках, всегда в сопровождении узкого круга секретарей и подхалимов. Было немного неспокойно видеть его в такой интимной обстановке — с неприбранными волосами, усталыми глазами и немытыми руками, на которых были видны следы повода.

В конце концов, несмотря на свое баснословное богатство, он был совершенно обычным человеком. «Красс, Красс, богатый как Крез!» — ходила по городу частушка, и народное воображение римлян рисовало его образ как человека, купающегося в роскоши и предающегося излишествам. Но люди, знавшие его, видели совершенно иной образ. Одержимость Красса богатством выражалась не в стремлении его к роскоши, которую можно купить за золото, а к максимальной власти, которую он мог бы сосредоточить в своих руках.

— Удивительно, как это мы не встретились раньше, — он говорил хорошо поставленным голосом. — Я, разумеется, знал о вас. Например, по тому прошлогоднему делу девственниц-весталок. Вы, как я понимаю, были на стороне Каталины. Я слышал также, как Каталина с похвалой отзывался о ваших методах. Да и Гортензий тоже. Я узнаю ваше лицо, как мне кажется, именно по Форуму. Я предпочитаю работать со своими людьми.

— Владеть людьми, хотите вы сказать?

— Поймите меня правильно. Если я, скажем, хочу построить новую виллу, то целесообразнее будет купить образованного раба или обучить уже имеющегося, способного, чем нанимать какого-нибудь модного архитектора за грандиозный гонорар. Я предпочту купить архитектора, а не услуги архитектора. В этом случае я могу пользоваться им снова и снова, и без особых затрат.

— Но некоторые специальности выходят за пределы способностей рабов, — заметил я.

— Да, думаю, что это так. Например, вряд ли можно, пригласив раба на обед с гостями Гелины, рассчитывать на то, что он сможет поддерживать с ними оживленную беседу. Вы услышали что-нибудь ценное, с тех пор как прибыли сюда?

— Говоря по правде, да.

— Да? Расскажите. В конце концов вас нанял я.

— Я думал, что за мной послала Гелина.

— Но вас привез сюда мой корабль, и ваш гонорар будет выплачен из моего кошелька. Это делает меня вашим нанимателем.

— И все же, с вашего позволения, я предпочел бы до времени сохранить свои догадки при себе. Порой информация подобна соку, выдавленному из грозди винограда: он должен перебродить в темном и спокойном месте, вдали от пытливых глаз.

— Понимаю. Хорошо. Я не буду вас торопить. Откровенно говоря, ваше присутствие здесь не больше чем трата вашего времени и моих денег. Но Гелина настаивала, и поскольку убили именно ее мужа, я решил пойти ей навстречу.

— А самому вам не любопытно узнать, кто именно убил Луция Лициния? Как я понимаю, он был вашим родственником и многие годы управлял вашей недвижимостью.

— Вообще не имеет значение, кто его убил. Гелина, конечно, рассказала вам о сбежавших рабах и о буквах, нацарапанных у ног Луция? Сам тот факт, что это случилось с одним из моих родственников, на одной из моих собственных вилл, возмутителен. И закрыть на это глаза невозможно.

— И все же есть много оснований считать, что рабы в этом преступлении невиновны.

— Какие такие основания? Ах да, я забыл, ваша голова — это своего рода шкатулка, в которой медленно бродит истина. — Он зловеще улыбнулся. — Метробий, несомненно, мог бы много наговорить на эту тему, но я слишком устал, чтобы слушать эти разговоры. Ах, эти счета — сплошной скандал. — Он отвернулся от меня и склонился над лежавшими на столе свитками, всем своим видом показывая, что мне у него больше делать нечего. — Я и понятия не имел о том, что Луций стал таким неосторожным. С побегом раба Зенона в этих документах вообще нет никакого смысла…

— Я вам больше не нужен, Марк Красс?

Погруженный в свои счета, он, казалось, меня не слышал. Я огляделся в комнате. Пол был покрыт толстым ковром с геометрическим рисунком в красном и черном цветах. У стен справа и слева сплошь тянулись полки, забитые свитками, одни из которых были просто свалены в кучу, другие же аккуратно разложены по ящичкам. В стене напротив двери было два узких окна, выходивших во внутренний двор перед домом, ставни которых были закрыты от холода, а изнутри на них были плотно сдвинуты темно-красные шторы.

Между окнами, над столом, за которым работал Красс, висел портрет Гелины, безупречный и, как говорят греки, одухотворенный. На заднем плане высился Везувий, сверху было голубое небо, а внизу зеленое море. Образ Гелины на переднем плане, казалось, излучал глубокое спокойствие и изящество. В правом нижнем углу полотна четко значилось: ИАЙА ЦИЗИЦЕНА. Она выписала букву «А» с причудливым завитком, резко переходившим в уходящую вправо подчеркивающую прямую.

По обе стороны стола стояли невысокие тумбы с небольшими бронзовыми фигурами, каждая высотой человеку по локоть. Левую мне не было видно, так как она была закрыта небрежно брошенным на нее плащом Красса. Та же, что справа, была фигурой Геракла, с дубиной на плечах, обнаженного, если не считать накинутой на него львиной шкуры. Странный выбор для библиотеки, но придраться к ней как к произведению скульптуры было невозможно. Волосинки львиной шерсти были выполнены очень тщательно, и вся текстура ее замечательно контрастировала с гладкой мускулатурой обнаженной плоти. Видно, Луций Лициний был так же беззаботен в отношении произведений искусства, как и в отношении бухгалтерских книг, подумал я; гриву льва уже тронула коррозия.

— Марк Красс… — повторил я.

Он вздохнул и движением руки отпустил меня, не поднимая голову.

— Да, можете идти. Полагаю, я ясно дал вам понять, что не испытываю никакого энтузиазма в отношении ваших намерений, но буду содействовать во всем, чтобы вам ни понадобилось. Но прежде обратитесь к Фабию или Муммию. Если вас что-то не удовлетворит, идите прямо ко мне, хотя я не гарантирую, что вам будет легко меня найти. У меня здесь очень много дел до возвращения в Рим, а времени очень немного. Главное при этом то, чтобы, когда это дело будет закончено, никто не смог сказать, что истина осталась нераскрытой и что справедливость не восторжествовала. — Он наконец повернул голову в мою сторону, впрочем, только для того, чтобы подарить мне неискреннюю улыбку в знак окончания аудиенции.

Я вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Стражник предложил провести меня, но я сказал ему, что хорошо запомнил дорогу. Я задержался в центральном атриуме, чтобы еще раз посмотреть на труп Луция Лициния. Хотя, как видно, в курильницу было положено много благовоний, запах разложения, подобно запаху роз, ночью становится сильнее. Я уже прошел полдороги до своей комнаты, как вдруг резко повернул обратно. Стражник удивился, не без некоторой подозрительности. Он настоял на том, чтобы первым войти к Крассу, прежде чем впустить меня. Потом вышел и закрыл дверь, снова оставив нас вдвоем.

Красс по-прежнему был погружен в бумаги. Теперь он сидел в нижней рубахе, сняв тунику для верховой езды и бросив ее на этот раз на Геракла. Почти сразу после моего ухода один из рабов принес ему поднос с дымившейся чашкой, содержимое которой он теперь отпивал маленькими глотками. В воздухе стоял запах мяты.

— Да? — он нетерпеливо поднял бровь. — Я что-то упустил?

— Сущий пустяк, Марк Красс. Возможно, я глубоко ошибаюсь, — сказал я, снимая его тунику с Геракла. Ткань еще хранила тепло его тела. Красс посмотрел на меня почти злобно.

Ясно, что он не привык к тому, чтобы его личных вещей касался кто-то посторонний.

— Очень интересная фигура, — заметил я, глядя на Геракла сверху.

— Еще бы. Это копия с оригинала, стоящего в моей вилле в Фалериях. Луцию она очень понравилась, и я велел сделать для него копию.

— Какая ирония судьбы в том, что именно она была использована для того, чтобы его убить!

— Что?

— Мне кажется, достаточно посмотреть на эту кровь, чтобы убедиться в этом, Марк Красс. Что вы скажете об этом похожем на ржавчину веществе, застрявшем на гриве льва?

Красс поднялся, не отрывая глаз от скульптуры, взял ее обеими руками и поднес под самую висячую лампу. Молча вглядевшись в следы крови, он поставил ее на стол и спокойно посмотрел на меня.

— У вас очень острый глаз, Гордиан. Но представляется совершенно невероятным, как такую громоздкую вещь можно было протащить по всему коридору до атриума, чтобы убить ею Луция, а потом отнести обратно.

— Переносили не фигуру Геракла, — заметил я, — а тело.

Лицо Красса выражало сомнение.

— Судя по тому, в каком положении был найден труп, его тащили по полу. Из этой комнаты до атриума не слишком далеко, чтобы сильному человеку было трудно это сделать.

— А еще легче двоим, — согласился он, и я понял, что он имел в виду исчезнувших рабов. — Но где другие следы крови? Их должно было быть больше на статуэтке, да и на полу должен был остаться след.

— Не обязательно, если под голову подложили, скажем, что-нибудь из одежды, ею же могли вытереть возможные следы на полу.

— Но откуда она могла взяться, эта одежда?

— Марк Красс, простите мне мое предположение, но я попрошу вас не говорить никому другому о том, что сейчас скажу. Правда, Гелина, Муммий и двое из рабов об этом уже знают. Да, найдена накидка, пропитанная кровью, в обрыве под дорогой. Кто-то явно пытался сбросить ее в море.

— Значит, эта окровавленная накидка, одно из ваших открытий, о которых вы упоминали как о секретах, которые должны перебродить у вас в голове? — Взгляд Красса пронзил меня.

— Да, — подтвердил я, присев на корточки, чтобы посмотреть, нет ли на полу следов крови. Вряд ли накидкой можно было стереть кровь с ковра, но в полумраке никаких ее следов увидеть было невозможно.

— Но к чему было убийцам перетаскивать тело? — Он снова взял скульптуру, теперь одной левой рукой, а пальцами правой потрогал засохшую кровь и тут же с гримасой отвращения снова поставил ее на стол.

— Вы сказали «убийцы», Марк Красс, а не «убийца».

— Так ведь рабы…

— Возможно, тело перетащили и выцарапали начало имени Спартака как раз для того, чтобы заставить заподозрить рабов и ввести нас в заблуждение.

— Если, конечно, рабы не намеренно перетащили тело на самое видное место и не нацарапали это имя демонстративно.

На эту мысль ответа у меня не было. Одно сомнение вызывает другое.

— Кажется маловероятным, чтобы убийство могло быть совершено в этой комнате так, чтобы никто ничего не услышал, особенно если перед такой развязкой произошел какой-нибудь спор или же Луций мог хотя бы вскрикнуть. Спальня Гелины рядом, через коридор. Непривычный шум обязательно разбудил бы ее.

Красс сардонически улыбнулся.

— Гелину можете не брать в расчет.

— Да? Почему же?

— Гелина спит мертвецким сном. Вы, может быть, обратили внимание на ее пристрастие к вину? Это у нее старая привычка. В коридоре можно устроить пляску под цимбалы, а она и не пошевельнется.

— Тогда встает вопрос: почему Луция убили именно здесь, в его библиотеке?

— Нет, Гордиан, вопрос встает все тот же: где два сбежавших раба? Тому, что его секретарь, этот самый Зенон, убил его в комнате, где они часто работали вместе, вряд ли стоит удивляться. С ними мог быть молодой конюх Александрос. Как я понимаю, он умел читать и писать цифры, и Зенон иногда использовал его как помощника. Возможно, что именно этот Александрос и совершил преступление. И у конюха достаточно силы, чтобы протащить Луция по коридору, а потом этот фракиец со зла решил нацарапать на полу имя своего земляка. Ему что-то помешало, и он убежал, не успев дописать.

— Но им никто не мешал. Тело было обнаружено только утром.

Красс пожал плечами.

— Может быть, ухнула сова или же кошка столкнула лапой камень. Или этот фракийский раб просто еще не выучил букву «к» и остановился, — с иронией заметил он, потирая пальцами глаза. — Простите меня, Гордиан, но мне кажется на сегодня с меня хватит. Даже Марк Муммий уже отправился в постель, и нам пора последовать его примеру. — Он переставил Геракла обратно со стола на тумбу. — Не это ли еще один из ваших секретов, который должен дозреть у вас в голове? У меня же мысли только о Морфее.

Свет лампы в коридоре стал каким-то тусклым. Я прошел мимо двери Гелины на цыпочках, несмотря на слова Красса. В полумраке мной овладело ощущение суеверного страха: по этому самому коридору волокли безжизненное или умирающее тело Луция. Я глянул через плечо, почти жалея о том, что отклонил предложение телохранителя проводить меня до комнаты.

В залитом лунным светом атриуме я на несколько секунд остановился. Там царил покой, по-прежнему журчал фонтан. Этот звук отдавался эхом в похожем на огромный колодец атриуме и был достаточно громким, чтобы перекрыть шум шагов человека, старающегося идти тихо. Но был ли он способен заглушить резкий скрежет ножа, выцарапывающего буквы на твердом камне, которым был вымощен пол? От самой мысли об этом звуке у меня застучали зубы.

Уголком глаза я с ужасом заметил рядом с гробом какой-то странный предмет, похожий на белую вуаль. Сердце мое бешено забилось, но то были клубы дыма, поднимавшегося из курильницы с ладаном и приобретавшего в пересечении с полосой лунного света таинственные очертания. Я содрогнулся и, недовольный собой, выдохнул в холодный ночной воздух тихое ругательство.

Я поднялся по лестнице на верхний этаж, где убедился, что, должно быть, заблудился. Небольшие, далеко отстоявшие друг от друга светильники освещали незнакомый коридор, оставляя темные участки, через окна полосами лился лунный свет, но мне все же было не по себе. Я попытался определить нужное направление по звуку. Но не услышал ничего, кроме бульканья горячей воды в трубах за облицовкой стен. Я прошел мимо закрытой двери, за которой, как мне показалось, услышал тихий смех — я был уверен в том, что один голос принадлежал Марку Муммию, которому вторил другой, более сдержанный. Я шагнул внутрь, всматриваясь в темноту, и увидел то, что показалось мне округлым профилем Сергия Ораты, лежавшего на широком ложе под газовым балдахином. Вернувшись в коридор, я пошел дальше и дошел до полукруглой комнаты, где нас принимала Гелина.

«Сыщик Гордиан» — так, кажется, вы себя называете», — с раздражением вспомнил я ее фразу. Благодарю богов за то, что здесь не было никого, кто мог бы надо мной посмеяться. Я дошел до северного конца дома, свернув в диаметрально противоположном направлении, поднявшись по лестнице из атриума. И уже был готов повернуть обратно, когда решил выйти на террасу, чтобы освежить голову. Под восковой луной залив выглядел обширным серебряным пространством, окаймленным небольшими черными волнами и окруженным черными же горами, на фоне которых здесь и там мерцали желтые огоньки ламп, горевших в далеких домах. Завороженный этим зрелищем, я едва не проглядел слабый проблеск фонаря на расстилавшемся внизу берегу.

Гелина упоминала о лодочном эллинге. Выступ скалы и кроны высоких деревьев скрывали его от моих глаз, но почти прямо подо мной я увидел часть крыши — причал, выдающийся в море, на расстоянии показавшийся мне весьма маленьким. Заметил я и пламя, вспыхивающее через небольшие интервалы. Я внимательно прислушался, и мне показалось, что каждая вспышка фонаря совпадает с мягким плеском, как если бы что-то тихо капало в воду.

К одному концу террасы, на которой я стоял, примыкает наклонный спуск, я осторожно двинулся вперед. Этот спуск начинался в виде мощеного пандуса, тут же поворачивавшегося на сто восемьдесят градусов и, сужаясь, подходившего к крутой лестнице, соединявшейся с другим лестничным пролетом, спускавшимся откуда-то на территорию виллы. Его ступеньки, сужаясь, переходили в мощенную булыжником тропу, зигзагами спускавшуюся по склону холма под прикрытием высоких кустов и деревьев. Оставшаяся наверху вилла скоро скрылась из глаз, как скрылся на какое-то время и стоявший внизу эллинг.

Наконец я обогнул какой-то угол и увидел внизу крышу, а за ней дальний конец выступавшего в море причала. На причале вспыхивал фонарь. Возникала вспышка, и фонарь тут же исчезал. В тот же момент я почувствовал, что поскользнулся. Из-под меня словно стали уходить ноги, и я заскользил вниз по тропе, увлекая за собой песок и камни, которые крупным градом застучали по крыше стоявшего внизу эллинга.

Я неподвижно сидел в воцарившейся тишине, сдерживая дыхание, вслушиваясь в темноту, и жалея о том, что не взял с собой кинжал. Вспышки света прекратились, но я внезапно услышал громкий всплеск, разорвавший тишину, а потом какой-то шум внизу, в подлеске, похожий на прыжки вырвавшегося на свободу оленя. Между подножием тропы и эллингом лежала площадка, погруженная в почти непроницаемую темноту под нависшими над ней деревьями и вьющимися по ним плетями виноградной лозы. Я медленно шагал вперед, прислушиваясь к неестественно громкому звуку собственных шагов по траве и к мягкому плеску воды, облизывающей опоры причала.

Причал выступал в воду, наверное, футов на пятьдесят. Перил на нем не было, но по обе его стороны торчали причальные столбы. У причала не было ни одной лодки, и сам он был пуст. Эллинг представлял собой простой квадратный сарай. Дверь его была открыта. Я шагнул на освещенное луной место, к открытой двери. Посмотрев внутрь, внимательно прислушался и ничего не услышал. Окно в стене пропускало достаточно света, чтобы можно было увидеть бухты канатов на полу, несколько весел, приставленных к стене у двери, и темные снасти, висевшие на противоположной стене. В углах помещения лежали глубокие тени. В этой мертвой тишине я слышал только свое дыхание, и ничего больше.

Я шел по причалу. На берегу были видны точки огней далеких вилл, а еще дальше, за огромным зеркалом воды, сверкали огни Путеол. Посмотрев за край причала на черную воду и ничего в ней не увидев, я повернулся и пошел обратно.

Удар последовал, казалось, ниоткуда, словно невидимый деревянный молоток возник из черной бездны. Боли я не почувствовал, только сильно закружилась голова. Из темноты возник таинственный молоток, и на этот раз я его увидел. Это было короткое, прочное весло. Я избежал второго удара, отчасти инстинктивно, отчасти сознательно — когда человека одолевает головокружение, четкой цели он поставить себе не может. Перед глазами у меня ходили цветные круги, но за веслом я уловил во мраке занесшую его фигуру с головой, скрытой капюшоном.

Потом я оказался в воде. Люди, нанимавшие меня, иногда спрашивали, умею ли я плавать. Обычно я отвечал утвердительно, хотя это было неправдой. Кое-как удерживаясь на плаву, барахтаясь и захлебываясь, я отчаянно рвался к причалу, несмотря на маячившую там фигуру в капюшоне. Чудом добрался я до причальных столбов, руки заскользили по мокрой земле, и тут весло, по всей видимости, должно было размозжить мне пальцы. Однако случилось так, что мне удалось ухватиться за него, и моя сила, многократно увеличенная желанием выжить, опрокинула зловещего преследователя в черную воду.

Оттолкнув меня, он пытался взгромоздиться на помост, я вцепился в его плащ, и мы опять отчаянно пытались утопить друг друга в кромешной мгле.

Я не смог различить ни лица, ни голоса, и, видимо, ужас от того, что это Зло не имело конкретных очертаний, довел меня до экстаза. Борьба захватила все мое существо. Зловещий незнакомец отступил, сохраняя силы. К тому же огромный плащ с капюшоном, намокнув, тянул его на дно. Вцепившись в столб и переводя дыхание, я наблюдал, как удаляется от меня смерть.

Кругом все снова стало тихо, тишину нарушали только мое дыхание и стук сердца. Ноги мои дрожали, но враг бежал, и возбуждение было так велико, что усталость не ощущалась.

Немного успокоившись, я понял, что не следовало выходить ночью одному. Нужно было взять с собой Экона и фонарь. Я выловил из воды весло, в качестве оружия для защиты, и поспешил назад. Крутой подъем был трудным, но мне он дался легко. Я шел, вглядываясь в каждое темное пятно и размахивая веслом перед возможно прятавшимся здесь невидимым убийцей. Тропа перешла в лестницу, лестница в пандус, а он вывел меня на террасу, где меня покинул страх смерти. Но навалилась безмерная усталость, если бы не холод и мокрая туника, сдвинуться с места было бы делом немыслимой трудности. По темным коридорам, дрожа и все еще не выпуская из рук весла, я оказался у себя в комнате.

Экон мирно похрапывал в своей постели. Я подошел к нему и, почувствовав внезапный прилив нежности, осторожно прикоснулся к упавшей на лоб пряди мягких волос. Стянув с себя промокшую до нитки тунику, я улегся на спину и тут же вскочил. Что-то твердое и острое вонзилось мне в спину. Видно, ночные сюрпризы не кончились. На подушке что-то темнело. Кое-как завернувшись, я выскочил из комнаты, чтобы взять в коридоре фонарь, и в его свете рассмотрел предмет, положенный кем-то в мою постель.

На меня злобно смотрели красные глаза химеры — мастерски вырезанного существа из черного пористого камня. Удивительно живые глазки красного стекла мерцали в свете фонаря. А вонзился в меня его острый, крючковатый нос.

— Было ли на свете что-либо более уродливое? — пробормотал я. В горле у Экона раздался какой-то слабый звук, и он перекатился к стене, не просыпаясь. Я поставил маленькое чудовище на подоконник, не в состоянии ни предпринять что-нибудь, ни задуматься о чем-либо. Упав на постель, я почти мгновенно заснул. Однако за миг до того, как Морфей раскрыл мне свои объятия, я с содроганием понял, зачем мне была подложена эта вещица. Дружественный или же нет, подарок, предупреждение или символ проклятия — это был колдовской акт. Мы приехали в тот район Залива, где земля дышит серой и паром, где у жителей процветает магия и куда греки занесли новых богов и оракулов.

Глава девятая

Я поморщился от резкой боли в голове, открыл глаза и увидел Экона, смотревшего на меня, сжав губы. Он ощупывал шишку у меня на голове.

— Плохо выгляжу? — спросил я, наклоняясь вперед, чтобы взглянуть в зеркало. В полированном металле светилась шишка — большой красный бугор, выглядевший более болезненным, чем был для меня в действительности. Экон держал в одной руке мою все еще мокрую тунику, а в другой весло и недоумевал. Я начал со своего разговора с Крассом — о следах крови на фигуре Геракла, об очевидности того, что Луций был убит в своей библиотеке, и об явном отсутствии ко всему этому интереса у нашего нанимателя. Я рассказал ему о вспыхивавшей на эллинге лампе, о том, как что-то капало в воду, о крутом спуске, наконец, о героической схватке в воде.

Экон сердито тряхнул головой и, осуждая меня, топнул ногой.

— Да, Экон, я был глупцом, но, к счастью, удачливым. Жаль, что я не взял с собой Бельбона. Тебе тоже было бы безопаснее находиться дома.

Эта мысль возмутила Экона.

— Не знаю, кто меня ударил. Что касается эллинга и причала, то там ничего не было видно, по крайней мере ночью. Как я ненавижу воду! — Вспомнились жжение в горле от соленой воды, схватка в воде. У меня потемнело в глазах и перехватило дыхание. Экон испуганно смотрел на меня. Пришлось сделать усилие и овладеть собой. — А поскольку моего приключения в эллинге оказалось недостаточно, вернувшись, нашел в постели вот это. — Я шагнул к окну и взял с подоконника фигурку. Черный пористый камень казался липким на ощупь. Мне кажется, я всю ночь чувствовал, как она глядела на меня с подоконника. В какой-то момент мне даже показалось, что она шевелилась, раскачиваясь как в каком-то танце, но все это, разумеется, было во сне. — Что она тебе напоминает?

Экон пожал плечами.

— Я видел что-то похожее раньше. Она напоминает мне египетского домашнего бога удовольствия. Маленькое уродливое существо, которое приносит в дом блаженство и фривольность. Он такой отвратительный, что если не знать заранее о его дружелюбии, то его можно испугаться. Он гермафродит: видишь, маленькие округлые груди и небольшой пенис? Кроме того, работа это не египетская. Фигурка, по-видимому, вырезана из местной вулканической породы. Но кто же мог вырезать такую вещицу и почему ее подложили в мою постель? Здесь, на берегах Залива, колдовство очень популярно. Коренные жители этих мест хорошо знакомы с магией. Здесь также есть и греческие оракулы, есть священные рощи и храмы. Как думаешь, Экон, может быть, это попытка кого-нибудь из здешних рабов что-то мне сообщить? Или, может быть…

В двери за моей спиной стоял в ожидании уже знакомый нам мальчик Метон. В руках у него был поднос с хлебом и фруктами. Я заметил, как беспокойно его глаза обшаривали комнату. Повернувшись, я закрыл собой фигурку и улыбнулся Метону. Он ответил мне улыбкой. Тогда я взял из-за спины фигурку и поставил ее на поднос.

Он тихо охнул.

— Ты видел раньше эту вещь? — спросил я тоном, предполагавшим утвердительный ответ.

— Нет! — отчаянным шепотом ответил он и отвел глаза от фигурки.

— Но ты знаешь, что это такое, и откуда оно взялось?

Он молчал, закусив губу. Поднос в его руках дрожал. Я взял у него поднос, поставил на кровать, и поднес статуэтку к самому носу мальчика. Он уставился на нее скошенным взглядом, а потом плотно зажмурился.

— Ну? — поторопил я его с ответом.

— Пожалуйста, если я вам скажу, может не получиться…

— Что? Говори яснее.

— Если я объясню это вам, испытание может окончиться ничем.

— Ты слышишь, Экон? Меня кто-то испытывает. Интересно, кто же и почему.

— Пожалуйста, я и сам всего этого как следует не понимаю, — проговорил он, напуганный моим пристальным взглядом, — я случайно услышал разговор об этом и, наверное, не все.

— Услышал? Когда?

— Вчера вечером.

— Здесь, в этом доме?

— Да.

— Тебе, наверное, приходится слышать многое, поскольку ты ходишь по всему дому со всякими поручениями.

— Бывает, но я никогда не подслушиваю специально.

— И кто же говорил об этом вчера вечером?

— Прошу вас!..

Я долго молча смотрел на него, потом отступил на шаг и сбросил с себя маску суровости.

— Ты понимаешь, зачем я здесь, не так ли, Метон?

Он кивнул.

— Я думаю, что да. Я здесь потому, что тебе и многим другим, угрожает очень серьезная опасность. И хочу вам помочь, если смогу.

Он посмотрел на меня скептически.

— Если бы я мог быть в этом уверен… — едва слышно прошептал он.

— Ты можешь быть в этом уверен. Я думаю, ты знаешь, как велика эта опасность. — Он был всего лишь маленьким мальчиком, слишком маленьким, чтобы осознать уготованную ему Крассом участь. Видел ли он хоть раз, как убивают человека? Достаточно ли созрел его ум, чтобы оценить действительность? — Доверься мне, Метон. Скажи мне, откуда взялась эта статуэтка.

— Я не должен вам это говорить, — проговорил он наконец. — Но я могу вам сказать…

— Что, Метон?

— Что вы не должны никому показывать эту фигурку. И не должны никому о ней говорить. И…

— Ну?

Он закусил нижнюю губу.

— Выходя из этой комнаты, не берите ее с собой. Оставляйте здесь. Но не на столе и не на подоконнике…

— Где же тогда? Там, где я ее нашел?

Я почувствовал в его взгляде облегчение.

— Да, только…

— Да говори же, Метон!

— …только в положении, обратном тому, в котором вы ее нашли!

— Ты хочешь сказать, лицом вниз?

Он кивнул, потом бросил быстрый взгляд на статуэтку и, зажав ладонью рот, съежился от страха.

— Взгляните, как она на меня смотрит! О, что я наделал!

— Ты поступил правильно, Метон, — успокаивал я мальчика, убирая статуэтку. — А теперь вот тебе мое поручение: отнеси это весло обратно в эллинг. Можешь идти, да смотри, никому не говори о нашем разговоре. Никому!

Наскоро позавтракав, мы пошли в библиотеку. По всему дому сновали рабы, они занимались уборкой и никаких признаков волнения или беспокойства не проявляли. В доме была приподнятая, чуть ли не праздничная атмосфера. Мы прошли мимо длинного окна, обращенного на восток. Еще не поднявшееся над Везувием солнце уже заявляло о себе розоватым ореолом, поднимавшимся над склонами горы. Был тот утренний час, когда большинство римлян просыпаются и приступают к своим делам. Жители же Залива придерживались более свободного расписания.

Около библиотеки не было стражника, она была пуста. Я открыл ставни, чтобы в ней стало как можно светлее. Экон стал изучать капли застывшей крови на фигуре Геркулеса. Он поеживался от холодка раннего утра, проникавшего через окно с внутреннего двора. Взяв в руки хламиду, брошенную Крассом, Экон накинул ее себе на плечи.

— На твоем месте я не стал бы ее трогать, Экон. Трудно сказать, как отреагирует Красс, узнав о том, что такие люди, как мы, пользуются его личными вещами.

Экон лишь пожал плечами и медленно прошелся по комнате, разглядывая библиотеку. Сотни свитков, заполнявшие полки от пола до потолка, были вложены в длинные кожаные чехлы и снабжены небольшими ярлычками красного и зеленого цветов. Литературные, развлекательные или образовательные произведения — философские трактаты, изящные греческие романы, пьесы и рассказы — сложены достаточно беспорядочно, порой свалены друг на друга на узких высоких полках. Документы делового характера находились в большем порядке. Рассортированные по отдельным ящичкам, они были снабжены голубыми и желтыми ярлычками.

Экон тихо присвистнул.

— Да, это впечатляет, — согласился с ним я. — Не думаю, чтобы мне приходилось видеть столько свитков в одном месте, даже в доме Цицерона. Но сейчас я посоветовал бы тебе осмотреть пол. Если бы кто-то захотел скрыть следы крови, использовав для этого ковер, то этот, темно-красный с черным, вполне бы ему пригодился. Если Луций истекал кровью на полу, а убийца использовал только накидку, чтобы ею вытереться, обязательно должны были остаться хоть какие-то следы.

Мы вместе с Эконом стали рассматривать геометрический рисунок ковра. Утренний свет становился все ярче, но чем дольше мы изучали, тем более загадочным, казалось, становился темный рисунок. Все было тщетно. Даже если на ковре были когда-нибудь капли крови, то какое-то божество, наверное, превратило их в пыль. Крытый плиткой пол тоже не открыл нам ничего нового. Я приподнял край ковра и откинул его в сторону, думая, что под ним могли остаться хоть какие-то следы крови, но не обнаружил ничего.

— Возможно, Луция убили действительно не в этой комнате, — вздохнул я. — Кровь его должна была куда-то стечь. — Я подошел к столу. — Если, конечно, он стоял не здесь, что вполне естественно в библиотеке, — перед своим столом. Удар был нанесен в переднюю часть головы, а не по затылку, значит, он должен был стоять лицом к убийце, следовательно, лицом к северу, левым боком к столу, а правая сторона была открыта. Ударить в правый висок убийца должен был левой рукой, и это обстоятельство может быть очень важным. Экон, ведь всякий, кто хватается за тяжелую скульптуру, чтобы использовать ее как дубину, сделал бы это основной рукой. Поэтому можно предположить, что убийца был левшой. После удара Луций мог упасть сбоку на стол…

Экон с готовностью склонился над столом, раздвинув беспорядочно лежавшие на нем документы, которые Красс изучал накануне вечером.

— …и в этом случае кровь вполне могла остаться на столе и обрызгать стену, откуда ее было легко стереть. И здесь не видно крови. Брызги могли попасть и выше.

Я взобрался на стол. Ко мне присоединился и Экон. Мы принялись изучать портрет Гелины. «Он написан на холсте восковыми красками, вставлен в раму из черного дерева, с перламутровой инкрустацией — все это легко протереть дочиста. А если кровь попала на сам портрет, то сомневаюсь, чтобы убийца решился слишком усердно скрести воск, опасаясь повредить портрет, если, конечно, вообще увидел кровь среди всех этих красок. Не правда ли, удивительно, как много на портрете тонов, если всмотреться в него повнимательнее? На близком расстоянии подпись Иайи, разумеется, лучше различима, и видно, что она окрашена красным. Складки столы Гелины, сшитой из ткани в мелкую красную и черную крапинки, несомненно, были рассчитаны на сочетание с красно-черным рисунком ковра. Красное и черное…»

Взволнованный Экон кивнул. На участке зеленого фона виднелись красно-черные брызги цвета засохшей крови — ни один художник не допустил бы такой случайности, работая над портретом. Экон всмотрелся более пристально, и ему стали открываться все новые и новые капли — и на фоне портрета, и на ткани столы — по всей нижней части полотна, и даже поверх первой буквы подписи Иайи. В разгоравшемся утреннем свете эти капли словно расцветали у нас на глазах, словно портрет был пропитан кровью. С тяжелым чувством я оторвался от созерцания изображения Гелины.

— В чем тут дело, Экон? Ревнивый любовник? Кто-то же убил его здесь, перед этим портретом? Само по себе это ужасно: муж, рухнувший мертвым перед безмятежным изображением собственной жены. Но если кто-то желал именно этого, то зачем тогда тело перетащили в другое место и причем тут тень Спартака? — Вслед за мной слез со стола и Экон. — Кровь со стола начисто стерли. Значит, на нем тогда не было никаких документов, иначе они были бы все в крови. Кровь можно стереть с лакированного дерева, но не с пергамента и не с папируса. Однако… ну-ка, помоги мне отодвинуть стол от стены.

Это легче было сказать, чем сделать. Стол был слишком тяжелым, чтобы его мог поднять один человек. Даже нам, взявшимся с обоих концов, это было нелегко. Мы опрокинули стул, сбили ковер, и одна ножка стола вызвала страшный скрежет, двигаясь по каменному полу. Наши усилия были вознаграждены: на стене и на задней кромке стола, куда не добрались, устраняя следы преступления, были видны красно-коричневые пятна.

— Еще одно доказательство того, что Луций был убит здесь. О чем это нам говорит? Совершенно немыслимо, чтобы сбежавшие рабы стали вытирать кровь, особенно если это преступление было их гордостью. Все же нужно более серьезное доказательство, чтобы поколебать Красса в его намерении. А теперь, Экон, помоги мне подвинуть стол обратно. Я слышу шаги в коридоре.

Едва я успел поднять упавший стул, а Экон расправить ковер, как перед нами возникло пытливое лицо.

— Метон! Ты-то мне и нужен! Заходи и закрой за собой дверь.

Он подчинился, но не без колебания.

— Вы уверены в том, что нам можно находиться в этой комнате? — прошептал он.

— Метон, твоя хозяйка ясно сказала, что мне разрешено входить во все помещения дома, разве нет?

— Наверное, да. Но никому и никогда не позволялось входить в эту комнату без разрешения хозяина.

— Никому? Даже рабыням для уборки?

— Только когда их звал хозяин, и даже тогда он обычно требовал, чтобы в комнате оставался Зенон, если сам отлучался.

— Но здесь нет ничего такого, что мог бы стащить какой-нибудь раб — ни мелких денег, ни драгоценностей, ни дешевых украшений.

— И все же, когда я однажды прокрался сюда, чтобы рассмотреть лошадь…

— Лошадь? А, ты имеешь в виду бронзового кентавра!

— Да, и меня застал здесь сам хозяин. Он очень рассердился, хотя не был злым человеком. Все его лицо покраснело, он так кричал на меня, что я чуть не умер, так колотилось у меня сердце. — Глаза Метона расширились, он тяжело задышал. — Он позвал Александроса и приказал ему выпороть меня, прямо здесь. Обычно это делал Клитон, работавший на конюшне, ему нравилось бить рабов, но в тот раз мне повезло, так как Клитон в тот день работал в Путеолах. Мне пришлось наклониться, упираясь руками в пол, и Александрос всыпал мне десять ударов палкой. Он сделал это лишь потому, что приказал хозяин. Он мог бы сделать это гораздо больнее, но все же мне пришлось поплакать.

— Я понимаю. Тебе нравился этот Александрос?

Глаза у мальчика заискрились.

— Конечно. Его все любят.

— А что скажешь насчет Зенона? Он тебе тоже нравился?

Метон пожал плечами.

— Зенона никто не любит. Он не жестокий и не грубый, как Клитон. Он надменный, говорит на нескольких языках и думает, что он лучше всех других рабов. А сам часто портит воздух.

— Скажи мне, в ту ночь, когда убили хозяина, был в доме кто-нибудь, кто не спал? Может быть, ты сам или какой-нибудь другой раб?

Он покачал головой.

— Ты уверен в этом? Никто ничего не слышал и не видел?

— Разумеется, все только и говорят об этом. Но никто не знает, что именно случилось. Хозяйка сказала нам на следующий день, что если кто-нибудь что-то узнает, он должен немедленно пойти к Марку Крассу, или же к Муммию, или Фабию. И, я уверен, если бы кто-нибудь что-то видел или слышал, то давно сказал бы об этом.

— А среди самих рабов никто не перешептывается?

— Ничего этого нет. И вообще, если бы кто-нибудь сказал что-то, даже по секрету, я бы наверняка об этом услышал. И без всякого подслушивания…

— Я понимаю. Твои обязанности заставляют тебя ходить по всему дому, бывать во всех комнатах, с рассвета до темноты, тогда как повара, конюхи и уборщики сидят весь день на одном месте и сплетничают между собой. Слушать, что говорят, и видеть, что происходит, — в этом нет ничего зазорного, Метон. Я, например, этим живу. Увидев тебя впервые, я сразу сказал себе, что ты — глаза и уши этого дома.

Он смотрел на меня в изумлении, а потом осторожно улыбнулся — он вдруг понял, что кто-то знает ему истинную цену, которая не имеет ничего общего с денежной.

— Скажи мне, Метон, мог Зенон в тот вечер быть в этой комнате вместе с хозяином?

— Да. Они часто приходили сюда и работали иногда до самой ночи, особенно когда прибывал какой-нибудь корабль, или, наоборот, уходил в Путеолы, или если становилось известно о том, что сюда едет хозяин.

— А Александрос мог быть здесь?

— Возможно.

— Но в тот вечер ты не видел никого, кто входил бы в эту комнату или выходил из нее? И ничего не слышал ни из конюшен, ни из атриума?

— Я спал вместе с другими в маленькой комнате, — тихо заговорил он, — в восточном крыле дома, за конюшней. Обычно я ложусь спать последним. Александрос смеется: говорит, что никогда не видал мальчишки, который спал бы меньше меня. В любой другой вечер я был бы долго на ногах и мог бы увидеть все, что вы хотите узнать. Но в тот день я так устал от беготни с многочисленными поручениями и с письмами… — Голос его начал дрожать. — Извините.

— Тебе не за что извиняться, Метон. Но ответь мне еще на один вопрос. Вчера поздно вечером ты не обходил дом?

— Вчера я был так занят в связи с вашим и Муммия приездом. Людей не хватает. Надо было приготовить ваши комнаты и обед…

— Значит, ты рано отправился спать?

— Да.

— Стало быть, ты не заметил ничего необычного и не слышал ничего особенного ни в коридорах, ни со стороны склона, обращенного к эллингу?

Он беспомощно пожал плечами и закусил губу, огорченный тем, что был вынужден меня разочаровать. Я серьезно посмотрел на Метона и кивнул ему.

— Хорошо, я лишь подумал, что ты можешь знать что-то, чего не знаю я. Ну, а теперь, прежде чем уйдешь, я хочу тебе кое-что показать.

Положив ему на плечо руку, я подвел его к изваянию кентавра.

— Посмотри на него как следует, как ты хотел тогда. Потрогай, если хочешь.

Метон посмотрел на меня с опаской, потом коснулся кентавра дрожащими пальцами и тут же резко отшатнулся, закусив губу.

— Ну, все в порядке, — сказал я. — Я не хочу, чтобы тебя кто-то наказывал.

И я не позволю Марку Крассу тебя уничтожить, подумал я при этом, хотя и не решился пообещать ему это вслух. Меня могла услышать сама Фортуна и помешать мне выполнить обещание, которого не мог гарантировать никто.

Глава десятая

— Когда я была девушкой, никогда не занималась фресковой живописью. Художник пишет восковыми красками на дереве, пользуясь мольбертом, и никогда, никогда не расписывает стены фресками, говорил мне мой учитель. «Расписыватели стен не художники, а простые рабочие, — поучал он, — а художник с мольбертом… ах, на художника с мольбертом смотрят как на истинную длань Аполлона! Художники, занимающиеся станковой живописью, получают всю славу и все золото». Боже, какая шишка у вас на лбу!

Иайа выглядела совсем другой в сравнении с тем, какой она была вчера вечером на обеде. На ней не было драгоценностей и элегантного платья. Она была одета в длинный балахон. Сшитый из грубой льняной ткани, он был испещрен пятнами краски. Ее юная помощница, в таком же балахоне, была еще более красива. Вместе они были похожи на жриц какого-то странного культа, женщин, раскрашивающих не свои лица, а свою одежду.

Через застекленную крышу в небольшое круглое помещение лился желтый свет, вокруг которого кружился сине-зеленый подводный вихрь, населенный серебряными рыбками и таинственными глубоководными чудовищами. Фигуры эти были неуловимо переменчивыми, а композиционное исполнение создавало иллюзию немыслимой глубины. Мы с Эконом переходили от одной стены к другой, местами мрачные глубины, казалось, отступали навсегда.

— Разумеется, теперь я ушла далеко от борьбы за заказы, — продолжала Иайа. — Я сделала свое состояние в доброе старое время. В начальный период моей работы мне платили больше, чем самому Сополису! Это было именно так. Каждая богатая римская матрона желала получить свой портрет, написанный юной госпожой из Кизика. Теперь же я пишу то, что хочу и когда хочу. Этот проект — лишь свидетельство моего расположения к Гелине. Однажды мы вышли из этих бань, освежившись и расслабившись, и она пожаловалась на унылую простоту этой комнаты. И внезапно мне представилась масса рыб — всюду рыбы, рыбы и рыбы! Рыбы, плавающие у нас над головами, и осьминоги, обвивающие кораллы. И дельфины, летящие через водоросли. Что вы об этом думаете?

— Потрясающе, — ответил я. Экон с восхищением оглядывал стены.

Иайа рассмеялась.

— Теперь все почти закончено. Собственно живописной работы практически не осталось. Сейчас мы фиксируем акварельные краски с помощью специального горячего лака, именно поэтому нам сейчас и помогают рабы. Эта работа не требует особой квалификации и сводится в основном к выглаживанию лака щеткой, но мне приходится наблюдать за ними, чтобы быть уверенной в том, что роспись не будет повреждена. Олимпия как раз выговаривает одному из них за слишком толстый слой, через который краски видны не будут.

Олимпия смотрела на нас сверху и улыбалась. Я незаметно ущипнул Экона, который смотрел на нее с разинутым ртом.

— О да, в доброе старое время я никогда не взялась бы за такую работу, как эта, — продолжала Иайа. — Мой учитель мне этого просто не позволил бы. Могу представить себе его реакцию! «Слишком декоративно, — сказал бы он. — Ваша сильная сторона, Иайа, портреты, преимущественно женские. Ни один мужчина не может написать женщину так хорошо, как вы. Но одного взгляда на эти выпученные рыбьи глаза будет достаточно для того, чтобы ни одна из римских матрон не позволила вам писать себя! В каждом вашем мазке она видела бы злую карикатуру!» Да, именно так и сказал бы мой старый учитель. Однако теперь, если я захочу писать рыб, то, клянусь Нептуном, я буду писать их.

— Я, кажется, понимаю, почему вы прославились своими портретами, — заметил я. — Я видел написанный вами портрет Гелины в библиотеке.

Лицо Иайи дрогнуло.

— Да, я написала его всего год назад. Гелина хотела подарить портрет Луцию в день рождения. Мы работали над ним тайком, в ее комнате, куда Луций никогда не заходил. Портрет должен был стать сюрпризом.

— Он ему понравился?

— Откровенно говоря, нет. Его гамма была выполнена в расчете на сочетание со стеной над его столом в библиотеке. Однако Луций дал совершенно ясно понять, что не хотел его туда вешать. Если бы вы видели ту комнату, то могли оценить его вкус: эти отвратительные фигуры Геракла и Хирона… Поистине жуткая картина, написанная неизвестным мазилой из Неаполя, какая-то мешанина из обнаженных грудей, зловещих когтей и воинов, размахивающих мечами. Правда, Олимпия?

Глядя на нас с высоких подмостков, девушка рассмеялась.

— Это была очень плохая картина, Иайа.

В конце концов Луций согласился, велел убрать картину, и мы повесили на ее место портрет Гелины. Гелина заказала ковер в тон портрета, а он без конца жаловался на пустую трату денег. Она не раз из-за этого плакала. Разумеется, нехватка денег была привычным делом в этом доме. Что за смысл жить на такой вилле, если приходится считать каждый сестерций?

В комнате вдруг возникла напряженность. Олимпия больше не улыбалась. Один из рабов перевернул горшок с краской и выругался. Иайа понизила голос:

— Войдемте в бани. Пусть мальчик останется здесь и понаблюдает за работой Олимпии.

Планировка женских бань была зеркальным отражением мужских, но значительно меньше. Вид с открытой террасы был почти таким же: в лучах поднимающегося солнца залив сверкал тысячами серебряных бликов. Мы обошли круглый бассейн, над которым в свежем утреннем воздухе поднимался легкий пар. Под высоким куполом наши негромкие голоса отдавались гулким эхом.

— Я думал, что Луций с Гелиной были счастливой парой, — заметил я.

— Она показалась вам счастливой?

— Всего лишь несколько дней назад ужасной смертью умер ее муж. Вряд ли следует ожидать, чтобы она улыбалась.

— Теперь ее настроение немного изменилось. По его вине она была несчастна раньше, несчастна и теперь.

— На портрете она несчастной не выглядит. Или изображение лжет?

— На портрете она такая, какой была. А как вам кажется, почему она выглядит на нем такой счастливой и спокойной? Следует помнить о том, что она позировала в комнате, в которую никогда не ступала нога Луция.

— Мне говорили, что они женились по любви.

— Да, это так, и вы сами видите, что получается из такого брака. Я знала Гелину девушкой, до ее замужества. Мы с ее матерью ровесницы и были большими друзьями. Когда Гелина выходила замуж за Луция, мне вряд ли стоило вмешиваться, но я понимала, что это обернется тяжелыми переживаниями.

