Стивен Сейлор

Когда Венера смеется

Мне ж, как Венеры искал я, кости кидая на счастье,

Прыгали все на беду только собаки одни.

Проперций. Элегии IV, viii: 45—46

Мы все слышали об Александрии, а теперь знаем, что она — источник всей лжи и всех обманов, где берут начало сюжеты всех мимических представлений.

Цицерон. В защиту Рабирия Постума, 35

Демокрит порицал половую связь, считая ее просто действом, в результате которого один человек порождается от другого, — и, клянусь Геркулесом, чем меньше этого, тем лучше! С другой стороны, вялые атлеты находят, что половая связь омолаживает их; она способна устранить хриплость голоса, вылечить боль в чреслах, обострить зрение; она восстанавливает душевное равновесие и прогоняет меланхолию.

Плиний Старший. Естественная история, XXVIII, 58

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

NEX[1]

ГЛАВА ПEРВАЯ

— Там у дверей двое посетителей, хозяин. — Белбон бросил на меня взгляд исподлобья и неуверенно переступил с ноги на ногу.

— Как их зовут?

— Они не назвали своих имен.

— Ты знаешь их в лицо?

— Я никогда не видел их прежде, хозяин.

— Они сказали, что им нужно?

— Нет, хозяин.

Несколько секунд я размышлял, глядя в пламя жаровни.

— Так, понятно. Двое мужчин…

— Не совсем так, хозяин…

— Двое посетителей, ты сказал. Они мужчины или нет?

— Ну, — проговорил Белбон, наморщив лоб, — один из них наверняка мужчина. По крайней мере, мне так кажется…

— А другой?

— Женщина, по-моему. А может быть, нет… — Он задумчиво, но не очень сосредоточенно глядел в пространство, словно пытаясь вспомнить, что ел сегодня на завтрак.

Чуть повернув голову, я бросил взгляд мимо пылавшей жаровни через узкое окно в сад, где над небольшим рыбным садком несла стражу статуя Минервы. Солнце начинало опускаться. Январские дни слишком коротки, особенно для человека пятидесяти четырех лет, когда старость начинает напоминать о себе холодом в костях. Но дневной свет был еще достаточно сильным и позволял видеть вокруг отчетливо — настолько отчетливо, чтобы разглядеть, был ли стоявший у дверей человек мужчиной или женщиной. Или зрение Белбона начало ухудшаться?

Белбон не принадлежит к числу самых умных рабов. Но недостаток мозгов он компенсирует избытком мускулов. Уже много лет эта неповоротливая гора разбухшей мускулатуры, увенчанная пучком волос соломенного цвета, служит моим телохранителем, но в последние годы его реакция заметно ухудшилась. Я решил определить его в привратники, рассудив, что за долгую службу у меня он научился узнавать в лицо большую часть моих посетителей и что размеры его тела станут отпугивать тех из них, с кем он незнаком. Увы, если он не в состоянии отличить мужчину от женщины, работа привратника едва ли ему подходит.

Белбон закончил изучать пространство и прочистил горло.

— Впустить их в дом, хозяин?

— Подожди, посмотрим, правильно ли я тебя понял. Итак, двое посетителей непонятного пола, отказывающиеся назвать свои имена, пришли в дом к человеку, который всю свою жизнь наживал себе врагов, — и это здесь, в сердце самого опасного города в мире. Пустить ли их в дом, спрашиваешь ты? Почему бы и нет?

Мой сарказм, по-видимому, не достиг своей цели. Белбон кивнул и вышел из комнаты прежде, чем я успел его остановить.

Минуту спустя он вернулся с посетителями. Я поднялся, чтобы приветствовать их, и понял, что глаза Белбона были по-прежнему остры, острее, пожалуй, моих собственных. Взгляни я на эту пару с противоположной стороны улицы или заметь я их во время прогулки по форуму, и я принял бы их именно за тех, кем они пытались казаться — небольшого роста юношей с изящными чертами, одетым в плохо сидящую на нем тогу и шляпу с широкими полями (несмотря на совсем не солнечную погоду), и гораздо более пожилой и более крупной женщиной, завернувшейся в столу, которая укрывала ее с головы до пят от нескромных взглядов. Но при более тщательном рассмотрении их наряды показались мне странными.

Мне не были видны очертания тела юноши, спрятанные под складками тоги, которая была ему слишком велика, но с лицом его было что-то не так; на нем не было ни малейших признаков бороды, а его мягкие руки с красивым маникюром двигались с изяществом, не свойственным мужчинам. Кроме того, его волосы, вместо того чтобы лежать коротким ежиком вокруг ушей и на затылке, были, казалось, собраны в пучок, скрытый под шляпой, что указывало на их необычную длину. Цвет волос был не менее странным — темные у корней, они светлели на концах там, где отдельные пряди выбивались из-под полей его шляпы, которую он явно не собирался снимать.