— Как вы могли быть в этом настолько уверены? У него, что — был плохой характер?

— Я не претендую на роль большого судьи характеров, Гордиан, особенно когда речь идет о мужчинах. Знаете, как меня называли в доброе старое время? Старой девой из Кизика. В отношениях с мужчинами у меня мало опыта, и я не отличаюсь особой проницательностью, мои суждения о характере мужчин куда менее надежны в сравнении с выводами других женщин. Существуют другие, более надежные способы предвидеть будущее. — Она пристально смотрела на поднимавшуюся над водой дымку пара.

— Да? И что же обещает будущее этому дому и его обитателям?

— Я не знаю, что именно, но ничего хорошего… Но я не ответила на ваш вопрос, Гордиан. Нет, Луций не был ни порочным, ни злым. Он был никаким. Не прозорливым, не энергичным, не честолюбивым… Если бы не Красс, они с Гелиной давно бы умерли с голоду.

— Но вилла и сотня рабов далеки от голодной смерти.

— Самому Луцию ничего из всего этого не принадлежало! Насколько мне известно, его доход полностью уходил на содержание этого дворца и на поддержание видимости большого богатства. При его связи с Крассом любой другой давно обеспечил бы себе независимость и состояние. Только не Луций. Он довольствовался малым, принимал то, что ему давали, и не требовал большего. Несомненно, что рука, возвысившая его, его же и подавляла. Красс свыкся с мыслью о том, что Луций так и будет оставаться раболепствующим, «вечно благодарным» бедным родственником. Разумеется, Гелина заслуживала лучшего. Но теперь она полностью во власти Красса и даже не может решать, жить ли ее собственным рабам, или же умереть.

— А если с этим обойдется?

Иайа ничего не ответила. Мы молча обошли бассейн.

— Несмотря на то что они были столь разными, думаю, что Гелина очень страдает из-за смерти мужа, — тихо заговорил я. — И будет страдать еще больше, если Красс осуществит свой ужасный план.

— Да, — отозвалась Иайа отсутствующим голосом. — И она будет не одинока в своем страдании.

— Разумеется. Если в этом доме останется кто-то, убивший Луция, он не сможет спокойно смотреть на то, как вместо него перережут столько людей.

— Не людей, — поправила она, — рабов.

— И тем не менее…

— Что касается смерти даже девяноста девяти рабов, то разве их смерть по прихоти знатного и богатого человека не обычное дело в Риме?

Ответа на этот вопрос у меня не было. Я оставил ее у бассейна, неотрывно смотревшую в его сернистые глубины.

* * *

В вестибюле Экон стоял на лесах со щеткой в руке, а Олимпия — за его спиной и, мягко положив руку поверх его кисти, осторожно направляла его руку.

— Одним круговым движением наносите ровный тонкий слой, — говорила она.

— Эй, Экон, — окликнул я его, — мне и в голову не приходило, что у тебя талант художника!

Он начал наносить лак. Олимпия смотрела через его плечо, весело улыбаясь.

— У него очень твердая рука, — заметила она.

— Я в этом не сомневаюсь. Но думаю, что нам пора идти. Слезай, Экон.

Он проворно спустился и, раскрасневшийся и украдкой поглядывающий через плечо, направился со мной к портику, выходившему на улицу.

— Ты что ей навязался или Олимпия сама пригласила тебя к себе на помост?

Экон показал, что верно было последнее.

— И она встала почти вплотную, обхватив тебя рукой? — Он мечтательно кивнул, а потом нахмурился, увидев мое неудовольствие. — Я бы не решился довериться дружелюбию этой девушки, Экон. Не будь глупцом, я тебя не ревную. Просто в том, как она улыбается, есть что-то, отчего становится не по себе.

Нас сзади окликнул чей-то голос, и, обернувшись, я увидел Метробия и Сергия Орату, каждого в сопровождении раба.

— Вы тоже в бани? — спросил зодчий, подавляя зевок, что говорило о том, это он только что проснулся.

— Да, — ответил я. — Почему бы и нет?

Пока Ората с Эконом расслаблялись в горячем бассейне, я принял предложение Метробия вместе пойти к массажисту. Раздевшись, мы расположились рядом на тюфяках в раздевалке. Занявшийся нами раб был высоким и худым, с необычайно сильными руками.

— Будь я богатым, — пробормотал я, — занимался бы этим каждый день.

— Я богат, — отозвался Метробий, — так и делаю. Как вам удалось обзавестись такой ужасной шишкой на голове?

— О, пустяки. Один дверной проем оказался ниже, чем я рассчитывал. О! Как хорошо! Эти бани чудесны, не правда ли? Мы с Эконом попали сюда вчера, как только приехали. Муммий решил показать нам водопроводную систему. Его массировал тот парень, который пел вчера вечером. Кажется, его зовут Аполлоном. Но боюсь, что этот Аполлон вдвое менее опытен, чем ваш массажист.

— Не знаю, — осторожно заметил Метробий, лежавший на боку, подперев голову рукой, глядя на меня с внезапным подозрением.

— Да? Но вы же такой частый гость этого дома… я думал, что у вас был случай воспользоваться услугами и этого Аполлона.

Метробий хмыкнул и поднял бровь.

— Здесь меня массирует только Моллион. Он — подарок Суллы, с тех пор прошло уже несколько лет. Знает каждую мышцу, каждую хрустнувшую косточку в этом старом уставшем теле. А такой неопытный юнец, как Аполлон, наверняка вызвал бы у меня растяжение.

— Да, я полагаю, что Муммию такая опасность не грозит. Он не слишком-то хрупок. С виду крепкий как бык.

— Да, вы правы.

— По известной причине, Метробий, я не думаю, чтобы вам нравился Марк Муммий, — продолжил я.

— Он мне безразличен.

— Вы ненавидите его.

— Признаюсь. Эй, Моллион, займись-ка мной. С Гордиана пока хватит. — Я лежал, упиваясь блаженством, размякший как вынутое из квашни тесто. Это пришла очередь Метробия пыхтеть и ворчать.

— Почему недобрые чувства коренятся так глубоко? — спросил я.

— Муммий мне всегда не нравился, с первой же нашей встречи.

— Но, очевидно, был какой-то инцидент, какое-то оскорбление.

— О, да, конечно. — Метробий вздохнул. — Это было десять лет назад, сразу после того, как Сулла стал диктатором. Вы помните, как Сулла составил проскрипционные списки и представил их на Форуме, предложив награду каждому, кто принесет ему головы его врагов?

— Хорошо помню.

— То была отвратительная, но неизбежная акция. Республика нуждалась в чистке. Для того чтобы Сулла восстановил порядок и положил конец многолетней гражданской войне, оппозицию нужно было выкорчевать.

— И что должно было статься с враждой между вами и Муммием?

— Поместья врагов Суллы перешли в собственность государства с последующей продажей на публичных аукционах. Нет нужды говорить вам о том, что первыми людьми на этих так называемых публичных аукционах обычно были близкие друзья Суллы и его соратники. Как иначе простой актер вроде меня мог получить виллу на берегу Залива? Но среди этих людей были и другие, стоявшие впереди меня.

— В том числе Муммий?

— Да. Красс был тогда в большом фаворе. По значению ни в чем не уступал Помпею. В конечном счете он перешел границы дозволенного и стал мешать Сулле. Вы наверняка помните один скандал, когда в списки Суллы был занесен некий невинный человек, благодаря чему Красс смог получить недвижимость, принадлежавшую этому несчастному.

— Таких скандалов было множество.

— Да, но Красс был высокородным римлянином, полководцем, героем сражения Квиринальского холма. Сулла лишь пожурил своих подручных. Но еще до этого скандала Красс первым включился во все эти дела, сразу же вслед за Помпеем. Людям Красса благоволили даже больше, чем самым старым друзьям и сторонникам Суллы.

— Таким, как вы сами.

— Да.

— Как я понял, Муммий получил в чем-то лучший кусок, чем вы, а Сулла встал на его сторону.

— Это была одна собственность, получить которую очень хотел каждый из нас.

— Недвижимость? Или же человек?

— Раб.

— Понимаю.

— Нет, вы не понимаете. Этот парень был собственностью некоего сенатора в Риме. Однажды я услышал его пение на одном званом обеде. Он приехал из моего родного города Этрурии. И пел на диалекте, которому я научился еще ребенком. Его пение трогало меня до слез. Узнав, что его продавали вместе с остальными рабами дома, я поспешил в Форум. Аукционист был приятелем Красса. Оказалось, что приобрести этого парня хотел также Муммий, но вовсе не из-за его пения. Аукционист не обратил внимания на мою просьбу, и Марк Муммий получил весь лот рабов за цену поношенной туники. Как он был доволен. Мы обменялись угрозами. Я вытащил нож. В толпе было полно людей Красса, и мне в конце концов пришлось спасаться бегством. А они свистели мне в спину. Я пришел к Сулле, требуя справедливости, но он отказался вмешиваться. Муммий был слишком близок к Крассу, сказал он, а в тот момент он не мог позволить себе портить с ним отношения.

— Таким образом, Муммий взял верх, и раб достался ему.

— Но этим дело не кончилось. Всего через два года Муммий потерял к нему интерес и решил от него отделаться. К тому времени Сулла умер, и я не имел влияния в Риме. Я написал письмо Муммию, в котором просил его позволить мне выкупить юношу. Так знаете, как он поступил? Он послал письмо по кругу на званом обеде, сделав его объектом для насмешек. А потом пустил по кругу и юношу. И позаботился, чтобы об этом узнал я.

— И что же этот парень?

— Муммий продал его работорговцу, отплывавшему в Александрию. И он исчез навсегда. Моллион! — позвал он. — Сегодня твои руки что-то не помогают!

— Терпение, хозяин, — отозвался раб. — Ваш позвоночник жесткий как деревяшка.

Открылась дверь. Вместе с холодным воздухом ворвался высокий, пронзительный голос Сергия Ораты.

— И еще больше труб проложено под этим полом и в обеих стенах, — продолжал он начатую фразу. — А вот вентиляционные отверстия, воздух из которых равномерно распространяется по помещению. — За ним следовал энергично кивавший вдогонку его словам Экон. Ората был гол, если не считать очень широкого полотенца вокруг талии. От его пухлой розовой плоти поднимались клубы пара.

— Гордиан, ваш сын — способный ученик. Лучший слушатель из всех, кого я когда-либо встречал. Мне кажется, что у мальчика технические способности.

— В самом деле? — Я глянул на Экона, лицо которого выражало скуку. Несомненно, мысли его витали в более поэтических сферах подводного пейзажа женских бань, где царила Олимпия.

— Я и сам всегда так думал, Сергий Ората. Конечно, он не может ставить сложные вопросы, но вчера он с большим любопытством смотрел на устройство для слива воды после пропускания ее через бассейны. Я говорил ему, что система труб ведет в залив, но мои объяснения его явно не удовлетворили.

— О, правда? — Ората выглядел очень довольным. А Экон в недоумении смотрел на меня, пока я не подмигнул ему, когда Ората повернулся ко мне спиной.

— Тогда я должен объяснить ему все более подробно, ничего не упуская. Пойдемте, молодой человек. — Ората скрылся за дверью, а Экон устало потащился за ним.

— Сергий Ората не такой простак, каким хочет казаться, — заметил актер с насмешливой улыбкой. — У него на плечах есть умная голова, непрерывно вычисляющая и подсчитывающая доходы. Он достаточно богат, и ходят слухи об его слабости к азартным играм и к танцовщицам. И все же в этом доме он кажется образцом добродетели. Не таким алчным, как Красс, и не таким порочным, как Муммий.

— О Крассе я знаю очень мало, — признался я, — только то, что говорят за его спиной в Форуме.

— Верьте каждому слову. По правде говоря, я удивляюсь, как это он не вынул изо рта трупа монету.

— Что же до Муммия…

— Свинья.

— Он представляется мне каким-то странным человеком. В нем есть жестокость. Я сам видел ее пример во время нашего морского перехода сюда. Для тренировки он заставил гребцов на триреме работать с максимальным напряжением.

— Это похоже на Муммия. Дисциплина для него — бог, прощающий все пороки, такой же как нажива для Красса, любое средство оправдывает цель. Оба они — две стороны одной и той же монеты, во многом противоположные друг другу, но по самой сути одинаковые. — Такая критика показалась мне очень странной из уст человека, так тесно связанного когда-то с Суллой. Но, как говорят этруски, любовь закрывает глаза на разврат, тогда как ревность всюду видит порок.

— И все же, — продолжал я, — я думаю, что уловил в них обоих некую слабость, мягкость, проглядывающую через их защитную броню. Броня Муммия из стали, броня Красса из серебра, но почему любой человек, покрывая себя броней, оставляет открытым самое уязвимое место?

Метробий поднял бровь и посмотрел на меня с особым вниманием.

— Да, Гордиан из Рима, вы, кажется, более проницательны, чем я думал. Что же это за слабости, выказываемые Крассом и его ближайшим помощником?

— Я пока еще очень мало знаю о них обоих, чтобы говорить об этом, — пожал я плечами.

— Ищите и обрящите, Сыщик. Но довольно об этой парочке. Давайте сменим тему разговора.

— Возможно, вы сможете рассказать мне что-нибудь о Луцие и Гелине. Как я понимаю, вы с Гелиной очень близкие друзья.

— Да, это так.

— А с Луцием?

— Вы, кажется, пришли сюда сразу после осмотра расписанного Иайей вестибюля?

— Да.

— Тогда вы должны были видеть его портрет.

— Какой портрет?

— Медузу, изображенную прямо над дверью.

— Что? Ах, понимаю. Вы шутите.

— Вовсе нет. Посмотрите как следует на нее в следующий раз, когда там будете. Тело медузы, а лицо безошибочно Луция. Это бросается в глаза. Блестящий образчик сатиры, тем более исчерпывающий, что сам Луций никогда не понимал шуток. Иайа слыла в свое время тончайшей портретисткой в Риме, и с полным основанием.

— Значит, Луций был медузой?

Метробий фыркнул.

— Более бесполезного человека мне встречать не приходилось. Просто скамейка для ног Красса, хотя и у скамейки для ног может быть больше индивидуальности. Таким людям лучше не рождаться.

— Но Гелина любила его.

— Любила? Да, я полагаю, что любила. «Любовь слепа», как говорят этруски.

— Я как раз думал об этой поговорке. Но мне кажется, что Гелина — чувствительная женщина. Она очень озабочена судьбой своих рабов.

Метробий пожал плечами.

— Если Красс настоит на их уничтожении, это будет глупым расточительством, но я уверен в том, что он тут же предоставит ей новых. У Красса рабов больше, чем рыбы в море.

— Меня удивляет, что Гелина смогла убедить Красса послать корабль за мной.

— Гелина? — Метробий как-то странно улыбнулся. — Да, первой назвала ваше имя Гелина, но я сомневаюсь, чтобы она сама подвигла Красса на такую меру и расходы из-за простых рабов.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я думал, что вы знаете. Здесь есть еще один человек, который хочет видеть этих рабов вырванными из челюстей смерти.

— Кого вы имеете в виду?

— Кто отправился аж в Рим, чтобы привезти вас сюда?

— Марк Муммий? Человек, который едва не довел гребцов на триреме до смерти из-за прихоти? К чему ему было шевельнуть хоть пальцем ради спасения рабов Гелины, да к тому же еще и против воли Красса?

— Я был уверен в том, что вы знаете. Когда вы говорили о слабости Муммия… Вы разочаровываете меня, Сыщик. Неужели вы действительно глупы, как я подумал сначала. Мы сидели рядом на обеде вчера вечером и видели ясно слезы, брызнувшие из глаз Муммия, когда запел раб. Неужели вы думаете, что он плакал от дешевой сентиментальности? Такие люди, как Муммий, плачут только тогда, когда разбивается их сердце.

— Вы хотите сказать…

— В тот день, когда Красс высказал мнение о том, что рабов следует убить, они спорили, спорили без конца. Муммий практически на коленях умолял Красса сделать одно исключение. Но Красс настаивает на том, что казнены должны быть все, включая и красавца Аполлона, невзирая на то, каким безобидным и невинным может быть этот юноша, и независимо от того, как его желает Муммий. И вот, на следующий день после похорон, Марку Муммию придется смотреть на то, как его собственные люди погонят юношу на арену и предадут его смерти, как и остальных рабов этого дома. Я спросил, неужели им будут отрубать головы по одному? Разумеется нет, это заняло бы время до самой ночи, и пресыщенная публика потеряет терпение. Возможно, они заставят выполнить эту грязную работу гладиаторов, которые загонят рабов в сети и превратят их в кровавое месиво своими копьями…

— Значит, Муммий хочет спасти их всех всего лишь из-за одного Аполлона?

— Разумеется. Он сходит с ума по нему. Все это началось во время его последнего приезда сюда с Крассом весной. Муммий был мгновенно поражен, как бывает сражен олень стрелой, угодившей ему между глаз. Летом он даже написал юноше письмо из Рима. Луций перехватил его и прочитал с крайним отвращением.

— Там были неприличные подробности?

— Неприличные подробности — от Муммия? Полноте! Да я уверен в том, что на это у него не хватило бы ни воображения, ни литературных способностей. Совсем наоборот, оно было вполне целомудренным и осторожным, скорее похожим на эпистолу Платона, обращенную к одному из его учеников, полную благочестивого преклонения перед мудростью и божественной красотой Аполлона.

— Но Луций был женат по любви. И мог отнестись к этому с пониманием.

— Луций был скандализован неестественностью этого. Одно дело связь гражданина с одним из собственных рабов, о ней не говорят. Но тот факт, что римлянин пишет такие письма к мужчине-рабу, не может не шокировать. Луций сообщил об этом Крассу, который, должно быть, сказал что-то Муммию, потому что второго письма не последовало. Но Муммий был по-прежнему охвачен страстью. Он хотел выкупить для себя Аполлона, но чтобы это свершилось, необходимо было согласие как Луция, так и Красса. Один из них отказал в этом, — возможно, Луций, со зла на Муммия, а может быть, Красс, желавший избежать дальнейших осложнений.

— И теперь Муммию остается лишь мучительно ожидать убийства этого раба.

— Да. Он пытался скрыть свою муку от Фауста Фабия и от остальных членов свиты Красса. Но это известно всем. В этой маленькой армии слухи распространяются очень быстро. Ужасной была сцена в библиотеке в тот день, когда он униженно умолял Красса, приводя абсурдные доводы, чтобы спасти Аполлона…

— Полагаю, что это происходило при закрытых дверях?

— Разве я виноват в том, что в выходившие во внутренний двор окна было слышно каждое слово? Муммий умолял о сохранении жизни юноше, а Красс ссылался на суровое величие римского закона. Муммий просил сделать исключение, а Красс требовал, чтобы он перестал строить из себя глупца. Что сказали бы вы о страданиях Гелины, если бы слышали то, что говорил в тот день Муммий. Я не могу представить себе, какова будет его реакция, когда копье какого-нибудь римлянина вонзится в нежного Аполлона и этот смазливый раб начнет биться в агонии… — Метробий медленно закрыл глаза, и его лицо приняло двусмысленное выражение.

— Вы улыбаетесь… — прошептал я.

— А почему бы и нет? Моллион — лучший массажист в Заливе. Я чувствую себя восхитительно и готов принять ванну.

Метробий поднялся на ноги и стоял, воздев руки, пока раб обматывал его длинным полотенцем.

— Мне так кажется, — тихо спросил я, — или в этом доме действительно есть люди, с нетерпением ожидающие зрелища резни? Но римлянин ищет справедливости, а не мести.

Метробий ничего не ответил, тихо повернулся и вышел.

— Как жаль, что ты плаваешь не лучше, чем я, — сказал я Экону, когда мы выходили из бань. Он поднял на меня обиженный взгляд, но не стал спорить. Нашей следующей задачей должно быть обследование вод около эллинга. Что вчера выбросили с причала в море и почему?

Я посмотрел вниз с террасы около бань. С того места, где мы стояли, были видны эллинг и большая часть причала. Поблизости никого не было. Береговая линия была обрамлена крутыми скалами, и глубина в этих местах была внушительна.

— Интересно, этот мальчик, Метон, умеет плавать? Ведь он, наверное, вырос здесь, на берегах Залива.

Мы нашли его на втором этаже. Увидев нас, он улыбнулся и побежал навстречу.

— Вы должны вернуться к себе в комнату, — прошептал он.

Я попытался заставить его объяснить, в чем дело, но он лишь покачал головой и повторил сказанное. Мы с Эконом подчинились, а он побежал впереди.

Моя комната была залита светом. Еще никто не приходил, чтобы застелить наши постели, но я чувствовал, что в комнате кто-то побывал. Я искоса взглянул на Метона, поглядывавшего на меня из-за двери, и откинул покрывало на своей постели. Уродливая фигурка исчезла. На ее месте лежал листок пергамента, исписанный красными буквами.

— Что ж, Экон, это меняет наши планы. Упражнения в плавании сегодня не состоятся. Кто-то доставил нам послание прямо от богов.

Экон посмотрел на клочок пергамента, взял его и передал мне. Он, по-видимому, не заметил того, что увидел я: все буквы «А» были выписаны с эксцентричным завитком, а поперечная палочка была резко продолжена вправо.

Глава одиннадцатая

Когда я спросил Метона, сможет ли он показать нам дорогу к пещере Сивиллы, или по крайней мере в Кумы, он остановился и покачал головой. Когда я повторил вопрос, он побледнел:

— Только не я, — прошептал он. — Я боюсь Сивиллы. Но я знаю, кто может показать вам эту дорогу.

— Кто же?

— В Кумы каждый день, примерно в это время, отправляется Олимпия, приглядеть за домом Иайи.

— Какой удобный случай, — заметил я. — Она ездит в фургоне или предпочитает роскошь паланкина?

— О, нет, она ездит верхом на лошади, совсем как мужчина. И сейчас она, вероятно, в конюшне. Если вы поторопитесь…

— Пошли, Экон, — сказал было я, но он опередил меня и исчез в дверях.

Олимпия уже выезжала верхом на низкорослой белой лошади. Короткая стола оставляла ее ноги обнаженными до колен. Экон бросал восхищенные взгляды на совершенные линии икр девушки, прижатых к бокам животного.

Олимпия согласилась проводить нас до Кум, правда, не без некоторого колебания. Когда я сказал ей, что мы ищем Сивиллу, на лице ее сначала мелькнула тревога, а потом сомнение. Ее смущение меня удивило. Я подумал, что она, должно быть, играла роль в каком-то туманном плане, но не была от него в восторге. Мы тоже вывели из конюшни предложенных конюхом лошадей и вместе тронулись в путь.

— Мальчик Метон говорит, что вы совершаете эту поездку ежедневно. Много ли времени уходит на дорогу туда и обратно?

— Я срезаю дорогу, — ответила она.

Мы ехали между пилонами, потом повернули направо, как и накануне с Муммием, когда мальчик показывал нам место, где была найдена окровавленная туника. Быстро проехав то место, мы двинулись на север. Холмы слева от нас были покрыты оливковыми рощами. Нигде не было видно рабов. За ними следовали виноградник, потом разбросанные по обе стороны дороги участки обработанной пахотной земли и снова лесистая местность.

— Земли вокруг Залива знамениты своим плодородием, — заметил я.

— И чудесами, — подхватила Олимпия.

Теперь дорога вилась вниз. Между деревьями я увидел впереди то, что называли Лукринским озером — длинную лагуну, отделенную от Залива узкой полоской берега.

— Именно здесь Сергий Ората сколотил свое состояние, — сказал я Экону, — выводя устриц и продавая их богатым соседям. Если бы он был сейчас с нами, то, несомненно, прочитал бы тебе хорошую лекцию.

Экон закатил глаза и демонстративно повел плечом.

Перспектива расширялась, дорога шла между озером и заливом, а потом отклонялась на восток, где проходила по ряду невысоких холмов, прежде чем снова спуститься в Путеолы. Я увидел там много доков, но крупных судов было мало. Олимпия оглянулась через плечо.

— Если все время придерживаться дороги, мы проедем мимо Лукринского озера, окажемся на полпути до Путеол, прежде чем повернуть снова, в направлении Кум. Но это для повозок и паланкинов и вообще для тех, кому нужна мощеная дорога.

Она свернула с дороги на узкую тропу, проходившую через поросль низкого кустарника. Проехав через рощу, мы выехали на гребень горы по узкой дорожке, выглядевшей как козья тропа. Слева от нас сменяли друг друга холмы, а справа местность круто спускалась вниз, к Лукринскому озеру. Далеко внизу под нами, на широкой плоской равнине, окружавшей озеро, стояла лагерем армия Красса.

На кострах варилась пища, раскачивались султаны дыма. Поднимая клубы пыли, легким галопом проезжали всадники. Солдаты занимались строевой подготовкой, маршировали или по двое состязались в поединках на мечах. Из долины доносился звук ударов мечей по щитам, смешивавшийся с глубоким, похожим на рык голосом. Слова различить не удавалось, но не узнать его было невозможно. Марк Муммий громко инструктировал группу солдат, стоявших перед ним по стойке «смирно». Рядом, перед самой большой из палаток, стоял Фауст Фабий, легкоузнаваемый по гриве рыжих волос. Наклонившись, он что-то докладывал Крассу, сидевшему на складном стуле без спинки. Он был одет по всей форме, со всеми военными регалиями. На солнце сверкало его серебристое снаряжение, а большой красный головной убор алел, как капля живой крови на фоне пыльного ландшафта.

— Говорят, он готовится к выступлению против Спартака. Разумеется, у Сената имеются свои собственные армии, но их ряды сильно поредели от весенних и летних поражений. Поэтому-то Красс и создает свою собственную армию. Фабий говорит, что на Лукринском озере стоят шесть сотен человек. В лагере под Римом у Красса впятеро больше людей, и в случае одобрения Сенатом он может поставить под ружье еще больше. Он считает, что никто не может назвать себя богатым, пока не создаст собственную армию.

Пока мы созерцали это зрелище, пробил барабан, и солдаты стали собираться на обед. Между кипевшими котлами взад и вперед бегали рабы.

— Вы узнаете эти туники? Кухонная прислуга — это рабы из дома Гелины, — объяснила Олимпия. — Так суетиться, чтобы накормить тех самых людей, которые через два дня перережут им глотки…

Экон коснулся моей руки и указал на удаленную часть равнины, где виднелась большая площадка голой земли. Рядом лежали груды поваленных деревьев, из которых группа солдат строила временную арену. В земле был вырыт глубокий котлован с плоским утрамбованным дном, а вокруг него солдаты возводили высокую стену, окруженную амфитеатром сидений. Я прищурился и без труда представил себе внутри этого кольца группу людей в шлемах, имитирующих сражение на мечах, с сетями и трезубцами.

— Готовятся к погребальным играм, — пробормотал я. — Должно быть, гладиаторы уже прибыли. Здесь-то они и будут послезавтра сражаться в память Луция Лициния. И должно быть, здесь же…

— Да, — подтвердила Олимпия. — Здесь же предадут смерти рабов. — Лицо ее затвердело. — Люди Красса не должны были валить эти деревья. Они относятся к лесу Авернского озера. У них нет хозяина. Авернская роща считается священной. Срубить там хоть несколько деревьев, для какой бы то ни было цели, — значит оказаться нечестивым осквернителем святыни. Убить стольких людей лишь для удовлетворения собственной амбиции — страшный акт высокомерия со стороны Марка Красса. Ничего хорошего из этого не получится. Вот увидите. Если не верите мне, спросите у Сивиллы, когда будете у нее.

Мы молча ехали вдоль гребня холма, потом снова въехали в лес, где начался постепенный спуск. Листва деревьев стала почти черной, подлесок зарос колючим кустарником и мшистым лишайником.

Под копытами лошадей лопались грибы. Козья тропа куда-то исчезла. Нас окутывала тяжелая тишина, нарушавшаяся лишь приглушенными звуками от лошадиных копыт, да порой далеким криком какой-нибудь странной птицы.

— И вы ездите этой дорогой одна? — удивился я. — Такое безлюдное место, мне кажется здесь вам трудно считать себя в безопасности.

— Что может угрожать мне в этих лесах? Бандиты, разбойники, беглые рабы? — Олимпия смотрела прямо перед собой, и лица ее я не видел. — Эти леса посвящены богине Диане. Они принадлежали ей тысячу лет, еще до прихода греков. В руках у Дианы большой лук, помогающий ей охранять свои владения. И когда она видит цель, никакое сердце не в силах избежать ее стрелы. Я испытываю здесь не больше страха, как если бы была ланью или, скажем, соколом. Только человек, входящий под своды этих лесов со злом, может встретиться здесь с опасностью. Преступники чувствуют это сердцем, и ноги их здесь не бывает. А вы, Гордиан, испытываете здесь страх?

Облако затмило солнце. Границы пятен солнечного света стерлись, и по лесу прошел серый холодок. Меня захватила какая-то странная иллюзия, почти галлюцинация: в лесу воцарилась ночь, спрятавшееся солнце сменила луна, из полых стволов умирающих деревьев и глубоких теней под валежником сочилась густая тьма. Все было тихо, не считая стука копыт. И даже он казался смягченным, как если бы влажная земля поглощала звук каждого шага. На меня опустилась какая-то странная дремота — не то, чтобы я засыпал, а словно медленно просыпался в некоем царстве, слегка искажавшем все мои чувства.

— Вам страшно, Гордиан?

Я смотрел на ее затылок, на кипу ее нежно-золотистых волос. И вдруг вообразил себе странную вещь — если она вдруг обернется, то увижу не ее прекрасное лицо, а устрашающую, ухмыляющуюся грозную маску со сверкающими очами — лицо разгневанной богини.

— Нет, мне не страшно, — хрипло прошептал я.

— Хорошо. Тогда вы имеете право здесь находиться и будете в безопасности. — Она обернулась, наваждение исчезло, передо мной было улыбающееся лицо Олимпии. Я облегченно вздохнул.

В лесу стало темнее. Запах брызг морской воды смешивался с влажными запахами гниющей листвы и разлагающейся древесной коры. А потом все подавил едкий запах кипящей серы.

Олимпия указала на просвет справа от нас. Мы выехали на выступ голой скалы. Над нашими головами плыли облака, с моря ползли полосы тумана. Под нами открывалась бездна. Внизу висел шарообразный клуб пара в кольце огромных, погруженных в раздумье деревьев. Поверхность колодца пузырилась и кипела.

— Челюсти Гадеса, — прошептал я.

— Говорят, что именно здесь Плутон увлек Прозерпину в преисподнюю. И что под этим омутом шипящей сернистой грязи, где-то глубоко в не знающих покоя недрах земли, текут подземные реки царства мертвых: Ахеронт — река скорби и Коцит — река плача. Есть в подземном царстве еще и Флегетонт — огненная река, и Лета — река забвения. Все они впадают в большую реку Стикс, через которую паромщик Харон перевозит души умерших в мрачные пустыни Тартара. Сторожевой пес Плутона, Цербер, очень часто срывается со своей цепи и разгуливает по верхнему миру. Я как-то разговаривала с одним фермером в Кумах, который слышал это чудовище в Авернских лесах, когда все три его головы выли ночью на полную луну. Из вод Авернского озера выходят наводящие ужас лемуры — души умерших, они вселялись в тела волков. К утру Плутон всегда забирает их обратно. — Олимпия с интересом посмотрела на Экона, не отрывавшего от нее своих расширившихся от ужаса глаз. — Странно, не правда ли, — продолжала она, — сознавать, что все это существует так близко от комфортабельного Залива с окружающими его виллами? В доме Гелины мир состоит из пляски солнечного света на поверхности воды и свежего соленого воздуха. Там легко забыть о богах, живущих под влажными камнями, о лемурах в серокипящих ямах. Авернское озеро было здесь еще до римлян, и даже до греков. Были здесь и эти леса, и эти дымящиеся фумаролы, и кипящие колодцы, исторгавшие зловоние. Это место, где преисподняя ближе всего подходит к царству живых. Все эти красивые дома и яркие светильники, обрамляющие Залив, не больше как оболочка мыльного пузыря. Под ней гудит и кипит сера, как кипела и гудела она вечность. И еще долго после того, как светильники погаснут, а эти прекрасные дома превратятся в тлен, огнедышащие Челюсти Гадеса будут оставаться разверстыми, заглатывая тени умерших.

Подобные слова, исходившие от юного и полного жизни создания, изумили меня. Улыбка, змеившаяся в уголках губ, поражала своей загадочностью.

— Нехорошо слишком долго смотреть в лицо преисподней или вдыхать ее дымы. — Олимпия развернула лошадь.

Дорога наша постепенно спускалась с предгорья. Скоро мы выехали из чащи леса на травянистые склоны низких холмов. По мере нашего приближения к морю холмы исчезли, и появились острые белые скалы. Они росли, становились все выше и выше. Формы их были причудливы и разнообразны. Туман поднялся и клочьями висел над нашими головами.

Узкое ущелье между скалами оказалось лабиринтом, а проход в крутом склоне скалы был замаскирован деревьями и осыпавшимися камнями.

— Здесь я вас покину, — объявила Олимпия. — Найдите удобное место для лошадей и ждите. Жрица к вам выйдет сама.

— Но где же здесь храм?

— Она проведет вас в храм.

— Но я думал, что здесь стоит большой храм над гробницей Сивиллы.

— Вы имеете в виду храм, что построил Дедал, приземлившись на этом месте после своего долгого полета? Дедал построил его в честь Аполлона, украсил декоративными панелями из чеканного золота и покрыл его золотой крышей. Так говорят в Кумах. Но золотой храм — это всего лишь легенда, если, конечно, его давным-давно не поглотила земля. Здесь это порой случается — земля разверзается и пожирает целые кварталы. А теперешний храм находится в скрытом скалистом месте, недалеко от входа в пещеру Сивиллы. Не беспокойтесь, жрица обязательно придет. Вы принесли с собой какой-нибудь символический подарок из золота или серебра?

— Я принес несколько монет, которые оказались у меня с собой.

— Этого достаточно. А теперь я ухожу. — Она нетерпеливо дернула повод.

— Подождите! Как мы встретимся с вами снова?

— А зачем вам вообще со мной встречаться? — В ее голосе послышалось раздражение. — Я привела вас сюда, как вы просили. Или вы боитесь, что не найдете дороги обратно? — Я посмотрел на лабиринт между скалами и неуверенно пожал плечами. — Поезжайте, придерживаясь берега моря, через поросший травой холм вы попадете в Кумы. Дом Иайи крайний в дальнем конце. Вас впустит в него раб, если… — она как-то неопределенно задумалась, — если меня там не будет. Подождите меня.

— А где будете вы?

Она тронула лошадь, не отвечая на мой вопрос, и быстро скрылась среди валунов. «Какое жизненно важное дело зовет ее каждый день в Кумы?» — спрашивал я себя. И почему она так стремилась от нас отделаться?

— Ну, Экон, что ты думаешь об этом местечке?

Я взглянул на окружавший нас каменный хаос. Между скалами стонал ветер. В любом направлении видно всего на несколько локтей из-за всех этих камней. Здесь может скрыться от глаз целая армия.

Мы отвели лошадей за выступ холма, где вилась сильно вытоптанная тропинка. Экон сильно дернул меня за рукав.

— Да, Экон? Что ты…

В проходе между двумя ближайшими валунами, словно возникшая ниоткуда, по следу Олимпии двигалась верхом какая-то фигура. Опускавшийся туман скрадывал звук от лошадиных подков, и казалось, что человек этот ехал совершенно бесшумно, как призрак. В своем темном плаще с капюшоном он мелькнул перед нами лишь на одно мгновение.

— Что ты об этом думаешь? — шепотом спросил я Экона.

Экон кинулся к самой высокой из соседних скал, вскарабкался на нее, цепляясь пальцами за выступы, и стал пристально всматриваться в лабиринт между каменными глыбами. В какой-то момент лицо его оживилось, но тут же снова помрачнело. Не отрывая глаз, он помахал мне рукой. Потом потрогал свой подбородок и волнистым движением опустил руку вниз. Я разгадал этот жест:

— Длинная борода? — проверил я свою догадку. Он кивнул. — Уж не думаешь ли ты, что этот всадник — философ Дионисий? — Экон кивком подтвердил мои слова. — Ничего себе! Ты хорошо его видишь?

Экон нахмурился и покачал головой. Потом просиял снова. Он воспроизвел пальцем дугообразную траекторию полета стрелы, упавшей далеко впереди. А потом уже знакомым мне движением руки изобразил косы Олимпии.

— Ты видишь девушку? — Он утвердительно кивнул, но тут же покачал головой, поскольку она, наверное, исчезла из поля его зрения. — По-твоему, философ гонится за ней? — Экон довольно долго смотрел вперед, не отрывая глаз, а потом взглянул вниз, на меня, с выражением серьезной тревоги и медленно кивнул, подтверждая эту мысль. — Странно. Очень странно. Если больше ничего не видно, слезай оттуда.

Экон еще довольно долго всматривался в каменный хаос, а потом спустился со скалы и тут же устремился к лошадям, указывая на поводья.

— Ехать за ними? Не будь смешным. Нет никаких причин думать, что Дионисий хочет причинить ей какой-нибудь вред. Да, возможно, он вовсе и не преследует ее. Да, странно, конечно, что он едет по едва заметной тропе. А может быть, он следит за нами, а вовсе не за Олимпией, и тогда мы его провели.

Мои соображения не удовлетворили Экона. Он раздраженно скрестил руки.

— Нет, — твердо сказал я. — Мы не поедем за ними. Теперь Олимпия уже в Кумах. Вообще такая сильная девушка, как Олимпия, вряд ли нуждается в защите от такого седобородого старика, как Дионисий.

Экон наморщил брови и поддал ногой какой-то камешек. Но через мгновение замер как вкопанный и тут же обернулся. Раздался голос, вызвавший странную тревогу, — грубоватый, хриплый, мало похожий на голос женщины. На говорившей была накидка с капюшоном кроваво-красного цвета, и она стояла, спрятав сцепленные руки в широких рукавах.

— Назад, мальчик! Девушка в безопасности. Другое дело вы, вторгшиеся сюда пришельцы, которым угрожает опасность, пока бог не взглянет на ваши обнаженные лица и не решит, поразить ли вас молнией или же открыть вам уши, чтобы вы услышали голос Сивиллы. Итак, наберитесь оба мужества и следуйте за мной. Пошли!

Глава двенадцатая

Когда-то, давным-давно, у римлян был царь по имени Тарквиний Гордый. Однажды в Рим пришла колдунья из кумской пещеры. Она предложила Тарквинию купить у нее девять книг. Книги эти были сделаны так, что страницы их могли быть уложены в любом порядке. Тарквинию это показалось очень странным. Кроме того, написаны они были по-гречески, но колдунья уверяла, что эти книги предсказывали будущее Рима. Тот, кто их изучит, говорила она, поймет все те странные явления, посредством которых боги являют свою волю на земле — вроде тех, например, что гуси зимой летят на север, вода вспыхивает пламенем или что петухи кукарекают в полдень.

Количество золота, которое она запросила, показалось ему слишком большим. Он отослал ее, сказав, что царь Нума учредил культы и ритуалы римлян, жрецы знают, как истолковывать волю богов.

В ту же ночь над горизонтом поднялись три огненных шара. Людей охватила тревога. Тарквиний призвал к себе жрецов, но, к их большому огорчению, объяснения найдено не было. На следующий день колдунья снова посетила Тарквиния и сказала, что предлагает ему купить шесть книг мудрости. Она запросила ту же самую цену, которую просила накануне за все девять книг. Тарквиний пожелал узнать, что случилось с тремя другими книгами, и колдунья сказала, что ночью их сожгла. Возмущенный тем, что она потребовала за шесть книг столько же, сколько он отказался заплатить за девять, царь прогнал ее снова.

В ту ночь над горизонтом встали три скрученных столба дыма, гонимые ветром и освещенные лунным светом, как предвестники несчастья. Опять на земле началась паника, так как люди подумали, что это знак. Тарквиний еще раз созвал священников. Сбитые с толку, те опять не смогли ничего ему объяснить.

На третий день колдунья явилась к царю снова. Она сказала ему, что ночью сожгла еще три книги, и теперь предлагала купить последние три за ту же цену, которую просила первоначально за все девять. Хотя это очень рассердило Тарквиния, он заплатил требуемую сумму.

Таким образом, из-за колебаний Тарквиния книги Сивиллы дошли до людей только в отрывках. Будущее Рима стало возможно предсказывать лишь весьма приблизительно, и расшифровка предсказаний и предзнаменований бывала не всегда точной.

Книги Сивиллы стали предметом благоговейного поклонения. Они пережили римских царей и стали самым священным достоянием римского народа. Сенат предписал своим декретом хранить их в каменном сундуке, глубоко под землей, в Храме Юпитера на Капитолийском холме, возвышавшемся над Форумом. К этим книгам обращались во времена бедствий. Тех, кто удостаивался права изучать эти книги, обязывали под страхом смерти держать их содержание в тайне, даже от Сената. Однако один любопытный факт, связанный с этими текстами, стал общеизвестным. Они были написаны акростихом. Начальные буквы каждой строки, прочитанные сверху вниз, раскрывали содержание целого стиха. Десять лет назад, при последних конвульсиях гражданских войн, грандиозный пожар, охвативший Капитолий и уничтоживший Храм Юпитера, добрался до каменного сундука и превратил в пепел книги Сивиллы. Сулла обвинял в поджоге своих врагов, они обвиняли Суллу. Так или иначе, это отнюдь не способствовало благоприятному началу трехлетнего правления диктатора. Сенат разослал специальных посланцев по Греции и Азии для поиска священных текстов взамен утраченных Книг Сивиллы. Официально это было сделано, к полному удовлетворению как жрецов, так и Сената. Для почитателей же божественного промысла возможности обмана и мошенничества были очевидны.

За Сивиллой из Рима никто не послал. Разумеется, был бы смысл обратиться к источнику, чтобы восстановить сокровенные книги, но Сенат воспротивился этому.

В окрестностях Залива Сивиллу по-прежнему почитали, в особенности жители старых греческих городков. Сивилла не имеет пола, она, или, если быть точным, «оно», представляет собой некую посредническую силу между человеческим и божественным, способную вступать в соприкосновение с обоими мирами. Когда Сивилла вселяется в одну из своих жриц, эта жрица обретает способность говорить голосом бога. Такие оракулы существовали с самой зари времен повсюду — от Персии до Греции, и в таких обширных старых греческих колониях, как Кумы, но они никогда не воспринимались бесповоротно римлянами. Всего известно двенадцать Сивилл, из которых самой почитаемой была Кумская. Местные крестьяне до сих пор приносили в дар Сивилле скот и деньги, но она не была в фаворе у модной римской элиты, поселившейся в виллах, построенных на самом берегу моря. Те предпочитали набираться мудрости у посещавших их философов и покровительствовать официальным храмам Юпитера и Фортуны в форумах Путеол, Неаполя или Помпей.

Я не удивился, увидев, что храм Аполлона, примыкающий к усыпальнице Сивиллы, находился в состоянии заметного упадка. В центре его на мраморном пьедестале возвышалась бронзовая статуя Аполлона. Окрашенные в красные, зеленые и темно-оранжевые цвета колонны поддерживали круглую крышу, внутренний свод которой был разделен на треугольники с изображениями Аполлона, а также сцен из наиболее почитаемых мифов. Изображения на многих были трудно различимы, другие же были недавно переписаны и сияли яркими красками. Реставрация продолжалась, и я догадывался, руки какой женщины оживили роспись.

Храм стоял в глухом месте, окруженный с трех сторон стенами из плохо отесанного камня. Это было единственное плоское место на крутом склоне холма, покрытого валунами. Каменные глыбы казались застывшей в стремительном движении лавиной и давно поросли причудливо извитыми деревьями, деформированные сучья которых протягивались во все стороны, словно стараясь удержаться от падения. Жрица шла впереди, как воплощение безошибочного чувства равновесия, не оступаясь, тогда как мы с Эконом следовали за ней, спотыкаясь, скользя и цепляясь за ветви деревьев, а из-под наших ног срывались и с шумом скатывались по склону потоки щебня.

Место это было скрыто от глаз и защищено от ветра. Вокруг царила торжественная тишина. Мы как будто плыли через какую-то таинственную смесь мрака и солнечного света.

Внутри храма жрица повернулась к нам лицом. Черты его оставались в тени от надвинутого капюшона. Голос, которым она говорила с нами, был лишен красок и одновременно поражал своей глубиной.

— Конечно, — заговорила она, — вы не привели с собой корову.

— Не привели.

— И даже козу.

— Да.

— У вас есть только лошади, но они не годятся для жертвы божеству. Может быть, у вас есть деньги, на которые можно купить жертвенное животное?

— Да.

Она назвала весьма скромную сумму, и, вынимая деньги из кошелька, я подумал о том, что вряд ли Красс возместит этот расход при вручении мне гонорара.

Когда она принимала от меня монеты, я на мгновение увидел ее правую руку. На пальцах не было ни одного кольца, а на запястье браслета. Однако на большом пальце виднелось пятно той самой сине-зеленой краски, которой Иайа могла пользоваться этим утром, работая над своей мозаикой.

Возможно, она и сама увидела пятно краски. Она схватила монеты и резко отдернула руку, снова спрятав ее в необъятных рукавах своего платья. Я отметил про себя, что края ее рукавов из красной материи были темнее остальной части.

— Дамон! — раздался голос жрицы. — Принеси ягненка!

Между двумя колоннами показалась голова неведомо откуда взявшегося мальчика и тут же исчезла. Через несколько секунд он появился вновь, держа на плечах блеющего ягненка. Это было явно не деревенское, а ухоженное церковное животное, откормленное для ритуального жертвоприношения, чистое, с расчесанной шерстью. Мальчик положил его на алтарь перед статуей Аполлона. Несчастное создание снова заблеяло от прикосновения к холодному мрамору, но мальчик тут же его успокоил, мягко поглаживая и шепча что-то ему на ухо, при этом проворно связав ему ноги. Он куда-то убежал и тут же вернулся, держа в вытянутой вперед руке длинный серебряный клинок с рукояткой, инкрустированной лазуритом и гранатом. Жрица взяла клинок, высоко подняла его, встав спиной к нам, над ягненком и забормотала заклинания. Я ожидал продолжительной церемонии, и, возможно, ряда вопросов, на которые обычно многие оракулы требуют ответов от своих почитателей, и поэтому был несколько удивлен, когда внезапно, сверкнув в воздухе, лезвие опустилось.

Жрица знала свое дело и была сильнее, чем я мог подумать. Клинок, очевидно, попал прямо в сердце животного, убив его мгновенно. Несколько конвульсивных движений, немного крови, и никакого звука. Умрут ли также легко рабы в Байи? В этот момент над нами прошел какой-то холодок, хотя воздух оставался неподвижным. Экон почувствовал его тоже — я видел, как его проняла дрожь.

Жрица вскрыла ягненка, сделав разрез от груди до живота, и запустила руку внутрь. Я увидел, как края ее рукавов окрасились кровью. Она словно поискала что-то в открытой ране, нашла и повернулась к нам, держа в руках еще трепетавшее сердце и печень. Мы прошли за ней несколько шагов к боковой стене храма, в камне которой был высечен грубый очаг. Мальчик уже развел в нем огонь.

Жрица положила органы на горячий камень. Послышалось громкое шипение, и пошел пар. Сначала он вышел наружу, а потом потянулся обратно, к каменной стене, заполняя трещины в камне, как дым, засасываемый в дымоход. Жрица палочкой перевернула шипящие потроха. Запах подгоревшего мяса напомнил мне о том, что мы пропустили второй завтрак. В животе у меня заурчало. Она что-то положила на раскаленный камень, отчего поднялся новый клуб дыма. В воздухе разлился странный аромат, и у меня закружилась голова. Стоявший рядом Экон так зашатался, что мне пришлось его поддержать, но когда я ухватился за его плечо, он бросил на меня странный взгляд, как если бы терял равновесие я, а не он. Уголком глаза я заметил какое-то движение и посмотрел на возвышавшуюся впереди над нами большую каменную стену, среди щелей и теней которой стали появляться какие-то необычные лица.

Такие видения в храмах случались со мной и раньше. И все же при этом всегда внезапно возникает смешанное чувство страха и сомнения, когда изменяется мир и начинает заявлять о себе могущество невидимого.

Хотя мне и не было видно ее затененного лица, я знал, что жрица за мной наблюдала. Мы снова последовали за ней по круто поднимавшейся вверх каменистой тропе поперек склона холма, а потом спустились в темное, глубокое ущелье. Тропа была тяжелой, и я поймал себя на том, что карабкался на четвереньках. Оглянувшись, я убедился в том, что Экону она доставалась не легче. Жрица, выпрямившись, спокойно двигалась вперед рассчитанным шагом.

Когда мы оказались внутри пещеры, то лицо мне обдало холодным, влажным ветром, несшим какой-то странный аромат, похожий на дыхание множества разлагавшихся цветов. Я посмотрел наверх и увидел, что пещера была не тоннелем, а высокой, полной воздуха полостью, стены которой пористы и покрыты неровными трещинами. Эти отверстия пропускали сумеречный свет, а морской ветер, гулявший по трещинам и отверстиям, создавал свою неповторимую мелодию, похожую на вздох или жалобу. Иногда возникал какой-то отдельный звук, перекрывавший все остальные, и снова замирал, превращаясь то в рев разгневанного льва, то в звук отдаленной свирели.

Мы спустились в пещеру глубже, тут ее стены сужались, мрак сгущался, а хор голосов отступал. Жрица подняла руку, показывая что мы должны остановиться. Во мраке ее кроваво-красное одеяние казалось совершенно черным. Настолько, что исчезало. Она поднялась на невысокое каменное возвышение, теперь в сером сиянии жрица словно плыла в воздухе. Одеяние вилось причудливыми складками. А потом раздался пронзительный горестный крик, от которого волосы у меня встали дыбом. Эти телодвижения были не танцем, а конвульсией жрицы, чьим телом завладела Сивилла.

Движения жрицы стали ускоряться, а одежда превратилась в кусок материи. Экон шагнул было вперед, чтобы к нему прикоснуться, но я его удержал. В следующий миг одеяние начало наполняться снова и подниматься вверх. На наших глазах Сивилла из Кум стала обретать форму. Она казалась намного выше жрицы. Весь облик Сивиллы со сверхъестественной ясностью предстал передо мной. Я ругал себя за то, что мог хоть на миг вообразить, что жрицей была Иайа. Стало совершенно ясно, что передо мной было лицо старухи, и лишь в первый момент в нем можно было уловить какое-то сходство с ней. Возможно, были похожи рот, скулы и благородный подбородок — но ни один голос на свете не звучал такими тонами и ни у одной смертной женщины не было таких глаз, вспыхивавших так же ярко, как солнечные лучи, проникавшие в пещеру через трещины в стене.

Она заговорила, потом вся сжалась. Грудь ее быстро поднималась и опускалась, и из ее глотки вырывался хриплый звук. Из-за наших спин вдруг налетел порыв ветра, разметавший ее волосы. Она боролась, все еще не покоряясь богу и пытаясь вытряхнуть его из себя, как лошадь пытается сбросить со спины всадника. На ее губах выступила пена. Из горла вырывались звуки, сначала похожие на завывание ветра в пещере, а потом на журчание воды. Понемногу бог овладел ею и успокоил. Она закрыла лицо руками и медленно выпрямилась.

— Бог со мной, — проговорила она каким-то ни женским, ни мужским голосом.

Я взглянул на Экона. Лоб его был покрыт капельками пота, глаза были широко раскрыты, а ноздри расширились. Я схватил его за руку, чтобы придать ему силы в этом мраке.

— Куда вы идете? — спросила Сивилла.

Я попытался заговорить, но горло у меня перехватило. Глотнув воздуха, я сделал новую попытку.

— Нам сказали… чтобы мы пришли сюда. — Даже собственный голос звучал в моих ушах неестественно.

— Что вы ищете?

— Мы пришли… нам нужно узнать… о некоторых событиях в Байи.

Она кивнула.

— Вы пришли из дома покойника Луция Лициния?

— Да.

— И хотите разгадать загадку.

— Мы хотим узнать, как он умер… и от чьей руки.

— Не от руки тех, кого в этом обвиняют, — решительно объявила Сивилла.

— Но у меня нет никаких доказательств этого. И если я не смогу сказать, кто убил Луция Лициния, всех рабов его дома уничтожат. Человек, который намерен это сделать, думает только о собственных амбициях, а вовсе не о справедливости. Это будет страшная трагедия. Вы можете назвать мне имя человека, убившего Лициния?

Сивилла молчала.

— Может быть, вы сможете показать мне его лицо во сне?

Сивилла остановила на мне свой взгляд, от которого меня до костей пробрала ледяная дрожь. Она покачала головой.

— Но я должен это знать, — запротестовал я. — Именно на этот вопрос я ищу ответ.

И Сивилла снова покачала головой.

— Если бы ко мне пришел какой-нибудь полководец и попросил уничтожить его врагов, разве я не отказала бы ему? Или если бы врач попросил вылечить своего пациента, разве не отослала бы я его ни с чем? Оракул существует не для того, чтобы делать за людей их работу. Но если бы эти люди пришли ко мне, желая что-то узнать, я предоставила бы им нужные сведения. И если бы на то была воля бога, я сказала бы этому полководцу, в чем слабость его врагов, а врачу — где он мог бы найти траву, которая спасет его пациента. А остальное — это уж их дело. Так что же мне с вами делать, Гордиан из Рима? Раздобыть нужные сведения — это ваша работа, и я не буду ее за вас делать. Если дать вам ответ на вопрос, то вы лишитесь средства достижения вашей цели. Потому что, если вы придете к Крассу лишь с одним именем убийцы, он просто посмеется над вами или даже накажет вас за ложные обвинения. Если вы не раскроете его сами, собственными усилиями, факт знания этого имени будет лишен для вас всякого смысла. Вы должны иметь возможность доказать свои выводы. Богу угодно, чтобы я вам помогла, но делать за вас вашу работу я не буду.

Я покачал головой. Почему Сивилла отказывается назвать имя? Возможно ли, чтобы она его не знала? Мне претили такие нечестивые мысли, но в то же время казалось, что с моих глаз понемногу сходила пелена, и Сивилла опять становится подозрительно похожей на Иайу.

Экон тронул меня за рукав, требуя моего внимания. Он поднял два пальца одной руки, а два другой опустил. На языке его жестов это означало «мужчины» — двое мужчин. Потом он охватил рукой запястье другой, что означало «кандалы» — так он обозначал рабов. Все вместе значило «два раба».

Я снова повернулся к Сивилле.

— Два бежавших раба, Зенон и Александрос, — они живы или умерли? Где я могу их найти?

— Мудрый вопрос. Я скажу вам, что один из них спрятался, а другой совсем близко. — Сивилла одобрительно кивнула.

— Да?

— Я скажу вам, что, бежав из Байи, они первым делом явились сюда.

— Сюда? Они пришли в вашу пещеру?

— Они пришли за напутствием Сивиллы. И пришли как невинные люди, ни в чем не виновные.

— Где я могу найти их теперь?

— Того, кто скрывается, вы найдете со временем. Что же касается другого, который близко, то вы встретитесь с ним на обратном пути в Байи.

— В лесу?

— Нет, не в лесу.

— Тогда где же?

— На склоне холма есть каменный выступ, с которого открывается вид на Авернское озеро.

— Олимпия показывала нам это место.

— Слева от обрыва узкая тропа, ведущая вниз, к озеру. Спускайтесь до самого выхода из ямы. Он будет ждать вас там.

— Что, тень мертвеца, бежавшего из Тартара?

— Вы узнаете его, как только увидите. Он встретит вас с открытыми глазами.

Кто мог бы решиться расположиться на самом берегу Аверна, среди серы и пара и зловонных призраков мертвецов? Каменный выступ был так близко, что я решил отправиться к нему, правда, мысль о том, чтобы спуститься к его краю, бросала меня в дрожь. Из того, как Экон вцепился в мою руку, я понял, что ему эта мысль не нравится так же, как и мне самому.

— Этот мальчик, — жестко спросила Сивилла, — почему он ничего не говорит?

— Он не может говорить.

— Вы лжете!

— Нет, он действительно не может говорить.

— Он родился немым?

— Нет. Совсем маленьким он переболел лихорадкой. Та же лихорадка унесла в могилу его отца. С того дня Экон никогда больше не сказал ни слова. Об этом мне рассказала его мать перед тем, как его оставить.

— Он сможет говорить, если будет стараться.

Как она могла сказать такое? Я стал было возражать, но она меня оборвала.

— Пусть попробует. Скажи, как тебя зовут, мальчик!

Экон сначала посмотрел на нее с ужасом, сменившимся каким-то странным блеском надежды в глазах. Столько впечатлений в этот день подготовили меня к тому, что я поверил в невозможное. Очевидно, в это поверил и Экон. Он открыл рот. В горле его что-то затрепетало, а щеки напряглись до предела.

— Назови свое имя! — требовала Сивилла.

Экон напрягся. Лицо его потемнело. Губы дрожали.

— Назови же его!

Экон попытался. Но то, что вырвалось из его горла, не было человеческой речью. Это был какой-то сдавленный, искаженный звук, уродливый и скрипучий. Я закрыл глаза от стыда. Мальчик прижался к моей груди, дрожа и плача. Я крепко обнял его, недоумевая, почему Сивилла запросила столь жестокую цену — унижение невинного ребенка — за свои услуги. Призвав на помощь всю свою смелость, я уже готов был упрекнуть Сивиллу. Но она исчезла.

Глава тринадцатая

Каменистая дорога обратно к храму была трудной, но карабкаться на четвереньках нам больше не пришлось, да и времени на нее ушло меньше, чем на восхождение к пещере Сивиллы. Весь мир казался вдвое прекраснее, назойливый туман и тот отступил. Склон холма был ярко освещен сиянием послеполуденного солнца.

Огонь в жаровне погас. Обугленные внутренности все еще шипели и потрескивали на раскаленном камне, отпугивая круживших над ними мух. Запах жареного мяса снова напомнил мне, что мы долгие часы ничего не ели. В небольшом углублении в скале за храмом юный Дамон старательно сдирал шкуру с тушки ягненка, он ловко делал свою работу.

Мы спустились в ущелье и отвязали лошадей. От нагромождения скал отражалось яркое сияние солнца. Мы двигались к берегу. Перед нами открылось сверкающее пространство моря. У наших ног лежали древние Кумы.

Мы ехали молча. Обычно при всяких поездках я поддерживал с Эконом оживленный разговор, хотя он и не мог отвечать мне словами. Теперь же я не мог придумать тему для разговора. Молчание наше было тяжелым. Какой-то проезжий возчик указал нам дом Иайи, стоявший на скале в дальнем конце квартала, над морем. Не такой впечатляющий, как богатые виллы, он был здесь, вероятно, самым большим. Краски, которыми расписан фасад, отличались оригинальностью: сочетания темно-оранжевого с цветом охры, перемежавшимися голубыми и зелеными полосами. Дом этот резко выделялся на фоне моря и казался при этом основной частью пейзажа. Рука и глаз Иайи сделали так, что все здесь дышало гармонией.

Раб-привратник сообщил нам, что Олимпия ушла, но, пообещав скоро вернуться, велела позаботиться о нас. Он провел меня и Экона на небольшую террасу с видом на море и подал еду и питье. Завладев миской овсяной каши, Экон стал возвращаться в свое нормальное состояние. Он ел с наслаждением, и у меня отлегло от сердца, когда я понял, что его уныние прошло. Подкрепившись, мы прилегли отдохнуть на ложа, стоявшие тут же. Я стал допытываться у рабов, куда ушла Олимпия. Но тщетно. Даже если бы они знали, то молчали бы. Я оставил Экона дремать, а сам решил осмотреть дом.

Иайа собрала здесь много красивых вещей — столы и кресла тонкой работы, небольшие скульптуры, выполненные с редким вкусом. Драгоценные изделия из стекла, фигурки из слоновой кости — все эти вещи были размещены по всему дому с безошибочным чувством меры.

Я пошел по коридору на странную смесь запахов и набрел на комнату, забитую глиняными горшками, жаровнями, ступками и пестиками. По всей комнате стояли десятки глиняных сосудов. Большие и маленькие, все были помечены надписями. Я открывал их крышки, рассматривал разные высушенные растения и измельченные в порошок минералы. Некоторые из них я узнавал — например, коричнево-красный синопис, сделанный из окиси синопского железа, испанскую киноварь цвета крови, темно-пурпурный песок из Путеол, синий индиго из Египта.

В других сосудах были, как мне показалось, не красители, а лекарственные травы — черная и белая чемерица, растертая в порошок, ядовитая, но используемая для многих целей, холостеон, или «костистое растение», способствующее заживлению ран и вылечивающее растяжения суставов, семена белого молочая, помогающие при водянке и выводящие желчь. Я увидел маленький сосуд, полный аконита, который называли также «смерть пантерам», когда кто-то кашлянул за моей спиной. Из коридора на меня неодобрительно смотрел раб.

— Вам следовало бы подумать об осторожности, прежде чем совать нос в эти сосуды, — заметил он. — Кое-что из их содержимого может оказаться ядовитым.

— Да, — согласился я, — например, вот это. Аконит, говорят, брызнул изо рта Цербера, когда Геракл вытащил его из Подземного царства. Поэтому-то он и растет близ входов в Подземное царство, у Челюстей Гадеса. Мне говорили, что он убивает пантер… а может быть, и людей. Удивляюсь, зачем его держит у себя твоя хозяйка.

— Жало скорпиона, — коротко ответил раб. — Его смешивают с вином для приготовления припарки.

— О, твоя хозяйка, видно, очень опытна в таких делах.

Раб, скрестив руки на груди, смотрел на меня взглядом василиска. Я осторожно поставил сосуд обратно на полку и вышел из комнаты.

Над голубым горизонтом неслась череда облаков, а в вышине, оглашая воздух своими резкими криками, кружили чайки. Я прогуливался, и Сивилла из Кум начинала казаться нереальной, как пар, поднимавшийся над Авернским озером, все, что произошло с того момента, как мы выехали этим утром из Байи, было просто сном наяву. Мне захотелось снова оказаться в Риме, прогуляться по заполненным толпой улицам Субуры, понаблюдать за стайками мальчишек, играющих на арфе на площадях. Захотелось покоя в уединении моего сада, комфорта своей постели и ароматов стряпни Вифании.

За этими размышлениями меня застала Олимпия. В одной руке у нее была небольшая корзинка. Она была еще довольно далеко, но мне было видно, что она улыбалась — не той двусмысленной улыбкой, которая не сходила с ее лица на вилле Гелины, но искренней и лучистой. Подол ее короткой столы для верховой езды был темным, словно ей пришлось бродить по колено в воде. Я пытался представить себе, откуда она возвращается. Тропинка, по которой она шла, терялась среди нагромождения камней. Если бы она захотела набрать раковин или морской живности, то места близ Кум были бы для этого наверняка лучше и безопаснее.

Когда она приблизилась, я зашел за большой камень, обошел вокруг него и попытался понаблюдать за ней так, чтобы самому оставаться незамеченным. В сотне шагов от себя я увидел темный плащ с капюшоном и длинную заостренную бороду. Философ Дионисий, подобно мне, стоял за большим камнем у края скалы, украдкой наблюдая, как Олимпия поднималась по склону холма.

Он меня не видел. Я медленно двинулся вокруг камня, прячась как от Олимпии, так и от Дионисия, а потом быстро отбежал от скалы, чтобы не оказаться в поле их зрения, и поспешил присоединиться к Экону на террасе.

Через несколько минут появилась Олимпия. Раб что-то сказал ей вполголоса. Олимпия вышла в другую комнату. Когда она появилась снова, на ней уже была сухая стола.

— Был ли успешным ваш визит к Сивилле? — любезно улыбнувшись, спросила она.

Экон нахмурился и отвел глаза.

— Узнаем по дороге обратно в Байи.

Олимпия, казалось, была озадачена, но ничто не могло испортить ее настроения. Она прошлась по террасе, осторожно касаясь цветов, растущих в глиняных горшках.

— Пора ехать обратно?

— Я думаю, да. Нам с Эконом предстоит еще много работы, а в доме Гелины наверняка будет большая суета, как всегда накануне больших похорон.

— Ах, да, похороны… — тяжело прошептала Олимпия. Она задумчиво кивнула, и улыбка сошла с ее красивых губ.

— Вам полезен морской воздух, — заметил я. Действительно, она выглядела необыкновенно красивой, с ярко сиявшими глазами и растрепанными ветром золотистыми волосами.

— Вы погуляли по берегу?

— Да, немного погуляла, — отвечала она, отводя глаза.

— Когда вы входили, я видел у вас в руках корзинку. Вы собирали морских ежей?

— Нет.

— Значит, раковины?

На лице ее отразилась неловкость.

— По правде говоря, на берегу я не была. Я прошлась по гребню холма. Собирала красивые камешки, если вам так уж обязательно это знать. Иайа украшает ими сад.

— Понимаю.

Мы собирались в обратный путь. Корзинка Олимпии стояла у двери, на виду, против табурета, где сидел раб. Я задержался, шагнул к корзинке и ногой приподнял ее крышку. Никаких камешков в ней не было. Там лежали только нож и старая лепешка.

При ярком свете дня обратный путь через каменный лабиринт показался мне совсем иным в сравнении с трудным подъемом сюда утром, но входя под сень деревьев, окружавших Авернское озеро, я ощутил ту же самую атмосферу жуткой оторванности от мира, которую почувствовал тогда. Если за нами и следовал Дионисий, то держался он вне нашего поля зрения.

Только когда мы доехали до обрыва, я сказал Олимпии, что намерен остановиться.

— Но вы же здесь уже все видели, — возразила она. — Что вам смотреть еще раз?

— Но мне хочется осмотреть все это еще раз, — настаивал я. Пока Экон искал место, где можно было привязать лошадей, я нашел начало тропинки слева от большой каменной плиты, как указала Сивилла. Отверстие было скрыто разросшимся кустарником и низкими ветвями старых деревьев, а сама тропа была еле видна и совсем не натоптана. На пропитанной сыростью от туманов земле не было свежих следов ни человека, ни оленя. Я пошел вперед через кусты в сопровождении Экона. Олимпия была против, но следовала за нами.

Тропа зигзагами спускалась по бесплодному каменистому склону. Поднимавшийся навстречу запах серы становился все сильнее, и вскоре пришлось прикрыть лица рукавами. Наконец, мы оказались на широком пологом берегу, покрытом желтой грязью. Поверхность озера представляла собой ряд соединявшихся друг с другом отдельных заводей жидкой серы. Их связывали каменные мостики, по которым человек, не боящийся риска и способный выдержать жару и запах, мог бы перебраться на другой берег озера. Зловоние бурливших ям было сильным, но мне показалось, что я почувствовал еще более неприятный запах, донесшийся до меня с порывом ветра.

Мы стояли почти под самым выступом скалы, с которого только что спустились. На поверхности скалы не было никаких признаков убежища. Я покачал головой, снедаемый сомнением в правдивости того, о чем говорила Сивилла.

— Как кто-то может ждать здесь встречи с нами? — жаловался я Экону. Экон внимательно оглядел весь берег, насколько это позволяла висевшая над ним дымка. Потом он поднял бровь и указал на что-то у самой кромки воды.

Я уже видел этот предмет, но не придал ему значения, приняв за кусок прибившегося к берегу плавника или поднявшийся со дна озера обломок какого-нибудь минерала. Теперь я посмотрел на него внимательнее и содрогнулся.

Мы с Эконом осторожно подошли к находке, вместе с последовавшей за нами Олимпией. Туловище человека почти полностью погружено было в яму, где едкая сера уже разъела большую его часть. Голова была опущена в грязь, плечи покрыты клочьями обесцветившейся одежды. На задней части головы трупа виднелось кольцо седых волос, окружавшее пятно лысины.

Я нашел какую-то палку и потыкал ею в плечи, пытаясь перевернуть находку прикрыв нос рукавом. Это оказалось нелегко. Мертвое лицо словно бы сплавилось с грязью. Когда наконец мне это удалось, то, что мы увидели, было трудно распознать, но сохранившихся черт было достаточно, чтобы Олимпия его узнала. Овладев изменившим ей дыханием, она произнесла в рукав, закрывавший ее рот, одно слово:

— Зенон!

Прежде чем я успел подумать о том, как поступить с этой находкой, Олимпия все решила за меня. С пронзительным воплем она наклонилась, ухватилась за остатки волос на мертвой голове и швырнула ее в озеро. Падение ее сопровождалось не всплеском и брызгами, а каким-то жутким шлепком. На миг время остановилось. Голова плавала в кипящем котле. Из-под нее с шипением шел пар. Мне показалось, что сквозь него я увидел открытые глаза, устремленные на нас, как тонущий человек смотрел бы на людей, стоявших на берегу. Потом она погрузилась в серу и полностью исчезла.

— Теперь он во власти Челюстей Гадеса, — прошептал я, ни к кому не обращаясь, тем более что Олимпия уже сломя голову, спотыкаясь и плача, бежала к тропе, а опустившегося на колени Экона рвало на берегу.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Смерть в заливе

Глава четырнадцатая

— Да кончится ли когда-нибудь этот день? — Я смотрел в потолок над своей кроватью и обеими ладонями растирал себе лицо. — От этой верховой езды завтра у меня будет болеть зад. То в гору, то под гору, через заросли деревьев и пустоши…

Я ворчал, как ворчат уставшие люди, получившие возможность отдохнуть в середине долгого дня, но от переутомления неспособные расслабиться. Может быть, это было бы легче, если бы я закрыл глаза, но каждый раз, когда я это делал, передо мной возникала голова Зенона, глядевшая на меня из пламенеющих Челюстей Гадеса.

— Экон, налей мне кружку воды из того кувшина, что стоит на подоконнике. Воды! — Я шлепнул себя по голове: — Нам все же придется найти кого-то, кто сможет понырять около эллинга, чтобы узнать, что было брошено ночью с причала. — Я сел, принимая от Экона кружку и глядя через его плечо в окно. Солнце стояло еще высоко, но это было ненадолго. К тому времени, как я найду Метона, который, как я надеялся, годится для этого, и отправлю его к причалу, тени станут длиннее, и начнет опускаться вечерний холодок. Но если мы хотели найти что-то между камнями на дне, то нам нужно было яркое солнце, лучи которого проходили бы сквозь воду и освещали дно. Приходилось ждать. — У нас мало времени, Экон, мало времени. Какой толк во всей этой возне, если нет никакой надежды докопаться до сути дела раньше, чем Красс осуществит задуманное? Если бы Олимпия не швырнула голову в озеро и не умчалась одна на виллу, мы по крайней мере могли бы хоть что-то показать Крассу в доказательство того, что нашли одного из исчезнувших рабов. Но что бы это дало? Красс воспринял бы это как еще одно подтверждение вины Зенона — как боги могли бы лучше выразить свой гнев на раба-убийцу, чем предоставив самому Плутону расправиться с негодяем? Что бы мы ни сделали, перед нами одни вопросы, Экон. Кто напал на меня ночью на причале? Чем была занята Олимпия, и почему за ней следил Дионисий? И какую роль во всем этом играет Иайа? Создается такое впечатление, что у нее есть собственный план, но какова цель, и почему она играет свою роль под завесой тайны и магии?

Я вытянул руки и ноги и внезапно почувствовал свинцовую тяжесть. Экон упал на свою кровать и повернулся лицом к стене.

— Мы больше не должны отлеживаться здесь, — пробормотал я. — У нас так мало времени! Я все еще не поговорил с Сергием Оратой. Или с Дионисием. Если бы мне удалось застать философа одного…

Опустошенный и измученный, я лежал в теплой постели и не мог ни на миг забыться. Ноги и руки у меня заледенели, голова отяжелела.

Постепенно меня начал одолевать сон. И чудилось мне, что я лежу в своем доме в Риме, с прижавшейся ко мне Вифанией. Не открывая глаз, я скользил руками по ее теплым бедрам и животу, пораженный тем, что ее плоть по-девичьи упруга, какой она была, когда я купил ее в Александрии. Она мурлыкала как кошка от моих прикосновений, тело ее льнуло к моему. Между ног моих все до боли отвердело. Я сделал движение, чтобы войти в нее, но она вся напряглась и резко меня оттолкнула.

Открыв глаза, я увидел не Вифанию, а Олимпию, смотревшую на меня с холодным презрением.

— За кого вы меня принимаете, — высокомерно прошептала она, — за рабыню, если берете на себя смелость так со мной обращаться?

Она вскочила с кровати и стояла голая, в сиянии мягкого света, лившегося с террасы. Волосы золотым ореолом окружали ее лицо. Полные, гладкие округлости и нежные углубления ее тела были ослепительно прекрасны. Я потянулся к ней, но Олимпия отпрянула, внезапно закрыв лицо руками, и с плачем выбежала из комнаты, резко хлопнув дверью.

Встав с кровати, я открыл дверь с внезапным дурным предчувствием, ощущая дыхание зноя на своем лице. Дверь открылась не в коридор, а на выступ скалы над Авернским озером. Я не мог сказать, день ли был, или же ночь: все было залито резким кроваво-красным сиянием. На краю скалы в низком кресле сидел человек, в доспехах, наклонившись вперед, опираясь подбородком на сплетенные кисти рук, а локтями на колени, словно смотрел с наблюдательного пункта на развивающееся далеко внизу сражение. Я взглянул через его плечо и увидел, что все озеро представляло собой огромный кипящий котел, от одного берега до другого забитый корчившимися телами мужчин, женщин и детей, погруженных в него до пояса. Рты их были искажены, но расстояние заглушало вопли, и до меня доносился лишь гул, подобный шуму толпы на амфитеатре вокруг арены. Они были слишком далеко, чтобы можно было различить их лица, и все же среди них я узнал Метона и юного Аполлона.

— Римское правосудие, — с мрачным удовлетворением проговорил человек, — и вы ничего не можете с этим поделать. — Красс обернулся и странно посмотрел на меня. Тут я понял, что стою перед ним голый. Я повернулся, чтобы вернуться в комнату, но не мог найти дверь. В замешательстве я подошел слишком близко к краю выступа. Скала стала рушиться, уходя из-под моих ног. Красс, казалось, не замечал, что я отчаянно пытаюсь уцепиться за скалу, которая падала вместе со мной в зиявшую пустотой бездну…

Проснувшись в холодном поту, я увидел мальчика Метона, стоявшего надо мной с крайне озабоченным видом. Я сощурился от света, и вытер рукой лоб, покрытый крупными каплями пота. Комнату освещала лампа, которую держал в своей маленькой руке Метон.

— Они ждут вас, — проговорил он наконец, как-то неуверенно подняв брови.

— Кто? И зачем? — Я в замешательстве заморгал глазами, глядя на светлое пятно от лампы на потолке.

— Там собрались все, кроме вас, — продолжал он.

— Где?

— В столовой. Они ждут вас, чтобы приступить к обеду. Я не знаю, почему они так торопятся, — добавил он, пока я, тряхнув головой, чтобы окончательно проснуться, стал подниматься с кровати.

В столовой царило мрачное уныние. Это была последняя трапеза перед похоронами. Весь вечер и весь следующий день, до самых поминок после кремации Луция Лициния и погребения урны, никто в доме ничего есть не будет. Поминки предполагались традиционно скромные: обычный хлеб, чечевица, разбавленное вино и каша. В качестве нововведения повар Гелины приготовил несколько деликатесов черного цвета: черную икру на черством черном хлебе, окрашенные в черный цвет маринованные яйца, черные маслины и рыбу, сваренную в сепии осьминога. За столом все молчали, даже Метробий. Через всю комнату Сергий Ората угрюмо смотрел на открывавшуюся из окна перспективу, поглощая маринованные яйца, которые он отправлял в рот целиком.

У этого уныния был и еще один источник. В тот вечер за столом присутствовал Марк Красс, и сам этот факт, казалось, подавлял всякую непосредственность и без того приунывшей компании. Сидевшие справа от Красса его помощники, склонившиеся друг к другу Муммий и Фабий, были, казалось, не способны стряхнуть с себя оковы чисто военной немногословности, а хмурые лица Метробия и Иайи красноречиво говорили о том, что и им было не по себе в присутствии великого человека. Было понятно и смятение Олимпии. Я был удивлен тем, что она вообще пришла на обед, вспоминая о потрясении, пережитом ею на Авернском озере. Видеть ее за столом было странно. Она едва касалась еды, кусала губы, сидела все время с опущенными глазами. На ее лице лежало выражение какой-то затравленности, лишь подчеркивавшее в неярком свете ламп ее красоту. Как я заметил, Экон не мог оторвать от нее глаз.

Гелина находилась в состоянии лихорадочного возбуждения. Она не могла ни минуты оставаться в покое, постоянно подзывала рабов, а когда те подходили, не могла вспомнить, зачем их звала. Лицо ее то выражало мучительное отчаяние, то на нем без видимых причин появлялась робкая улыбка.

Красс, занятый своими мыслями, держался отчужденно. Время от времени он обменивался короткими замечаниями с Муммием и Фабием о состоянии войска и о том, как завершалось строительство деревянного амфитеатра на берегу Лукринского озера. Судя по тому, как мало внимания Красс уделял гостям, он вполне мог пообедать и один. Ел он с аппетитом, но был задумчив и углублен в себя.

Один лишь философ Дионисий был, казалось, в хорошем расположении духа, Его разрумянившиеся щеки горели, а глаза искрились. Поездка верхом в Кумы и обратно, по-моему, вселила в него энергию, и он, казалось, был очень доволен результатами выслеживания Олимпии. Я внезапно подумал о том, что, возможно, он был также поражен ее красотой, как и все остальные, и что им двигала простая похоть. Я вспомнил о том, как на скале он украдкой следил за Олимпией, и с содроганием представил, как он тайно ласкал себя при этом.

И все же, при всей стройности домыслов, все рушилось при виде того, как Дионисий мог игнорировать Олимпию и ее печаль, хотя и сидел рядом с ней, по правую руку. Все его внимание было сосредоточено на Крассе. Как и накануне вечером, именно Дионисий взял на себя инициативу разговора в намерении нас развлечь или по крайней мере произвести на нас впечатление своей эрудицией.

— Вчера вечером мы говорили об истории восстаний рабов, Марк Красс. Я жалел, что не было вас. Возможно, кое-что из моих исследований показалось бы вам новым.

— Я серьезно сомневаюсь в этом, Дионисий. За последние несколько месяцев, занимаясь этим вопросом, я главным образом изучал ошибки римских полководцев, противостоявших этим крупным, но недисциплинированным силам.

— Ах, мудрый человек проявляет интерес не только к своему врагу, но, скажем так, и к наследию своего врага, и к его исторической роли, независимо от того, какой неприглядной или позорной она была.

— О чем вы говорите? — подняв на него жесткий взгляд, проговорил Красс.

— Я хочу сказать, что Спартак появился вовсе не из пустоты. Согласно моей теории, в среде рабов тайно передаются легенды о прошлых восстаниях рабов, ходят рассказы о таких людях, как осужденный раб-волшебник Эвн, украшенные всякого рода комически-героическими деталями и досужим вымыслом.

— Вздор, — заметил Фауст Фабий, отбрасывая назад непокорный локон рыжей шевелюры. — У рабов нет ни легенд, ни героев, у них нет ничего, кроме рассказов их жен, матерей или детей, которые они сами же и придумывают. У рабов есть обязанности и хозяева. Таков мировой порядок, ниспосланный богами. — По столовой прокатился гул одобрения.

— Но мировой порядок может быть разрушен, — возразил Дионисий, — что и происходит на наших глазах последние два года, когда Спартак со своим сбродом шныряет по всей Италии, неся опустошение и разорение и собирая в свои ряды все больше и больше рабов. Такие люди вторгаются в естественный порядок вещей.

— И теперь сильному римлянину пришло время восстановить этот порядок! — прогудел Муммий.

— Но наверняка было бы полезно, — настаивал Дионисий, — понять мотивы и чаяния этих мятежных рабов, чтобы успешно их разгромить.

Фабий насмешливо скривил губу и откусил половину маслины.

— Их мотив — покончить с уделом, назначенным им Фортуной: прислуживать и работать на своих хозяев. Их чаяния — стать свободными людьми, хотя для этого у них нет достаточных нравственных оснований, в особенности у родившихся рабами.

— А у тех, кто был обращен в рабство, попав в плен во время войны, или оказался разоренным? — Этот вопрос прозвучал из уст Олимпии, яркая краска покрыла ее лицо и шею.

— Да разве может человек, оказавшийся в положении раба, стать снова полноценной личностью, даже если хозяин решит его освободить? — вскинул голову Фабий. — Если Фортуна ввергла человека в нищету, восстановить свое достоинство ему невозможно. Можно освободить тело, но не душу.

— И все же, по закону…

— Законы могут изменяться. — Фабий выплюнул косточку от маслины на стоявший перед ним столик. Отскочив от серебряного подноса, она упала на пол, откуда ее поспешил убрать раб. — Да, раб может купить себе свободу, но только если на это согласится его хозяин. Но сам факт признания за рабом права накопить количество серебра, соответствующее его цене, является юридической фикцией, поскольку в действительности раб не может владеть ничем — все, что могло бы оказаться в его собственности, принадлежит его хозяину. Даже после эмансипации вольноотпущенник может быть снова обращен в рабство, если проявит дерзость по отношению к своему бывшему хозяину. Он ограничен в политических правах, является социально отсталым, и общество с хорошим чувством меры делает для него невозможной женитьбу на женщине из мало-мальски респектабельной семьи. Вольноотпущенник может быть гражданином, но никогда не будет человеком в полном смысле слова.

Гелина взглянула через плечо на раба, поднявшего косточку от маслины, уже направившегося с подносом в сторону кухни.

— Вы думаете, что уместно вести такую дискуссию в присутствии…

— Полно, Гелина, если запретить римлянину рассуждать о своей собственности в присутствии этой собственности, то мы окажемся в положении, достойном сожаления. Все, что говорит Фабий, правильно. Что же до Дионисия с его представлениями о некой преемственности между восстаниями рабов, то сама эта мысль абсурдна. Рабы никак не связаны с прошлым. И какой могла бы быть эта связь, если они даже не знают имен своих предков? Они подобны грибам: вырастают из земли в больших количествах. Каково их предназначение? Служить инструментами для людей, которые выше них, с тем чтобы эти люди могли удовлетворять свои самые смелые желания. Рабы — это орудия, врученные нам той божественной волей, которая вдохновляет великих людей и обогащает такие республики, как наша. У них нет прошлого, и прошлое их никак не касается. Нет у рабов и чувства будущего, иначе Спартак, и подобные ему, понимали бы, что им уготована судьба намного хуже той, от которой они ушли, отвернувшись от своих хозяев.

— Слушайте! Слушайте! — воскликнул подвыпивший Муммий, ударив кружкой по столу. Метробий бросил на него испепеляющий взгляд.

— Обычный раб, работающий в полях, живет одним днем, — продолжал Красс, — очень мало задумываясь о своих непосредственных потребностях и о необходимости служить хозяину. Удовлетворенность или по меньшей мере покорность являются нормальным состоянием рабов. Для этих людей неестественно восставать и убивать тех, кто выше их, и если бы это происходило постоянно, то рабства не существовало бы, а значит, не существовало бы и самой цивилизации. Восстание Спартака, как и мятеж этого колдуна Эвна и горстки других, — не что иное, как некое отклонение от нормы, извращение, дыра в ткани космоса, вытканной Парками.

— Вы действительно современный человек, Марк Красс. Вы не только государственный деятель и генерал, но еще и философ. Есть, однако, и такие люди, которые сказали бы что современный человек — это Спартак, что он диктует программу наших чаяний и опасений, но я думаю, что Рим быстро забудет о нем в сиянии вашей победы. Закон и порядок будут восстановлены, и все снова будет так, как если бы Спартака вообще никогда не было. — Дионисий проговорил это в тоне утрированного восхищения Крассом.

— Слушайте, слушайте! — снова напомнил о себе Муммий.

Дионисий откинулся на спинку кресла с напускной скромной улыбкой.

— Интересно все же, где этот негодяй Спартак теперь, в эту самую минуту?

— Прячется в своей берлоге под Туриями, — ответил Муммий и искоса взглянул на нехотя улыбнувшегося Красса. — Спать в пещере — в этом нет ничего ужасного, судя по тому, что я слышал в рассказах одного великого человека о днях своей юности.

Дионисий поджал губы, чтобы подавить собственную победную улыбку при таком повороте разговора, и чему невольно способствовал Муммий. Он откинулся на спинку кресла и кивнул.

— Ах, да, как я мог забыть такую чарующую историю? Это было в плохие старые времена, еще до Суллы, когда тираны Цинна и Марий, которые были врагами всех Лициниев, развязали террор по всей Республике. Они довели до самоубийства отца Красса и убили его брата, а юный Марк — вам, должно быть, было тогда не больше двадцати пяти? — был вынужден бежать в Испанию, чтобы спасти свою жизнь.

— Полно, Дионисий, я думаю, что каждый слышал эту историю уже много раз. — Красс пытался показать, что ему скучно об этом слышать и что он не одобрял рассказчика, но улыбка в уголках рта выдавала его истинные чувства. Мне было известно, что Дионисий решил вернуться к этой теме, чтобы высказать свою собственную, пока еще не высказанную точку зрения, но воспоминание об этой истории явно слишком нравилось Крассу, чтобы он всерьез воспротивился повторению рассказа.

— Разумеется, об этом слышали не все, — продолжал Дионисий, — рассказ о пещере будет новостью для Гордиана и его сына Экона, — добавил он, взглянув на меня.

— Я что-то смутно припоминаю, — заметил я. — Может быть, какие-нибудь разговоры об этом на Форуме…

— Рассказ о жизни Красса в морской пещере будет новым и для Иайи с ее юной ученицей. — Обернувшись, Дионисий посмотрел на обеих женщин с каким-то злобным огнем в глазах. Олимпия густо покраснела, тогда как лицо Иайи залила бледность, и она словно оцепенела.

— Я отлично знаю эту историю, — возразила она.

— Ладно, тогда ее следует рассказать для Гордиана. Спасаясь бегством от Мария и Цинны в Испанию, Красс мог надеяться на теплый прием. Его отец был претором в Испании, и там прошла юность Марка. Но римским колонистам Марий внушал благоговейный ужас. Никто не хотел даже разговаривать с Марком, не говоря уже о том, чтобы чем-то ему помочь, существовала опасность того, что его могли предать и выдать сторонникам Мария. И он покинул город, но не один — ведь с вами было несколько человек?

— Трое друзей и десяток рабов, — подтвердил Красс.

— Итак, он покинул город и в сопровождении троих друзей и десяти рабов отправился по побережью в поместье одного из старых знакомых отца. Как же его звали…

— Вибий Пациак, — с грустной улыбкой напомнил Красс.

— Ну да, конечно, Вибий. На территории поместья, на самом берегу моря, была большая пещера, которую Красс хорошо помнил с детства. Он решил переждать там некоторое время вместе со всей компанией, не сообщая о себе Вибию, чтобы не подвергать опасности старого друга. Но однажды у них кончились запасы провизии, и Красс послал к Вибию раба.

Старик обрадовался, что Крассу удалось бежать и что он был в безопасности. Он поинтересовался, сколько было с Марком людей, и приказал своему управляющему ежедневно отправлять еду в условленное место между скалами. Под страхом смерти Вибий приказал хранить это в полной тайне, не допускать появления никаких слухов и обещал управляющему свободу, если он честно выполнит его распоряжения. Иногда тот приносил в условленное место книги, кожаные мячи для распространенной в то время игры втроем, и другие вещи для развлечения, но никогда не видел при этом ни беглецов, ни места, в котором они прятались. Сама пещера…

— О, эта пещера! — прервал Дионисия Красс. — Я играл в ней еще мальчиком, тогда она казалась мне таинственной и загадочной, как пещера Сивиллы. Она выходила на самый берег, но затопление в случае шторма ей не угрожало, так как окруженный отвесными скалами вход был расположен достаточно высоко. К пещере вела крутая, узкая, почти незаметная тропа. Внутри было просторно и имелось еще два широких зала. У подножия скал из-под земли выбивался чистый родник, и в нем всегда было достаточно воды. Через расселины в породе проникал дневной свет, но пещера была защищена и от ветра, и от дождя. Температура всегда держалась постоянная. Я снова чувствовал себя ребенком, надежно спрятавшимся и свободным от мира. За несколько месяцев до этого я пережил тяжелейшие испытания — смерть отца и брата, а также панику в Риме. Время в пещере тянулось уныло, и порой возникало ощущение, будто оно вообще остановилось. Я думаю, что мои друзья томились тревожной неопределенностью, рабам было просто нечего делать, для меня же это было крайне необходимое время передышки и изоляции.

— И в конечном счете, как гласит эта легенда, все потребности были удовлетворены, — заметил Дионисий.

— Однажды утром раб, посланный в условленное место за нашим суточным рационом, почти сразу прибежал в смятении обратно и, запинаясь, рассказал, что из моря на его глазах вышли две женщины, блондинка и брюнетка, и направились по берегу прямо к нам. Я осторожно вышел на тропу и посмотрел на них, спрятавшись за крупными камнями. Если они действительно вышли из воды, почему же тогда они были совершенно сухими, с головы до ног? А если это были нимфы, то было крайне странно видеть на них обычные туники, куда менее красивые, чем были они сами. Я вышел из-за укрытия, но они не смутились. Блондинка вышла вперед, объявила, что она Алетея, рабыня, и спросила, не я ли ее хозяин. Я догадался, что их послал Вибий, понимая, что я не был с женщиной с того дня, когда покинул Рим. Алетея и Диона сделали остававшиеся восемь месяцев жизни в пещере гораздо более приятными.

— Чем же кончилось это ваше заточение? — спросил я.

— Нам стало известно, что Цинна был убит, и Марий наконец-то стал уязвимым. Я собрал всех сторонников, каких смог разыскать, и отправился на соединение с Суллой.

— А те девушки-рабыни? — спросил Фабий.

Красс улыбнулся.

— Через несколько лет я выкупил их у Вибия. Красота их к тому времени еще не увяла, как не увяла и моя молодость. Это был очень приятный союз. Я выделил им место в своем римском доме, и с тех пор они служат мне там.

— Очаровательный эпизод в такой бурной и впечатляющей жизни! — заметил Дионисий, сцепив пальцы рук. — Эта история всегда занимала меня, и особенно в последние дни. Есть что-то ускользающе-привлекательное в сочетании, казалось бы, совершенно несовместимых элементов — идеи об использовании морской пещеры в качестве убежища и образа красавицы, утоляющей жажду изгнанника. Это так похоже на сказку, что трудно поверить в то, что все так и было. Как вы думаете, могло бы все это произойти снова? Могли бы эти странные обстоятельства повториться в несколько измененном виде в другом месте и в другое время?

Дионисий был совершенно доволен собой и мурлыкал как кошка. Но мое внимание было приковано к Иайе и прижавшейся к ней побледневшей Олимпии, рука художницы побелела, сжимая руку своей ученицы.

— Вы предлагаете нам какую-то загадку? — спросил снова помрачневший Красс.

— Возможно, — отвечал Дионисий. — А может быть, и нет. Сегодня на свете происходит много странностей, и случаются тревожные вещи, когда извращается воля богов и стирается грань между рабом и свободным человеком. В этом хаосе возникают неестественные союзы и расцветает предательство. Поэтому-то среди нас и присутствует Гордиан. Разве он здесь не для того, чтобы раскрыть истину и отмести все подозрения? Скажите мне, Гордиан, вы не станете возражать, если я возьму на себя роль вашего соперника в поисках этой истины? Философ против Сыщика, а? А что скажете на это вы, Красс?

— Если вы хотите сказать, что можете раскрыть тайну убийства моего двоюродного брата Луция…

— Именно это я и хочу сказать. Вместе с Гордианом, можно сказать параллельно, я занимался своим собственным расследованием, хотя и в несколько ином направлении. В данный момент я не могу сказать ничего, но думаю, что очень скоро смогу ответить на все вопросы, которые поставило это трагическое событие. Я считаю это своим долгом как философ и как ваш друг, Марк Красс. Ах, должно быть, трапеза закончилась, раз появилась моя кружка.

Дионисий взял кружку из рук раба, молча стоявшего в ожидании около его кресла, и отпил несколько глотков зеленого пенистого напитка. Олимпия и Иайа изо всех сил старались совладать с охватившей их тихой паникой, и это им совершенно не удавалось.

Глава пятнадцатая

— Не съесть ни крошки до самого завтрашнего вечера… Подумать только!.. — Сергий Ората в одиночестве стоял на террасе, на которую вела дверь из столовой. Когда вышел на террасу и я, он взглянул на меня через плечо, а потом задумчиво уставился на огни Путеол, словно мог уловить аромат последнего обеда, сервированного на противоположном берегу залива.

— Поститься вообще довольно противно, но особенно после такой скудной трапезы. У меня в желудке будет урчать во время панихиды, Луцию Лицинию это не понравилось бы. Ведь при нем каждый вечер здесь был пиршеством!

В доме рабы бесшумно убирали остатки вечерней трапезы. В соответствии с серьезностью обстоятельств все послеобеденные развлечения были отменены. Как только Марк Красс, извинившись, встал из-за стола, гости быстро разошлись, и мы с Оратой остались один на один.

— Луций Лициний был щедр? — спросил я.

— Щедр? Луций? — Ората пожал своими округлыми плечами. — По стандартам Байи — нет. По римским же стандартам, как мне кажется, он мог быть из тех, кому Сенат постоянно угрожал принятием какого-нибудь карательного закона, регулирующего расходы граждан. Скажем так: он с наслаждением тратил свои деньги.

— Свои или, может быть, Красса?

— Если быть точным, да. И все же… — Ората нахмурил брови.

Я стоял рядом с ним, опершись локтями на каменные перила. После первых холодных вечерних порывов ветер, кажется, успокоился, и стало теплее, как иногда бывало в окрестностях Залива.

— Вы, кажется, были здесь в ночь, когда убили Луция, не так ли? — тихо просил я. — Было, должно быть, ужасно проснуться утром и узнать…

— Да, действительно, это было потрясение. А когда я узнал об имени, процарапанном на полу у его ног, и что это дело рук его рабов… Представьте себе, ведь они могли убить во сне нас всех! Такое действительно произошло всего несколько недель назад в Лукании, когда Спартак прокладывал себе дорогу в Турии. Той ночью была уничтожена состоятельная семья, вместе со всеми ее гостями. Женщин изнасиловали, а детей заставили смотреть на то, как обезглавливали их отцов.

— Вы приехали сюда просто развлечься?

— Я редко делаю что-то лишь ради удовольствия. Даже принятие пищи служит жизненно важной цели, не так ли? Во все времена года я часто посещаю побережье Залива. И всегда радуюсь такой возможности. Но здесь всегда есть время и для дела. Просто бездельничать и жить только в свое удовольствие — это разложение. Я всегда должен иметь перед собой какую-то цель. Хотя я и родился в Путеолах, думаю, что следую римским добродетелям. — Ората слабо улыбнулся.

— Так, значит, у вас были дела с Луцием Лицинием?

— Намечались кое-какие планы.

— Вы уже перестроили его бани — удивительная работа! — Он улыбнулся в ответ на комплимент. — Что еще осталось сделать? Построить рыбный садок?

— Начать его строительство.

— Да, я видел.

— В Байи с рыбными садками шутить нельзя. Здесь знатные люди проливают горькие слезы, когда гибнет хоть одна из их кефалей, и плачут от радости, когда они мечут икру.

— В Риме говорят, что жителей Байи обуревает настоящая мания рыборазведения.

— Они говорят, что это стало порочным пристрастием, — со смехом признался Ората, — подобно тому, как парфяне считают пороком простые лошадиные скачки. Но это приносит хорошую прибыль тому, кто знает секреты торговли.

— Это недешевое занятие?

— Наверное.

— И Луций был готов этим заниматься? Не понимаю. Был ли он богат, или нет? И если у него было так много денег, то почему он не обзавелся своим собственным домом?

— По правде говоря… — Ората задумался, и лицо его вытянулось. — Вы должны понять, Гордиан, что, кроме своих предков и богов, я ничего так не уважаю, как конфиденциальность состояния чужих финансов. Я не из тех, кто готов сплетничать по поводу источников или же размеров чьего бы то ни было состояния. Но поскольку Луций мертв…

— Ну?

— Да простит мне его тень то, что я вам сейчас скажу. Если говорить о богатстве Луция, то видимое на поверхности — это далеко не все.

— Я не улавливаю вашу мысль.

— В голове у Луция роились многочисленные планы в отношении этой виллы. В том числе дорогостоящие реставрационные работы и пристройки. Именно поэтому он пригласил меня сюда на несколько дней, чтобы обсудить реальность и стоимость некоторых из его проектов.

— Но почему он был готов потратить такую массу денег на обновление дома, в котором был всего лишь арендатором?

— Потому что он был намерен в ближайшем будущем купить этот дом у Красса.

— И Красс об этом знал?

— Думаю, что нет. Луций говорил мне, что собирался предложить ему сделку через месяц или около того, и, кажется, был вполне уверен в согласии Красса. Имеете ли вы хоть какое-то понятие о том, сколько может стоить такая вилла, особенно если учесть последующие эксплуатационные расходы? Он сказал мне под большим секретом, что наконец получил возможность порвать с Крассом. Он предложил мне вступить с ним в партнерские отношения, объединив мой деловой опыт с его капиталом. Ему иногда приходили в голову хорошие идеи.

— Но вы проявили осторожность.

— Слово «партнерство» меня настораживает. Я рано понял, что нужно всегда действовать самостоятельно.

— Но если Луций предлагал деньги…

— Да, это так. Но где он их взял? Когда я реконструировал здесь бани, окончательный контракт подписал Красс, он же всегда следил за тем, чтобы мне платили вовремя. Но порой возникали неожиданные расходы, всякие мелочи, с которыми Луций не любил обращаться к Крассу и оплачивал их сам. И всегда обставлял это как большую жертву, даже когда приходилось платить несколько сестерциев за телегу извести. Я уже говорил вам, что Луций давал роскошные обеды, но это было лишь в последний год или два. До этого он всегда силился показать себя в лучшем свете. Под золотом можно было увидеть медь, устрицы могли быть свежими, но рабы каждый раз мыли одни и те же серебряные ложки перед тем, как подать новое блюдо. Столового серебра было недостаточно для нормальной сервировки.

— Да, приходилось изворачиваться…

— При моей работе приходится учиться тому, чтобы видеть тонкие различия между истинным богатством и претензией. Я ненавижу ситуации, когда не оплачивают мои счета.

— А за последний год или около того Луций смог приобрести все необходимые ему серебряные ложки?

— Вот именно. И, по-видимому, был готов купить многое другое.

— Наверное, он сэкономил свое жалованье от Красса за долгие годы.

Ората с хмурым видом покачал головой.

— Но откуда же тогда деньги? У него были какие-то другие источники дохода?

— Насколько я знаю, нет. Мне известно немногое, и то только о сделках легального характера.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать только то, что источник внезапного богатства Луция остается для меня загадкой.

— А для Красса?

— Не думаю, чтобы об этом знал Красс.

— Но что мог сделать Луций без ведома Красса? Вы предполагаете какое-то подпольное…

— Я ничего не предполагаю, — решительно сказал Ората. Он оторвал глаза от панорамы Залива и посмотрел внутрь дома. Последние следы обеда исчезли, унесены были даже сервировочные столики. Он вздохнул и внезапно потерял интерес к нашему разговору. — Я, пожалуй, пойду к себе, — сказал он.

— Но, Сергий Ората, у вас наверняка есть какое-то мнение обо всем этом, какие-то подозрения…

— Я знаю лишь то, что Марк Красс приехал сюда с целью тщательно просмотреть все финансовые документы Луция, чтобы оценить свои собственные ресурсы в Заливе. Если бы Красс покопался в документах достаточно долго и внимательно, подозреваю, что он мог бы открыть несколько весьма малоприятных для себя сюрпризов.

Направившись в библиотеку, я не стал проходить через атриум, где были выставлены останки Луция Лициния. Так как теперь частью моей задачи стало выявление возможных сомнительных сделок или даже криминальных действий с его стороны, мне не хотелось встречаться среди ночи с его тенью. Я взял с собой лампу, чтобы найти дорогу по незнакомым коридорам, но она была почти не нужна, потому что через окна и стеклянные потолки как жидкое серебро лился холодный лунный свет, заливавший все свободное пространство.

Я надеялся на то, что в библиотеке никого не будет, но, когда обогнул очередной угол, увидел того же самого телохранителя, что стоял у двери накануне вечером. При моем приближении он по-военному повернул голову и уставился на меня пронизывающим взглядом. Выражение глаз смягчилось, когда он меня узнал. Я понял его смущение, подойдя достаточно близко, чтобы услышать доносившиеся из комнаты голоса.

Видно, они говорили достаточно громко, если звук проходил через тяжелую дубовую дверь. Голос Красса с его ораторскими интонациями звучал более четко, у другого же был более низкий, отрывистый голос, и у меня не возникло сомнений в том, что он принадлежит Марку Муммию.

— Говорю в последний раз, никаких исключений не будет! — это был голос Красса. Последовало раскатистое возражение Муммия, слишком неразборчивое, и я различил лишь отдельные слова:

— Сколько раз… всегда верный, даже когда… вы обязаны этим мне…

— Нет, Марк, нет! — твердо отвечал Красс. — И не козыряй умершим прошлым. Это вопрос политики, и ничего личного в этом нет. Если бы я допустил хоть одно сентиментальное исключение, этому не было бы конца — Гелина потребовала бы, чтобы я спас их всех! Как, по-твоему, посмотрели бы на это в Риме? — Через мгновение открылась дверь таким рывком, что телохранитель отпрянул от нее и обнажил свой меч.

Муммий вышел с багрово-красным лицом и выпученными глазами. Казалось, что его судорожно напрягшаяся челюсть готова грызть камни. Он повернулся лицом к комнате и сжал кулаки опущенных по швам рук, отчего вены на его массивном предплечье набухли так же, как жила, пульсировавшая поперек лба.

— Если бы вы и Луций позволили мне выкупить его для себя, этого не случилось бы! Вы не смогли бы и пальцем тронуть мальчика!

Повернувшись, он опустошенным взглядом посмотрел на телохранителя, а потом на меня.

В конце коридора, ведшего к атриуму, открылась дверь. На нас в смятении смотрела Гелина.

— Луций? — хрипло прошептала она. Даже на таком расстоянии от нее пахло винным перегаром.

Из библиотеки вышел Красс. Воцарилась напряженная тишина.

— Гелина, ступайте в постель, — жестко проговорил Красс. Муммий вернул ему долгий взгляд, потом повернулся кругом и, не проронив больше ни слова, быстро зашагал по коридору. Юный телохранитель молча вставил меч в ножны, сжал зубы и уставился прямо перед собой. Я открыл было рот, решив как-то объяснить свое присутствие, но Красс освободил меня от этой необходимости.

— Нечего стоять здесь в коридоре, разинув рот, — сказал он мне. — Заходите!

Красс ничего не сказал о сцене, свидетелем которой я оказался. Если бы не его слегка покрасневший лоб и не сорвавшийся с губ вздох, когда он закрывал за нами дверь, можно было бы подумать, что вообще ничего не произошло. Как и накануне вечером, на нем была греческая хламида, а не плащ, который защищал бы его от холода. Видно, эта стычка его достаточно разогрела, потому что он снял с себя и хламиду, и бросил ее на изваяние кентавра.

— Вина? — предложил он, взяв с полки кружку.

— Разве мы не соблюдаем пост?

Красс поднял бровь.

— Я могу по собственному усмотрению разрешить не воздерживаться от вина в связи с постом по умершему. Любой обычай можно повернуть по-всякому, и на основании своего опыта я считаю, что всегда лучше подчинять обычай конкретной необходимости.

— Значит, говорите, по усмотрению?

Я сел в предложенное Крассом кресло, он повернул свое кругом и оперся локтями на стол, заваленный бумагами.

Красс улыбнулся и отпил вина. Он закрыл глаза и провел рукой по голове, запустив пальцы в редеющие волосы. Внезапно на лице его отразилась огромная усталость.

— Да, по усмотрению. Дионисий говорит, что вино не что иное, как метафизический эквивалент крови, и, следовательно, пост на него может распространяться не больше, чем на воздух, которым человек дышит.

— Подозреваю, что Дионисий готов говорить вам все, что, по его мнению, вам угодно услышать.

— Точно. Безнадежный подхалим, а в данный момент мне меньше всего нужны подхалимы. Что это за вздор прозвучал сегодня вечером, будто он ваш соперник? Вы его чем-нибудь обидели?

— Я с ним почти не разговаривал.

— Ах, так, значит, он состряпал этот план, чтобы самому разгадать загадку убийства Луция, рассчитывая, что сможет использовать это и поднять себе цену в моих глазах. Вы понимаете, что происходит? С уходом Луция и с угрозой разрушения здешнего хозяйства… так или иначе… ему понадобится новый покровитель и новый дом.

— И он хотел бы пристать к вам?

— Полагаю, что я должен был быть польщен. Разумеется, он думает, что я на подъеме. Спартак унизил двух римских консулов, разгромив армии, посланные на его уничтожение. Ну и что мне до этого?

Эта нотка неверия в себя была для меня так неожиданна, что я почти пропустил ее мимо ушей.

— Но точно ли, что именно вам будет поручено возглавить выступление против Спартака?

— А на кого другого можно было бы это возложить? Все римские политики с военным опытом охвачены страхом. И им хочется, чтобы проблемой Спартака занялся кто-то другой.

— А как же…

— Даже не произносите его имени! Я умер бы счастливым человеком, если бы никогда больше его не слышал. — Красс ударил кулаком по столу. Потом черты его лица смягчились. — В действительности у меня нет ненависти к Помпею. Мы были хорошими товарищами при Сулле. И никто не может сказать, что он не заслужил свою славу. Выдающийся человек — великий тактик, блестящий лидер, великолепный политик. И красив как полубог. В самом деле, он выглядит как бюст Александра, или стремится к этому. И богат! Народ знает о моем богатстве, но люди забывают, что Помпей так же богат, как и я, если не богаче. Помпей великолепен, говорят они, Помпей красавец, но богатым они называют только меня. «Красс богат, как Крез!» — скандируют они. — Он потянулся за вином и снова наполнил свою кружку. — Кроме того, руки Помпея полностью связаны в Испании, где он добивает этого мятежного Сертория. Ему наверняка не успеть вернуться вовремя, чтобы покончить со Спартаком. И даже если бы вернулся, то опоздал бы, так как я к тому времени уже сделаю эту работу. Но что вам известно о Спартаке?

— Не больше того, что известно торговцам на рынках Субуры, жалующимся на то, что цены выросли втрое из-за какого-то типа, которого зовут Спартаком.

— Все сводится к этому, не так ли? Они могут сжечь целый город в провинции, и повесить за ноги отцов города, но настоящие трения возникают тогда, когда Спартак со своим отвратительным войском начинает портить жизнь римской толпе. Эта ситуация настолько абсурдна, что сознательно создать ее никто не смог бы. Это как кошмар, который невозможно отогнать. Вы знаете, с чего он начал?

— С Капуи, если не ошибаюсь?

— Коротким рейдом вверх по Консулярской дороге, от Путеол. Один дурак по имени Батиад держал школу гладиаторов на окраине. Оптом скупал рабов, выбраковывал слабых, тренировал сильных и продавал их клиентуре по всей Италии. Он приобрел нескольких фракийцев — хороших бойцов, но известных неуравновешенностью характера. Батиад решил с самого начала поставить их на место, запер в клетки, как диких зверей, не давал им ничего, кроме жидкой каши и воды. Выпускал только для тренировок. Идиот! Как можно по отношению к принадлежащему ему человеческому поголовью быть таким безрассудным? И в особенности в отношении тех, кто умеет держать в руках оружие и убивать. Раб — это орудие, инструмент, который можно использовать умно, и тогда это будет выгодно или же глупо, и тогда все усилия пропадут впустую.

— Но я говорил о Спартаке. При нормальном ходе вещей эти фракийцы могли бы либо сломаться и подчиниться воле Батиада, либо восстать против него и быть убитыми на месте. Но среди них оказался человек по имени Спартак. Порой случается, что даже среди рабов находится человек с сильным характером, животное, умеющее сплотить вокруг себя других животных и заставить их выполнять свою волю. В этом нет ничего таинственного — я полагаю, что Дионисий уже успел рассказать вам историю об одном якобы колдуне Эвне и о восстании рабов на Сицилии шестьдесят лет назад. Хорошо, что все ограничилось этим островом. О Спартаке уже говорят какую-то чепуху, вроде того, что перед тем, как он был продан в рабство, его видели спящим с обвившимися вокруг головы змеями и что рабыня, которую он называет своей женой, (по-моему, обычная припадочная), — пророчица, прославляющая Бахуса.

— Так говорят и на рынках Субуры, — согласился я.

Красс поморщился.

— Почему надо жить в Субуре, когда в Риме вполне достаточно приличных мест…

— Мой отец оставил мне дом на Эсквилинском холме, — объяснил я.

— Послушайтесь моего совета, и каков бы ни был ваш дом на Эсквилине, продайте его поскорее и купите себе дом за городскими стенами. На Марсовом поле, за Холиторийским Форумом, рядом со старой верфью строится много новых домов. Близко к реке, чистый воздух, сходные цены.

Красс потер глаза, но по тому, как ходила его челюсть, я видел, что спать ему не хотелось.

— Так мы говорим о Спартаке, — продолжал он. — В самом начале их было всего семь десятков — представьте себе, семьдесят жалких гладиаторов решили бежать от своего хозяина. У них не было определенного плана. Они нанимались в поденщики, ждали удобного случая, но один из них совершил предательство (рабы всегда предают друг друга), и они разделались с ним, подчинившись порыву, с помощью топоров и вертела своей походной кухни. Должно быть, богиня Фортуна смотрела в это время на землю, и все это ей очень понравилось, потому что на пути из городка они встретили возчика на телеге, полной настоящего оружия, которое везли на гладиаторскую ферму Батиада. С того момента, казалось, их ничто уже не могло остановить. Разумеется, поначалу эту угрозу сильно недооценивали: никто в Риме не принимал всерьез мятеж гладиаторов, и было решено послать на них Клодия с полулегионом солдат нерегулярной армии. На деле же это оказалось просто концом политической карьеры Клодия. Победа питает победу. С каждой победой над римскими армиями Спартаку было все легче и легче. На его сторону переходило все больше рабов. Говорят, что теперь под его командой находятся больше ста тысяч мужчин, женщин и детей, в том числе не только рабы, но даже свободные скотоводы и пастухи. Говорят, что трофеи он делит между всеми поровну, независимо от ранга и положения. Все это никуда не годится! Подумать только, если я и вернусь с победой, Сенат даже не разрешит мне отметить это событие в Риме, несмотря на то что Спартак является более серьезной угрозой Республике, чем Митридат или Югурта. Хорошо, если меня пожалуют за это венком победителя. Ну а если случится так, что я потерплю поражение… — На лицо Красса легла тень. Он забормотал молитву, омочил пальцы в вине и бросил капли через плечо.

— То, что Дионисий вечером рассказывал о морской пещере, — это правда?

Я вовремя сменил тему, Красс улыбнулся.

— Каждое слово — чистая правда. Мне кажется с годами рассказ об этой истории обрастает ностальгическими преувеличениями. То были тяжелые для меня времена, унизительные месяцы ожидания и печали. — Он разболтал вино в кружке и замер, уставившись в нее. — Молодому человеку трудно потерять отца. Его довели до самоубийства его враги. И старшего брата убили только потому, что Цинна и Марий решили уничтожить лучшие семьи Рима. Если бы могли, они бы уничтожили всю аристократию. Благодарение богам, и в особенности Фортуне, за то, что нас спас возвысившийся Сулла. Загнанный в эту несчастную пещеру, где дни шли за днями, месяцы за месяцами, я каждое утро повторял свою клятву: «Меня они не получат». И вот я пока жив. — Он плотно зажмурил глаза и тут же широко открыл, в эти минуты он постарел. — Я почтил богов и тени усопших. Я уплатил долги отца, хотя остался после этого почти без денег, и стал продолжать его дело, а когда наступили более спокойные времена, женился на вдове своего брата. Я женился на Тертулле из жалости, а не по любви, но ни разу не пожалел о своем выборе. Не каждый из нас может позволить себе попустительствовать своим чувствам, как Луций Лициний. Или Муммий! — фыркнул он. — Я скорее готов узнать что пропало все мое богатство, чем услышать в Форуме за своей спиной их шепот: «Его унизил простой гладиатор»…

Красс задумчиво пил вино.

— Всем людям суждено умереть, Гордиан. Почему эта мысль им так отвратительна? Деньги и имущество, радость и боль, и даже тело — особенно тело — все исчезает в бездне времен. В конечном счете значение имеет лишь честь. Честь — вот что помнят люди. Или бесчестье.

Это благородство извиняет самые ужасающие жестокости, подумал я.

— Вы что-то хотите мне сказать, Гордиан?

— Только то, что мы нашли тело одного из пропавших рабов.

— Да? — поднял бровь Красс. — Чье именно?

— Старого секретаря, Зенона.

— Где он был? Мои люди обыскали, кажется, все места, где можно было бы спрятаться.

— Он был на виду. Точнее, то, что от него оставалось. Он каким-то образом оказался в Авернском озере. Мы нашли его останки у самого берега. Большую часть его тела разъело серой. К счастью, от его лица осталось достаточно, чтобы его узнала Олимпия.

— Аверн! Мне точно известно, что перед отъездом в Рим Муммий выбрал людей для осмотра всей территории. Как долго находился там Зенон?

— По меньшей мере несколько дней.

— Тогда как же они могли его не заметить? Они должны быть наказаны. — Красс устало повернулся к столу, порылся в документах и, наконец, нашел восковую дощечку и стило. Что-то записав он бросил ее обратно на стол. — Где сейчас тело Зенона или то, что от него осталось?

— От него осталось очень немного, как я уже говорил. К сожалению, мой сын Экон поскользнулся в грязи, когда шел с головой в руках по берегу, и она упала в кипящую серу… — Сам не знаю, почему я солгал, очевидно инстинктивно не захотел привлекать внимание к Олимпии.

— Вы хотите сказать, что вам нечего мне показать? — Терпение Красса наконец лопнуло! Он взорвался: — Вы, Гелина и Муммий… да, это был дрянной день, Гордиан, а завтрашний будет и того хуже. Я думаю, что вы теперь можете идти.

Я поднялся и хотел было повернуться к двери, но остановился.

— Если позволите злоупотребить вашим терпением еще на один момент, Марк Красс. Я вижу, что вы заняты просмотром документов Луция Лициния.

— Да!

— Я хотел бы знать, не попалось ли вам чего-нибудь… необычного?

— Что вы имеете в виду?

— Я не уверен… Порой записи человека открывают неожиданные вещи. Среди всех этих документов может оказаться что-то такое, что может иметь отношение к моей работе.

— Не могу себе представить, каким образом. Надо сказать, Луций обычно делал безупречно точные записи. Приезжая сюда весной, я просмотрел его счета и нашел все в безукоризненном порядке. Но теперь все это — сплошная загадка.

— Что именно?

— Расходы занесены без объяснений. Имеются противоречивые документы о том, как и для чего использовали «Фурию». Еще более странным мне показалось то, что некоторые документы, по-видимому, вообще исчезли. Сначала я подумал, что смогу восстановить их сам, но теперь понял, что это невозможно. Я привез бы и свои записи из Рима, если бы знал о состоянии дел, но я и понятия не имел о том, что в делах Луция такой хаос.

— И вы не обнаружили ничего подозрительного?

— Подозрительного — в каком смысле? — насмешливо взглянул на меня Красс. — Для вас все сводится к убийству. А мне кажется все было предельно просто. Мой старый секретарь Зенон так перепутал все документы, что Луций решил устроить ему порку, после чего эта горячая голова, юный конюх Александрос, взорвался своим фракийским гневом и убил хозяина, а потом оба раба скрылись в ночной тьме, и Челюсти Гадеса поглотили их. Смотрите, Гордиан, я же делаю за вас вашу работу. Ну а теперь можете отправляться в постель.

По тону Красса было ясно, что он хочет, чтобы последнее слово осталось за ним. Смутное предчувствие, не покидавшее меня все то время, пока я снова и снова слушал Красса, усилилось.

Повернувшись, я подошел к небольшой скульптуре Геркулеса с накинутой на голову львиной шкурой вместо капюшона.

— Марк Красс, днем в этой комнате оставался стражник?

— Нет, конечно. Мои телохранители всюду сопровождают меня, в комнате никто не остается. Кроме меня и вас никому не разрешено входить сюда.

— Но кто-то в нее мог войти?

— Наверное, да. А почему вы об этом спрашиваете?

— Марк Красс, говорили вы кому-нибудь о следах крови на этой фигуре?

— Нет, не говорил даже Морфею, — устало ответил он, — с ним мне давно пора встретиться.

— И все же в доме кто-то еще знал об этом. Потому что после нашего последнего разговора этот кто-то тщательно поработал и удалил с львиной гривы засохшую кровь.

— Что?

— Взгляните сами. Вчера вечером здесь были явные следы крови, но после этого их намеренно и очень тщательно соскоблили. Видны даже свежие царапины на металле.

— Ну и что? — поджал губы Красс.

— В комнате нет следов уборки. На книжных полках лежит пыль, свитки на столе и даже на полу… Мало вероятно, чтобы, убирая комнату, раб занялся таким тщательным наведением чистоты только на этом конкретном предмете, и притом тогда, когда во всем доме столько дел в связи с подготовкой к похоронам. Кроме того, любой из обслуживающих этот дом рабов знает, как нужно чистить статуи, не царапая металл. Нет, я думаю, что это наспех сделал кто-то, не знавший о том, что кровь уже замечена, надеясь помешать нам ее обнаружить. Этим «кем-то» был не Александрос и, разумеется, не Зенон. Из чего следует, что убийца Луция Лициния или некто, знающий что-то об убийстве, находится среди нас и активно ликвидирует следы.

— Возможно, — допустил Красс, в тусклом голосе которого прозвучала нотка сопротивления. — Становится холодно, — пожаловался он, снимая хламиду со статуи кентавра и кутая в нее плечи.

— Марк Красс, я думаю, что было бы неплохо, чтобы в этой комнате постоянно находился стражник — мы должны быть уверены в том, что без нашего ведома отсюда ничего не унесут и ничего не переставят.

— Если вам угодно. Ну, что еще?

— Больше ничего, Марк Красс, — спокойно ответил я, выходя из комнаты с почтительным поклоном.

Глава шестнадцатая

Утром следующего дня я рассказал моему сыну о полуночном разговоре с Крассом. Экон спросил меня, пустив в ход свою азбуку жестов: «Почему такой великий человек должен так доверять простому сыщику?»

— А почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил я.

Экон распрямил плечи и изобразил бороду на своем лице.

— Конечно, Марк Муммий — его старый друг и доверенное лицо, но в данный момент они настроены враждебно друг к другу.

Экон задрал нос и отбросил пряди волос со лба.

— Да, есть еще Фауст Фабий, но Красс не позволит себе проявить слабость в присутствии патриция, да еще патриция, находящегося у него в подчинении.

Экон соединил руки обручем перед собой и надул щеки. Я покачал головой.

— Сергий Ората? Еще менее вероятно, чтобы Красс показал свою слабость деловому компаньону. Остается философ, но у Красса нет почтения к философии, а Дионисия вообще ни в грош не ставит. Он сейчас переживает большой кризис, полон сомнений. Сомнения не оставляют его ни на час, ни на минуту, и не только в отношении его решения выступить против Спартака. Я думаю, что он также колеблется в своем решении уничтожить рабов Гелины. Этот человек привык к абсолютному контролю над самим собой, к четким решениям с учетом ощутимых прибылей и потерь. Прошлое хватает его за пятки. Смерть тех, кого он любил больше всего на свете. Теперь он стоит на пороге неопределенного будущего. Рискованная игра, но она стоит свеч, так как, если ему будет сопутствовать успех, он сможет наконец стать самым могущественным в Риме, тогда никакое могущество на земле уже не будет угрожать Лициниям. Почему бы не рассказать все Гордиану — сыщику, которого никто не стесняется. Врачи и сыщики умеют держать рот на замке, ведь от этого зависит их кошелек, а иногда и жизнь.

Экон окатил меня водой.

— Перестань! Во мне есть кое-что такое, что заставляет других раскрывать мне свои сердца.

Я сказал это в шутку, но это была правда. Есть люди, которым другие в совершенно естественном порыве раскрывают свои самые сокровенные тайны. С годами я все больше становился похож на моего отца. Свою мать я едва помню, но если отец говорил правду о ее красоте, то, надо сознаться, на моей внешности это не отразилось.

Кроме того это лицо чертовски нуждается в бритве, если я хочу иметь приличный вид на похоронах Луция Лициния.

— Сходи-ка, Экон. Наверняка среди девяноста девяти рабов Гелины найдется хоть один хороший цирюльник. Побриться не мешает и тебе. — Я сказал это лишь для того, чтобы повеселить его, но, взглянув на его улыбавшееся лицо, освещенное утренним светом, действительно увидел слабую тень на его подбородке. — Еще вчера ты был ребенком, — прошептал я.

На свете нет ничего столь оживленного, как римский дом в день похорон. Вилла была полна гостей, заполнивших атриум и все коридоры. Одни освежались после утреннего путешествия верхом из достаточно далеких мест, например из Капуи или с обратной стороны Везувия. Другие приплыли на лодках через залив из Суррента, Стабий и Помпей. После омовения я стоял на террасе бань и смотрел вниз, на эллинг. Короткий причал был слишком мал, чтобы принять всех прибывавших.

На балконе ко мне присоединился завернувшийся в огромное полотенце Метробий.

— Как видно, Луций Лициний пользовался большой популярностью, — заметил я.

— Не думайте, что все они приехали только для того, чтобы увидеть, как бедняга Луций превратится в облако дыма. — Метробий фыркнул. — Вся эта отдыхающая на побережье залива знать находится здесь по совершенно иной причине. Им хочется показать себя. Мне пришлось буквально проталкиваться через толпу в коридорах, чтобы добраться сюда. А через атриум я вообще едва прорвался. Столько черных одежд в одном месте я не видел со дня смерти Суллы в Путеолах. Правда, я заметил, что большинство по возможности обходит тело. — Он тихо рассмеялся. — И уже раздаются всякие шутки.

— Шутки?

— Вы же знаете, как это бывает — кто-то подходит к гробу, пристально смотрит на рот умершего, горестно вздыхает, а потом произносит: «Представьте себе, монета еще на месте, а ведь в доме Красс!» Только не вздумайте говорить об этом Крассу, — быстро добавил он. — По меньшей мере не говорите ему, что услышали это от меня. — Он отошел, сухо улыбнувшись. Видно забыл, что говорил мне то же самое накануне.

Я смотрел с балкона, недоумевая, как мне удастся выяснить, что было брошено с причала, когда там теперь все забито лодками. Многие гребцы оставались в них или же толпились около эллинга, ожидая возвращения своих хозяев.

Мы оделись в мрачную темную одежду, которую утром принесли к нам в комнату.

Одежду принес Аполлон, поэтому я смог его хорошо рассмотреть. Что он был красив, было видно с первого взгляда, но чем ближе и дольше я на него смотрел, тем красивее он мне казался. Его совершенство было почти нереальным — словно ожил знаменитый «Дискобол» Мирона. Если у многих юношей его возраста была какая-то угловатая походка, то Аполлон, казалось, исполнял какой-то танец, полный соразмерности и природной грации.

Мы нередко воспринимаем друг друга поверхностно, через те или иные оболочки. Только в пограничные состояния между жизнью и смертью все существо человека выражается полно и ярко. Так душа получает свой образ, и жизненные силы выходят на поверхность во всем ужасе и великолепии своем. Жизненная сила раба Аполлона нашла столь совершенное самовыражение, что невозможно было представить это создание старящимся или умирающим.

Меня внезапно охватило чувство жалости к Марку Муммию. На пути из Рима, на борту «Фурии», я решил, что душа его чужда поэзии. А к тому времени он уже коснулся лица Эроса и был им сражен. Неудивительно, что он так отчаянно пытался спасти этого юношу от бессмысленной смерти, уготованной ему Крассом.

Гости понемногу выходили из дома, выстраиваясь вдоль дороги. Самые близкие Гелине и Луцию должны были участвовать в процессии и собирались во внутреннем дворе. Распорядитель, маленький высохший человечек, нанятый Крассом и привезенный из Путеол, расставлял участников процессии по местам. Мы с Эконом не имели права на место в процессии. Поэтому прошли далеко вперед и остановились на освещенной солнцем части заполненной людьми и обсаженной деревьями дороги.

Наконец, до нас донеслись звуки траурной музыки. По мере приближения показавшейся вдали процессии они становились все громче. Каждый из музыкантов усердно дул в свой рог, другие играли на флейтах, гремели медные тарелки. В Риме, из уважения к общественному мнению и Кодексу — своду законов Старого Рима, в подобных случаях предписывалось ограничиваться приглашением десяти музыкантов, но Красс нанял по меньшей мере вдвое больше. Он явно хотел произвести впечатление.

Далее следовали наемные плакальщицы — группа женщин, двигавшихся шаркающей походкой, с неприбранными волосами. Они монотонно скандировали рефреном знаменитую эпитафию драматурга Нэвия: «Если смерть любого смертного опечаливает сердца бессмертных, всевышние боги должны оплакивать кончину этого человека…» Женщины смотрели прямо перед собой, не обращая внимания на толпу, по их щекам катились потоки слез.

В некотором отдалении от плакальщиц шла группа шутов и лицедеев. Экон засиял при их приближении, я же про себя возмущался. Не может быть ничего более пошлого, чем похоронная процессия, покой которой нарушается доморощенными клоунами. Однако они были очень хороши. Пока некоторые из них отпускали грубоватые шутки, вызывая у толпы сдержанный вежливый смех, декламатор, возвысив волнующий голос, стал читать отрывок из трагической поэмы. Мне было известно большинство стандартных пассажей, использовавшихся в связи с похоронными процессиями, но услышанные мной здесь слова принадлежали какому-то новому поэту эпикурейской школы:

Чем человека смерть пугает?

Мрет плоть — и души умирают.

Но лишь исчезнет связь каркаса,

Жизнь выпустит из рук и мясо.

Лишение чувств в урочный час

Печаль и боль снимает с нас.

И если, встретившись с Судьбой,

Душа живет сама собой, —

Что нам с того?

Пути богов неисповедимы,

Но плоть с душой лишь раз один, один лишь раз соединимы.

И если б атомы, истлев, случайно вновь объединили

Нам мощи наши. Вновь созрев, в привычной пляске закружили,

Что нам с того? Что нам с того? Что даст нам эта безделушка?

Не человек родится вновь — лишь звякнет новая игрушка.

Мы — прах и тлен — не ощутим ни новой радости, ни боли.

Тому, кто явится взамен, все снова выпадет на долю.

Подумайте и вслушайтесь хоть малость

В то, что от страха смерти нам осталось,

Ведь жизнь лишь миг между крестинами и тризной,

Лишь пауза между двумя отсутствиями жизни.

Декламатора резко оборвал один из шутов, энергично потрясая пальцами перед его носом.

— Сплошной вздор: тело, душа, тело, душа… Что за эпикурейский вздор! В моем доме когда-то жил один эпикурейский философ, но я вышиб его оттуда коленом под зад. Подайте мне такого толстокожего стоика, как этот шут Дионисий!

В толпе послышались одобрительные смешки. Этот актер был приглашен специально для дружеского шаржирования усопшего.

— Уж не думаешь ли ты, что я заплачу тебе хоть ломаный грош за такую поэму, — продолжал тот, все еще грозя своим пальцем, — да и вообще за что-нибудь подобное? Я знаю настоящую цену своим деньгам, понимаешь? Настоящую цену! Деньги с неба не падают — и тебе это хорошо известно — по крайней мере не в мои руки! В руки моего родственника Красса — да, но только не в мои! — Он резко поджал губы, повернулся на каблуках и, заложив руки за спину, зашагал дальше.

— С каким совершенством он пародирует Лициния! — услышал я рядом мужской голос.

— Просто поразительно! — согласилась с ним его жена.

— И не думай, что я не заплачу тебе просто потому, что не могу заплатить, — снова зазвучал фальцет актера. — Могу! И заплатил бы! Но, к сожалению, я задолжал в семи лавках Путеол, в шести Неаполя, в пяти Суррента, в четырех Помпей, трех лавках Мизен и двух Геркуланума. — Он задохнулся и тут же перевел дыхание. — Плюс к тому давний долг одной старушке, что торгует яблоками на обочине дороги в Байи! Когда я со всеми расплачусь, приходи и прочти какую-нибудь другую поэму, ты, эпикурейский болван, и тогда я, возможно, запою другую песню.

— Другую песню… — прозвучал рядом со мной все тот же голос.

— Запоет другую песню! — одобрительно кивнув, засмеялась, вторя ему, жена. Видимо это была одна из излюбленных фраз Луция Лициния.

— О, я знаю, — продолжал он раздраженно скрестив руки, — все вы думаете, что я чеканю монеты, потому что живу по-царски, но это не так. По крайней мере пока. — Он задвигал вверх и вниз бровями. — Но погодите! У меня есть план. Да, план, план. План — как сделать больше денег, чем ваши богатеи из Байи смогут проглотить. План, план. Дорогу человеку с планом! — блеющим голосом прокричал он, исчерпав текст своей роли, и пустился догонять остальных шутов.

— План, — снова пробормотал мужчина.

— Точно так всегда говорил Луций, — улыбнулась его жена. — Постоянно твердил, что завтра разбогатеет! — вздохнула она. — А вместо этого… Воля богов…

— …и пути Фортуны, — заключил ее супруг.

Сразу же вспомнились намеки Сергия Ораты на некие темные сделки. В голове у меня стало складываться беспокойное подозрение, впрочем, рассеявшееся с появлением восковых масок. Ветвь Луция в семье Лициниев не была лишена выдающихся предков. Их восковые изображения, почти как живые, обычно висевшие у него в вестибюле, теперь несли на своих лицах в парадном строю перед похоронными дрогами люди, специально нанятые распорядителем для этой цели. Они были одеты в подлинную одежду тогдашних государственных чиновников. Такое представление было обычной составной частью процессии на похоронах каждого римского аристократа. Ряженые актеры шагали медленно и торжественно, поворачивая головы то в одну, то в другую сторону, чтобы все могли видеть эти лишенные всякого выражения лица.

За ними следовал сам Луций Лициний, покоившийся на своем ложе из слоновой кости, среди свежих цветов, цветов в горшках, умащенный благовониями, которые не уничтожали запах тления. Среди несущих особо выделялся Красс своей энергичной походкой и волевым взглядом.

За гробом следовали члены семьи. Большинство из Лициниев ветви Луция, переживших гражданские войны, относились к старшему поколению. Возглавляла эту группу Гелина в сопровождении Метробия. Мне часто случалось видеть женщин в похоронных процессиях на улицах Рима, они брели в пароксизме скорби, раздирая в кровь свои лица, но Гелина не плакала. Она тупо шагала за гробом, глядя себе под ноги. Подозрительно выглядело отсутствие в составе процессии принадлежавших усопшему рабов.

За членами семьи к процессии пристроились многочисленные зеваки, стоявшие вдоль дороги. Наконец мы вышли на открытое место рядом с дорогой, откуда между расступившимися деревьями открывался вид на Залив. Вблизи стоял только что построенный каменный склеп высотой в рост человека. Только один барельеф, изображавший лошадиную голову, древний символ смерти и ухода в небытие, украшал его.

В центре поляны высился погребальный костер из сухих дров, уложенных в виде квадратного алтаря. Обычно гроб с лежавшим в нем телом ставили наклонно, его опирали на ростры, чтобы присутствовавшие могли видеть покойного во время произнесения речей на панихиде, но тело Луция было положено на костер горизонтально, так, чтобы скрыть обезображенную голову.

Вперед вышли рабы со складными стульями для членов семьи. Когда все разместились, перед костром появился Марк Красс. Над собравшимися воцарилась мертвая тишина, только в небе кричала морская чайка. Легкий бриз шевелил маковки деревьев. Красс начал свою речь. В голосе его не было ни намека на ту неуверенность и неопределенность, которые я отметил накануне вечером. Голос его звучал четко, изобличая в Крассе опытного оратора. Начал он тихим, почтительным тоном, постепенно набиравшим силу.

— Гелина, преданная супруга моего любимого брата Луция Лициния, члены семьи, приехавшие из близких и далеких мест, тени его предков, представленных здесь их дорогими нам образами, друзья и домочадцы покойного, его знакомые, жители Байи и городов Кампаньи и Залива, мы собрались здесь, чтобы предать земле Луция Лициния. Умер человек, мы предаем огню его тело и его прах земле. Даже тот факт, что он умер насильственной смертью, ничего не меняет. Наша семья пережила столько горя из-за потерь в результате насилия, что капризы Фортуны пошатнули наш покой. И все же присутствие здесь сегодня стольких людей, ваше присутствие является свидетельством того, что Лициний еще уважается римскими гражданами. Он был Римлянином и воплощением добродетелей Римлянина. То, что боги не благословили его брак потомством и он не оставил после себя сына, который сохранил бы его имя и кровь и почитал бы его, как он сам чтил своих предков, — это единственное, что осталось невыполненным из-за горькой трагедии его безвременной смерти. Обязанности, которые должен был бы взять на себя его сын, беру я, кровный родственник и человек, связанный с Луцием долголетним взаимным уважением. Мы не знаем, как встретил свою смерть Луций. Но я не сомневаюсь в том, что встретил он ее храбро. Он был не способен отступить перед лицом врага. Может быть, единственной его ошибкой было то, что он доверился двоим, тем, которые этого не заслуживали. Судьба Луция Лициния символична. Его смерть — предупреждение добрым гражданам. Мы все под угрозой. Великий Рим дрогнул перед стаей бешеных псов, одержимых жаждой крови и богатств. Эта чума угрожает перевернуть естественный порядок, смести традицию и честь, извратить нормальные отношения между людьми. У этой чумы есть имя. И я произнесу его не шепотом, потому что не боюсь его: Спартак. Эта чума проникла даже в дом Луция Лициния. Она разъела связи обязанностей и верности, она позволила рабам поднять руку на своего хозяина. То, что произошло в этом доме, нельзя ни забыть, ни простить. Тень Луция Лициния не находит себе покоя. Тени его предков вопиют к нам. Мы, живущие, должны воздать злодеям.

Я взглянул на лица гостей, собравшихся на похороны. Они смотрели на Красса с восторгом, готовые ко всему, на что он толкнет их. Меня пронзило острое чувство страха.

— Кое-кто мог бы сказать, что Луций Лициний, несомненно, был хорошим человеком, но не великим, что он не сделал большой карьеры и не совершил каких-либо особых деяний. Боюсь, что это трагическая истина. Его убили раньше, чем пришел его звездный час. Но сама его смерть была не мелкой. И если смерть может быть великой, то, значит, смерть Луция была именно такой. Эта смерть требует действия от всех нас. Мы должны стать орудием возмездия.

Красс поднял руку. Рядом с ним зажгли факелы.

— Наши предки основали традицию гладиаторских поединков в честь усопших. Обычно этой славной традиции следуют в случае смерти великих и могущественных людей, но я не думаю, чтобы боги разгневались, если мы воздадим почести тени Луция Лициния, посвятив завтрашний день таким играм. Они начнутся на лугу у Лукринского озера. Кое-кто считает, что нам следует отказаться от использования гладиаторов, ссылаясь на то, что Спартак тоже гладиатор и что ни один раб не возьмет в руки оружие, пока Спартак на свободе. Но лучше следовать традициям наших предков, чем бояться какого-то раба. И кроме того, игры не только позволят нам воздать последнюю дань уважения тени Луция Лициния, но и станут началом отмщения за его смерть.

Красс отступил в сторону. Он взял один из факелов и коснулся пламенем костра, а распорядитель сделал то же самое с другой стороны. Сухое дерево с треском запылало, выбрасывая вверх языки пламени, потекли струйки серого дыма.

Костер сгорит дотла. Уголья окропят вином, Красс с Гелиной соберут кости и пепел, опрыскают их благовониями и положат в гипсовую урну. Жрец очистит присутствующих и окропит их водой с оливковой ветви. Останки Луция замуруют, и мы навеки простимся с ним.

Но я ушел до того, как все это состоялось. И не сказав свое «прощай». Вместо этого я тихо ускользнул и вернулся в дом вместе с Эконом. Все меньше времени оставалось до резни…

Глава семнадцатая

— Где нам найти этого мальчика Метона? — размышлял я вслух. В атриуме, еще утром забитом приехавшими на похороны и их рабами, теперь не было никого. Наши шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Благовония и цветы унесли, но их аромат, а также запах разлагавшегося тела Луция Лициния еще окончательно не рассеялись.

Я заглянул на кухню, где во всю шли приготовления к траурной трапезе. Едва мы переступили порог массивной деревянной двери, как нас охватила духота и оглушил шум. Взад и вперед сновали приставленные к кухне рабы в засаленных и испачканных сажей туниках. Звучали их грубые голоса, стучали тяжелые ножи по разделочным доскам, в котлах что-то кипело и шипело. Экон указал мне на фигуру в дальнем конце большого помещения.

Маленький Метон, встав на табурет, опустил руку в большой глиняный сосуд, стоявший на столе, осмотрелся, чтобы убедиться в том, что его никто-никто не видит, вытянул оттуда целую горсть чего-то, по-видимому вкусного, и затолкал себе в рот. Лавируя между сновавшими с утварью в руках рабами, я подошел к нему и схватил его за шиворот.

Метон вскрикнул и посмотрел на меня через плечо. Его рот был заляпан смесью меда, проса и толченых орехов. Узнав меня, он осклабился широкой улыбкой, но в этот же момент испустил крик боли — на его голову опустилась большая деревянная ложка.

— Вон из кухни! Вон! Пошел вон! — кричал старик-раб, шеф-повар. Он, кажется, был готов ударить и меня, но вовремя узнал.

— Простите меня, гражданин, но проделки Метона, да и этих рабов, приехавших с гостями, которые шныряют повсюду, стараясь стянуть что-нибудь съестное, просто не дают возможности работать. Не могли бы вы занять каким-нибудь поручением этого несносного парня?

— Для этого-то я и пришел, — согласился я, шлепнув Метона по мягкому месту, пока он слезал с табурета, чтобы пуститься наутек, расталкивая поваров и их помощников. Экон поймал его около двери и представил мне.

— Ты-то мне и нужен. Хорошо ли ты плаваешь, Метон?

Он серьезно посмотрел на меня и медленно покачал головой.

— Нет?!

— Нет, господин.

— Ты совсем не умеешь плавать?

— Совсем, — подтвердил он.

Раздосадованный, я покачал головой.

— Ты разочаровываешь меня, Метон. Я был убежден, что ты отпрыск фавна и речной нимфы.

Сбитый на секунду с толку, он громко расхохотался над моей глупостью.

— Но я знаю человека, который плавает здесь лучше всех других, — заверил он.

— Да? И кто же это?

— Пойдемте со мной. Я покажу. Он сейчас вместе с другими в конюшне! — Метон пустился бегом по коридору, но Экон задержал его, схватив за шиворот. Он повел нас во внутренний двор. Там, вывернувшись от Экона, он поспешил в сторону конюшен. Мы подошли к открытым дверям, откуда прохладный воздух выносил смешанный запах сена и навоза. Метон бежал дальше.

— Погоди! Ты же сказал нам, что ведешь нас в конюшни! — запротестовал я.

— Не в эти! — бросил он на ходу через плечо, ткнул пальцем вперед и обогнул угол здания. Я подумал было, что он затеял с нами игру, пока сам не зашел вслед за ним за угол и не увидел длинную, низкую деревянную пристройку к каменным конюшням.

Шестеро солдат сидели, скрестив ноги, на небольшой полянке под вечнозелеными деревьями. Они заметили нас только после того, как воздух прорезал резкий свист. Я взглянул наверх и увидел на красной черепичной крыше пристройки еще одного, вооруженного копьем.

Все шестеро мгновенно вскочили на ноги и, побросав в пыль кости, в которые играли, обнажили мечи. Старший офицер или по крайней мере тот, у кого было больше всего нашивок, шагнул ко мне, размахивая мечом.

— Кто вы такой и что вам здесь надо? — резко прозвучал его голос. На Метона, пробежавшего дальше ко входу в пристройку, он не обратил внимания, и я понял, что стражники его уже знали.

Я стоял на виду, опустив руки по швам, не прижимая их вплотную к телу, Экон беспокойно взглянул на меня и сделал то же.

— Меня зовут Гордиан. Я гость Гелины и Марка Красса. А это мой сын Экон.

Солдат с подозрением сощурил глаза, потом убрал свой меч.

— Все в порядке, ребята, — бросил он через плечо своим товарищам. — Это тот, о котором нам говорил Марк Муммий.

— И что же вы намерены здесь найти?

— Нас привел сюда этот мальчик-раб, — объяснял я. — Я забыл, что у конюшен есть пристройка.

— Смотрите-ка, похоже, маленькому Метону не терпится, чтобы вы пошли за ним. Все в порядке, Фронто, — крикнул он стражнику. — Можешь отпереть дверь!

Тот достал огромный бронзовый ключ и вставил его в висевший на цепи замок. Он открылся, и дверь распахнулась наружу. Стражники стояли на некотором расстоянии, не отрывая рук от рукояток мечей, внимательно следя за происходящим. Метон вбежал внутрь, движением руки пригласив нас следовать за ним.

Запах здесь стоял совсем иной, чем в конюшнях. Довольно приятный аромат соломы смешивался со зловонием, исходившим от мочи и экскрементов, но не лошадиных, а человеческих. Кроме того, в воздухе буквально висело тяжелое зловоние, напомнившее мне трюм «Фурии». Дверь за нами закрылась.

— Постучите, когда соберетесь выходить, — крикнул нам из-за двери стражник. Снаружи звякнула цепь, и щелкнул ключ в замке.

Несколько мгновений прошло, пока мои глаза привыкли к темноте. Там было всего несколько зарешеченных отверстий, под самой крышей, и в узких, тонких полосах солнечного света клубилась пыль.

— Что это за помещение? — шепотом спросил я.

— Хозяин хранил здесь всякое барахло, — с готовностью пояснил Метон, понизив голос по моему примеру, — рваную упряжь, старые седла и попоны, негодные колеса от колясок и телеги, в которых запрягали волов. Иногда сюда попадали мечи и копья, щиты и шлемы. Но когда хозяин Луций умер, здесь уже было пусто. Приехав на следующий день после его смерти, хозяин Красс согнал сюда всех рабов.

Когда мы вошли, в помещении стояла тишина, но понемногу в полумраке из разных углов стали доноситься голоса:

— Метон! — услышал я женский голос, позвавший его. — Метон, подойди сюда! — Мальчик затерялся между людьми. Я увидел обнявшую его женщину. Она сидела на соломенной подстилке, ее седые волосы были собраны в пучок, и она длинными, бледными, дрожавшими в смутном свете руками поглаживала волосы Метона. Куда бы я ни посмотрел, во мраке вырисовывались все новые и новые фигуры — мужчины, женщины и дети, все рабы, привезенные сюда с полей, все они ждали приговора Красса.

Все они сидели вплотную друг к другу около стен. Я шел между ними по длинному, узкому помещению. Экон следовал за мной. По мере приближения к дальнему концу барака запах мочи и фекалий становился все сильнее. Я прикрыл лицо складкой своего похоронного облачения и все же едва мог дышать. Тут кто-то меня тронул за руку. Метон поднял ко мне серьезное лицо.

— Лучший пловец, какого когда-либо знали, — шепотом проговорил он. — Не хуже Леандра[3], переплывавшего Геллеспонт. И лучше Главка, заплывавшего за Сциллу, а ведь Главк был полурыбой!

— Аполлон, — проговорил я, с удивлением заметив присутствие красивого юноши. Он ободрял слабого старика, прислонившегося к его плечу.

Это движение было простым и изящным. Есть кичливый аристократизм патрициев, подобных Фаусту Фабию, подумалось мне, и есть природный аристократизм таких представителей рода человеческого, как этот.

— Почему ты здесь? — спросил я, подумав, что Красс прогнал его из дома, чтобы просто насолить Муммию. Но он приходил поговорить со стариком.

— Стражники знают меня и всегда пропускают.

— Это твой отец? — спросил я, посмотрев на старика.

— У меня никогда не было отца. Это Сотер. Он знает травы и припарки. И лечит других рабов, когда они болеют, но теперь он болен сам. Он страдает от жажды, у него расстроен кишечник. Однажды, когда меня лихорадило, он не отходил от меня ни днем, ни ночью. В то лето он спас мне жизнь. И ему за это ничего не было надо.

Я не различил в его голосе ни горечи, ни каких-либо других эмоций. Это был голос его божественного тезки, бесстрастный и таинственный.

— Ты умеешь плавать? — спросил я, вспомнив о цели своего прихода.

— Как дельфин, — ответил он, улыбаясь искренней широкой улыбкой.

От южного конца пристройки к эллингу вела тропа, зигзагами спускавшаяся по крутому склону между северным крылом дома и ваннами. От дома ее почти не было видно из-за густой листвы и большой крутизны склона. Впереди шел Метон, прыгавший через корни деревьев и легко спускавшийся по каменным уступам. Мы с Эконом двигались более осторожно, а Аполлон почтительно следовал за нами.

Был самый жаркий, навевавший страшную сонливость час дня. Я смотрел в сторону холмов, думая о том, как пламя медленно пожрет все то, что осталось от Луция Лициния. Мне был виден небольшой столб дыма, поднимавшегося над кронами деревьев.

У причала постукивали друг о друга бортами лодки — целый небольшой флот. Войдя на причал, я увидел всего несколько дремавших лодочников.

— Что вы туда уронили? — спросил Аполлон, всматриваясь в видневшуюся в промежутке между двумя лодками воду.

— Строго говоря, нельзя сказать, что я что-то уронил…

— Но что же мне предстоит искать?

— В том-то и дело, что я не могу этого знать. Что-то достаточно тяжелое, чтобы упасть с сильным всплеском. А может быть, даже несколько таких предметов.

— Вода грязноватая, но думаю, что поднявшийся при подходе лодок ил теперь уже осел, и солнце достаточно хорошо освещает толщу воды. Правда, все эти лодки отбрасывают на дно обширную тень. Но если я там что-нибудь обнаружу, обязательно подниму для вас.

Он расстегнул пояс, снял тунику, потом стянул через голову нижнюю рубаху и теперь стоял голый, с блестевшими на солнце иссиня-черными волосами, и блики отраженного водой света играли на лоснившихся мускулах его груди и ног. Экон смотрел на него со смешанным выражением любопытства и зависти.

Он расправил плечи, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, затем нашел между двумя лодками достаточно места, чтобы погрузиться в воду, и скрылся в ней, оставив за собой на поверхности мелкую рябь.

Над моей головой кружила чайка. Над деревьями по-прежнему поднимался столб дыма от погребального костра. Аполлон все не всплывал. Наконец я увидел его лицо, поднимавшееся ко мне все ближе и ближе с мрачного дна. Через мгновение он вынырнул на поверхность.

Я стал было расспрашивать его, но он лишь поднял руку, задыхаясь. Отдышавшись, он снова сделал глубокий вдох, сложился вдвое и скрылся под водой, оставив за собой облачко пузырьков.

Я ходил по причалу, заглядывая за край настила. Дым поднимался к солнцу, перекрывая его порой своими клубами. Лодочники с любопытством смотрели на нас из-под своих шляп.

— Он там слишком долго, — заметил наконец один из них.

— Да, слишком долго, — согласился с ним другой.

— Э, пустяки, — откликнулся третий. — Мой брат ныряет за жемчугом, так он может оставаться под водой вдвое дольше этого парня.

— И все-таки…

Я всматривался в воду между лодками, пытаясь разглядеть под водой Аполлона и боясь, чтобы он не ударился головой. Было опасно поручать ему эту задачу при таком количестве лодок у причала. Даже дно закрыто тенью от них. И дельфину нужен свет, чтобы он мог плавать. О чем бы там ни говорил этот брат ловца жемчуга, вряд ли человек может оставаться так долго под водой, как сейчас Аполлон.

Меня охватила тревога. Экон плавать не умел, Метон, как он сам признался, тоже. Мысль о том, чтобы погрузиться в воду самому, напомнила мне об испытании прошлой ночи. Я снова ощутил в горле вкус морской воды, жжение в носу и охвативший меня панический ужас.

— Ребята! Плачу пять сестерциев тому, кто нырнет под причал и скажет мне, что случилось с рабом.

Шляпы зашевелились, выдавая волнение своих хозяев. Они повытаскивали ноги из воды и сдвинули шляпы на затылок.

— Скорее! Скорее! Ныряйте прямо оттуда! Десять сестерциев!.. — холодный ужас мрачных глубин, казалось, хватал меня за горло.

Но в этот момент меня заставил замолчать вид появившегося из воды странного предмета. Застыли на месте и лодочники, уставившиеся на длинный, тускло засветившийся над водой клинок. За ним показалось победно улыбавшееся лицо хватавшего воздух ртом Аполлона.

Глава восемнадцатая

Я встал на колено и сбросил опутавшие меч водоросли. В воде он находился совсем недолго: на рукоятке не было никаких следов ржавчины. По узору было видно, что меч римской работы.

Аполлон сел, скрестив ноги, и откинулся, уперевшись сзади руками. Экон посмотрел на Аполлона с каким-то странным мрачным восхищением и отвел свой взгляд. Они были примерно ровесники. Я представлял себе, как Экон мог чувствовать себя в присутствии прекрасного юноши, без всякой неловкости обнажившего свое тело во всем его совершенстве.

— Он, наверное, не единственный? — спросил я, поднося меч к глазам, чтобы рассмотреть его ближе.

— Далеко не единственный. Там целая связка, перевязанная ремнями. Я попытался поднять ее всю, но она очень тяжелая. Узлы ремней разбухли от воды, и развязать их я не смог. С трудом мне удалось вытащить один меч из связки.

— Кроме мечей там ничего нет?

Он покачал головой.

— Там есть связанные также копья. И чем-то набитые мешки. Но заглянуть в них мне не удалось.

— Интересно, что в них может быть. Как скоро ты смог бы нырнуть снова?

— Я уже отдышался. Но на этот раз мне нужен нож.

Любопытные лодочники держались поодаль, но достаточно близко, чтобы услышать эти слова. Один из них передал ему свой кинжал. Аполлон тут же снова скрылся под водой.

Его опять долго не было. На этот раз сначала на поверхности появилась его голова, а когда он вскарабкался на причал, я увидел в его руках только нож. Он воткнул его в доску настила, взял из рук Метона свою рубаху и, не говоря ни слова, побежал к эллингу. Метон бросился за ним, поспешили туда же и мы с Эконом. Левая рука Аполлона была крепко сжата.

Он сел, прислонившись к стене, где нас не могли видеть лодочники.

— Сложите руки вместе, — прошептал он, — когда я подошел к нему.

Он протянул мне руку и разжал кисть. На мои ладони посыпались мокрые монеты.

Те же монеты, теперь уже сухие, посыпались из моих рук на стол в библиотеке. Красс только что вернулся с погребальной церемонии. Он удивленно поднял бровь.

— Откуда это у вас?

— С мелководья рядом с причалом. Вечером в день приезда я видел, как какой-то человек что-то бросал с причала в воду. Там же меня пытались утопить. И это, надо сказать, почти удалось. И только сегодня я нашел человека, который смог нырнуть под причал. Это раб Аполлон. И он обнаружил там мешки, полные серебра. И много оружия.

— Оружие?

— Связки мечей и копий. Не гладиаторское или церемониальное оружие, но настоящее солдатское. Я принес один меч, чтобы показать вам, но ваш телохранитель забрал его у меня перед дверью. Кстати, о стражниках. Я предложил бы вам выставить немедленно охрану. Сейчас я оставил у причала Экона и Аполлона, чтобы они не спускали глаз с лодочников, но нужна круглосуточная вооруженная охрана, пока все не будет поднято со дна.

Красс позвал телохранителя и отдал ему необходимые приказания, а потом велел ему принести поднятый Аполлоном со дна меч. Через открытую дверь из атриума донесся шум вернувшихся с похорон гостей. Прежде чем заговорить, Красс дождался, пока за стражником закрылась дверь.

— Любопытно, — заговорил он. — Этот меч изготовлен в одной из моих литейных мастерских здесь, в Кампаньи. Вот, видите, клеймо на головке эфеса. Как он попал сюда?

— А самое главное — каково было его предназначение?

— Что вы имеете в виду?

— Если предположить, что эти вещи хранились в эллинге и были сложены там Луцием Лицинием, то возникает вопрос, к чему ему было так много оружия?

— Совершенно ни к чему.

— Может быть, он собрал его для вас?

— Если бы я захотел, чтобы Луций доставил мое оружие сюда, я сам сказал бы ему об этом, — коротко бросил Красс.

— Тогда, возможно, оружие хранилось здесь для кого-то другого. Кому могло понадобиться так много мечей и копий?

Красс жестко посмотрел на меня, понимая о ком идет речь, но не желая произносить вслух имя.

— Обратимся к ценностям, — продолжал я, — к монетам, упрятанным в мешки. Предположим, что все это награбил не сам Луций, тогда, значит, это было вручено ему в уплату за что-то.

— Но за что?

— За что-то, что он мог достать, — за оружие.

Красс поднял на меня пепельно-серое лицо.

— Вы берете на себя смелость предположить, что мой двоюродный брат занимался контрабандой оружия для врага Рима?

— А что может еще допустить разумный человек, когда он наталкивается на тайный склад оружия и ценностей, сваленных вместе в надежном укрытии? И этот эллинг, возможно, не единственное место, где находятся такие перевалочные склады. Метон говорил мне, что несколько раз видел мечи и копья в пристройке за конюшнями, куда сейчас согнаны рабы. В этой пристройке могло не быть оружия, когда вы туда заходили, но это вовсе не означает, что в прошлом там не хранились грузы оружия. Говорят, что некоторые спартаковцы вынуждены носить вместо шлемов каски из высушенных дынь. Спартак отчаянно нуждается в настоящих доспехах.

Красс взглянул на меня и тяжело вздохнул, но ничего не сказал.

— Говорят также, что Спартак запретил обращение денег между своими людьми. Все необходимое для жизни они берут от земли и от живущего на ней народа и совершенно не пользуются роскошью. Все делится поровну. Спартак считает, что деньги только развращают воинов. На что можно лучше потратить накопленные им деньги и драгоценности, как не на обмен на то, в чем так нуждаются он и его воины — на мечи, щиты, шлемы и копья?

Красс надолго задумался.

— Но не может быть, чтобы все это сбросил с причала в воду Луций, — возразил он. — Вы мне только что сказали, что слышали, как что-то бросили в воду в день вашего приезда, что тот, кто это делал, потом напал на вас и пытался утопить. Разумеется, это не мог быть Луций, если, конечно, вы не считаете, что на вас в тот вечер на причале набросилась его тень.

— Нет, не тень Луция. Но, возможно, его сообщник.

— Сообщник? В таком отвратительном предприятии?

— Возможно, что вины Луция в этом деле нет. Просто все было сделано под самым его носом, без его ведома. Может быть, он что-то узнал и из-за этого его убили.

— Нос моего брата отбрасывал длинную тень, но не был таким длинным, чтобы не заметить такой аферы, как эта. И почему вы настаиваете на связи этого открытия с его смертью? Вам не хуже моего известно, что он был убит двумя сбежавшими рабами, Зеноном и Александросом.

— И вы искренне верите в это, Марк Красс? Да и верили ли? Или это хорошо отвечает вашим планам? Вы отказываетесь видеть иную версию? — Эти мои слова прозвучали раздраженно, громче и резче, чем мне бы хотелось. Красс откинулся в кресле. Открылась дверь, и в комнату заглянул стражник. Прикусив язык, я отступил на шаг от Красса.

Коротким движением руки Красс отпустил стражника. Он скрестил на груди руки и зашагал по комнате. Потом остановился перед одной из полок и посмотрел на кипу свитков.

— Из материалов Луция исчезло много документов. Бортовой журнал, в котором должны были содержаться отчеты обо всех рейсах «Фурии» этим летом, описи грузов…

— Так вызовите капитана судна или кого-нибудь из его команды.

— Луций уволил капитана и всю команду всего лишь за несколько дней до моего приезда. Почему, думаете, я отрядил судно в Рим, за вами, с Муммием и своими собственными людьми? Я направил своих посланцев отыскать капитана в Путеолах или в Неаполе, но их поиски не увенчались успехом. Даже сейчас имеются свидетельства того, что Луций посылал «Фурию» в несколько рейсов, не отраженных ни в каких документах.

— Какие еще документы пропали?

— Все расходные записи. Не зная, что происходило раньше, невозможно сказать, что пропало.

— Так, значит, то, о чем я говорю, возможно, не так ли? Луций Лициний мог заниматься незаконными делами без вашего ведома.

— Да. — Красс надолго умолк.

— И кроме нас с вами об этом знает еще кто-то, потому что пытался все скрыть, спрятав оружие и ценности под водой, а также соскоблил кровь со статуи, которой был нанесен смертельный удар Луцию. Он же выкрал обвиняющие его документы. Разве все это не говорит с наибольшей вероятностью о том, что некто виновен и в смерти Луция?

— Докажите это! — проговорил Красс, повернувшись ко мне спиной.

— А если я не смогу этого сделать?

— В вашем распоряжении целый день и ночь.

— А если я потерплю неудачу?

— Тогда восторжествует справедливость. Возмездие будет скорым и ужасным. Я дал обет на похоронах и намерен его исполнить.

— Но, Марк Красс, бесцельная смерть девяноста девяти невиновных людей…

— Все, что я делаю, — с расстановкой проговорил он, подчеркивая каждое слово, — имеет свою цель.

— Да, я это знаю. — Красс подошел к одному из окон, и посмотрел на прибывших на похороны гостей, прогуливавшихся по внутреннему двору.

— Этот маленький раб — Метон — объявляет гостям, что начинается тризна. Нам пора сменить траурную одежду на светлую. Простите меня, Гордиан, но я должен пойти в свою комнату, чтобы переодеться.

— Одно последнее слово, Марк Красс. Если дело дойдет до критической точки, прошу вас принять во внимание честность раба Аполлона. Ему ничего не стоило сохранить свое открытие в тайне…

— К чему бы это ему, если он знает, что завтра ему суждено умереть? Серебро не представляет для него никакой ценности.

— И все же, если бы вы нашли способ простить его и, может быть, Метона…

— Ни один из этих рабов не сделал ничего, что позволяло бы проявить к ним особую снисходительность.

— Но если бы вы смогли проявить милосердие…

— Римлянин должен поступать разумно и достойно. Я думаю, вам теперь следует оставить меня одного, Гордиан. — Пока я выходил из комнаты, он оставался стоять со скрещенными на груди руками. Переступая порог, я заметил, как он повернулся и впился глазами в небольшую кучку серебряных монет, оставленных мной на столе.

Глаза у него заблестели, а уголок рта дрогнул в гримасе, которую можно было назвать улыбкой.

В атриуме снова было полно гостей. Одни были еще в черном, другие переоделись в светлые одежды. Я проложил себе дорогу через массу людей, поднялся по ступенькам и пошел в свою комнату. В небольшом коридоре было тихо и пусто. Приблизившись к двери, я услышал из комнаты какие-то странные звуки. Это было похоже на стон какого-нибудь маленького животного. Первой моей мыслью было, что Иайа учинила в моей комнате какую-то очередную колдовскую проделку, и я осторожно двинулся вперед.

Взглянув через узкую щель, я увидел Экона, который, сидя перед зеркалом, кривил лицо, издавая ряд странных звуков. Вот он остановился, внимательно вгляделся в свое отражение и продолжил свои попытки.

Он пытался говорить.

Я отступил от двери, перевел дыхание, вернулся назад до половины коридора и снова направился к комнате, нарочно шагая более шумно, чем обычно, чтобы он знал о моем приближении.

Я вошел в комнату. Экон сидел уже не перед зеркалом, а на своей кровати. Он криво улыбнулся, увидев меня в дверях, потом нахмурился и быстро отвернулся к окну.

— Тебя сменили у эллинга стражники Красса? — спросил я.

Экон кивнул.

— Отлично. Смотри-ка, у меня на кровати одежда для банкета. Это будет, вероятно, роскошное пиршество.

Глава девятнадцатая

Столы были накрыты в трех больших, соединенных между собой залах в северной части дома, окна каждого из которых выходили на Залив. Под высокими потолками стоял гул голосов, похожий на отдаленный рокот волн.

Выполняя свои обязанности, распорядитель рассаживал гостей, следя за тем, чтобы слуги правильно указывали каждому его место. Красс в белой с золотом одежде расположился в самом северном зале. К нему присоединились Фабий, Муммий, Ората, а также дельцы и политики из разных городков Залива. Гелина председательствовала в среднем зале, сидя рядом с неизменным Метробием, в окружении Иайи, Олимпии и других выдающихся представительниц местного женского общества.

В третьем зале, самом большом и расположенном дальше всех от кухни, посадили тех из нас, кто не принадлежал к двум первым категориям, — это были младшие партнеры и вторые сыновья, мелкие завсегдатаи и прихлебатели. Я удивился тому, что в нашей компании оказался и Дионисий. Он было заартачился, когда раб указал ему место, тихо потребовал распорядителя и наконец был водворен на свое место в углу напротив меня и Экона.

При других обстоятельствах живущий в доме «придворный» философ должен был бы получить место поблизости от хозяина и хозяйки. Я подозревал, что именно Красс приказал распорядителю посадить Дионисия в угол, в знак подчеркнутого пренебрежения. Он искренне презирал философа.

Поскольку до вечера оставалось примерно столько же времени, сколько прошло после полудня, получилось так, что Дионисий выпил свое снадобье не после, а перед едой. Чтобы сохранить достоинство, он демонстративно потребовал его сразу же, без всякой необходимости грубо обойдясь с девушкой-рабыней, поспешившей за ним на кухню.

Я оглядел зал, где многочисленные столики были вплотную окружены самыми разнообразными сиденьями, и не увидел ни одного знакомого лица. Экон сидел задумчивый, с отсутствующим видом, кажется, у него не было аппетита. Что касается меня, то я с удовольствием отведал стоявших передо мной деликатесов, продумывая план своих действий в остававшиеся мне часы.

Со своего места мне были хорошо видны другие залы. Я видел Красса, потягивавшего вино за разговором с Сергием Оратой. Именно Ората первый сказал мне, что Луций Лициний необъяснимо разбогател. Может быть, он знал больше, чем поведал мне? Не мог ли именно он быть тем самым теневым партнером в контрабандистской деятельности Луция? Глядя на его круглое, самоуверенно-самодовольное лицо, вряд ли можно было бы подумать, что он способен на убийство, но я часто убеждался в том, что богатые люди способны на все.

Марк Муммий, склонившийся к Крассу, явно нервничал и выглядел несчастным, да и как могло быть иначе, поскольку Красс отверг все его мольбы о спасении Аполлона? Мало вероятно, чтобы партнером Луция мог быть Муммий. И все же Муммий в ночь убийства приезжал из лагеря на берегу Лукринского озера сюда и вернулся обратно. Что если он сделал это для того, чтобы убедить Луция продать ему этого раба? И если Луций был хоть вполовину так упрям, как его брат, он мог еще раз отказать ему в этом. Но могло ли это довести Муммия до исступления, подвигнувшего на убийство? А если да, то, убив Луция, Муммий неизбежно вызвал бы уничтожение того самого, кого он так желал, — юного Аполлона. Единственным способом спасти юношу было бы для него признание собственной вины.

Я перевел взгляд на «левую руку» Красса, на Фауста Фабия с его высокомерно-вздернутым подбородком и пылающей шевелюрой. Он встречался с Луцием Лицинием при тех же обстоятельствах, что и Муммий, и, значит, мог иметь возможности и связи, для того, чтобы стать теневым партнером Луция. Муммий рассказывал мне, что Фабий был из патрицианской семьи с ограниченными средствами, но о его характере он знал очень мало. Фабии присутствовали при рождении Республики. Они были в числе первых выборных консулов, первыми надели отороченную пурпуром тогу и сидели на государственном кресле из слоновой кости, вырванном из рук царей. Невозможно отважиться на дерзость заподозрить такого высокородного человека в предательстве и убийстве, хотя такое должно было быть в крови патрициев, иначе как бы их предки свергали царей, попирали своих братьев-римлян и становились первыми патрициями?

Я посмотрел на сидевшую в среднем зале Гелину. Она казалась мне наименее вероятным кандидатом из всех. Все говорило о том, что ее любовь к мужу была искренней, а скорбь глубокой. Иайа, хотя она была невысокого мнения о Луции, тоже, казалось, отпадала. К тому же они с Олимпией в ночь убийства были в Кумах. Но разве хватило бы силы у любой женщины в этом доме разбить Луцию череп тяжелой статуэткой, а потом перетащить его тело в атриум? Или перенести связки оружия из эллинга на причал и столкнуть меня в воду?

То же самое могло относиться и к Метробию, учитывая его возраст, но он был свидетелем многого. Он принадлежал к ближайшему окружению Суллы, и вряд ли его мучили бы угрызения совести по поводу убийства. Он был человеком, давно настроенным против Муммия, как я понял из его собственных слов. Покинувший сцену, потерявший своего многолетнего благодетеля и утративший за прошедшие годы свою легендарную красоту — в какие тайные дела мог он вложить свою неукротимую энергию? Он был предан Гелине и презирал Луция. Не мог ли он, используя страдания Гелины в качестве извиняющего обстоятельства, убить ее мужа? Не был ли он тем самым теневым партнером? Его ненависть к Луцию вовсе не обязательно удержала бы его от вложения части своего состояния в проекты Луция. Возможно, он мог бы предвидеть решение Красса об уничтожении рабов, включая Аполлона. Таким образом, убив Луция и предоставив событиям развиваться своим чередом, он мог бы отомстить Муммию. Но был ли вообще его тонкий и общительный ум способен на такой злобный и сложный умысел?

Разумеется, несмотря на мои открытия в эллинге и на свидетельства в пользу противоположного, все могло свестись к следующему:

«Это сделали рабы! Снесли Луцию полчерепа и бежали к Спартаку!»

В какой-то момент я подумал, что некий бог упрекал меня в мрачных умозрительных заключениях и напоминал мне об одной возможности, рассматривать которую я отказывался. И тогда я услышал голос, доносившийся до меня с сиденья за моей спиной. Там был мужчина, чьи разговоры с женой я слышал на похоронах. Теперь они горячо обсуждали события снова.

— Ты помнишь речь Красса? Рабов нельзя оставлять безнаказанными! — проговорила женщина, обсасывая косточку. — Нужно проводить твердую линию. Если кто-то из них пошел на убийство, никогда не следует поворачиваться к ним спиной. И лучше всего разом покончить с ними, сделав из этого хороший пример для всех других. Марк Красс знает, что нужно делать!

— Да, он, разумеется, знает, как улаживать свои дела, — согласился с ней муж. — Об этом уже свидетельствует его богатство. Говорят, что он хочет возглавить поход против Спартака, и я надеюсь, что эти умники в Сенате хоть раз проявят мудрость и вверят правое дело надежному человеку. Он крепкий орешек, в этом нет никакого сомнения. Нужно быть твердым человеком, чтобы разом уничтожить всех собственных рабов, но такие-то люди нам сейчас и нужны! Дорогая, не передашь ли мне одну из тех зеленых маслин? И может быть, еще одну ложку яблочного соуса к телячьим мозгам? Это просто восхитительно! Жаль, что Крассу придется расстаться с таким великолепным поваром!

— Да, так он и сделает. Я слышала, что исключений не будет. А бедная Гелина все время качает головой, хочет, чтобы этого не произошло. У нее всегда было мягкое сердце, как у Луция мягкая голова. И вот, видишь, что из этого получилось! Но Марк Красс — крепкая голова, и еще тверже у него сердце. Он не допустит ни единого исключения при свершении римского правосудия.

— Да, разумеется, не допустит. Но такой человек должен быть непоколебимей Катона, чтобы отправить на смерть повара, который умеет все так готовить.

— Тссс! Не произноси этого слова.

— Какого еще слова?

— «Смерть». Видишь вон там молодую служанку?

— Ну и что?

— Нехорошо произносить это слово вслух там, где его могут услышать обреченные.

Они на короткое время умолкли, потом женщина заговорила снова.

— Тебе не кажется, что здесь сквозняк?

— Полно, женщина, не начинай…

— Еда остывает, пока ее так долго несут из кухни.

— По-моему, ты ешь достаточно быстро, чтобы не беспокоиться на этот счет.

— Что ж, даже если и так, все равно этот индюк-распорядитель мог бы усадить нас в одном из привилегированных залов, если бы у тебя хватило смелости этого потребовать, как я тебя просила.

— Дорогая, не начинай все сначала. Еда везде одинакова, я в этом уверен, и на это жаловаться не приходится.

— Еда — может быть. Но насчет компании ты этого сказать не можешь. Ты вдвое богаче любого из сидящих в этом зале! Тебя следовало посадить ближе к Крассу или по крайней мере в среднем зале, рядом с Гелиной.

— Залов и сидений здесь ровно столько, сколько их есть. А народу собралось больше, чем я когда-либо видел на поминках за много лет. И все-таки ты права в отношении публики в этом зале. Взгляни-ка туда, на этого чудака-философа, который живет в этом доме. Кажется, его зовут Дионисием.

— Да, он похож на половину всех греческих философов в Италии. Не слишком-то он выдающийся философ, как я слышала, — проворчала женщина.

— Говорят, второсортный. Не могу понять, почему его держал Луций. Я полагаю, что его откопала Гелина, и это не говорит об ее хорошем вкусе, правда, в отношении поваров он ее не подводит. Со смертью Луция ему вряд ли удастся сохранить такое удобное положение. Кому нужен в доме второразрядный философ, да к тому же стоик, когда везде такой большой выбор хороших эпикурейцев, и особенно здесь, в Заливе? Такой неприятный субъект… да к тому же и довольно неотесанный. Ты только посмотри на него! Строит рожи и привязывается ко всем.

— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Он делает из себя посмешище, разве нет? Больше похож на клоуна, чем на эрудита.

Дионисия вряд ли можно было обвинить в плохих манерах за столом, хотя он и был уязвлен отведенным ему местом. Но действительно казалось, что он строил рожи, поскольку то и дело морщил нос и высовывал язык.

— Но выглядит он забавно.

Но Дионисий вовсе не добивался комического эффекта. Он схватился за горло и повалился вперед каким-то судорожным движением. Он с хрипом втянул в себя воздух и, наполовину высунув язык изо рта, попытался что-то сказать.

— Мой язык! Воздуха! Воздуха!

Теперь на него обратили внимание и другие. Рабы перестали прислуживать за столом, гости, повернув головы, смотрели на конвульсии Дионисия. Он плотно прижал руки к груди, словно пытаясь успокоить спазмы, язык вывалился наружу.

— Он подавился? — спросила женщина.

— Не думаю. В самом деле, это уже слишком! — возмущенно продолжал он, когда согнувшегося пополам Дионисия стало рвать прямо на столик перед его сиденьем.

Многие гости повскакали со своих мест. Волнение постепенно докатилось до среднего зала. Гелина в тревоге нахмурилась и повернула голову. Еще через секунду шепот перекинулся и в дальний зал, где Красс вопросительно посмотрел через дверной проем. Я перехватил его взгляд и позвал его энергичным движением руки. Гелина поднялась на ноги и поспешила ко мне. За ней размеренным шагом следовал Красс.

Они подошли как раз вовремя, чтобы стать свидетелями того, как философ извергнул из глотки очередную порцию зеленоватой пены на тарелку с телячьими мозгами под яблочным соусом на глазах у столпившихся полукругом встревоженных гостей. Я протолкался через скопившуюся толпу. В тот момент, когда подошел к Крассу, гости одновременно наморщили носы и на шаг отступили. Философ обмарался.

По лицу Красса прошла гримаса. Гелина наклонилась над философом, пытаясь чем-то помочь. Дионисий внезапно дернулся и упал лицом вперед, повалив столик с деликатесами. Толпа отпрянула, чтобы избежать брызгов телячьих мозгов и желчи. Кубок Дионисия с его травяным настоем описал в воздухе дугу и с резким металлическим звуком приземлился у моих ног. Я встал на одно колено, взял кружку и осмотрел ее. Там не было ничего, кроме нескольких зеленых капель. Дионисий выпил все досуха.

— Какого дьявола, что происходит? — спросил Красс сквозь стиснутые зубы, схватив меня за руку.

— Убийство, как мне кажется. Может быть, опять Зенон с Александросом?

Красс не прореагировал на язвительную реплику.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Погребальные игры

Глава двадцатая

— Пришла беда — ожидай другую! — Долго шагавший по комнате Красс остановился и, подняв бровь, пристально посмотрел на меня. Не успел я порадоваться тому, что смогу возвратиться в относительно спокойную обстановку, как… — Это какой-то проклятый дом!

— Я согласен с вами, Марк Красс. Но — кем он проклят? — Я взглянул на труп Дионисия. Красс приказал его перенести в библиотеку чтобы убрать с глаз гостей. Экон не отрывал взгляда от искаженного лица.

— Уберите! — подкрепив распоряжение резким взмахом руки, крикнул он одному из своих телохранителей.

— Но куда нам его деть, Марк Красс?

— Куда хотите! Разыщите Муммия и спросите у него, но чтобы здесь трупа больше не было! Это яд, Гордиан? — Красс не отрывал от меня гневных глаз.

— Такой вывод очевиден, судя по симптомам и обстоятельствам.

— Но ведь ели и все остальные. И никто из них не пострадал.

— Однако пил из кружки Дионисия только он сам.

— Да, я помню, как он однажды расхваливал целебные свойства руты и еще какой-то травы. Очередная навязчивая идея.

— И идеальная возможность для любого, кто хотел бы его отравить. Это снадобье пил только он один, всегда в строго определенные часы и в определенном месте. Теперь вы, Марк Красс, не можете не признать, что в этом доме свободно разгуливает убийца. Вчера вечером Дионисий публично пообещал назвать убийцу. Это не могли быть ни Александрос, ни Зенон.

— Но почему бы и нет? Допустим, Зенон мертв, но нам пока не известно, где находится Александрос. Не может быть сомнения в том, что в доме у него есть сообщники из числа рабов, обслуживающих кухню.

— Да, возможно, что у него есть друзья в этом доме, — согласился я, — но вообще не думаю, чтобы в этом были замешаны рабы.

— Очевидно, моей ошибкой было позволить оставшимся обслуживать Гелину. Как только закончится обед и остающиеся на ночлег гости разойдутся по своим комнатам, я соберу всех рабов и запру их в пристройке. Это во что бы то ни стало должно быть сделано к утру. Фабий! — позвал он ожидавшего в коридоре Фауста Фабия и дал ему необходимые указания. Фабий холодно кивнул и вышел из комнаты, даже не взглянув на меня.

— Почему вы, Марк Красс, думаете, что Дионисия отравил кто-то из рабов?

— Кто еще мог оказаться на кухне, да так, чтобы на него никто не обратил внимания? Видимо, именно там Дионисий хранил свои травы.

— Весь день на кухню ходило много разных людей. Гости едва не умирали с голоду, ожидая обеда. Кухонные рабы сновали туда и обратно, и от них было бы трудно ожидать, чтобы они запомнили всех, заходивших на кухню. К тому же вы ошибаетесь, Красс: Дионисий собирал свои травы сам и хранил их у себя в комнате. Он каждый день посылал очередную порцию на кухню для приготовления отвара. Утром он первым делом отбирал пучок и вручал рабу с кухни, но сегодня послал траву на кухню только после похорон. Это означает, что с травой можно было что угодно сделать утром в комнате Дионисия.

— Откуда все это вам известно?

— Пока вы и ваши люди переносили тело Дионисия сюда, я расспросил девушку-служанку, принесшую ему это питье. Она говорит, что он принес траву на кухню по возвращении с похорон. Смешанная, измельченная трава была в узелке. По-видимому, отмеривание и подготовка травы были для Дионисия своеобразным ритуалом. Она сама добавила туда кресса и виноградных листьев, все прокипятила и процедила отвар перед самым обедом.

— С таким же успехом она могла добавить туда и яд. Вы, Гордиан, наверняка знаете кое-что о ядах. Как вы думаете, какой это был яд?

— Думаю, что аконит.

— «Смерть пантерам»?

— Да, иногда его называют именно так. Говорят, он приятен на вкус, так что его вполне можно было не заметить в отваре. Это один из самых быстродействующих ядов. Симптомы совпадают — жжение языка, удушье, судороги, тошнота, понос, смерть. Но кто, — я повысил голос, — кто мог настолько хорошо все это знать, чтобы раздобыть этот яд и подобрать правильную дозу?

— Ненавижу похороны. А еще хуже похорон погребальные игры. К счастью, завтра все это закончится. — На лице Красса мелькнула гримаса.

— Если бы только Дионисий успел сказать нам все, что знал об убийце Луция. Мне хотелось бы осмотреть его комнаты.

— Разумеется. — Красс пожал плечами. Как видно, его мысли уже были заняты чем-то другим.

Я нашел в атриуме Метона и велел показать нам комнаты философа. Мы миновали залы, где только что проходил обед. Со смертью Дионисия и уходом хозяина и хозяйки трапеза немедленно прекратилась, но многие все еще толпились среди столов. Я задержался, всматриваясь в толпу гостей.

— Кого вы ищете? — спросил Метон.

— Иайу и ее помощницу Олимпию.

— Художница уже уехала, — сказал он. — Сразу после начала припадка у философа.

— Может быть, просто вышла?

— Нет, уехала из дома, к себе, в Кумы. Я это знаю, потому что она посылала меня на конюшню узнать, готовы ли были их лошади.

— Мне очень нужно было с ней поговорить, — заметил я.

Метон повел нас по коридору и повернул за угол.

— Вот, здесь, — сказал он указывая на дверь, ведущую в комнаты Дионисия.

Апартаменты состояли из двух небольших комнат, разделенных занавеской. На столике у окна стояла глиняная ваза. Подняв ее крышку, я почувствовал смесь запахов руты, сильфия и чеснока. Снадобье Дионисия. Отравлено ли было оно или же нет — его следовало сжечь, чтобы никто больше не пострадал. Во внутренней комнате, обставленной в духе присущего стоикам аскетизма, я увидел лишь ложе, висячую лампу и большой сундук.

— Тут смотреть нечего, — заметил я подошедшему Экону, — если, конечно, что-нибудь не спрятано здесь. — Я попытался открыть сундук, но понял, что он заперт на замок. — Мы можем его взломать, — подумал я. — Вряд ли Красс возразил бы против этого, а у тени Дионисия мы можем попросить прощения. Кажется, его уже кто-то пытался открыть. Нужно найти крепкий стальной прут, чтобы вскрыть сундук.

— А почему бы не воспользоваться ключом? — предложил Метон.

— Потому что у нас его нет, — возразил я.

Метон хитро улыбнулся, потом растянулся на полу, подполз под ложе Дионисия и вылез оттуда, сжимая в крохотном кулачке простой бронзовый ключ.

Мне оставалось только развести руки:

— Метон, да тебе цены нет! В любом доме такой раб, как ты, просто незаменим!

Он весело улыбнулся.

Попытки открыть ящик слегка повредили замок, и он открылся с трудом. Что за сокровища философ считал такими ценными, что так тщательно их прятал, подумал я.

Экон задержал дыхание, а Метон чуть отпрянул назад:

— Кровь! — прошептал он.

Поверх развернутых свитков, уложенных в сундуке плоской стопкой, лежал лист папируса, исписанный мелким, неразборчивым почерком, на котором были видны пятна от брызг крови.

Я снова был в библиотеке у Красса. Тот сосредоточенно изучал один за другим раскатанные листы. Наконец он кивнул:

— Да, это те самые записи, которые я искал. Я должен взять их с собой в Рим после погребальных игр. Здесь в них не разобраться, да и нет времени для тщательного изучения. Может быть, мой главный управляющий сумеет их расшифровать.

— Я заметил, что в документах несколько раз упоминается какой-то «друг», рядом с денежными суммами, часто достаточно крупными. Вам не кажется, что это могут быть записи поступлений и выплат, связанных с тайным сообщником Луция?

Красс бросил на меня недовольный взгляд.

— Что мне хотелось бы знать, так это почему все эти документы находились в комнате Дионисия?

— У меня есть некоторые соображения по этому поводу, — ответил я. — Нам известно, что Дионисий хотел разоблачить убийцу Луция или, во всяком случае, произвести на вас впечатление своей проницательностью. Предположим, что он раньше нас обнаружил кровь на статуэтке, которой убили Луция, и еще до моего приезда сделал вывод о том, что его убили в этой комнате. Предположим также, что он что-то подозревал о темных делах Луция. В конце концов они жили в одном доме, и он вполне мог заметить этот поток серебра и оружия, как бы ни старался Луций засекретить эти операции.

— Продолжайте, — кивнул Красс.

— Зная это, он, должно быть, сам выкрал эти документы, прежде чем ими занялись вы, и перенес их отсюда в свою комнату, где мог внимательно изучить их и попытаться установить личность убийцы.

— Возможно. Но как вы объясните вот это? — Он указал на пергамент с пятнами крови.

— Должно быть, Луций читал его в тот момент, когда его убили. Он мог лежать здесь, на столе.

— И убийца был настолько неосторожен, что, перетащив тело Луция в атриум, оставил этот документ для Дионисия? Мне кажется более вероятным, что убийца уничтожил бы документ, чтобы не оставлять такую улику. Это говорит скорее всего о том, что документ не имеет никакого отношения к убийству.

Красс хмуро посмотрел на меня и, когда я не нашелся с ответом, улыбнулся.

— Должен признать, Гордиан, у вас цепкая хватка! Если бы это прозвучало для вас утешением, я сказал бы, что сам я не вполне удовлетворен тем, что мы знаем об обстоятельствах смерти Луция. Из доказательств, обнаруженных вами в воде, и из этих документов следует, что мой безрассудный родственник был вовлечен в контрабандное снабжение, возможно и Спартака, оружием. Но это лишь ослабляет ваши позиции и укрепляет мои.

— Мне так не кажется, Марк Красс.

— Не кажется? Когда стало известно о моем приезде в ближайшее время, Луций запаниковал и попытался прекратить свои контакты с представителями Спартака, покупавшими для него горы оружия. Понимая, что они больше не будут ничего получать от Луция, решили ему отомстить. Кто могли быть этими преступниками, этими агентами Спартака? Да кто же, как не Зенон и не этот фракиец Александрос, которые были в этом доме ни больше ни меньше как шпионами? Под покровом ночи они напали на Луция. Зенон, который помогал своему хозяину вести счета, изготовил эти документы, свидетельствующие о предательстве Луция, и угрожал передать их мне, если он откажется продолжить контрабанду оружия для Спартака. Но Луция не поколебал даже этот шантаж. Он решил разорвать свои связи со Спартаком и не поддавался угрозам. Поэтому-то Зенон с Александросом его и убили статуэткой по голове, как вы и сказали. Чтобы придать этой смерти больший общественный резонанс, они перетащили тело в атриум и принялись выцарапывать на полу имя своего хозяина, Спартака. Дионисий в ту ночь долго не спал, размышляя надо всем тем, над чем размышляют по ночам второразрядные философы. Ему понадобился какой-нибудь свиток или что-то еще из библиотеки Луция. Он, должно быть, вызвал какой-то шум, испугавший убийц, и им пришлось бежать, не дописав до конца имя своего главаря. Дионисий пришел в библиотеку и увидел окровавленный документ. А войдя в атриум, обнаружил и труп. Но вместо того чтобы поднять тревогу, он решил действовать в своих интересах. Он знал, что я приезжаю на следующий день. Без Луция у него больше нет покровителя, но, если бы он смог как-то приблизиться ко мне, все сложилось бы в его пользу. Он думает, что может привлечь мое внимание намерением раскрыть убийство. Изучает окровавленный документ, расшифровывает его содержание и просматривает другие свитки в поисках подобных улик. Забирает все в свою комнату для расшифровки и спокойно соединяет все в единое целое.

— Но почему он вам не рассказал обо всем этом раньше?

— Возможно, он рассчитывал раскрыть все, что знал, во время завтрашних погребальных игр, надеясь на то, что его красноречивое заявление сможет конкурировать с кровавой драмой на арене. Или, может быть, его останавливало то, что ему все-таки не хватало некоторых доказательств. Ведь он хотел, чтобы его сообщение произвело на меня как можно лучшее впечатление. Или же… Да! — вскричал он. — Дионисий выслеживал Александроса и хотел привести его ко мне живьем — да, это окончательно все объясняет! В конце концов, кто еще мог его отравить, кроме Александроса или какого-то другого раба, действовавшего с ним в сговоре? Должно быть, Дионисий открыл место, где скрывается Александрос, и намеревался публично представить его мне к завтрашней экзекуции вместе со всеми добытыми им доказательствами. — Красс горестно покачал головой. — Наверное, это был бы очень удачный ход для старого сыча — шанс показать себя перед собравшимися на игры. После этого мне трудно было бы не предоставить ему место в своей свите. И сыч превратился бы в лиса.

— В мертвого лиса, — мрачно добавил я.

— Очень жаль, что он не сказал мне, где находится Александрос. Мне бы очень хотелось, чтобы завтра этот негодяй был у меня в руках. Я распял бы его на кресте и сжег живьем на потеху толпе. Теперь вы видите, Гордиан, сколько потратили моего, да и своего времени, поддавшись иллюзии невиновности рабов? Лучше бы вы использовали свои способности для того, чтобы схватить Александроса и представить его правосудию, но вы вместо этого позволили этому монстру совершить на ваших глазах еще одно убийство! Вы сентиментальный глупец, Гордиан. Мне и раньше приходилось встречаться с людьми такого типа, постоянно пытающимися встревать между рабом и тем, чего он заслуживает. Суровость необходима для поддержания закона и порядка. А вы еще называете себя Сыщиком!

Красс разъярился, глаза его сверкали гневным блеском. Он перешел на крик.

— Вашей неспособности мы обязаны смертью Дионисия, а также тем фактом, что этот убийца Александрос все еще на свободе. Убирайтесь! Я больше не нуждаюсь в вас! В Риме я сделаю вас посмешищем всего города. Посмотрим, кто после этого пожелает воспользоваться услугами так называемого Сыщика!

— Марк Красс…

— Вон! — Он в ярости сгреб со стола документы, смял их в руках и швырнул в меня. Он промахнулся, но один из них попал в лицо Экону.

— И не показывайтесь мне на глаза, пока не приведете ко мне в цепях этого раба Александроса. Мы распнем его!

* * *

— Этот человек не уверен в себе более чем когда-либо, он переутомился, и у него расшатались нервы.

Внезапно я осознал, что лицо мое пылало и никак не унималось быстро колотившееся сердце. Так, может быть, то, что я только что сказал о Марке, относится не к нему, а ко мне самому?

Сделав еще несколько шагов, я остановился. Экон вопросительно посмотрел на меня и тронул за рукав, спрашивая, что мы будем делать дальше. Мне было трудно встретиться с его глазами.

Что оставалось делать? Все эти дни я не знал ни минуты покоя, предвидел каждый следующий шаг, а теперь внезапно почувствовал себя сбитым с толку. Возможно, Красс прав, и мои попытки защитить рабов были не больше чем сентиментальной глупостью. И даже если он ошибался, у меня почти не оставалось времени, и нечего было ему сказать, кроме того, что я знал или думал, что знал, кто отравил Дионисия или где скрывался этот раб Александрос. И если я ничего другого сделать больше не мог, то в моей власти было раскрыть хоть это — ради чисто эгоистического самоудовлетворения.

В комнате я вытащил два привезенных из Рима кинжала и вручил один из них Экону. Он посмотрел на меня расширившимися глазами.

— Обстановка может совершенно неожиданно стать критической, — пояснил я. — Поэтому нам лучше вооружиться. Пришло время встретить кое-кого этим. — Я вытащил окровавленную накидку, которая была спрятана вместе с нашими вещами. Плотно скатав, я зажал ее под мышкой.

— Нам нужно надеть свои плащи. Вечер обещает быть холодным. Ну а теперь пошли к конюшням.

Быстро пройдя по коридору, потом вниз по лестнице и через атриум, мы вышли во внутренний двор. Солнце начинало садиться за линию низких холмов на западе.

В конюшне мы нашли Метона, чистившего на ночь лошадей. Я велел ему оседлать коней для меня и Экона.

— Но ведь уже темнеет, — возразил он.

Мы поднялись в седла и, готовые тронуться в путь, задержались перед конюшнями, пропуская перед собой по двору Фауста Фабия во главе вооруженного конвоя стражников. Между цепочками солдат тащились последние из остававшихся в доме рабов. Их вели в зловещую пристройку.

Они брели молча. Некоторые из них, склонив голову, плакали. Другие смотрели прямо перед собой расширившимися, испуганными глазами. Среди них я увидел и Аполлона, шагавшего, устремив взгляд вперед, с крепко стиснутыми зубами.

Мне казалось, что из виллы вытекает живая кровь. Всех, дававших жизнь этому дому, поддерживавших в нем движение с рассвета до заката, извлекли из его коридоров — брадобреев и поваров, истопников и привратников, слуг и уборщиков.

— Вот ты где, приятель! — воскликнул Фауст Фабий.

Метон прижался к лошади, вцепившись в мою ногу. Руки его дрожали.

— Мальчик со мной, Фауст Фабий, — выдавил я слова из пересохшего рта. — Я еду с поручением Красса, и он мне нужен.

Фауст Фабий сделал солдатам знак не задерживаться и шагнул к нам.

— Мне трудно в это поверить, Гордиан, — улыбнулся он своей холодной улыбкой. — Как я слышал, вы с Марком окончательно расстались, и он с большим удовольствием увидел бы вашу голову на деревянном блюде, чем у вас на плечах. Сомневаюсь даже в том, что он позволил бы вам взять его лошадей из конюшни. Интересно, куда это вы собрались — на случай, если спросит Красс?

— В Кумы.

— Дела так плохи, Гордиан, что вы должны ехать просить помощи у Сивиллы, на ночь-то глядя? А может быть, ваш сын желает в последний раз посмотреть на прекрасную Олимпию? — Не услышав от меня ответа, он пожал плечами. Лицо его приняло странное выражение, и я понял, что из-под моего плаща высунулся угол спрятанной там окровавленной накидки. Я прикрыл его локтем.

— Как бы там ни было, мальчишка пойдет со мной, — заявил Фабий.

Он схватил Метона за плечо, но ребенок по-прежнему не выпускал из рук мою ногу. Фабий потянул сильнее, и Метон завизжал. Рабы и стражники обернулись.

— Пожалейте мальчика, Фауст Фабий! Позвольте ему уйти со мной. Я оставлю его у Иайи, в Кумах. Красс никогда не узнает об этом!

Фабий ослабил свою хватку. Не перестававший дрожать Метон отпустил мою ногу и стал вытирать глаза. Фабий неприятно улыбнулся.

— Боги возблагодарят вас, Фауст Фабий, — прошептал я, и нагнулся, чтобы поднять ребенка на спину лошади, но Фабий молниеносно выхватил его у меня и отступил на шаг, крепко схватив Метона за ворот.

— Этот раб принадлежит Крассу, — проговорил он, повернулся и поволок спотыкавшегося Метона, в отчаянии смотревшего на нас через плечо, к цепочке рабов.

Я молча смотрел им вслед, пока последний стражник не исчез за углом здания конюшни. На землю опускались сумерки, над нами загорались первые звезды. Я пришпорил лошадь, и мы тронулись в путь.

Глава двадцать первая

Нам следовало быть умнее, ругал я себя задним числом, и поехать по Кумской дороге, вместо того чтобы пуститься напрямик, через холмы, тропой, показанной нам Олимпией. Именно в такие ночи, думается мне, лемуры выбираются из Гадеса. Они разгуливают в тумане, распространяя холод смерти по лесу и по бесплодным склонам холмов.

Поначалу находить дорогу было нетрудно. Мы легко доехали до главной дороги из виллы, и острые глаза Экона увидели узкую тропу, ответвлявшуюся от дороги на запад. Мы проехали через подлесок на склоне холма с лысым гребнем. В северном направлении я увидел огни лагеря Красса, окружавшие Лукринское озеро. Из раскинувшейся внизу долины поднимались слабые звуки пения. В свете всходившей луны я разглядел громоздкую массу арены. Ее высокие деревянные стены тускло сияли, напоминая шкуру какого-то спящего чудовища. Завтра утром оно проснется и пожрет свою добычу.

Лишь после того, как мы углубились в лес, стало почти совсем темно. Солнца на небе еще не было, и понять, правильно ли мы шли, было невозможно. Полная луна стояла все еще очень низко, и разливаемое ею между деревьями голубое сияние вызывало какую-то странную игру света и теней.

Во влажном воздухе стал острее чувствоваться запах серы. Где-то вдали завыл волк. К нему присоединился другой, а за ним и третий. Три воющих голоса, как три головы Цербера. Ночь оказалась холоднее, чем я ожидал. Плотнее завертываясь в свой плащ, я подумал о накидке, которую держал под мышкой, и забеспокоился, как бы волки не учуяли засохшую на ней кровь и не устремились на этот запах к нам.

Наконец мы выехали на какое-то смутно знакомое место, подковы лошадей застучали по твердому камню. Моя лошадь заупрямилась, я послал ее вперед, но она не двигалась с места, и тогда Экон, схватив сзади мою руку, издал сдавленный предостерегающий звук. Я в ужасе охнул.

Мы стояли на краю обрыва над Авернским озером. В лицо мне ударил порыв ветра, донесший жар горячей серы. Луна, выглянувшая над кронами деревьев, залила все кругом своим светом. В этом иллюзорном сиянии я увидел Авернское озеро, похожее на непостижимое чудовище, пузыри фумарол с хрипом лопались и снова вздувались, по поверхности этого котла с кипящей серой пробегали волны, удушающие газы туманили мозг. Из далекого леса за озером, выглядевшего просто зубчатым силуэтом, я услышал лай собак.

— Цербер сегодня спущен с цепи, — прошептал я. — Все может случиться.

Экон издал какой-то странный, сдавленный звук. Я прикусил язык, ругая себя за то, что испугал его своим замечанием, обернулся к нему… Обрушившийся неожиданно удар сбил меня с лошади, и я упал головой вперед.

Изданный Эконом звук был предупреждением. Удар был нанесен сзади, прямо между лопатками. Падая, я удивился, почему убийца решил нанести удар дубиной, а не ножом, но понял лишь, что Экону каким-то чудом удалось отклонить всю силу удара. Я проехал ладонями по каменистой поверхности и разодрал их в кровь. Сильный удар ногой по ребрам подтолкнул меня дальше, и я наполовину повис над обрывом. И понял, почему меня не зарезали ножом: к чему оставлять следы, возиться с трупом, когда можно просто столкнуть человека в пропасть? А может быть, о том, как убить, никто и не задумывался, так как, наверное, мое тело просто собирались бросить в озеро.

Последовал новый удар ногой, потом еще. Сзади послышался слабый звук, похожий на предсмертный крик овцы, видимо, кричал Экон. Но я катился к краю пропасти, готовый сорваться в кипящую серу; неожиданно на моем пути оказался большой камень. Я поднялся на ноги и бросился к убийце. В лунном свете сверкнула сталь кинжала, и я едва успел убрать голову. Лезвие просвистело над моей головой. Я схватил убийцу за руку, и он потерял равновесие. Одним движением я заломил эту руку.

Задохнувшись от неожиданности, он выругался и потянулся свободной рукой к кинжалу, зажатому в правой, парализованной моей хваткой. Я сильно ударил его коленом в пах и почувствовал, как он ослабел, но я не смог ни отобрать у него кинжал, ни достать свой собственный.

Когда я откинулся назад, то увлек его за собой, опять к самому краю обрыва. Обхватив незнакомца изо всех сил, как акробат в цирке, я развернулся кругом, только чиркнули подошвы о камень, и мой противник, вылетев, словно ядро из пращи, исчез в пропасти. Описавший в воздухе дугу кинжал полоснул по моей руке. Я вскрикнул и закачался на самой кромке скалы, раскинув руки, пытаясь сохранить равновесие.

Мои руки описывали дикие круги в воздухе, и наконец я упал назад, ударившись спиной о каменистый грунт. Перевернувшись, я встал на четвереньки и поднялся. Моя лошадь стояла чуть в стороне, на том самом месте, куда она попятилась от пропасти, но нигде не было видно ни Экона, ни его лошади.

Ночной туман сгустился, затмевая свет поднимавшейся луны и обволакивая все вокруг мраком.

— Экон!

Сначала я звал тихо, но в конце концов крикнул во весь голос:

— Экон!

Глубокая тишина нарушалась лишь шелестом листвы в кронах деревьев.

— Экон! — вопил я, не думая о том, что мог привлечь внимание других убийц, возможно, скрывавшихся в темноте. — Экон!

Мне показалось, что послышался шум. Но густой туман и богатая листва деревьев не позволяли правильно оценить расстояние по звуку. Послышались удар металла по металлу, чей-то радостный возглас и лошадиный храп. Я подбежал к своей лошади и вскочил в седло. И тут наступило головокружение, такое сильное, что едва удержался в седле. В голове у меня стучала кровь. Ощупав голову, я почувствовал на пальцах липкую влагу.

Кровь напомнила мне о накидке, которую я, видимо, уронил, падая с лошади. Я оглядел каменную площадку, но накидки нигде не увидел.

Доносившиеся из леса звуки стали слышнее — ржание лошади, крик какого-то мужчины. Едва зная, что делать, я тронул лошадь и въехал в чащу, направляясь в сторону далеких звуков. В голове гудело, ветер шелестел листьями в кронах деревьев. Ни единого звука слышно не было, все заволокло туманом.

— Экон! — закричал я, испугавшись тишины. Мир вокруг меня казался мне громадным и пустым.

Я продолжал двигаться вперед. Стук у меня в голове превратился в грохот. Свет луны тускнел, пронизываемый яркими парообразными призраками, то исчезавшими в темноте, то стремительно вырывавшимися из нее снова.

«Смерть приходит как конец всему», — подумал я, вспоминая старую египетскую поговорку, о которой мне рассказывала Вифания. Смерть пришла за Луцием Лицинием, за Дионисием, как пришла в свое время за любимыми отцом и братом Марка Красса, как пришла ко всем жертвам Суллы и к жертвам врагов Суллы, как она пришла к самому Сулле и к колдуну Эвну, которых черви съели заживо. Придет она к Метробию и к Марку Крассу, к Муммию и даже к надменному Фаусту Фабию. Смерть придет и к красавцу Аполлону, как пришла к старому Зенону. В этих размышлениях я находил какой-то холодный покой. «Смерть приходит как конец всему…»

Зрение и слух отказывали мне, и, пока кромешная тьма этой ночи еще не стала абсолютной, я не останавливаясь кричал:

— Экон! Экон! — Но как он мог ответить? Ведь он был немым. По моим щекам сбегали струйки слез.

Шелест ветра стих, но в мире для меня было по-прежнему темно, потому что глаза мои были плотно зажмурены от боли. Лошадь остановилась, я пригнулся и вцепился в нее. В какой-то момент все словно перевернулось, и я оказался прямо на земле, среди опавших листьев и хвороста.

Глава двадцать вторая

Я открыл глаза, мир вокруг был мутным и бесцветным. Рассвет медлил. Деревья раскачивались и скрипели, раненая голова трещала.

Я медленно поднялся и сел, прислонившись спиной к стволу дерева. Моя лошадь стояла поблизости и водила мордой по опавшим листьям в поисках чего-нибудь съедобного. Кровь на голове запеклась, больно стучало в висках. Любое движение вызывало новый прилив боли. «Бывает и хуже» — говаривал мой отец, он не был ни непреклонным, ни стоиком, но умел достойно действовать в любых обстоятельствах.

Я, пошатываясь, встал на ноги и глубоко вздохнул. Снова и снова окликал я Экона, так громко, как позволяла мне рана. Экон не появлялся. В лесу становилось все светлее.

Пришлось ехать в Кумы без Экона. Пропала и моя главная улика — окровавленная накидка. До начала погребальных игр оставалось всего несколько часов. И все же где-то глубоко тлела слабая надежда на то, что я смогу выжать правду из тех, кому она была известна.

Лес словно сжался с наступлением рассвета. За деревьями виднелись камни, окружавшие вход в пещеру Сивиллы, и даже блестел кусочек моря. Как легко я сбился ночью с дороги! Ночь, с ее мраком, не только ограничивает поле зрения человека, но и притупляет его чувства. Да и удар по голове тоже не способствует трезвой оценке действительности.

Уже через пять минут я выехал из леса в каменный лабиринт, с опаской поглядывая по сторонам и больше боясь увидеть Экона, чем не увидеть его. То и дело я принимал какой-нибудь пень или же серую груду камней за его тело. На дороге, проходившей через Кумы, в этот ранний час еще никого не было, но над домами вставших спозаранку людей уже поднимались столбы дыма. Я подъехал к дому Иайи в дальнем конце деревни. Дым над ним не поднимался, все было тихо, и в окнах не горел свет. Я привязал лошадь и направился в обход дома.

Узкую тропинку, ту самую, по которой к нам поднималась Олимпия после нашего визита к Сивилле, я нашел быстро и пошел по ней вниз через мелкий кустарник. Местами тропа становилась едва заметной, а порой вообще пропадала. Несколько раз я ступал на качавшиеся плиты, с трудом сохраняя равновесие. Это была не та тропа, по которой прогуливаются ради удовольствия. Она больше подходила искателям приключений, у которых могли бы быть свои причины пользоваться ею.

Тропа упиралась в груду валунов у самого среза воды, между высокими отвесными каменными стенами. Волны прибоя накатывались на камни и отступали, обнажая узкую полоску пляжа из черного песка. Осмотревшись, я нигде не увидел никаких признаков пещеры, или хотя бы расселины. След соленой воды и морские жители, прицепившиеся к камням, указывали на то, что прилив здесь достигал значительно более высокой отметки. Если сейчас уровень прилива был средним, то, значит, при низкой воде во время отлива пляж был открыт, и по нему можно было пройти за валуны. По отвесным каменным стенам никакого тайного прохода не было. Передо мной был тупик.

И все же я видел, как именно по этой тропе поднялась к нам Олимпия с корзинкой в руке — пустой, если не считать ножа и нескольких корок хлеба, и подол ее столы для верховой езды был мокрым. Я видел, как она побледнела, когда Дионисий решил рассказать мне историю о том, как Красс несколько недель скрывался в морской пещере.

Я приготовился к тому, что вода могла быть холодной, и перелез через валуны на узкий пляж. Почти в тот же миг волна обдала мне ноги, окатив их до колен, и тут же откатилась, заплескавшись на уровне лодыжек. Пришлось вцепиться в камни за спиной, чтобы сохранить равновесие. Волны отступали и накатывались снова, поднимаясь каждый раз все выше, промочив меня до колен. Я двинулся вперед вброд, теперь вода была уже по пояс. По мне с силой били волны, а песок уходил из-под ног так быстро, что едва удавалось сохранять равновесие. В таком узком месте, подумалось мне, отлив может в один миг унести человека в море.

Что я надеялся найти? Чудесную пещеру, которая вот-вот разверзнется в камне по моему хотению? Здесь не было никаких тайн, ничего, кроме камня и воды. Я сделал еще один шаг. Вода словно облизывала какую-то каменную глыбу, торчавшую из пены наподобие головы черепахи, и, стекая с нее, окатывала мне лицо. Я сделал следующий шаг. Волны подкатывались мне под ребра с такой силой, что вполне могли унести на глубину. Я хватался за скалу, как лист за ветку во время урагана. Холод затруднял дыхание. И тут я различил перед собой какие-то пятна.

Я увидел черное отверстие с неровными краями в темной скале, похожее на разинутую пасть беззубого зверя.

При высокой воде прилива проникнуть в это отверстие было невозможно. Это было понятно всякому разумному человеку. Но разумный человек не полез бы по шею в холодную воду, цепляясь за скользкие камни. Мне удалось оторваться от скалы, приблизиться к расселине, зацепиться за покрытые пеной края и подтянуться на руках внутрь. Сзади на меня обрушились волны, и я оказался в ловушке, не имея возможности двинуться ни вперед, ни назад. Бушевавшие струи забивали нос соленой водой. Когда волны наконец отступили, я стал карабкаться вперед и ударился головой о низкий каменный свод. Очевидно, в этот момент и закровоточила снова рана на голове.

В глазах потемнело. Силы оставили меня, следующая волна обрушилась, как неумолимый поток. Я был уверен, что она унесет меня вместе с собой, чудом мне удалось удержаться.

Очередная волна загнала меня в глубь расселины, и я увидел над головой отверстие, в которое лился солнечный свет. Я оказался внутри пещеры.

Света было мало, но в глубине пещеры, на ложе естественного каменистого выступа, я увидел страстно слившуюся друг с другом молодую пару. В женщине, несмотря на сумрак, я сразу узнал Олимпию.

Чистые и стройные линии ее совершенного тела поразили меня, и сыщик Гордиан вознес благодарственную молитву богам, которые утешали его за перенесенные страдания. Загоревшее до бледного золота тонкое тело Олимпии хрупким назвать было нельзя из-за зрелой налитой груди и крутых бедер. Она повернулась на бок, и светлая волна волос прикрыла ее наготу.

Мужчина выпрямился во весь рост, пытаясь защитить ее, и со всей силы ударился о каменный свод. Олимпия вынырнула из-за его плеча и подала ему большой кинжал, похожий на серп, но сделала это неловко, как раз в то время, когда мужчина, ударившись, пригнулся. Она едва не отсекла ему блестящее свидетельство его мужских способностей. Юноша инстинктивно отпрянул от кинжала, снова стукнувшись головой и не сдержав ругательства. Я рассмеялся, несмотря на жалкий вид и насквозь промокшую одежду.

Молодой человек являл собой прекрасный образчик мужественности, не столь изящной, как у Аполлона. Было нечто стихийное, мощное во всем облике юного фавна. Густая каштановая шевелюра венчала словно высеченное скульптором лицо фракийского раба, ибо я уже догадался, что передо мной — Александрос.

Казалось невероятным, чтобы такая девушка, как Олимпия, с талантом и разборчивостью, могла отдаться рабу с конюшен, пусть даже и с явными умственными способностями. Тем более в эту минуту, когда он выглядел довольно тупым и неотесанным, потирая ушибленную голову и протягивая руку к Олимпии за кинжалом.

— Оставьте в покое оружие, я пришел не для того, чтобы сделать вам вред, — устало проговорил я.

Они смотрели на меня с сомнением, широко открытыми глазами. Взгляд Олимпии смягчился — только в этот момент она узнала меня. И то сказать, что у меня должен был быть за вид! Вылезший из забитого пузырившейся пеной тоннеля, обмотанный волокнами морской травы, с каплями стекавшей по лицу крови! Александрос смотрел на меня как на какое-то морское чудовище.

— Погоди, — шепнула ему Олимпия, положив руку на плечо Александросу. — Я его знаю.

— Да? Но кто он такой? — переспросил он с сильным фракийским акцентом, и в его голосе прозвучала какая-то дикая, отчаянная нота. Моя рука скользнула под тунику, где скрывался мой кинжал.

— Сыщик, — ответила Олимпия. — Из Рима. Я говорила тебе о нем.

— Значит, он наконец меня нашел. — Александрос сбросил с плеча руку Олимпии и вытянул вперед свою. Длинное лезвие сверкнуло бледной полосой солнечного света. Он отступил к задней стенке пещеры, глядя на меня как загнанный зверь.

— Именно так, Гордиан? — с подозрением посмотрела на меня Олимпия. — Вы пришли, чтобы отдать его Крассу?

— Отложите в сторону ваш кинжал, — прошептал я, крепко стиснув зубы, чтобы они не стучали. — Вы можете развести огонь? Меня пробирает холод, и я чувствую некоторую слабость.

Олимпия задержала на мне взгляд, потом, словно собравшись с мыслями, потянулась за своей одеждой. Быстро оделась. Затем шагнула ко мне и тронула рукой подол моей туники.

— Прежде всего снимите это, если вы действительно умираете от холода, а не от страха перед кинжалом. Боюсь, что огня здесь разжечь не удастся — нельзя допустить, чтобы кто-то увидел дым, — но мы можем дать вам что-нибудь теплое.

С самого начала пещера мне показалась огромной. Однако в действительности она такой не была. Она представляла собой высокую, выточенную в камне наклонную полость, и пол ее поэтому постепенно поднимался ступенчатыми каменными террасами. Когда моя дрожь отступила, Олимпия положила передо мной несколько кусков черствого хлеба с сыром и даже кое-что из деликатесов, как я понял, принесенных ею Александросу с поминального стола. Я было отказался от еды, не чувствуя голода, но, начав есть, едва смог остановиться.

Скоро я почувствовал себя лучше, хотя приступы боли в голове возникали при каждом резком движении.

— Как скоро выход из пещеры снова будет свободен от воды? Я имею в виду, настолько, чтобы не утонуть, выбираясь отсюда?

Александрос посмотрел в сторону отверстия, где вспененная вода, кажется, отступала. Уже сейчас можно пробраться по воде до выхода и выйти на тропу, не рискуя жизнью.

— Хорошо. Что бы ни случилось, я должен быть там, рядом с ареной, где предстоят погребальные игры. И во что бы то ни стало найти Экона.

— Мальчика? — переспросила Олимпия. Она, видно, не запомнила как следует его имени.

— Да, мальчика. Моего сына.

— Это немой мальчик, — объяснила она Александросу. — Я говорила тебе о нем, помнишь? Но Гордиан, что вы имеете в виду, когда говорите, что должны его найти? Где он по-вашему?

— Ночью, отправившись в Кумы, мы поехали дорогой, которой ехали с вами. На нас напали на обрыве над Авернским озером.

— Лемуры? Эти неприкаянные мертвые души? — шепотом спросил Александрос.

— Нет, хуже: живые люди. Двое, как мне показалось, но я не могу быть в этом уверен. И в этой сумятице исчез Экон. Я потом искал его, но моя голова…

Я дотронулся до раны и вздрогнул от боли. Кровь больше не сочилась.

— Иайа знает, что с этим сделать, — заметила Олимпия. — Ну, так что же Экон?

— Пропал. Я не нашел его и снова потерял сознание. А придя в себя, отправился сюда. Если он вернулся на виллу Гелины, то может пойти на погребальные игры один. Он и раньше видел поединки гладиаторов со смертельным исходом, но резню… Я должен вернуться до ее начала. Эти старики-рабы, и Аполлон… и маленький Метон…

— О чем вы говорите? — посмотрел на меня озадаченный Александрос. — Олимпия, что он имеет в виду под словом «резня»?

Она закусила губу и уныло посмотрела на меня.

— Вы ничего ему не сказали? — спросил я. Олимпия скрипнула зубами. Александроса охватила тревога.

— Что вы имеете в виду под словом «резня»? И что вы говорите о Метоне?

— Он обречен, — ответил я. — Все они обречены на смерть. Все рабы, с полей, из конюшен и из кухонь, будут публично зарезаны на потеху почтенным жителям Залива. Это политика, Александрос. И не просите меня объяснять суть политики Рима. За преступление, совершенное истинным убийцей, которого он не может найти, Красс намерен уничтожить всех рабов в своем доме.

— Сегодня?

— После окончания поединков гладиаторов. Солдаты Красса воздвигли на лугу у Лакринского озера деревянную арену. Это должно быть значительное событие, о котором думающие люди будут говорить повсюду от здешних мест до Рима, даже после того, как Красс разобьет Спартака и наконец сделает себя избранным консулом а может быть, и после этого — кто знает? Может быть, ему удастся сделаться диктатором, как его учитель Сулла.

Ошеломленный Александрос отшатнулся.

— Олимпия, ты мне ничего не сказала…

— Чем бы это помогло? Ты бы только мучился и не находил себе места…

— А может быть, он захотел бы сделать широкий жест и вернуться в Байи, чтобы встретить лично приговор Красса? — предположил я. — Поэтому вы ничего ему не сказали, Олимпия? И вместо этого привили мысль о том, что ему нужно просто отсидеться в надежном месте, пока не уедет Красс, а потом бежать, и так и не сказали бы ему ни слова о том, что вместо него были преданы смерти все рабы.

— Не вместо него, а вместе с ним! — злобно бросила Олимпия. — Неужели вы думаете, что что-нибудь изменилось бы, если бы Красс схватил Александроса? Он хочет уничтожить рабов, как вы сами только что сказали, из политических соображений, чтобы показать себя. И для Красса будет лучше, если он никогда не найдет Александроса — это позволит ему продолжать рассказывать людям историю о фракийском убийце, бежавшем к Спартаку.

— То, что вы говорите, Олимпия, может быть, верно теперь, но так ли это было сначала, когда Александрос бежал в дом Иайи? Что было бы, если бы вы тогда же отослали его к Крассу? Возник ли бы вообще тогда у Красса план отмщения за смерть Луция Лициния таким ужасным образом? Вы не чувствуете за собой вины в том, что спрятали своего любовника и обрекли всех других рабов на заклание? Стариков, женщин, детей…

— Но Александрос невиновен! Он никогда никого не убивал!

— Так говорите вы. И так, возможно, сказал вам он. Но откуда вам это знать? Что вам известно?

Она сделала шаг назад и шумно втянула в себя воздух. Любовники обменялись странными взглядами.

— Вам известно так же, как и мне, что сам факт того, виновен Александрос или нет, дела не меняет, — заговорила она. — Виновного или невиновного, Красс распял бы его, как только схватил.

— Он не сделал бы этого, если бы я мог доказать его невиновность. Если бы мне удалось раскрыть, кто именно убил Луция Лициния, и если бы я смог это доказать…

— Тогда — именно тогда! — для Красса было бы особенно важно уничтожить Александроса. И вас, разумеется, тоже.

Я покачал головой и тут же скривился от боли в ней.

— Вы говорите загадками, совсем как Сивилла.

Олимпия посмотрела на выход из пещеры, на стенках которой играли блики света, отражавшегося убывавшей водой.

— Вода достаточно отошла, — сказала она. — Нам всем пора подняться в дом и поговорить с Иайей.

Глава двадцать третья

Иайа слишком серьезно восприняла рану у меня на голове. Она отварила в воде смесь каких-то отвратительно пахнувших трав, мелко их изрезала, намазала этой массой длинный полотняный бинт и забинтовала рану. Затем дала мне выпить какое-то снадобье янтарного цвета, которое я не без содрогания поднес к губам, вспоминая Дионисия.

— Я смотрю, у вас большой опыт в применении целебных трав, — заметил я, принюхиваясь к пару, поднимавшемуся из чашки.

— Да, это так, — отозвалась она. — В результате многолетнего изучения способов приготовления красок — собирая нужные растения — я узнала очень многое об этих вещах, и не только о том, какой корень может дать, скажем, великолепный синий тон, но и какой может, например, свести бородавку.

— Или убить человека? — выпалил я.

— Возможно. Лекарство, которое вы только что приняли, вполне может убить человека. Но не в такой концентрации, в какой я дала его вам, — добавила она. — Это в основном экстракт из коры ивы, смешанный с несколькими каплями напитка, который Гомер называл вином забвения. Его изготовляют из египетского мака. Он снимет боль у вас в голове. Пейте же.

— Поэт говорит, что вино забвения мгновенно избавляет от мук. — Я посмотрел в чашку, стараясь уловить контур смерти в поднимавшейся струйке пара.

— Поэтому-то царица Египта и давала его Елене для излечения ее меланхолии.

— Гомер говорит также, что оно приносит забвение, Иайа, но я не должен забыть то, что видел и слышал.

— Количество, которое я вам дала, не усыпит вас, а лишь успокоит стук крови в висках. — Я все еще колебался. Тогда она нахмурилась и разочарованно покачала головой. — Полно, Гордиан, если бы мы хотели принести вам вред, наверное, Александрос вполне мог бы покончить с вами в морской пещере или на круче холма. Даже теперь — и для этого не требуется много воображения — мы могли бы сбросить вас с этой террасы на острые скалы, если бы это входило в наши намерения. Вас смыло бы в море, и вы исчезли бы навсегда. — Она пристально посмотрела на меня. — У меня появилось доверие к вам, Гордиан. Вначале я вам не верила, но теперь верю. Может быть, и вы поверите мне?

Я посмотрел ей в глаза. Она сидела, жестко выпрямившись, на сиденье без спинки в ярко-желтой столе. Солнце еще не поднялось выше крыши дома, и терраса оставалась в тени. Далеко внизу, под нами, волны прибоя бились о скалистый берег. Олимпия с Александросом сидели рядом, глядя на нас с Иайей с таким видом, словно мы были гладиаторами, которым предстоял поединок.

Я снова поднес чашку к губам, но опять отставил ее в сторону. Иайа вздохнула.

— Если бы вы выпили это, боль сразу же прошла бы. И вы были бы благодарны мне за это.

— Дионисию теперь тоже совсем не больно, но не думаю, чтобы он испытывал благодарность за это.

— На что вы намекаете, Гордиан?

— Вы сказали, что верите мне, Иайа. Тогда по крайней мере согласитесь с тем, что мне уже известно. В день моего посещения Сивиллы я видел, как Дионисий тайно следил за Олимпией. Думаю, что он знал об этой морской пещере и о том, кто там скрывался. Поэтому-то и настаивал на том, чтобы Красс рассказывал, как он скрывался в пещере в Испании. Я видел, как вы с Олимпией реагировали на это. Дионисий был очень близок к раскрытию вашей тайны. И на следующий же день, во время поминок, он получил яд в своей чашке. Скажите, Иайа, как я догадываюсь, это был аконит?

— Каковы были симптомы? — Она прищурила глаза.

— У него буквально горел язык, перехватило дыхание и начались судороги. Потом его стало рвать. Не выдержал и кишечник. И все это произошло очень быстро.

— Я сказала бы, что ваша догадка превосходна. Но не могу быть в этом окончательно уверена. Ни я, ни Олимпия не имеем отношения к отравлению.

— Но кто же это сделал?

— Откуда мне это знать? Я же не Сивилла…

— …а всего лишь сосуд и голос Сивиллы.

Иайа поджала губы и втянула сквозь зубы воздух. Лицо ее вытянулось.

— Иногда, Гордиан. Иногда. Или вы действительно желаете узнать тайны, стоящие за Сивиллой? Узнать их опасно для любого человека. Подумайте о безумном Пентее, растерзанном своими матерью и сестрами за противление поклонению Вакху. Некоторые тайны могут быть поняты только женщинами. Для мужчины они бесполезны, а могут быть чреваты очень большой опасностью.

— Но будет ли меньше эта опасность, если их не узнаю? Я начинаю думать, что если не вмешается кто-нибудь из богов, то вряд ли я вообще вернусь в Рим живым.

— Упрямец! — проговорила Иайа, медленно покачав головой. — Какой упрямец. Я вижу, вы не успокоитесь, пока не будете знать все.

— Это в самой моей природе, Иайа. Таким меня сделали боги.

— Да, я вижу. С чего начнем?

— С самого простого вопроса: Сивилла — это вы?

На ее лице появилось страдальческое выражение.

— Я постараюсь ответить, хотя сомневаюсь, чтобы вы меня поняли. Нет, я не Сивилла. Как не Сивилла ни одна женщина. Но среди нас есть такие, в ком Сивилла порой себя проявляет, как бог проявляет себя через Сивиллу. Мы образуем круг посвященных. Мы храним храм, поддерживаем огонь в сердцах, исследуем тайны природы, передаем друг другу ее секреты. Гелина — одна из нас. Она мне более дорога, чем вы можете себе представить, но она слишком деликатный сосуд, чтобы Сивилла выбрала непосредственно ее. На ней лежат иные обязанности. Олимпия тоже посвященная. Но она еще очень молода и неопытна, чтобы Сивилла могла говорить через нее, но скоро это время настанет. Рядом со мной есть и другие, являющиеся такими сосудами. Некоторые живут в Кумах, другие приезжают из такой дали, как Путеолы и Неаполь, и с дальнего берега Залива. Многие из них — потомки греческих семейств, обосновавшихся в этих местах еще до появления здесь римлян. Понимание таких вещей у них в крови.

— Иайа, я не могу отрицать, что встреча с Сивиллой является удивительнейшим событием независимо от того, какую форму оно принимает. Но мне хотелось бы, например, знать, что вы сожгли в огне перед тем, как привести нас в пещеру Сивиллы. Не могло ли быть так, что дым от этого как-то повлиял на мои чувства?

— Вы ошибаетесь очень ненамного, Гордиан. Действительно, некоторые травы и корни, при использовании их определенным образом, способствуют полному постижению присутствия Сивиллы. Применение этих субстанций является частью той науки, которую мы изучаем и передаем своим преемницам.

— В ходе моих путешествий я либо встречал такие травы, либо слышал о них. Офиуса, талассегл, теангелис, гелотофиллис, меса…

— Офиуса происходит из далекой Эфиопии, где ее называют змеиной травой. Говорят, что смотреть на нее опасно, так как это завораживает и вызывает явление душ умерших. Сивилла не пользуется такими отвратительными средствами. Талассегл также экзотичен и ядовит. Я слышала, что он растет только на берегах реки Инд. Товарищи Александроса называют его «морской слюдой» и считают, что он вызывает у них бред и ослепляющие видения. Теангелис я знаю хорошо. Он растет на высокогорьях Сирии, Крита и Персии. Маги называют его «посланцем богов» и пьют для предсказания будущего. Гелотофиллис растет в Бактрии, и местные жители называют его листьями смеха. Он просто вызывает интоксикацию, и не добавляет мудрости. Верьте мне, ни одного из этих снадобий вы с тем дымом не вдыхали.

— А что скажете насчет последней названной мной травы месы? Что-то вроде конопли с сильным ароматом…

— Вы выводите меня из себя, Гордиан. Долго будете еще тратить время и энергию на удовлетворение пустого любопытства?

— Ваша правда, Иайа. Тогда, может быть, вы скажете мне, почему подложили в мою постель ту уродливую статуэтку в первую же мою ночь на вилле?

Она опустила глаза.

— Это было испытание. Только посвященному дано понять его смысл.

— Ладно. Каким бы оно ни было — я его выдержал?

— Да.

— А потом вы оставили для меня еще одно послание, рекомендовавшее мне посоветоваться с Сивиллой.

— Да.

— Но почему?

— Сивилла была готова указать вам дорогу к телу Зенона.

— Значит, по расчету Сивиллы, я мог допустить, что Александроса постигла такая же судьба, как и Зенона, и что его тело поглощено озером? Действительно, я допускал такую возможность. В конце концов в конюшни вернулись две лошади. Возвратившись, я мог многое рассказать Крассу и посоветовать ему прекратить поиски Александроса.

— И почему же вы этого не сделали?

— Потому что увидел, как Дионисий следил за Олимпией, а потом и саму Олимпию, возвращавшуюся с пустой корзинкой из морской пещеры. И я понял, что Александроса спрятали где-то здесь, в Кумах. Но скажите мне, Иайа, вы привели меня к телу Зенона для того, чтобы сбить меня со следа?

— Мотивы Сивиллы не всегда понятны. Даже когда бог соглашается исполнить желания просящих у него, он далеко не всегда пользуется для этого ожидаемыми средствами. Вы могли бы решить, что Александрос мертв, и исходить из допущения. Вместо этого вы сидите здесь, в одном доме с Александросом. Кто возьмется сказать, что Сивилла желала не этого, хотя подобного и трудно было бы ожидать?

— Значит, вы знали о судьбе Зенона и где его можно было увидеть. А Олимпия знала это?

— Да.

— И все же Олимпия, как мне показалось, была искренне потрясена зрелищем обнаруженных нами останков Зенона.

— Олимпия знала о том, что произошло с Зеноном, но не видела его тела, как, впрочем, и я. И мне вовсе не хотелось его увидеть. Поэтому я хотела, чтобы вы побывали на Авернском озере без нее. Вместо этого она отправилась туда с вами и в ужасе швырнула его останки в яму. У меня нет никакого сомнения в том, что и это было волей бога.

— Я полагаю, что волей бога было и то, что Александрос в ночь убийства пришел не куда-нибудь, а именно к двери вашего дома?

— Возможно, стоит спросить об этом у самого Александроса, — предложила Иайа, уголком глаз взглянув на юного фракийца. — Расскажи Гордиану, что произошло в ночь убийства твоего хозяина.

Александрос покраснел, то ли от того, что не привык разговаривать с посторонними, то ли от воспоминаний той ночи. Олимпия придвинулась к нему ближе и положила руку на его предплечье. Меня поразило то, как свободно она проявляла свою любовь к рабу в присутствии римского гражданина. В морской пещере я застал их врасплох в самом пылу соития, и она не проявила ни малейшей неловкости, только страх и удивление отразились в ее глазах. Еще больше я был поражен той нескрываемой нежностью, которую она проявляла к Александросу на моих с Иайей глазах. Меня изумляла ее преданность и одновременно мучило сознание бесперспективности этих отношений. К чему могла привести такая безоглядная любовь, кроме несчастья и страданий?

— В ту ночь, — заговорил Александрос, чей сильный фракийский акцент несколько смягчался напряженностью рассказа, — мы узнали, что сюда ехал Красс. Я никогда раньше его не видел, так как был новичком в доме, но, разумеется, много о нем слышал. Старый Зенон говорил мне, что этот его приезд был неожиданным, хозяин не был к нему подготовлен и очень нервничал.

— Тебе известно, чем был расстроен Луций?

— Было что-то не в порядке со счетами. В чем именно было дело, я так и не понял.

— Даже несмотря на то, что иногда помогал Зенону в работе?

— Я могу складывать суммы и делать нужные отметки, но редко знал, что именно складывал. Но Зенон-то знал или по крайней мере думал, что знал. Он говорил, что хозяин занимался какими-то секретными сделками, чем-то очень плохим, что хозяин проводил какие-то махинации за спиной Красса и что Красс очень рассердится. В тот день, после полудня, мы втроем работали в библиотеке, просматривая все счета. Потом хозяин отослал меня. Как мне показалось, он хотел сказать Зенону что-то такое, чего я не должен был слышать. Позднее он отослал и Зенона. В конюшне я спросил Зенона, что происходило, но он лишь молча раздумывал над чем-то и ничего мне не сказал. Стало темнеть. Я поел и стал помогать другим конюхам. А потом пошел спать.

— В конюшнях?

— Да.

— Ты обычно спал там?

— Александрос обычно спал в моей комнате, — сказала Олимпия, — рядом с комнатой Иайи, в доме. Но в ту ночь мы с Иайей были в Кумах.

— Понятно. Продолжай, Александрос. Значит, ты спал в конюшне.

— Да, а потом меня разбудил Зенон. В руке у него был фонарь. Мне не хотелось вставать, и я сказал ему, что еще рано. Он сказал, что приехал какой-то человек, привязал лошадь у входной двери и вошел в дом, к хозяину. Сказал, что оба они сидят в библиотеке и тихо разговаривают за плотно закрытой дверью.

— Вот как? И кто же был этот посетитель?

— Он стоял около книжных полок, спиной к двери, и просматривал некоторые свитки. Зенон его фактически не видел, но заметил, что он был в доспехах, а свою накидку бросил на одно из кресел.

— Накидка? — переспросил я.

— Да, простая темная накидка, с эмблемой на углу одной полы — это был какой-то знак, приколотый к материи, как брошь. Зенон видел ее много раз и раньше. Он сказал, что узнал эмблему.

— Да?

— Это была эмблема Красса.

— Нет, — возразил я, резко покачав головой, чем вызвал такой сильный приступ боли, что мне пришлось взять чашку с настоем ивовой коры, сдобренным вином забвения, и выпить его до дна. — Нет. Это лишено всякого смысла.

— И тем не менее, — настаивал Александрос, — Зенон сказал, что в библиотеке с хозяином был Красс и что лицо хозяина было бело, как тога сенатора. Я сказал ему, что мы ничего не можем сделать. Если хозяин во что-то влип, то это были его проблемы. Но Зенон решил, что мы должны пойти к двери в библиотеку и подслушать, что там происходит. Я сказал ему, что он сошел с ума, и повернулся на другой бок, чтобы снова уснуть. Но он не оставлял меня в покое, пока я не встал с соломы, не накинул плащ и не вышел вместе с ним на внутренний двор.

Была ясная, но очень ветреная ночь. Над головой с шумом раскачивались деревья, как громадные призраки, качавшие головами и словно шептавшие: «Нет, нет!» Тогда я понял, что происходит что-то скверное. Зенон подбежал к двери и открыл ее. Я последовал за ним. Все случилось так быстро, что подробности мне было трудно запомнить. Мы были в небольшом коридоре, что вел в атриум. Внезапно Зенон отступил назад, едва не сбив меня с ног. Через его плечо я увидел какого-то человека в доспехах, стоявшего на коленях с фонарем в руке рядом с телом хозяина, голова которого была пробита и сильно кровоточила.

— И этим человеком был Марк Красс? — не веря себе, спросил я.

— Я видел его лицо всего один момент. В свете фонаря по стенам ходили какие-то странные тени, а сам он оставался скрытым во мраке. Даже если бы я его ясно видел, узнать его было бы трудно. Я же говорил вам, что никогда не видел Красса. Что я хорошо видел, так это хозяина, вернее, его безжизненное тело и разбитое, кровоточившее лицо. Человек поставил на пол фонарь, поднялся на ноги, и перед нами блеснул сталью в свете фонаря его меч. Он заговорил тихим голосом, в котором не было ни испуга, ни злобы, но холодным, просто ледяным. Он обвинил в убийстве хозяина нас: «Вы заплатите за это! — говорил он. — Я полюбуюсь вами обоими, пригвожденными к деревьям!»

Зенон обхватил меня и поволок за дверь, через внутренний двор, в конюшню.

— Лошадей! — твердил он. — Бежать! Бежать! — Я вывел лошадей, мы вскочили на них и выехали за ворота прежде, чем мог опомниться этот человек. Зенон скакал как безумный.

— Куда нам ехать? — спрашивал он, тряся головой и плача. — Куда ехать? Бедный хозяин умер, и в этом обвинят нас!

Я подумал об Олимпии и вспомнил дом Иайи в Кумах. До того я был здесь раза два с какими-то поручениями и подумал, что смогу найти дорогу сюда в темноте, но это оказалось не так легко.

— Да, я и сам в этом убедился, — вставил я.

— Мы ехали слишком быстро, а ветер все крепчал, так что не могли слышать друг друга. К тому же сгущался туман. Зеноном овладела безумная паника. Потом мы повернули не там, где надо, и оказались на выступе скалы над Авернским озером. Моя лошадь, которую я хорошо понимал, вовремя остановилась, правда, так неожиданно, что я едва не перелетел через ее голову. Но Зенон редко ездил на лошади. Когда его кобыла попыталась остановиться, он, должно быть, пришпорил ее, и она сбросила его вниз. На моих глазах он исчез в поглотившем его густом тумане. В наступившей тишине я услышал слабый, далекий всплеск, как бывает при падении человека в воду на илистом мелководье.

Потом до меня донесся его пронзительный крик. Долгий, ужасный вопль из мрачной бездны. И снова все стихло.

Я пытался в темноте найти дорогу вниз, на берег озера, но окончательно запутался среди деревьев в густом тумане. Я громко звал его, но он не откликался, и не было слышно даже ни одного стона. Я сказал что-то не так?

— Почему ты спрашиваешь?

— У вас такое выражение лица, Гордиан, словно вы побывали там сами.

— Я просто вспоминаю сегодняшнюю ночь… Меня охватил страх при мысли об Эконе. Продолжай. Что было дальше?

— Я наконец разыскал дорогу в Кумы. Не разбудив рабов, я вошел в дом и рассказал обо всем Олимпии. Мысль спрятать меня в пещере принадлежала Иайе. Кумы — маленькое поселение, и все у всех на виду. Но вы нас нашли даже в пещере.

— Первым вас нашел Дионисий. И вы должны быть благодарны богам за то, что он не сказал об этом Крассу. А может быть, и кому-то еще. — Я искоса посмотрел на Иайу.

— Опять ваши намеки! — Иайа вцепилась в подлокотники своего кресла.

— Поверьте, Иайа, у меня есть и глаза, и нос. Этот дом полон редких корней и трав, среди них есть и аконит. В тот день, когда мы беседовали с Сивиллой, я увидел банку с ним в комнате, в которой вы составляете ваши краски. И представил себе, что у вас вполне могли быть также и рвотный корень, и белена, и лютик ядовитый…

— Кое-что из этого у меня, действительно, есть, но не для того, чтобы убивать людей! Вещества, которые могут убить, могут и лечить болезни, если использовать их со знанием дела. Вы настаиваете на том, чтобы я поклялась, Гордиан? Я клянусь вам святостью гробницы Сивиллы, богом, вещающим ее губами, в том, что никто из присутствующих в этом доме не совершил убийства Дионисия!

В клятвенном порыве она привстала. А когда снова медленно опустилась в кресло, на террасе стало особенно тихо. Даже доносившийся снизу шум волн звучал как-то приглушенно. Солнце наконец поднялось над крышей дома, окрасив стену террасы полосами желтого света. Одинокое облако ненадолго закрыло солнце, и все опять погрузилось в тень, потом оно уплыло, и в лицо мне снова ударило солнце, отраженное ослепительно белыми камнями. Голова у меня больше не болела, и во всем теле чувствовалась теперь приятная легкость.

— Очень хорошо. Договорились. Вы не убивали Дионисия. Но кто же это сделал, хотел бы я знать?

— А вы как думаете? Тот же, кто убил и Луция Лициния. Красс, — сказала Иайа.

— Но почему?

— Этого я сказать не могу, но теперь думаю, что вам, Гордиан, пора сказать мне о том, что знаете вы. Например, вчера вы заставили раба Аполлона нырять с причала, что ниже дома Гелины. Как я понимаю, вы сделали какое-то потрясающее открытие.

— Кто вам об этом сказал? Метон?

— Возможно.

— Пожалуйста, без тайн, Иайа.

— Прекрасно. Да, мне об этом сказал Метон. Поразительно, но мы с вами, Гордиан, пришли к одним и тем же выводам.

— О том, что Луций продавал оружие восставшим рабам, получая в обмен на него награбленные золото и драгоценности?

— Именно так. Я думаю, что о таком скандальном деле мог заподозрить и Дионисий. Поэтому-то он и не стал раскрывать место, где прятался Александрос — понимая, что есть еще более важная тайна, которую следует раскрыть в первую очередь. Метон сказал мне также, что вы нашли в комнате Дионисия некоторые документы — обвинительные материалы, касающиеся преступных планов Луция.

— Возможно. Дело в том, что сам Красс не мог их полностью расшифровать.

— О, может ли это быть?

— Надо же когда-то сказать то, о чем всегда молчат? Да, Красс сам был замешан в этом предприятии!

— Красс, тайно снабжающий оружием Спартака? Это невозможно!

— Возможно, и еще как, для такого алчного человека, как Марк Красс. Он очень тщеславный, что рассчитывал возглавить поход против рабов, воображая себя блестящим стратегом, что его победе не помешает даже то, что он сам вооружает врага римским оружием!

— Значит, вы считаете, что он отравил Дионисия потому, что философ был близок к тому, чтобы его разоблачить?

— Возможно. Но более вероятно, что Дионисий намеревался заняться шантажом, тонким шантажом, домогаясь всего лишь содержания и места в свите Красса. Но такие люди, как Красс, не церемонятся с подчиненными, владеющими их тайной. Дионисий был слишком глуп, чтобы понять, что использование этой осведомленности не могло принести ему выгоды. Поэтому следовало держать эти тайны при себе, тогда он мог бы остаться в живых.

— Но почему Красс убил Луция?

Иайа посмотрела вниз, на свои ноги, к пальцам которых подбиралось тепло солнечного пятна на полу.

— Кто его знает? Красс тайно приехал той ночью для обсуждения их общих дел. Возможно, Луций начал пренебрегать выполнением задач, поставленных перед ним Крассом, угрожая тем самым разоблачением им обоим. Все выглядело так, что Луций запаниковал. Возможно, Красс обнаружил, что тот его обманывал. Как бы там ни было, но Красс хватил Луция статуэткой по голове и убил его, а затем ухитрился обратить даже этот момент безумия в свою пользу, создав видимость того, что преступление совершил какой-то сторонник Спартака.

Некоторое время я молча смотрел на то, как от горизонта к берегу бесконечной чередой катились волны.

— Высшая степень лицемерия! — покачал я головой. — Это слишком чудовищно, чтобы в это можно было поверить. Но в таком случае, почему Красс послал за мной?

— По настоянию Гелины и Муммия. Ему было бы трудно отказать в проведении беспристрастного расследования смерти столь близкого родственника.

— А как Дионисию удалось получить эти документы?

— Нам вряд ли удастся это узнать, объяснения из уст самого Дионисия мы уже никогда не получим.

— Как я вижу, вы не вполне удовлетворены, — заметила Иайа, глядя на мое лицо.

— Удовлетворен? Я больше чем неудовлетворен. Стоило мне и моему сыну подвергаться опасности ради того, чтобы участвовать в таком подлом обмане. Красс решает все свои проблемы с помощью серебра? Почему бы нет! Если такие люди, как я, сделают все за столько-то монет. Он с таким же успехом мог бы просто послать мне деньги в Рим.

— Я надеялась, — продолжала Иайа, — что вы будете удовлетворены моим объяснением событий. Однако существуют некоторые другие обстоятельства, о которых вам ничего не известно. Они могут пролить свет на ход мыслей Красса. Это такие деликатные вещи, такие сугубо личные, что я даже колеблюсь, можно ли их с вами обсуждать. Но я думаю, что Гелина меня поймет. Вам, конечно, известно, что они с Луцием были бездетны.

— Да.

— И все же Гелина очень хотела ребенка. Она думала, что дело, возможно, в ней, и обратилась ко мне за помощью. Я сделала все, что было в пределах моих познаний, но все было тщетно. Думая, что виновником этого был Луций, я приготовляла лекарства, которые Гелина тайно давала ему с пищей. Это оказалось бесполезным. Вместо этого Приап в конце концов вообще полностью лишил Луция своей благосклонности, сделав его таким же бессильным в этой сфере. Только представьте себе — быть в полной зависимости от Красса, призванный льстить его величию. Тайно вынашивающий смехотворные планы вырваться из-под его власти — чего Красс никогда не допустил бы, потому что иметь брата у своей ноги для чего-то было тому необходимо.

Но Гелина по-прежнему хотела ребенка. Она не мыслила себя без него. Вы видели Гелину и понимаете, что ее трудно назвать слишком требовательной или властной. Во многих отношениях она гораздо более сдержанна и покладиста, чем подобает женщине с ее положением. Но в этом она упорно стремилась к своей цели. И поэтому, несмотря на все мои возражения, но с полного согласия мужа, она попросила Красса сделать ей ребенка.

— Когда это было?

— Во время последнего приезда Красса, весной.

— Почему Луций согласился на это?

— Но разве многие мужья втайне не позволяют наставлять себе рога лишь потому, что их возражения только увеличили бы унижение и позор? Кроме того, Луцию было свойственно подчас делать выбор, который мог ему повредить. И Гелина воззвала к его фамильной гордости — как-никак, а Красс по крайней мере дал бы им наследника, в жилах которого текла бы кровь Лициниев.

Но ребенка не получилось. Единственным результатом этой затеи была холодность, возникшая между Луцием и Гелиной. Она, разумеется, совершила ошибку. Если бы она сблизилась с любым мужчиной, кроме Красса, Луций мог бы принять это как ущемление своего достоинства. Но пригласить своего всемогущего родственника в постель собственной жены и просить Красса принести ребенка в дом, где он уже и так господствует, — такого унижения его душа не стерпела.

Таким образом теперь вы понимаете, что было и нечто большее чем финансовый обман и мошенничество. Между братьями могла вспыхнуть искра, приведшая к убийству. Красс холоден и жесток, а позор терзал Луция, как терновый венец. Кто знает, какие слова произнесли они в ту ночь друг другу в библиотеке? А когда наступило утро, то одного из них нашли мертвым.

— И теперь умрут все рабы Луция. Римская справедливость! — Я устремил взор к небу.

— Нет! — вскочил на ноги Александрос. — Мы должны что-то сделать.

— Мы ничего не можем сделать, — прошептала Олимпия, протянув к нему руки. Он отшатнулся.

— Возможно… — я покосился на ярко освещенную солнцем кромку черепичной крыши, и это напомнило мне о том, что время летело. Возможно, что игры уже начались. — Если бы я смог провести напрямую очную ставку с Крассом, в присутствии Гелины… Если бы Александрос мог его увидеть и опознать…

— Нет! — вмешалась Олимпия. — Александрос не может уйти из Кум.

— Если бы у нас была по крайней мере та накидка — окровавленная накидка, с которой Красс сорвал свою эмблему перед тем, как бросить ее с дороги в обрыв! Если бы я не оставил ее в руках убийц сегодня ночью! О, Экон!

В этот момент появилась злополучная накидка, из темных теней чрева дома на ярко освещенную солнцем террасу на вытянутых вперед руках самого Экона. Он улыбался и моргал, стряхивая с ресниц последние остатки сна.

Глава двадцать четвертая

— Я думала, что вы знаете, — растерялась Иайа, — Олимпия вам рассказала…

Иайа забыла, что Олимпия с Александросом уже спали в морской пещере, когда в ее дверь постучался полуживой Экон. И я ничего не знал о том, что в то время, как мы разговаривали и принимали решение на террасе, Экон крепко спал в том же доме, не выпуская из рук окровавленной накидки, спасенной им от рук ночных убийц.

— Мне очень неловко, Гордиан. Я сидела здесь, пытаясь произвести на вас впечатление своими выводами, когда прежде всего мне следовало сказать вам о том, что для вас было важнее всего — ваш сын в здравии и безопасности спит под крышей моего дома!

— Главное — что он здесь, — успокоил я ее, глотнув воздух, чтобы смягчить ставший внезапно хриплым голос. Сквозь выступившие слезы сияющее испачканное лицо Экона казалось мне размытым. Я крепко сжал его в объятиях и тут же отпустил, стараясь совладать с собой.

— Он пришел ко мне ночью перепуганный и изнемогший, но целый и невредимый, — продолжала Иайа. — Он настойчиво пытался что-то мне сказать, но я не понимала его знаков. Потом я дала ему успокоительного питья. Тогда он жестами показал, что ему нужны вощеная дощечка для письма и стило. Я пошла за ними, а когда вернулась обратно, он уже крепко спал. Два раба перенесли его на кровать. Мальчик проспал всю ночь мертвецким сном.

Экон не спускал с меня глаз. Он осторожно дотронулся до повязки на моей голове.

— Это? Пустяки. Небольшая шишка в напоминание мне о том, что следует быть более осторожным, разъезжая верхом между деревьями.

С его губ внезапно исчезла улыбка. Он отвел глаза в глубоком волнении. Я догадался о том, что его мучило: он не смог предупредить меня о приближении ночных убийц, не смог меня спасти и, вместо того чтобы прийти ко мне на помощь в лесу, против своей воли заснул.

— Я и сам заснул, — шепнул я ему. Он уныло покачал головой, сердясь не на меня, а на себя самого. По его лицу прошла гримаса досады, а глаза наполнились слезами. И я понял его так ясно, как если бы он сам произнес эти слова: «Если бы только я мог говорить, как другие, я бы крикнул, предупредил тебя на краю обрыва. А потом смог бы сказать Иайе, что ты ранен и остался один в лесу. И мог бы сказать все, что нужно, сейчас, в эту минуту!»

Я обнял сына, чтобы закрыть его слезы от чужих глаз. Не в силах унять дрожь, он прижался ко мне. Экон, повернув голову к окну и глядя на пустынное море, успокоился после пережитого волнения. Накидка — самое важное доказательство для обличения убийцы — снова была в моих руках!

— Это ничего не меняет, — возразила Олимпия. — Скажите ему, Иайа.

— Я не уверена… — Иайа покосилась на меня, кусая губы.

— Можно ли как-то остановить задуманное Крассом убийство рабов? — Александрос шагнул вперед.

— Может быть, — отвечал я, пытаясь собраться с мыслями. — Может быть…

— Я не оставался бы в пещере все это время, если бы знал о том, что происходило, — сказал Александрос. — Ты не должна была обманывать меня, Олимпия, даже ради спасения моей жизни.

Олимпия переводила взгляд с его лица на мое, сначала с выражением отчаяния, а потом с трезвой решимостью в глазах.

— Ты не уйдешь от меня один, — тихо отчеканила она. — Я поеду с тобой. Что бы ни случилось, я должна быть там.

Александрос сделал движение, чтобы ее обнять, но она уклонилась.

— И если мы решили, то должны поспешить, — добавила она. — Солнце поднимается, игры могут начаться в любую минуту.

Приведший наших лошадей раб посмотрел на меня как-то странно, смущенный повязкой у меня на голове. Увидев же Александроса, забыл закрыть разинутый рот. Значит, Олимпии с Иайей удалось скрыть все даже от собственных рабов. Но Иайа не позаботилась о том, чтобы предупредить раба, и мне стало ясно, что скоро весь Залив будет знать, что среди них находится беглый фракиец.

— Иайа, вы готовы? — спросила Олимпия.

— Старость не радость, — заметила Иайа. — Я пойду пешком на виллу и буду ждать там вестей. Вы уверены в себе, Гордиан? Бросить такой вызов Крассу… Дернуть льва за ухо в его собственном логове?..

— Думаю, что у меня нет выбора, Иайа. Таким уж сделали меня боги.

— Да, боги наделяют нас способностями, просим мы этого у них или нет, а потом не оставляют нам иного выбора, как воспользоваться ими. У нас есть основания обвинять богов во многом. Но я думаю, вы понимаете, что не боги сделали вашего сына немым, — понизила она голос.

Озадаченно сдвинув брови, я уставился на Иайу.

— Этой ночью я несколько раз смотрела на него, чтобы убедиться в том, что он спокойно спал. И слышала, как он вас звал.

— Как? Звал меня? Произносил слова?

— Да, и так же четко, как сейчас я говорю это вам, — говорила она. — Он говорил: «Папа, папа».

Я выпрямился в седле и посмотрел сверху на Иайу, совершенно сбитый с толку. У нее не было причин обманывать меня. Обернувшись, я взглянул на Экона, ответившего мне унылым взглядом.

— Чего мы ждем? — заторопила Олимпия. Приняв решение, она была готова действовать. Александроса, видимо, одолевали сомнения, но потом его лицо приняло выражение такой решимости, которой мог бы позавидовать любой стоик.

Помахав остававшейся Иайе, мы вчетвером тронулись в путь.

Из густого Авернского леса мы поднялись на высокий, обдуваемый ветром гребень горы, господствующий над Лакринским озером и лагерем Красса. По всей долине стояли большие султаны дыма от печей. Люди, должно быть, были заняты едой. Сквозь эту дымку я видел большой амфитеатр деревянной арены, заполненный зрителями. Лица на таком расстоянии были неразличимы, и только пестрели яркие одежды, которые люди надели ради праздника и прекрасной погоды, выдавшейся в этот свежий осенний день. Я слышал стук мечей о щиты. Смутный общий шум толпы разрастался до раскатистого гула, вероятно, доносившегося через залив до Путеол.

— Должно быть, поединки гладиаторов еще не закончились, — заметил я, прищуриваясь, чтобы лучше рассмотреть происходившее на круглом пятне арены.

— У Александроса острые глаза, — заметила Олимпия. — Что ты там видишь?

— Да, гладиаторы, — подтвердил он, защищаясь рукой от солнца. — Очевидно, уже прошло несколько боев, я вижу на песке лужи крови. А сейчас одновременно дерутся три пары. Три фракийца против троих галлов.

— Почему ты так думаешь? — спросила Олимпия.

— Это видно по их оружию. У галлов длинные выгнутые щиты и короткие мечи, металлические ожерелья на шеях и плюмажи на шлемах. Фракийцы сражаются с круглыми щитами, длинными кривыми саблями, в круглых шлемах без козырька.

— Спартак — фракиец, — заметил я. — И Красс, несомненно, выбрал фракийцев, чтобы толпа могла излить на них свой гнев. И если они будут терпеть поражение, то ждать милосердия от зрителей им не придется.

— Вот упал один галл! — сказал Александрос.

— Да, вижу, — сощурился я.

— Он отбросил в сторону свой меч и теперь поднимает указательный палец, прося пощады. Должно быть, он сражался храбро, зрители приветствуют его. Видите, как они размахивают платками? — Арена была похожа на сосуд, полный трепетавших голубей — это толпа энергично размахивала белыми платками. Фракиец помог галлу подняться на ноги, и они вместе направились к выходу.

— А теперь падает фракиец! Видите, он ранен в ногу. Как хлещет из раны кровь! Он вонзает свой кинжал в песок и поднимает палец. — Со стороны арены донеслись свист и шиканье, исполненные такой ненависти и кровожадности, что волосы у меня встали дыбом. Толпа не размахивала платками, а потрясала в воздухе сжатыми кулаками. Поверженный фракиец откинулся на локти, открывая обнаженную грудь. Галл опустился на одно колено, взялся обеими руками за свой короткий меч и погрузил его в сердце фракийцу.

Олимпия отвернулась. Экон продолжал смотреть как загипнотизированный. Лицо Александроса горело, выражение жесткой решимости, с которым он выехал из Кум, казалось, охватило все его существо.

Торжествующий галл обходил по кругу арену с высоко поднятым в воздух мечом, под одобрительные возгласы толпы, а тело его противника в это время тащили к выходу, оставляя на песке длинный кровавый след.

Последний фракиец внезапно сорвался с места и стал убегать от своего соперника. Толпа злобно смеялась, глумясь над несчастным. Галл устремился за ним, но фракиец далеко оторвался от него, не желая драться. Публика в амфитеатре заволновалась, и не меньше дюжины зрителей бросились на арену, некоторые с плетками в руках, другие с длинными раскаленными докрасна железными прутьями, концы которых дымились. Они тыкали ими в тело фракийца, обжигая ему руки и ноги, заставляя его дергаться и корчиться от боли. Его хлестали плетками, подгоняя обратно к сопернику.

— Эти люди сошли с ума, все до одного. Мы ничего не сможем сделать! — Олимпия вцепилась в обнаженную руку Александроса, вонзив в нее ногти.

Александрос смотрел на это отвратительное зрелище, крепко стиснув зубы.

На арене фракиец наконец решил продолжать бой, ринувшись на галла с пронзительным, безумным криком, перекрывшим гул толпы. Это застало галла врасплох, и он стал отступать, спотыкаясь и падая на спину, поднимаясь лишь для того, чтобы прикрыться щитом, но фракиец был неумолим и под громкий стук щитов наносил один за другим удары своим выгнутым кинжалом. Галл был изранен. Он отшвырнул в сторону свой меч и как безумный размахивал в воздухе рукой с поднятым пальцем, прося пощады.

В воздух взлетели и белые платки, и сжатые кулаки. Последних становилось все больше, и толпа уже скандировала: «Убей его! Убей его! Убей его!»

Вместо этого фракиец также отбросил кинжал и меч. И тогда зрители снова набросились на него со своими плетками и железными прутьями. Они хлестали его и били железом со всех сторон, заставляя отплясывать какой-то страшный судорожный танец. Наконец он схватил с земли свой кинжал. Они толкали его к галлу, истекавшему кровью от ран на руках. Галл перекатился на живот. Фракиец упал на колени и несколько раз вонзил кинжал ему в спину под напоминавший пение крик толпы: «Убей его! Убей его! Убей его!»

Фракиец встал на ноги и поднял в воздух свой окровавленный кинжал. Он двинулся по арене, изображая какую-то странную пародию на круг почета, комично поднимая колени и словно катая голову по своим плечам, что очень смешило публику. Бушевал целый хор свиста, шиканья, улюлюканья и раскатистого хохота, которому вторило эхо арены. Зрители опять пустились за фракийцем с плетками и прутьями, но он, казалось, не чувствовал боли и лишь нехотя позволял им оттеснять себя к выходу и из поля зрения наших глаз.

— Ты еще не насмотрелся, Александрос? — хрипло прошептала Олимпия. — Эти люди разорвут тебя на части прежде, чем ты успеешь произнести хоть слово! Красс дает им как раз то, чего они хотят… ты ничего не можешь сделать — ни ты, ни Гордиан и никто другой, — чтобы это остановить. Едем обратно, в Кумы!

Я видел огонь в его глазах. И ругал себя за свою самонадеянность. Зачем вести его к Крассу, если это может кончиться лишь еще одной бессмысленной смертью? Что я был за идиот, воображая, что доказательство его собственной вины могло бы вызвать угрызения совести у Красса или что простая истина могла бы склонить его к отказу от кровавого развлечения, которого так жаждала толпа? Я был готов отослать Александроса с Олимпией обратно, в морскую пещеру, когда от арены донеслись звуки труб.

Раскрылись ворота под амфитеатром. Еле волоча ноги, арену заполнили рабы. В руках у них были какие-то деревянные предметы.

— Что это такое? — спросил я. — Что у них в руках?

— Это тренировочные мечи, — прошептал в ответ Александрос. — Короткие деревянные мечи, вроде гладиаторских. Учебное оружие. Игрушки.

Толпа затихла. Не было больше ни шиканья, ни свиста. Люди смотрели во все глаза с настороженным любопытством, недоумевая, почему перед ними устроили парад такого жалкого сброда, и пытаясь понять, что еще за зрелище приготовил для них Красс. В укрытии за восточной частью сооружения, где их не могла видеть публика, был собран отряд солдат. Их доспехи сверкали в лучах солнца. Среди них я увидел и трубачей, и знаменосцев. Они начинали строиться в шеренги, готовясь к выходу на арену. Я понял, в чем было дело, и сердце у меня болезненно сжалось.

— Маленький Метон, — прошептал я. — Маленький Метон с игрушечным мечом для самозащиты…

Мои глаза встретились с глазами Александроса.

— Мы приехали слишком поздно, — проговорил я. — Пока мы выедем на дорогу, а по ней спустимся в долину… — безнадежно покачал я головой. — Это займет слишком много времени.

Он закусил губу.

— Тогда — прямо вниз, по склону?

— Склон слишком крутой, — запротестовала Олимпия. — Лошади сорвутся и сломают себе шею! — Но Александрос и я уже взяли барьер и мчались вниз по крутому склону, а следом за нами спускался охваченный волнением Экон.

Я изо всех сил старался удержаться в седле. Перелетая через какой-то выступ, моя лошадь споткнулась передними и заскользила по склону, молотя задними ногами пропаханную землю. Она мотала головой и жалобно ржала.

За нами оставались вырванные с корнем кусты и обрушивались лавины щебня и песка. Внезапно на моем пути показался наполовину ушедший в землю валун. Мы неминуемо должны были разбиться на куски от столкновения с камнем, стремительно приближаясь к нему все ближе и ближе, и тогда моя лошадь сделала громадный прыжок и перелетела через него.

Лошадь больше не скользила, ей не оставалось другого выбора, как пуститься на полной скорости в галоп по крутому склону холма. Я прижался к ней, вцепившись в ее шею, и впился пятками в бока. Казалось, весь мир летел в преисподнюю. Хоть сколько-нибудь контролировать равновесие не было никакой возможности. Я зажмурился, как только мог крепко обхватив шею животного, и мчался, объятый слепым страхом.

Вдруг круча стала постепенно переходить в плавную кривую, и земля понемногу снова стала плоской. Мы по инерции мчались с прежней скоростью, но уже имея возможность управлять движением. Нормализовался и окружающий мир. Небо снова стало небом, а земля землей. Прищурив глаза от ветра и овладевая поводом, я начал сдерживать лошадь, втайне опасаясь, что она может сбросить меня от возбуждения после такого головокружительного спуска. Лошадь снова замотала головой и тихонько заржала, этот звук показался мне похожим на смех. Она подчинилась моей руке и перешла на шаг, потряхивая гривой, чтобы сбросить с нее клочья превратившегося в пену пота.

Александрос был далеко впереди. Я обернулся, перехватил взгляд следовавшего за мной Экона и погнал лошадь быстрее в сторону арены.

Мы скакали между солдатскими палатками. При нашем появлении они повскакивали с мест, угрожающе сжав кулаки. Проехали мимо их костров, над которыми виднелись котлы их походной кухни. В огонь костров летела пыль из-под копыт наших лошадей, и повара кричали нам вдогонку ругательства.

Александрос ждал меня снаружи арены со смущенным и неуверенным видом. Я махнул рукой в северном направлении, где увидел красный балдахин и флаги, украшавшие личную ложу Красса. Мы галопом понеслись туда. Взмахом руки я дал понять отставшему Экону, чтобы он следовал за нами.

Снаружи вокруг арены почти никого не было, если не считать нескольких завсегдатаев подобных зрелищ, вышедших на вольный воздух. Несколько входов открывали ступени, которые вели наверх, к рядам амфитеатра, но я махнул Александросу, давая понять, что нужно было ехать до того входа, откуда ступени вели прямо к ложе Красса. В самой северной части круглой стены мы увидели вход размерами меньше других, обставленный флагами с золотой эмблемой Красса. Александрос придержал свою лошадь и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. Он спрыгнул с лошади, а я проехал еще несколько шагов и как мог внимательно оглядел все еще строившихся за восточной частью стены солдат.

Я вернулся к Александросу. Над нами, у верхней кромки арены, я заметил какое-то движение. Взглянув наверх, мельком увидел чье-то тут же исчезнувшее лицо.

Я спешился и едва не упал на колени. Во время нашего сумасшедшего спуска и скачки через лагерь я не чувствовал ни боли, ни головокружения, но едва мои ноги коснулись земли, колени подломились, и в висках застучала кровь. Пошатываясь, я прислонился к лошади. Александрос, уже поднимавшийся по ступеням, обернулся и подбежал ко мне. Я дотронулся до лба, потрогал повязку и ощутил теплую влагу. Рана снова стала кровоточить.

Откуда-то сзади, между глухими ударами барабана, у меня в голове, как мне показалось, я услышал детский голос: «Папа! Папа!»

— Вы в порядке?

— Немного кружится голова. И подташнивает…

И снова я услышал какой-то незнакомый голос: «Папа! Папа!» — громче и ближе, чем в первый раз. Я обернулся, думая, что это мне снится, но увидел торопившегося к нам Экона, указывавшего в небо.

— Там! — кричал он, перекрывая стук подков своей лошади. — Там какой-то человек! И копье! Берегись!

Я снова посмотрел через плечо наверх. То же самое сделал и Александрос. Мгновением позже он навалился на меня, увлекая на землю. Я подивился его силе, поморщившись при ударе от боли, прошедшей словно молния через мою голову, и смутно увидел над нами человека с копьем, перегнувшегося через стену арены. В следующий момент копье стремительно полетело вниз, со свистом разрезая воздух, и впилось в землю на расстоянии ширины ладони от моей лошади. Не повали Александрос меня вовремя на землю, копье вонзилось бы мне в затылок и вышло где-нибудь ниже пупка.

Меня вырвало. Желчь оставила горький вкус во рту и пятно на тунике. После этого я почувствовал себя несколько лучше. Александрос ловко подхватил меня под мышку с одной стороны, Экон с другой, и они вместе поставили меня на ноги.

— Экон! — прошептал я. — Но как это случилось?

Он смотрел на меня, не отвечая на вопрос. Его показавшиеся мне стеклянными глаза горели лихорадочным блеском. Или все это было плодом моего воображения?

Они потащили меня вверх по ступеням. Мы добрались до первой площадки, повернули, поднялись на вторую, повернули еще раз и оказались на третьей, покрытой толстой ковровой дорожкой, приведшей нас под красный балдахин, пронизанный лучами солнечного света. Я увидел сидевших рядом Красса и Гелину, с Сергием Оратой и Метробием по сторонам. Послышался свист стали клинка, выхваченного из ножен, и между нами и Крассом возник Муммий.

— Именем Юпитера, в чем дело?

В изумлении замерла Гелина. Метробий схватил ее руку. Ората вскочил на ноги. Стоявший за креслом Гелины Фауст Фабий скрипнул зубами и уставился на нас, раздувая ноздри. Он поднял руку, и вооруженные солдаты, стоявшие у задней стенки ложи под балдахином, взяли наизготовку копья. Красс, неприятно удивленный и, видно, решивший смириться с этой неприятностью, хмуро взглянул на меня и поднял руку, приказывая всем оставаться на местах.

Борясь с головокружением, я осмотрелся. От зрителей, сидевших по обе стороны ложи, нас отделяли красные полотнища, за краями которых я увидел большую чашу арены, с амфитеатром, забитым людьми сверху донизу. В нижней трети амфитеатра сидела знать, а дальше, в рядах, доходивших до самого верха круглой стены, теснились простолюдины. Одних от других отделял толстый белый канат, натянутый по кругу от одной стороны ложи Красса до другой.

Прямо перед скрытой под балдахином ложей, внизу, на песке арены, покрытом лужами крови, толпились рабы. Некоторые были в грязных лохмотьях, другие, те кто работал в доме, в белых полотняных туниках. Сюда согнали всех — мужчин и женщин, стариков и подростков. Одни стояли неподвижно, как статуи, другие, напротив, в смятении, не находя себе места, со страхом озираясь по сторонам. В руках у каждого был тупой деревянный меч. Каким должен был казаться им мир с пятачка арены? Пропитанный кровью песок под ногами, высокая, круглая стена, масса окружавших их плотным кольцом лиц, не спускавших с них глаз, полных злобной ненависти… Говорят, что с настила арены человеку не видно богов, лишь пустое голубое небо.

Я увидел в этой толпе Аполлона. Правой рукой он поддерживал за талию старика, за которым ухаживал в пристройке. Поискав в толпе глазами, я не нашел Метона. Сердце мое радостно забилось: я подумал, что, может быть он как-то спасся. Но тут же увидел, как он протискивается к Аполлону и прижимается к его ноге.

— Как это понимать? — сухо спросил меня Красс.

— Нет, Марк Красс! — воскликнул я, указывая пальцем на арену. — Как понимать вот это?

Красс сверкнул на меня глазами — полузакрытыми, как у ящерицы, но голос его звучал ровно.

— У вас жуткий вид, Гордиан. Разве не ужасно он выглядит, Гелина? Словно какой-нибудь недоглоданный кусок, выпавший из Челюстей Гадеса. Голова разбита — наверное, ударились о стену? А на тунике блевотина, да?

Я мог бы ему ответить, но у меня слишком колотилось сердце, а в висках молотом стучала кровь.

Красс сцепил пальцы.

— Вы спрашиваете, как это понимать. Вы имеете в виду то, что здесь происходит? Я, разумеется, сказал бы вам раньше, если бы знал, что вы так опоздаете. Бои гладиаторов уже прошли. Одни из них уцелели, другие мертвы. Тень Луция это утешило, а толпу развлекло. Теперь на арену выгнали рабов — вооруженных, заметьте. Этакая армия подонков. Через минуту я выйду на площадку перед вами, чтобы толпа могла меня видеть и слышать, и объявлю о начале самого изысканного и грандиозного развлечения — публичного свершения Римского правосудия, живого осуществления божественной воли.

Рабы моего дома здесь, в Байях, поддались богохульному подстрекательству Спартака и ему подобных. Они причастны к убийству своего хозяина, что с очевидностью доказано и чего вы не смогли опровергнуть. Теперь они годятся только на то, чтобы стать примером для других. В задуманном мной спектакле они будут воплощать тех, кого больше всего боится и презирает толпа: Спартака и его мятежников. Поэтому я и вооружил их, как видите.

— Почему вы не дали им настоящее оружие? — спросил я. — Например те мечи и копья, которые я обнаружил в воде около эллинга?

— Разумеется, это бойня! — Голос Красса звенел резкой, острой, как кремень, злобной нотой. — Но как может быть иначе, когда солдаты Красса встречаются с бандой рабов, всегда готовой к возмущению?

— Это позор, — с отвращением пробормотал Муммий. Лицо его было пепельно-серым. — Бесчестье! Римские солдаты против стариков, женщин и детей, вооруженных деревянными игрушками! В этом нет ни доблести, ни славы! Верьте мне, это не делает чести ни моим солдатам, ни мне…

— Да, Муммий, я понимаю твои чувства. — Голос Красса жег, как кислота. — Ты во власти плотского соблазна, греческой изнеженности. Ты ничего не знаешь об истинной красоте, истинной поэзии — строгой, неумолимой поэзии Рима. И еще меньше разбираешься в политике. Неужели ты действительно думаешь, что бесчестна месть за смерть Луция Лициния, римлянина, убитого рабами? В этом есть некая суровая красота соблюдаемой чести. Кроме того, это политически выгодно для меня как здесь, так и на Форуме.

— Что же касается вас, Гордиан, то вы подоспели как раз вовремя. Разумеется, я не планировал посадить вас в своей личной ложе, но, уверен, у нас найдется место и для вас, и для вашего мальчика. Экону тоже нездоровится? Он же еле держится на ногах… А это кто с вами, Гордиан — ваш друг?

— Это раб Александрос, — ответил я, — как вы уже, наверное, сами поняли. — Тот наклонился к моему уху:

— Это он! — услышал я его шепот. — Я уверен в этом! Видно, я запомнил его лицо лучше, чем сам думал. Я узнал его сразу, увидев сейчас снова: именно этот человек убил хозяина…

— Александрос? — переспросил Красс, поднимая бровь. — Он выше, чем я думал, но ведь эти фракийцы все высокого роста. И выглядит, несомненно, достаточно сильным, чтобы раскроить человеку череп тяжелой статуэткой. Вы молодец, Гордиан! Вы поступили очень мудро, приведя его прямо ко мне, хотя, правда, в последний момент. Я объявлю о том, что он схвачен, и пошлю его на смерть вместе с другими. Или, может быть, сохранить ему жизнь, а потом отдельно распять, в завершение игр?

— Убейте его, Красс, и я прокричу во всю силу своих легких имя настоящего убийцы Луция Лициния!

Я вытащил из-за пазухи окровавленную накидку и швырнул ее к ногам Красса.

Гелина качнулась вперед и вцепилась в подлокотники кресла, чтобы не упасть. Муммий побледнел, а Фабий уставился на меня беспокойным взглядом. Ората покосился на грязную материю накидки. Метробий, поджав губы, обхватил за плечи Гелину, словно желая ее защитить.

Один лишь Красс оставался невозмутимым. Он покачал головой и посмотрел на меня как учитель, укоряющий за плохо выполненное домашнее задание ученика, которому не пошли впрок его многократные объяснения.

— В ночь убийства, перед тем как бежать для спасения собственной жизни, Александрос все видел своими глазами, — продолжал я. — Все! Труп Луция Лициния, убийцу на коленях рядом с телом, царапавшим на плите пола имя Спартака, чтобы отвести подозрение от себя, и лицо убийцы. Это был не раб. О, нет, Марк Красс, у человека, убившего Луция Лициния, не было других мотивов, кроме всепоглощающей алчности. Он продавал оружие за золото Спартаку. Он отравил Дионисия, когда тот оказался слишком близок к раскрытию истины. Он столкнул меня с причала, пытаясь утопить в первую же мою ночь в Байи. И он же подослал убийц, чтобы прикончить меня в лесу сегодня ночью. Этот человек не раб, а римский гражданин и убийца. На небесах нет такого закона, который оправдал бы кровавое убийство невинных людей в наказание за его преступления.

— Но кто же этот человек? — мягко спросил Красс. Он оттолкнул носком сапога измятую окровавленную накидку. Поморщившись, вдруг нахмурился, словно начиная осознавать, о чем шла речь.

Я открыл рот, чтобы ответить на его вопрос, но меня опередил Александрос.

— Вот же он! — крикнул он, поднимая руку. И указал пальцем — но не на Красса.

Муммий зарычал сквозь оскаленные зубы. Вскрикнула Гелина. Метробий продолжал ее поддерживать, обнимая за плечи. Ората казался несколько растерянным. Красс стиснул зубы.

Все взоры обратились к Фаусту Фабию. Он побледнел и инстинктивно отступил на шаг. Всего лишь на одно мгновение маска невозмутимого патриция уступила место выражению бездонной злобы. Потом, так же мгновенно, он овладел собой, надменно и презрительно окинув взглядом столпившихся.

Рядом со мной пошатнулся и рухнул на красный ковер Экон.

Глава двадцать пятая

Экона свалила жестокая лихорадка. Как только смог, я перевез его на виллу, где измучившаяся Иайа ждала новостей. Она взялась за лечение Экона, настояв на том, чтобы его положили в ее комнате. Затем послала Олимпию в Кумы привезти необходимые мази и травы. Воздух в ее комнате быстро заполнился дымком от жаровней и паром от кипевших в небольших глиняных горшках трав. Она вывела Экона из почти бессознательного состояния, чтобы влить ему в рот приготовленный по ее собственному рецепту отвар. Меня хотели напоить сонным зельем («Это заставит вас забыться по крайней мере на несколько часов, что вам крайне необходимо», — сказала она), но я от него отказался.

Незаметно наступили сумерки. Обед все еще не подавали, и проголодавшиеся то и дело заглядывали на кухню, чтобы перехватить чего-нибудь из оставшейся вчерашней еды. В отсутствие рабов, обычно стеливших постели, зажигавших светильники и выполнявших цикл повседневных работ по дому, время, казалось, остановилось. Только опустившийся мрак напомнил о его существовании. В ту ночь Морфей миновал виллу в Байах. Мы с Иайей и Гелиной бодрствовали в комнате Экона, с удивлением прислушиваясь к потоку вырывавшихся из его уст имен и бессвязных фраз.

Я в тревоге сидел в слабо освещенной комнате Иайи, и в голове у меня вставали все ужасные и удивительные события, вместившиеся в рамки единственного дня.

Наконец я накинул на плечи плащ, зажег небольшой светильник и стал бродить по притихшему дому. В пустых коридорах стоял мрак, нарушавшийся лишь кое-где прорывавшимися полосами холодного лунного света. Выполнявшая поручение Иайи Олимпия вернулась в свою комнату, но тоже не могла уснуть. Через ее дверь я слышал нежное бормотание и вздохи и тихий, искренний смех юноши, расставшегося наконец с пещерой, где проводил дни и ночи в изгнании, и наслаждавшегося теперь среди мягких подушек ласками теплого, знакомого тела. Я продолжал бродить, пока не оказался на дороге к мужским баням, около большого бассейна. Поднимавшийся пар, крутясь, исчезал в сиянии моего фонаря. Я посмотрел в сторону террасы. Две обнаженные фигуры стояли, прильнув друг к другу и облокотясь на перила. Они любовались лунной дорожкой на мерцавшей поверхности залива. В них я узнал Аполлона и Муммия.

Бесшумно и незаметно прошел я от террасы к тропе, которая вела к причалу, повернул к пристройке, поднялся на холм и оказался около длинного низкого здания, куда были загнаны рабы. Дверь была открыта широко и касалась стены. Я постоял и шагнул внутрь, где меня охватила полная тьма, но тут же отпрянул, почувствовав ужасную вонь. В помещении висел неизбывный запах нищеты, но этой ночью здесь было пусто и тихо. Из конюшен до меня донеслись тихий разговор и смех. Я обогнул по тропинке угол здания и вышел на внутренний двор. У ворот конюшен стояли на посту три стражника. Укутанные в плащи, они грелись около пылавшего здесь же костра. Один из них узнал меня и кивнул. За их спинами была видна приоткрытая дверь. Группа рабов сгрудилась вокруг небольших светильников. Тихий гул разговора перекрыл резкий крик: «Вон отсюда, чума ты этакая!» — и я понял, что среди них был Метон.

Я повернул обратно к вилле и вдохнул всей грудью. Ветра не было. Окружавшие виллу высокие деревья стояли в полной тишине прямые, как мачты. Вся округа, залитая лунным светом, застыла в тревожном ожидании.

Я пересек внутренний двор, вслушиваясь в мягкий хруст гравия под ногами. На пороге двери я заколебался и, вместо того чтобы сразу войти в виллу, задержался под портиком, потом прошел вдоль наружной стены дома до одного из окон библиотеки. Гардины были задернуты только наполовину, в окнах горел свет. Внутри сидел Марк Красс, закутанный в свою хламиду, над стопкой раскрытых свитков, с кубком вина в левой руке. Он ни разу не посмотрел в мою сторону, но после долгого молчания неожиданно заговорил:

— У вас, Гордиан, нет никакой необходимости ходить крадучись. Ваша миссия окончена. Заходите ко мне, по не через окно, пожалуйста, — это римский дом, а не лачуга варвара.

Я вернулся к входной двери и прошел через вестибюль. Окутанные сумраком, на меня смотрели восковые лица предков Луция Лициния. Вид у них был достаточно мрачный, но довольный. Я прошел через атриум, где ароматы благовоний наконец-то справились со смрадом разложения. Через раскрытую крышу колонной жидкого опала в атриум лился лунный свет. Осветив фонарем пол, я прочел на каменной плите буквы: СПАРТА. Грубые царапины в смешанном свете фонаря и луны отливали золотом и серебром, как если бы здесь не простой смертный, а сама Фортуна вывела эти буквы концом своего пальца.

Охраны у двери библиотеки не было, дверь осталась открытой. Красс даже не повернулся и не посмотрел в мою сторону, а просто указал на стоявшее слева от него кресло.

Помолчав, он отодвинул от себя свитки, ущипнул переносицу и достал еще один серебряный кубок, который тут же наполнил до краев вином из глиняной бутылки.

— Мне не хочется пить, спасибо.

— Выпейте, — возразил он тоном, не допускавшим возражений. Я послушно поднес кубок к губам. Вино было темным, очень дорогим, и в груди у меня сразу же разлилось тепло.

— Вино из Фалерна. Урожай последнего года диктатуры Суллы. Исключительное вино, больше всего любимое Луцием. В подвале оставалась всего одна бутылка. А теперь нет ни одной.

Я потянул из кубка, вдыхая прекрасный букет.

— Сегодня никто не спит, — тихо заметил я. — Кажется, время вообще остановилось.

— Время никогда не останавливается, — произнес Красс с едва заметной горечью в голосе.

— Вы недовольны мной, Марк Красс. И все же я делал лишь то, для чего меня наняли. И не сделай я этого, был бы недостоин того щедрого гонорара, который вы мне обещали.

Красс искоса посмотрел на меня. Прочесть выражение его лица было невозможно, таким оно было непроницаемым.

— Не беспокойтесь, — сказал он наконец. — Вы получите свой гонорар. Я не стал бы богатейшим человеком в Риме, если бы обманывал тех, кого нанимаю.

Я кивнул и отпил еще фалерна.

— Знаете, Гордиан, когда вы там, на арене, свирепо вращая глазами, произносили свою пылкую речь, я подумал — вы можете себе представить, что я подумал? — я подумал, что вы обвините меня в убийстве Луция.

— Подумать только!

— Да. И если бы вы допустили такую дерзость, думаю, что у меня хватило бы духа тут же приказать кому-нибудь из моих телохранителей пронзить копьем ваше сердце. И никто не осудил бы меня за это. Я мог бы сказать, что сделал это по праву необходимой обороны. У вас был припрятан нож, вид у вас был как у сумасшедшего, а вещали вы как Цицерон в плохую погоду.

— Вы никогда бы не сделали этого, Марк Красс. Убив меня на месте после такого публичного обвинения, вы лишь посеяли бы семя сомнения в каждом из свидетелей такой расправы.

— Вы так думаете, Гордиан?

— Кроме того, ведь это только гипотеза. Я же не выступил с таким обвинением.

— И у вас никогда не было такого намерения?

— Мне представляется нелепым задерживаться на этой теме, потому что того, о чем вы говорите, никогда не было, да и настоящий убийца обнаружен. Как раз вовремя, чтобы избежать ужасной судебной ошибки. Хотя знаю, что для вас это было самым последним соображением.

Из горла Красса вырвался низкий звук, похожий на рычание. Ему было нелегко отменить бойню после того, как было разожжено такое любопытство и так распалена кровожадность толпы. Даже после установления виновности Фабия он мог бы осуществить резню, если бы не вмешательство Гелины.

Кроткая, мягкая Гелина в конце концов топнула ногой. Во всеоружии добытой истины она буквально преобразилась на наших глазах. Стиснув зубы, пылая твердыми, сверкающими глазами, она потребовала, чтобы Красс отменил резню. К ней присоединился неистовый и оскорбленный Муммий. Осаждаемый с двух сторон, Красс уступил. Он приказал своим стражникам эскортировать Фабия на виллу, коротко поручив Муммию закрыть игры, после чего без лишних слов и церемоний уехал.

— Вы оставались до конца игр? — спросил меня Красс.

— Нет, я уехал почти сразу после вас.

— Муммий говорит мне, что все закончилось хорошо, но, разумеется, врет. Должно быть я стал посмешищем для всего Залива.

— Я в этом сомневаюсь, Марк Красс. Вы не из тех, над кем люди захотят смеяться, даже у вас за спиной.

— И все же, собрать рабов и погнать их с арены без церемоний, не давая никаких объяснений зрителям… Это не могло не вызвать разочарования и замешательства. Для достойного завершения игр Муммий наспех собрал всех уцелевших гладиаторов и заставил их драться снова и одновременно. Не слишком оригинальная идея, правда? Представьте себе, каким фарсом это действительно должно было выглядеть — уставшие гладиаторы, в том числе и раненые, лупят друг друга мечами, как неповоротливые любители. Когда я сказал ему об этом, Муммий признался, что нижние ряды амфитеатра быстро опустели. Знатоки понимают, когда им подсовывают фальшивое зрелище, с первого взгляда. К тому же знатные любители острых ощущений не видели смысла оставаться на играх, когда я уже не находился в своей ложе.

Мы посидели молча, потягивая вино.

— Где сейчас Фауст Фабий? — поинтересовался я.

— Здесь, на вилле, как и прежде. Сейчас же я приказал охранять его комнату, и у него отобрали все оружие, яды и лекарства, чтобы он не причинил себе вреда, прежде чем я решу, что с ним делать.

— Вы выдвинете против него обвинение? Будет процесс в Риме?

— Что? Затевать такой хлопотный процесс из-за убийства никому не известного Лициния? Оттолкнуть от себя Фабиев, сделать всеобщим достоянием неописуемый скандал, в котором был замешан мой родственник, впутаться самому в этот процесс — ведь они использовали мое судно и мои средства для осуществления своих планов — накануне решающего момента, когда я готов возглавить поход на Спартака? Нет, Гордиан, публичного обвинения не будет. Не будет и суда.

— Значит, Фауст Фабий останется безнаказанным?

— Этого я не говорил. Есть много способов убрать человека в военное время, Гордиан. Даже знатный патриций может получить фатальный удар, объяснить который будет невозможно. Впрочем, этого я вам не говорил.

— Он вам во всем сознался?

— Во всем. Все было точно так, как вы говорили. Они с Луцием выработали свой преступный план во время моего весеннего визита в Байи. Фауст происходит из очень древней, в высшей степени почтенной патрицианской семьи. Ветвь Фабиев, к которой принадлежит Фауст, сохраняет остатки былого престижа, но все они давно потеряли свое состояние. Такой человек может очень ожесточиться, особенно если служит под началом другого человека, да еще стоящего ниже его по рангу, чьи богатство и могущество всегда были и будут намного превосходить его собственные. И все же предательство интересов Рима ради собственного возвеличения, попрание чести Фабиев, оказание помощи армии кровожадных рабов — эти преступления заслуживают больше чем презрения.

Красс вздохнул.

— Мне еще более тягостно думать о преступлениях Луция. Он был слабым человеком, слишком слабым, чтобы придерживаться собственной линии в жизни, ни достаточно мудрым, ни достаточно терпеливым, чтобы положиться на мое великодушие. Я считаю личным оскорблением то, что он использовал мою организацию и расходовал мои собственные деньги, решившись на такую отвратительную, преступную аферу. Я всегда давал ему больше, чем он заслуживал, и вот как он мне отплатил! Мне остается лишь жалеть о том, что он умер так быстро и легко. Он заслуживал куда более жестокой смерти.

— Но почему Фабий его убил?

— Мой приезд не был запланирован и оказался для них неожиданным. Луций узнал о нем всего за несколько дней до моего прибытия. Он запаниковал — в его документах были десятки упущений и нарушений. В эллинге лежали в ожидании отгрузки припрятанные там мечи и копья. Накануне нашего приезда, когда стемнело, Фабий украдкой выехал из лагеря на берегу Лакринского озера и отправился сюда — обсудить с Луцием их дела. Чтобы сбить с толку любого, кто мог бы его увидеть, отправляясь верхом к Луцию, он надел мою накидку, разумеется, без моего ведома. В темноте его вполне могли принять за меня. Однако он не мог предвидеть ни того, как ему придется ее использовать, ни того, что потом он должен будет как-то от нее отделаться. Испачканную кровью накидку он не мог ни оставить на месте преступления, ни положить туда, откуда ее взял. Он оторвал от накидки эмблему и бросил ее в море. Тяжелая серебряная эмблема долетела до воды и ушла на дно, однако накидка зацепилась за ветви деревьев на откосе берега.

— На следующий день я хватился накидки и не мог понять, куда она делась. Даже спросил, не видел ли ее Фабий, но он и глазом не моргнул! Почему, как вы думаете, я каждый вечер надевал эту старую хламиду Луция? Уж, конечно, не для того, чтобы подладиться к вкусу жителей Байи, падких до всего греческого, а просто потому, что пропала накидка, привезенная мной из Рима.

Я посмотрел на него с внезапно зародившимся подозрением:

— Но в ту ночь, когда я предположил, что Луция убили в библиотеке, вы спросили меня, куда девалась кровь. Вы помните это, Марк Красс?

— Отлично помню.

— И тогда я сказал вам, что недалеко от дороги была найдена окровавленная накидка. Вы же должны были сразу подумать, не ваша ли она была!

— Нет, Гордиан. Вы сказали мне, что нашли не накидку, а кусок материи. Вы ни разу не произнесли слова «накидка». Я отлично помню ваши слова. — Он сильно потянул носом, отпил вина и пристально посмотрел на меня. — Ладно, я допускаю, что в тот момент я каким-то образом утратил способность воспринимать происходящее. Возможно, я не придал значения тому, что могло привести меня к догадке.

— И все же, почему Фабий убил Луция?

— Уже выезжая из Рима, Фабий был готов убить Луция, но сам факт убийства произошел спонтанно. Луций становился истеричным. Что было бы, если бы я разоблачил его махинации, а это непременно должно было случиться, если бы я хоть сколько-нибудь внимательно проверил его документы или разыскал капитана «Фурии»? Перед Фабием забрезжила картина своей собственной гибели. Фабий старался заставить Луция сохранять хладнокровие. Он сказал мне, что они решили отвлечь мое внимание другими делами, чтобы я не смог даже заподозрить их в том, чем они занимались. Как знать? Возможно, им это удалось бы. Но Луций потерял голову и настаивал на том, что единственным спасением для них было чистосердечное признание. Он хотел все мне рассказать и просить снисхождения, разумеется, выдав при этом и Фабия. Фабий схватил Геркулеса и заставил его замолчать навсегда. Это был блестящий ход — обвинить в преступлении рабов, — вы не находите? Сообразительность, хладнокровная реакция — это как раз те качества, которых я требую от своих офицеров. Когда на него наткнулись Зенон с Александросом, он припугнул их, и им не оставалось ничего другого, как бежать, став козлами отпущения. Ему повезло, что погиб Зенон, так как он-то его наверняка узнал. Но Александрос раньше его никогда не видел и, следовательно, не мог сказать Иайе и Олимпии, кто именно был той ночью около трупа.

— Так, значит, Фабий не дописал до конца имя Спартака потому, что его спугнули рабы?

— Нет. Он уже убрал бросавшуюся в глаза кровь в библиотеке и стер ее с пола в коридоре, но не успел собрать разоблачительные документы, над которыми сидел Луций. Некоторые из них были разложены на столе и на них попали брызги крови, когда Фабий ударил Луция статуэткой по голове. Фабий просто скатал их в свиток и положил на пол. Он намеревался нацарапать до конца имя на полу, придать трупу наиболее убедительное положение, а потом вернуться в библиотеку и забрать опасные для него документы, чтобы бросить их в море вместе с накидкой, а может быть сжечь. Потом он услышал чей-то голос в коридоре. Очевидно, кого-то из домочадцев разбудил шум, как ни старался он действовать тихо, или же слишком нашумели поспешно бежавшие рабы. Голос послышался снова, уже ближе к атриуму. Фабий понял, что должен был либо немедленно бежать, либо совершить еще одно убийство. Не знаю, почему у него не выдержали нервы. Разумеется, он не мог знать, ни вооружен ли тот, кто приближался к атриуму, ни один ли он, или с ним был кто-то еще. Как бы то ни было, он схватил накидку и скрылся.

— Но буквально все в доме сказали, что в ту ночь ничего не слышали.

— Да? — сардонически спросил Красс. — Значит, кто-то сказал вам неправду. Подумайте, кто бы это мог быть?

— Дионисий.

— Этот старый негодяй вошел в атриум и увидел на полу своего мертвого покровителя. Вместо того чтобы поднять тревогу, он оценил ситуацию и подумал, какую мог бы извлечь из нее выгоду для себя. В библиотеке он нашел разоблачительные документы, хотя и не знал их содержания. Кровь на пергаменте говорила сама за себя. Он унес их в свою комнату и спрятал, а впоследствии перечитал, пытаясь обнаружить связь документов с убийством. Представьте себе панику Фабия, когда он на следующий день приехал вместе со мной на виллу, при первой же возможности пробрался в библиотеку и обнаружил, что документы исчезли! И все же он не показал виду, что чем-то взволнован. Какое холодное, расчетливое самообладание! Какого воина потерял Рим! Только в день вашего прибытия ему удалось спуститься к эллингу и побросать в воду оружие. Он пытался сделать это в предыдущие вечера, но ему постоянно что-то мешало. Впрочем, я думаю, что его одолевали колебания. Ваш приезд заставил его пойти на риск. И вы же застали его врасплох за этим занятием! Расправа с вами с помощью кинжала означала бы второе убийство. Поэтому он решил вас утопить.

— Ему это не удалось.

— Да. И с того момента, как сказал мне Фабий, он понял, что вы являетесь орудием Немезиды.

— Скорее, это цепь событий, — заметил я, подумав о тех, кто сыграл хоть какую-то роль в разоблачении Фауста Фабия: это Муммий и Гелина, Иайа и Олимпия, Александрос и Аполлон, Экон и Метон. Разговорчивый Ората и покойный Дионисий, и даже сам Красс.

— Значит, это Фабий позднее пробрался в библиотеку и соскоблил кровь с головы статуэтки?

Красс кивнул.

— Но чего он ждал так долго? Может быть, он ее до того момента просто не заметил?

— Чтобы уничтожить следы в библиотеке, где очень много времени провожу я, ему нужно было улучить время, да еще освободиться от своих многочисленных обязанностей и проскользнуть незамеченным по коридору. Но ваше появление заставило его наспех заняться уничтожением следов.

— Мой приезд, — заметил я, — и болтовня Дионисия.

— Вот именно. Когда этот старый дурак за обедом похвастался тем, что обскакал вас в раскрытии тайны убийства, он подписал себе смертный приговор. Сомнительно, чтобы он подозревал именно Фабия, но у того не было никакой возможности узнать, к каким выводам пришел философ. На следующее утро, во время подготовки к похоронам, Фабий пробрался в комнату Дионисия и подсыпал яд в его травяной отвар. Кстати говоря, вы были правы: он использовал аконит. Находясь в его комнате, попытался также открыть сундук Дионисия, подозревая, что там могли быть спрятаны пропавшие документы. Но замок оказался очень надежным, и он в конце концов ушел из комнаты, опасаясь, что его застанет там или сам Дионисий, или кто-нибудь из рабов.

— Где он достал яд?

— В Риме. Он купил аконит у одного из субурских торговцев вечером накануне нашего отъезда. Уже тогда он понимал, что ему, возможно, придется убить Луция, и надеялся сделать это более тонко, чем получилось на деле. Яд предназначался для Луция, но был использован на то, чтобы заставить молчать Дионисия. Я нашел остатки яда в комнате Фабия.

— Этой ночью, по пути в Кумы, Фабий пытался убить и меня.

— Не Фабий, а его люди. Во время вашей перебранки перед конюшнями он увидел торчавший из-под вашего плаща угол окровавленной накидки. Он был уверен, что утопил ее в море в ночь убийства, а в тот момент понял, что она найдена.

— Да, — согласился я, — я помню то странное выражение его лица.

— Если бы вы, Гордиан, показали накидку мне, я узнал бы ее немедленно, и весь ход событий совершенно изменился бы. Но — увы! Фабий мог надеяться только на то, что вы утаили от меня эту находку, либо сознательно, либо по небрежности, и что я ее не видел, как и было в действительности. У него не было иного выбора, как убить вас, забрать накидку и как можно скорее уничтожить ее. Я именно Фабию поручил собрать гладиаторов и организовать погребальные игры. Вообще-то, я должен был возложить эту задачу на Муммия, но, учитывая его слабость к этому греческому рабу, я не мог на него полностью надеяться. Фабий уже решил тем или иным путем отделаться от вас. Он взял двух гладиаторов из лагеря у Лакринского озера и приказал им следовать за вами сразу же после того, как вы отправитесь в Кумы. Фабий еще спросил вас, какой дорогой вы поедете — помните? И вы совершили большую ошибку, ответив на его вопрос. Он послал гладиаторов вам вслед с приказом убить вас обоих, а накидку принести ему.

Я кивнул.

— А когда нашлись бы наши тела, в убийстве обвинили бы опять Александроса, прятавшегося в лесу!

— Правильно. Но вы не были в безопасности и здесь, на вилле. В другой его план, на случай если бы вы остались на ночь здесь, входило прокрасться в вашу комнату и капнуть вам в ухо гиосцинового масла. Вам известно, как оно действует?

У меня пробежал холодок по спине.

— Масло свиного боба. Да, я слышал о нем.

— Это был еще один яд, купленный им тогда же в Риме, для другого варианта устранения Луция, не прибегая к активной расправе. Зная его действие, он отлично покончил бы с вами. Говорят, что если капнуть нужную дозу его в ухо спящему человеку, он проснется утром в бреду и полном помешательстве, с совершенно расстроенной психикой.

— Если бы Экон не предупредил меня сегодня у стены арены своим криком, меня от шеи до пупа пронзило бы копье.

— Еще одно подтверждение способностей Фабия. Когда к нему ночью вернулся только один из убийц и сообщил о том, что вы ускользнули вместе с накидкой, он приказал этому гладиатору действовать в качестве его личного дозорного и, спрятавшись над входом в мою ложу, ожидать вашего появления. Без моего ведома Фабий снял с караула стражников, которые должны были стоять перед входом, чтобы не было свидетелей. Это был его последний отчаянный ход. Убей гладиатор вас, он сообщил бы об этом Фабию, и вас увезли бы в телеге вместе с убитыми гладиаторами гнить в какой-нибудь яме как неопознанный и невостребованный труп.

— И тогда сегодня Фауст Фабий мог бы чувствовать себя вне всяких подозрений.

— Да, — вздохнул Красс, — а публика со всего Залива передавала бы из уст в уста рассказ об уникальном и славном зрелище, поставленном Марком Крассом, который дошел бы до Рима и до лагеря Спартака в Туриях.

— И погибли бы девяносто девять ни в чем не повинных рабов.

Красс молча взглянул на меня и слабо улыбнулся.

— Но вместо этого все получилось как раз наоборот. Я думаю, Гордиан, что вы и впрямь орудие Немезиды. Ваша работа здесь — это просто воплощение воли богов. Чем иначе, как не волей богов, можно было бы объяснить тот факт, что я сижу здесь, допивая последнюю принадлежавшую Луцию бутылку превосходного фалернского вина, с единственным в Риме человеком, считающим, что жизнь девяноста девяти рабов важнее амбиций Марка Красса?

— И как вы намерены с ними поступить?

— С кем?

— С этой сотней.

Он покружил остатки вина в своем кубке, уставившись в красный водоворот.

— Они теперь мне больше не нужны. Я больше никогда не смогу доверять ни одному из них ни в чем. Я хотел было отослать их в Путеолы, но тогда они разнесли бы эту историю по всему Заливу. Поэтому я посажу их на корабль и отправлю на рынки Александрии.

— Этот фракийский раб, Александрос…

— Иайа уже приходила ко мне, просила позволить ей выкупить его в подарок Олимпии. — Красс отпил вина. — Разумеется, об этом не может быть и речи.

— Но почему?

— Потому что всегда остается возможность того, что кто-то захочет возбудить против Фауста Фабия дело об убийстве и потребовать суда, а я уже говорил вам, что не желаю такого публичного спектакля. Александроса вызвали бы для допроса, но раб не может свидетельствовать в суде без разрешения своего хозяина. Но пока хозяин Александроса я, то никогда не разрешу ему снова говорить об этом деле. И поэтому он должен уехать отсюда. Он молод и силен, вероятно, я отправлю его на галеру или на рудник или продам подальше, чтобы он исчез навсегда.

— Но почему не отдать его Олимпии?

— Потому что в случае возбуждения против Фауста Фабия дела по обвинению в убийстве, она может позволить ему дать свидетельские показания.

— Раб может давать показания не иначе как под пыткой, но этого Олимпия никогда не допустила бы.

— Она могла бы дать ему волю. И наверняка так бы и сделала, а свободный человек, знающий так много, может влиять на мою репутацию.

— Вы могли бы взять с него подписку…

— Нет! Я не могу разрешить этому рабу жить в районе Залива, неужели вы не понимаете? Пока он находится здесь, люди будут продолжать обсуждать дело Луция Лициния, и обвини они в убийстве раба Александроса, или обернись дело так, что в этом обвинят некоего патриция, ему придется так или иначе просто бежать из Залива. Мое решение более милосердно, чем если бы я просто убил его.

Я стиснул зубы. Вино внезапно показалось мне горьким.

— А как насчет раба Аполлона?

— Его, как вам, должно быть, уже известно, хочет купить Муммий. Но и это тоже отпадает.

— Но Аполлон ничего не знает!

— Вздор! Вы сами послали его нырять за оружием, которое Фауст Фабий побросал в воду.

— Но даже если и так…

— И его присутствие среди остальных девяноста девяти сегодня на арене исключает всякую возможность дальнейшей службы где-нибудь поблизости от меня. Муммий — моя правая рука. Я не могу допустить, чтобы в доме Муммия жил раб, которого я чуть не довел до смерти, чтобы он подавал мне вино, когда я приеду к Муммию в гости, стелил постель и в конце концов подложил бы мне гадюку между простынями. Нет, как и Александрос, Аполлон должен исчезнуть. Я надеюсь, что найти на него покупателя будет нетрудно, учитывая его красоту и способности. В Александрии есть посредники, покупающие рабов для богатых парфян. Было бы лучше всего продать его какому-нибудь богатому хозяину на край света.

— Вы станете врагом Марка Муммия.

— Что за абсурд! Муммий солдат, а не сластолюбец. Он римлянин! Он привязан ко мне, и чувство чести у него выше мимолетной привязанности к какому-то смазливому юнцу.

— Думаю, что вы ошибаетесь.

Красс пожал плечами. Под маской жесткой логики я увидел на его лице выражение самодовольства. Как мог такой могущественный человек получать удовольствие от предвкушения мелкой мести тем, кто расстраивал его планы? Я на секунду закрыл уставшие глаза.

— Вы раньше говорили, Марк Красс, что мне будет выплачен обещанный гонорар. Как часть моего гонорара… в порядке исключения… среди ваших рабов есть мальчик, почти ребенок, по имени Метон…

Красс сурово покачал головой. Губы его сжались в одну прямую линию. Узкие глаза блестели в свете лампы.

— Не просите больше у меня никаких милостей по отношению к рабам, Гордиан. Они остались живы, и вы можете отнести это на счет вашего упорства и настойчивости Гелины, но ваш гонорар будет выплачен вам серебром, а не мясом, и ни один из рабов не воспользуется никакими преимуществами. Ни один! Они будут рассеяны по свету так, чтобы быть вне досягаемости кого-либо из этого дома.

Наутро Красс со свитой готовился уехать в Рим. Рабы, в том числе Аполлон, Александрос и Метон, были отправлены из конюшен в лагерь на берегу Лакринского озера, откуда их должны были отвезти на пристань в Путеолы. Не находившая себе места Олимпия, заливаясь слезами, заперлась в своей комнате. Муммий наблюдал за уходом рабов, стиснув зубы, с пепельно-серым лицом.

Из Кум вызвали рабов Иайи для обслуживания виллы. Жар у Экона уменьшился, но он не просыпался.

В тот вечер обед в честь Красса состоялся на одной из вилл Ораты в Путеолах. Там присутствовала и Гелина, но я приглашения не получил. Иайа оставалась со мной и ухаживала за Эконом. Следующим утром Красс отбыл в Рим. Гелина готовилась к отъезду, так как зиму должна была провести в римском доме Красса.

Экон проснулся на следующий день. Он чувствовал слабость, но аппетит у него был волчий. Жар больше не возвращался. Я отчасти опасался, как бы его восстановившаяся способность говорить не была подавлена болезнью. Если, как говорил Красс, моя работа в Байях была лишь волей богов, разумно предположить, что боги даровали Экону способность кричать просто для того, чтобы он мог предупредить меня об опасности и спасти мне жизнь у стены арены, и что теперь они отнимут этот дар. Но в то утро он, открыв глаза и увидев меня, хриплым детским шепотом спросил: «Папа, где мы, папа?»

Я разрыдался и долго не мог унять слезы. Даже приобщенная к чудесам Аполлона Иайа не могла объяснить мне этого феномена.

Как только Экон стал чувствовать себя достаточно хорошо, мы начали готовиться к своему путешествию обратно в Рим, на этот раз не морем, а сушей. Муммий оставил нам лошадей и солдат в качестве телохранителей. Я был признателен ему за заботу, и в особенности потому, что я вез существенное количество серебра — мой гонорар за обнаружение убийцы Луция Лициния.

Мы доехали по Консульской дороге до Капуи, где Спартак проходил школу гладиаторов, а потом взбунтовался против своего хозяина. Затем по Аппиевой дороге направились на север, упиваясь великолепными осенними пейзажами.

Тогда мы не знали, что весной многие мили ее широкого, мощенного булыжником полотна будут уставлены, до самого Рима, шестью тысячами тел распятых людей.

Эпилог

— Ты не поверишь — кто к нам приехал! — сказал Экон. Голос его был несколько более глубоким и хриплым, чем у его ровесников, но для меня он звучал как чудесная музыка.

— О, поверю! — отозвался я. Даже через два года после событий в Байи мне было достаточно лишь услышать его, чтобы поверить во все, что угодно. Я научился не критиковать прихоти богов и принимать их как дары.

Отодвинув в сторону свиток, над которым работал, я отпил холодного вина. Был прекрасный день середины лета. Солнце стояло высоко, но над цветами в моем саду порывами проносился холодный ветер, раскачивавший астры и заставлявший плясать подсолнухи.

— Уж не… Марк ли Муммий? — спросил я.

Экон посмотрел на меня исподлобья. После того, как к нему вернулась речь, он снова стал ребенком, задававшим бесконечные вопросы, любопытным и любознательным, но способность говорить сделала его характер более цельным и ускорила его созревание.

— Ты услышал его голос из вестибюля, — обиженно заметил он.

— Нет, я услышал его голос еще тогда, когда он подошел к дому. Сначала я не узнал этот раскатистый рык, но потом вспомнил. Зови его сюда! — сказал я, смеясь.

Муммий приехал один, что меня очень удивило, если принять во внимание его высокое положение в городе. Я встал, чтобы приветствовать его, и предложил ему кресло. Экон присоединился к нам. Я послал одну из девушек-рабынь за вином.

Выглядел он как-то иначе, чем раньше. Всмотревшись в его лицо, я наконец понял, в чем было дело.

— Да вы сбрили бороду, Марк Муммий!

— Да. Мне все говорили, что носить бороду для политика слишком старомодно. Так или иначе, я сбрил ее во время предвыборной кампании.

— Так вам больше идет. Нет, правда, подчеркивает ваш сильный подбородок… А этот шрам на нем — результат сражения у Квиринальских ворот?

— Ха! Нет, свежий, в память о схватке со спартаковцами.

— Вы преуспели, Марк Муммий!

Он пожал плечами и окинул взглядом перистиль[4] — гордость моего дома. В доме было меньше людей, чем обычно и чем должно было бы быть, поэтому Вифания настояла на том, чтобы я купил новых рабов.

— Вы тоже процветаете, Гордиан.

— По-своему. Но быть избранным на должность претора, второго после консула сановника, наделенного верховной судебной властью, — это такая большая честь! Ну что вы можете сказать теперь, когда истекла половина срока ваших полномочий?

— Кажется, все хорошо. Правда, скучно торчать целый день в судах. Поверьте, постоянное недосыпание, ранний подъем по утрам — это все пустяки в сравнении с необходимостью в жаркий день слушать перебранку и монотонные речи всех этих адвокатов, занимающихся казуистикой вокруг одного пункта утомительной тяжбы. Слава Юпитеру, остался всего один год! Хотя должен признать, что организация Аполлоновых игр этим летом была довольно увлекательным делом. Вы побывали на них?

Я покачал головой.

— Нет, но мне говорили, что Большой цирк был забит публикой до отказа и что зрелища были незабываемыми.

— Да, насколько это было угодно богу Аполлону.

Рабыня принесла вино. Мы молча отпили из кубков.

— Ваш сын стал настоящим мужчиной, — улыбнулся Экону Муммий.

— Да, он все больше радует отца с каждым годом. Но, скажите мне, Марк Муммий, вы пришли просто навестить знакомого, которого не видели два года, или у римского претора есть какое-то дело к Сыщику Гордиану?

— Дело? Нет. Я давно собирался вас навестить, но моя занятость мешала это сделать. А с Крассом вы с той осени в Байах тоже, наверное, мало встречались?

— Вообще не встречался, если не считать его бюстов да периодических выступлений на Форуме. Я тоже занятой человек, Марк Муммий, но мои обязанности не требуют контакта с великим консулом Римской Республики.

Муммий кивнул.

— Да, Красс добился всего, чего желал, не правда ли? Ну, может быть, не совсем всего и не совсем того, что желал. Вы присутствовали при чествовании его в декабре, в связи с разгромом Спартака?

Я пожал плечами.

— Нет? Но, наверное, присутствовали на грандиозном пиршестве, которое он устроил в этом месяце, чтя Геркулеса?

Я покачал головой.

— Но как вы могли это пропустить? На улицах было установлено десять тысяч столов, и пир длился три дня! В мои обязанности входило поддержание порядка. Но вы наверняка получили трехмесячную норму зерна, которой Красс наделил каждого гражданина?

— Поверьте, Марк Муммий, все это время я старался быть как можно больше времени в доме одного моего друга в Этрурии. Экону было полезно охотиться среди холмов и ловить рыбу. В Риме в середине лета стоит такая жара и так много народу…

— Мы с Марком Крассом уже не так близки.

— О?

— Да, отношения стали очень натянутыми. Полагаю, что вам известно все о войне с рабами, о пресловутом убийстве каждого десятого солдата и обо всем прочем.

— Известно, но не с вашей точки зрения, Марк Муммий.

Он вздохнул и скрестил на груди руки. Ему явно хотелось высказать наболевшее. Я уже говорил о том, что во мне есть что-то такое, что вызывает людей на откровенность, и они раскрывают передо мной свои тайны. Я отпил большой глоток вина и придвинул сиденье к колонне, чтобы было на что опереться.

— Это произошло во время кампании, — начал он. — У Красса было шесть легионов, созданных на его собственные деньги. Он передал под мое командование два сенатских легиона, один из которых уже встречался в бою со Спартаком и был разбит наголову. Я думал, что мне удастся вернуть его боеспособность, но солдаты уже были крайне вымотаны, да и временем для этого я не располагал.

Спартаковцы наступали на Пиценцию с юга, в направлении Залива. Красс послал меня на разведку, желая получить сведения об их передвижении. Сказать по правде, он запретил мне вступать с ними в бой и даже завязывать мелкие схватки, но одна группа спартаковцев была отделена от остальных узкой долиной. Ни один разумный военачальник не преминул бы на них напасть. В разгар битвы пронесся слух, что Спартак заманил нас в засаду и к нему подходят на помощь главные силы. Слух этот был ложным, но ряды моих солдат охватила паника. Они дрогнули и побежали. Многие были убиты, многих взяли в плен и замучили до смерти. Многие, убегая, побросали оружие.

Красс был разъярен. И решил для примера другим проучить моих солдат.

— Я слышал об этом, — со вздохом заметил я, но Муммий тем не менее решил довести свой рассказ до конца.

— Децимация — казнь каждого десятого — старая римская традиция, хотя никто из моих знакомых не может припомнить ни одного случая за всю его жизнь. Красс, как вы знаете, падок до возрождения традиций добрых старых времен. Он приказал мне отобрать пятьсот человек, побежавших первыми, — нелегкая задача, когда солдат двенадцать тысяч. Эти пять сотен он разделил на пятьдесят отделений по десять человек в каждом. И солдаты тянули жребий. Один из десяти вытягивал черный боб. Так было обречено на смерть пятьдесят человек.

Отделения были построены кольцом вокруг каждой жертвы, которую раздели донага, связали руки за спиной и забили рот кляпом. Остальным девятерым вручили дубины. По сигналу Красса под барабанный бой началось избиение, бесчестное, бесславное и недостойное. Однако нашлись и такие, кто говорил, что Красс поступил правильно…

— Такие всегда найдутся! — заметил я, вспоминая одобрительные возгласы и кивки согласия при пересказах этой истории на римских рынках.

— Но вы вряд ли нашли бы хоть одного солдата, который бы так думал. Дисциплину, разумеется, поддерживать нужно, но ни в коем случае не убивать при этом римских воинов, не забивать их до смерти руками их же товарищей! Но я рассказываю вам об этом, чтобы не просто излить свою горечь. Я подумал, что вы заслуживаете того, чтобы знать о судьбе Фауста Фабия.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы что-нибудь слышали о его судьбе?

— Я знаю только, что он не вернулся с войны. Из слухов, гулявших по Риму, я узнал, что он погиб в бою со спартаковцами.

— Нет. Красс каким-то образом ухитрился сделать так, что Фабий оказался среди солдат, отобранных для децимации. Вид голого человека, связанного и с кляпом во рту, ничего не говорит ни о его ранге, ни о положении. Когда началось избиение, я был вынужден смотреть на все это вместе с Крассом. В конце концов это же были мои солдаты, и я не мог от них отвернуться. Среди этих жертв оказался один, которому удалось выплюнуть изо рта кляп. Он принялся кричать о том, что произошла ошибка. Но на это никто не обратил внимания, я же подбежал туда, чтобы взглянуть на него ближе. Задержись я хоть на секунду, то бы его и не узнал, так как дубинки тут же изуродовали его лицо. Но я успел увидеть его достаточно отчетливо. То был Фауст Фабий. Вы бы видели его глаза! Он узнал меня, назвал по имени. Потом его свалили ударами на землю, раскроили череп и превратили его тело в кровавую массу, глядя на которую вообще нельзя было сказать, человек ли то был или нет. Какая страшная смерть!

— Не более страшная, чем смерть Луция Лициния или Дионисия. И, разумеется, не более страшная, чем судьба, уготованная рабам Красса.

— Пусть так, но умереть такой постыдной смертью римскому патрицию! Я в ужасе посмотрел на Красса. Он не обернулся, но я увидел довольную улыбку на его губах.

— Да, мне знакома эта улыбка. Выпейте вина, Марк Муммий. Ваш голос стал хриплым.

— Война продолжалась недолго. Всего шесть месяцев — и все было кончено. Мы переловили их, как крыс, на южной оконечности Италии, и всех уничтожили. Красс велел распять на крестах все шесть тысяч уцелевших и расставить вдоль Аппиевой дороги. — Муммий выпил свое вино, как воду, и вытер губы.

— Я слышал об этом.

— Фортуна оказалась благосклонна к Марку Крассу, но и ухмыльнулась ему при этом. Небольшая шайка спартаковцев вырвалась из плена и направилась на север как раз в тот момент, когда армия Помпея наконец-то возвращалась из Испании. Помпей раздавил их, как муравьев под каблуком, и отправил письмо в Сенат, в котором говорилось, что, хотя Красс и сделал достойную работу, окончательно положил конец восстанию рабов именно он, Помпей! — Муммий рассмеялся, и лицо его просветлело.

— Но, Муммий, все это звучит так, как будто вы сменили лагерь и стали сторонником Помпея.

— Теперь я не являюсь ничьим сторонником. Я герой войны, разве вы об этом не знали? По крайней мере моя семья и друзья сказали мне об этом, когда я вернулся в Рим. Одни они сделали меня претором Рима. В противном случае я сейчас жил бы в палатке под звездами и хлебал похлебку из деревянной миски.

— Уверен, что так бы и было.

— Как бы то ни было, Помпей с Крассом на время заключили между собой мир. Они оба являются консулами Республики. Разумеется, Помпею достался весь триумф разгрома Сертория в Испании, а Крассу Сенат устроил за разгром Спартака только овацию. Это была максимальная мера славы за победу над рабом. Поэтому если Помпей въехал в город под звуки труб и на колеснице, то Красс следовал за ним верхом на лошади под свист флейт. Но он ухитрился выговорить себе в Сенате лавровый венец, а не просто венок из мирта.

— А как же пиршество, затеянное им в этом месяце?

— В честь Геркулеса? Почему бы и нет, поскольку в это же самое время Помпей посвятил Геркулесу храм и провел игры! Они изощрялись решительно во всем, стараясь перещеголять друг друга. И все же Помпей не может похвастаться тем, что посвятил десятую часть своего состояния Геркулесу и римскому народу, как это сделал Красс. В наши дни нужно быть очень богатым человеком, чтобы стать преуспевающим политиком.

— И все-таки, Марк Муммий, я не думаю, чтобы вы посетили меня по прошествии такого долгого времени лишь для того, чтобы посплетничать о политиках или даже чтобы поведать о судьбе Фауста Фабия.

Он ответил мне не менее проницательным взглядом.

— Вы правы, Гордиан. Я не могу больше дурить вам голову. Хотя я сказал бы, что вы один из тех немногих в Риме людей, с кем стоило бы говорить честно. Нет, я пришел с другими новостями, а также чтобы вручить вам подарок.

— Подарок?

В этот момент мой взгляд перехватила одна из юных рабынь.

— Еще посетители, — объявила она.

Лицо Муммия озарила улыбка от уха до уха.

— Да? — переспросил я.

— Два раба, хозяин. Они говорят, что принадлежат вашему гостю.

— Так зови же их!

В тот же момент появились две фигуры. Первым, на ком остановился мой взгляд, был Аполлон. Все такой же прекрасный. Из-за его спины в сад стремительно ворвалась фигура поменьше, повисшая на мне, прежде чем я успел ухватиться за сиденье, чтобы не свалиться. Метон обхватил руками мою шею и опрокинул меня на спину. Экон громко рассмеялся.

Муммий поднялся на ноги и вытянул руку. Аполлон выступил вперед, чуть прихрамывая. Вдвоем они поставили меня на ноги. Сияющий Метон стоял, широко улыбаясь мне и переминаясь с ноги на ногу. Он очень вырос с тех пор, как я видел его в последний раз, но все еще оставался мальчиком.

— Марк Муммий, я не понимаю. Красс говорил мне…

— Да, он хотел рассеять своих рабов по миру безвозвратно. Но Марк Красс, как вы знаете, далеко не самый умный из римлян, хотя и самый богатый. Мой агент разыскал Аполлона в Александрии. Его новый хозяин не желал с ним расставаться. Прошлым летом я поехал туда сам после окончания войны, еще до начала избирательной кампании. Чтобы разжать мертвую хватку этого человека, мне пришлось прибегнуть к римскому способу убеждения: немного серебра, немного стали — пришлось наполовину вытянуть меч из ножен, это был самый веский довод для этого животного. Аполлон ослаб от плохого обращения и по дороге в Рим чувствовал себя плохо. Он болел всю осень и зиму, но теперь совсем поправился.

Муммий почесал свой голый подбородок, и глаза его засветились.

— Он говорит, что без бороды я выгляжу лучше.

— И это правда! — ласково улыбаясь, подтвердил Аполлон.

— Думаю, что в конце концов привыкну к этому.

— А Красс знает? — спросил я.

— Про мою бороду? Ах, нет! Вы имеете в виду Аполлона. Может быть, да, а может быть, и нет. Я теперь вижусь с Крассом не слишком часто, только когда этого требуют мои обязанности. В обычных обстоятельствах его встреча с моими рабами маловероятна, а если бы это и случилось, то я сказал бы ему: «За что еще римляне боролись со Спартаком и умирали, как не во имя защиты права гражданина иметь рабов, каких им хочется»? Я не боюсь Красса. Думаю, что он слишком занят кознями против Помпея, чтобы заниматься подобными разборками со мной. — Он запустил руку в волосы Метона. — На розыски этого парня у меня ушло больше времени, хотя он был всего лишь в Сицилии. Там оказалось очень мало наших рабов. Купивший его крестьянин не обратил внимания на его способности и послал на сельские работы. Так, Метон?

— Он заставлял меня играть роль чучела в саду. Мне приходилось стоять целый день под солнцем, отпугивая птиц, и он связывал мне руки тряпкой, чтобы я не мог есть фрукты.

— Подумать только! — сказал я, проглотив подступивший к горлу комок. — А что с тем фракийцем, Александросом?

— Красс послал его на один из своих серебряных рудников в Испанию. Рабы обычно не живут долго в этих рудниках, даже самые сильные и молодые. Я отправил туда агента, чтобы попытаться анонимно его выкупить, но мастер не поддался уговорам. Боялся, что слух об этом дойдет до Красса. Затем Александроса перевели из рудника на «Фурию». Я надеялся вызволить его и оттуда. И всего несколько дней назад — в тот самый день, когда Метон приехал в Рим — я узнал, что на «Фурию» напали. Ее сожгли пираты с побережья Сардинии. Об этом рассказали спасшиеся матросы.

— А Александрос?

— «Фурия» затонула вместе с рабами, прикованными к своим столбам. — Муммий был очень мрачен.

Я отвернулся, чтобы опорожнить свой кубок.

— Еще более ужасная гибель, чем смерть Фауста Фабия! Он мог бы спастись, если бы оставался в той пещере, вместо того чтобы отправиться разоблачать Фабия. Но тогда сегодня не было бы в живых ни Аполлона, ни Метона. Все-таки какой замечательный народ, эти фракийцы! Олимпия об этом знает?

Муммий покачал головой.

— Я надеялся порадовать ее хорошими вестями, но этого я ей, наверное, никогда не скажу.

— Может быть, нам все же следует сказать ей о его смерти. В противном случае она может продолжать надеяться всю жизнь. Иайа достаточно мудра, чтобы найти способ сообщить ей об этом.

— Может быть.

В саду наступила долгая пауза. Был слышен лишь шелест стеблей астр, между которыми пробиралась кошка. Муммий улыбнулся.

— Знаете, я откладывал визит к вам, пока не смог явиться с сюрпризом. Метон, подойди сюда! Вы говорили Крассу, что хотели купить мальчика, не так ли? Это самое меньшее из того, что я мог бы сделать в благодарность вам за спасение Аполлона.

— Но я хотел его купить, чтобы спасти от Красса…

— Так примите его, пожалуйста, хотя бы назло Крассу! Вы знаете, мальчик умен и честен. Он украсит ваш дом.

Я посмотрел на улыбавшуюся мне рожицу Метона. И представил его со связанными тряпкой руками, голодным и изнывающим от жары, отпугивающим ворон от фруктовых деревьев под палящим солнцем.

— Хорошо, — проговорил я. — Я принимаю ваш подарок, Марк Муммий. Благодарю вас.

Муммий довольно улыбнулся. Потом на его лице появилось какое-то странное выражение, и он поспешно поднялся на ноги. Обернувшись, я увидел Вифанию, входящую к нам со стороны кухни.

Я взял ее руку в свою. Муммий застеснялся и неловко переступал с ноги на ногу, как часто бывает с мужчинами в присутствии женщины, близкой к тому, чтобы родить ребенка.

— Моя жена, — представил я ее. — Гордиана Вифания.

Муммий молча поклонился. За его спиной радостно улыбался Аполлон. Маленький Метон смотрел на огромный живот Вифании, приоткрыв рот, в явном благоговении перед своей новой хозяйкой.

— Я не могу долго находиться в саду, — сказала Вифания. — Здесь слишком жарко. Я шла, чтобы ненадолго прилечь, но услышала голоса. Так, значит, вы Марк Муммий. Гордиан часто говорил мне о вас. Добро пожаловать в наш дом.

Муммий лишь глотал воздух и кивал. Вифания улыбнулась и ушла.

— Экон! — позвала она через плечо. — Пойдем со мной, помоги мне немного.

Экон кивнул нашим гостям и последовал за ней.

— Но я думал…

— Да, Вифания была моей рабыней. И много лет мы были очень осторожны, избегая рождения ребенка. Я не хотел иметь детей своей собственной крови, рожденных в рабстве.

— Но ваш сын…

— Экон появился в моей жизни неожиданно. Я не устаю благодарить богов за то, что они умудрили меня усыновить его. Но я не видел причины для того, чтобы дать этому миру новую жизнь. — Я пожал плечами. — После Байи в моих представлениях что-то сместилось. И теперь Вифания — свободная женщина и моя жена.

— Теперь я понимаю, чем вы были так заняты девять месяцев назад, в декабре, что даже не пришли посмотреть на чествование Красса!

— Знаете, Муммий, по-моему, это произошло как раз в ту самую ночь!

В дальнем конце перистиля внезапно появился Экон. По обе стороны его шли наши рабыни. Лица всех троих выражали потрясение, тревогу, смущение и радость.

Экон открыл рот. Долгое мгновение мне казалось, что он снова утратил дар речи. Затем прозвучали его слова:

— Вифания говорит, что она… она говорит, что это начинается…

Муммий побледнел. Аполлон засмеялся. Метон закружился в танце, хлопая в ладоши, а я воздел глаза к небу.

— Пришла решающая минута, — прошептал я, на секунду поддавшись страху, а потом пришел в невыразимый восторг. — Начинается другая история.

ОТ АВТОРА

Хотя Марк Лициний Красс баснословно разбогател и разделил Первый Триумвират с Цезарем и Помпеем, все историки считают его одним из величайших в истории неудачников. В походе на парфян в 53 году он позволил себя убить, убить тогда, когда он был в расцвете могущества и славы. Обезглавливание — верный путь к тому, чтобы мир потерял интерес даже к величайшему богачу своего времени.

Собственно, существуют две биографии М. Красса, написанные английскими авторами. Отличная книга Аллена Мэйсона «Marcus Crassus and the Late Roman Republic» (University of Missouri Press, 1977) представляет собой точное и аргументированное исследование; другая книга Ф. Е. Эдкока «Marcus Crassus, Millionaire» (W. Heffer and sons Ltd, Cambridge, 1966) является скорее элегантным эссе. Вод иногда прощает ошибки, когда пишет о децимации Крассом собственных солдат. «Времена были крайне тяжелые, необходимы были и крайние меры… несправедливо расценивать поведение Красса как противоестественную жестокость». С другой стороны, Эдкок, может быть, слишком приглаживает действительность, когда пишет о юном Крассе: «Он не скрывал своих чувств, впрочем, можно было сомневаться в том, что его сердце было способно чувствовать».

Нашими главными источниками сведений о восстании Спартака являются «Истории Аппиана» и «Жизнь Красса» Плутарха. Первоисточники по другим восстаниям рабов и вообще по римскому рабству можно найти в книге Томаса Видеманна «Greek and Roman Slavery» (Routledge, London, 1988).

Всеобъемлющим руководством по римской живописи, лекарствам и ядам является «Естественная история» Плиния, где мы и почерпнули те немногие знания, которыми наделили Иайу и Олимпию. Те, кто заинтересовался мистическими свойствами Сивиллы из Кум, могут обратиться к «Энеиде» Вергилия.

Описания пищи рассеяны по многим источникам (например, пифагорейские комментарии о бобах в главе 7 взяты из речи Цицерона «О вдохновении»), но носителем богатейшей информации является Апиций. Предприимчивые повара и кабинетные гурманы могут обратиться к «Román Cookery» Апиция (Hartley & Marks, Inc., 1984) в переводе Джона Эдвардса, рецепты эти используются и в современной кухне.

Любой исследователь постоянно открывает ранее неизвестные материалы, отвечающие его целям с поразительной точностью. Так было, когда я открыл «Romans on the Bay of Naples: Cultural History of the Villas and Their Owners from 1150 B.C. to A.D. 400» (Harward University Press, 1970) Джона Г. Д'Армса. Это была книга, которую я мечтал прочесть еще до того, как узнал об ее существовании.

В отношении мелких подробностей и терминологических тонкостей я почти ежедневно обращался к массивному, пропахшему плесенью 1300-страничному изданию непревзойденного Словаря греческих и римских древностей (James Walton, London; second edition, 1969) и к менее пространной «Повседневной жизни греков и римлян» Гула и Коунера — еще одной работе девятнадцатого века (Crescent Books, переиздание 1989 г.).

Моя версия Лукрециевого труда «Зачем бояться смерти?» (по переводу Драйдена) для описания похорон в главе 16 анахронична, поскольку работа Лукреция «О природе вещей» была опубликована только около 55 г. до P. X. Однако я допускаю (и это вполне возможно), что в 72 г. до P. X. Лукреций, которому было тогда двадцать с лишним лет, уже мог работать над первыми набросками своей великой поэмы, отрывки которой, возможно, ходили по рукам философов, поэтов и актеров, живших на побережье Залива.

Я хочу выразить благодарность за помощь и интерес к моей работе тем, чья профессиональная поддержка не покидала меня: моему редактору Майклу Деннини и его помощнику Киту Кале, Терри Оудому и всей семье Оудомов, Джону У. Рауберри и Джону Престону, моей сестре Гвин и, разумеется, Рику Соломону.

В романе, в эпизоде убийства Луция Лициния, описывается его библиотека. В наше время библиотеки сокращают, закрывают, сносят и разбазаривают книгу за книгой, ценность за ценностью. Я особенно высоко ценю Публичную библиотеку города Сан-Франциско, сильно пострадавшую от землетрясения 1989 г., но не закрывшуюся, Систему межбиблиотечной абонементной службы, обеспечивающую доступ к книжным собраниям по всей стране, библиотеку Перри-Кастаньеда на территории Техасского университета в Остине, где я проводил целые дни напролет среди книжных стеллажей в информационном экстазе, добывая материалы как для «Орудия Немезиды», так и для ее продолжения, «Загадок Катилины», а также Мемориальную библиотеку Дженни Трент Дью в Голдсуэйте, штат Техас, с которой, по существу, начались все мои исторические изыскания почти тридцать лет назад.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Гадес (то же, что Аид) — согласно греческой мифологии, бог, владыка царства мертвых, а также само это царство. Челюсти Гадеса — вход в царство мертвых. — Прим. пер.

2

Празднества в честь Вакха. — Прим. пер.

3

Леандр — юноша из Абидоса, каждую ночь переплывавший Геллеспонт к своей возлюбленной Геро, пока не утонул. — Прим. пер.

4

Перистиль — дом или двор, со всех сторон окруженный колоннадой.

Content

Стивен Сейлор
Орудие Немезиды

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Трупы: живые и мертвые

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Челюсти Гадеса

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Смерть в заливе

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Погребальные игры

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Эпилог

ОТ АВТОРА

Примечания