Что же касается женщины, то большая часть ее лица была спрятана под шерстяной мантией, накинутой на голову, но мне удалось рассмотреть, что щеки ее нарумянены — и не слишком умелой рукой — помадой розового цвета. Морщины на шее отвисали складками гораздо более свободными, чем складки ее столы, с трудом вмещавшей в себя массивный торс, особенно широкий в животе. Плечи женщины казались немного более широкими, а бедра — более узкими, чем следовало бы. Равным образом необычно смотрелись ее руки, ибо предметом гордости римских матрон является бледный цвет кожи, а ее кожа была темной и такой загорелой, словно эти руки в течение многих лет были открыты солнцу. Кроме того, любая женщина, достаточно кокетливая, чтобы румянить щеки, непременно обратила бы внимание на свой маникюр, тогда как ногти моей посетительницы были грязными и обкусанными до основания.

Парочка молча стояла возле жаровни.

— Вижу, вы пришли нанести мне визит, — проговорил я наконец.

Они просто кивнули в ответ. Юноша поджал губы и с напряженным выражением уставился прямо мне в лицо. Пожилая женщина наклонила голову так, что пламя жаровни отразилось в ее глазах. Между ее веками, густо покрытыми сурьмой, мелькнул внимательно изучающий взгляд.

Я махнул рукой Белбону, который принес пару складных кресел и установил их напротив моего.

— Садитесь, — предложил я. Они уселись, показав при этом еще более явно, что они не те, за кого себя выдают. Ношение тоги — настоящее искусство, как впрочем, я полагаю, и ношение столы. Судя по их неуклюжим движениям, которые буквально резали глаз, казалось невероятным, чтобы юноша когда-либо прежде надевал тогу или чтобы его спутница была привычна к столе. Их неловкость была почти комичной.

— Вина? — предложил я.

— Да! — откликнулся юноша, подавшись вперед, его лицо внезапно оживилось. Голос у него был высокий и как-то чересчур нежный, словно его руки. Пожилая женщина замерла и выдавила «Нет!» хриплым шепотом. Она нервно перебирала руками и наконец принялась кусать ноготь большого пальца. Я пожал плечами.

— Что касается меня, то мне просто необходимо согреться, чтобы выгнать холод из костей. Белбон, скажи кому-нибудь из рабынь, чтобы принесли сюда вино и воду. И может быть, что-нибудь перекусить? — Я вопросительно посмотрел на своих гостей.

Молодой человек просветлел и энергично закивал. Женщина вспыхнула и ударила его по руке, заставив заморгать. «Ты что, с ума сошел?» — сердито прошептала она. Мне показалось, я уловил легкий акцент, и пытался сообразить, какой местности он мог принадлежать, когда в желудке у моей гостьи громко заурчало.

— Да, конечно, разумеется, — пробормотал юноша. Он тоже говорил с акцентом, едва уловимым, но явно восточным. Это было любопытно, потому что только римские граждане носили тогу. — Не надо еды, спасибо, — произнес он.

— Какая жалость, — сказал я, — потому что у нас как раз осталось от завтрака несколько очень хороших пирожных, приправленных медом и перцем по египетскому обычаю. Моя жена родом из Александрии, знаете ли. Я и сам в молодости провел там некоторое время — тому уже, наверное, лет тридцать. Египтяне славятся своей мягкой выпечкой, как вам наверняка известно. Моя жена рассказывает, что в устье Нила жил пекарь, который открыл секрет дрожжевого теста и посвятил свой первый каравай великому Александру, когда тот основал свою столицу.

Уголок рта женщины начал кривиться. Она потянула край своей мантии, чтобы спрятать глаза, но я успел перехватить устремленный на меня взгляд, не менее горячий, чем уголья жаровни. Лицо маленького юноши потеряло следы оживления и снова замерло.

Белбон вернулся с небольшим раскладным столиком, который установил между нами. Следом за ним рабыня внесла три чаши и два кувшина, один с водой и один с вином. Девушка наполнила каждую чашу вином и вышла, предоставив мне решать, в какой пропорции вино следует разводить водой.

— Что касается меня, то в холодные месяцы года я предпочитаю пить вино неразбавленным, — сказал я, наклоняясь вперед и наливая всего глоток воды в ближайшую ко мне чашу. — А вы? — Я посмотрел на молодого человека. Он вытянул вверх указательный палец и прижал большой к его последнему сочленению. — Значит, на один сустав, — сказал я, наливая ему воды. Затем я обратился к его спутнице: — Ты так и не присоединишься к нам?

Она заколебалась, затем повторила жест молодого человека. Мне снова бросились в глаза обкусанный ноготь и грубая, иссушенная солнцем кожа ее рук.

— Вы не пожалеете, — сказал я. — Это из моих личных запасов. Я все еще храню несколько кувшинов вина, оставшихся от моей краткой попытки стать землевладельцем в Этрурии, которую я предпринял несколько лет назад. Это был чудный год — в том что касается вина, по меньшей мере. — Я передал им чаши. Прежде чем я успел опомниться, женщина быстро поставила чашу, которую я ей протянул, на стол и взяла мою.

— Я передумала, — хрипло прошептала она. — Мне тоже хочется поменьше воды. Если вы не возражаете.

— Разумеется, нет. — Я поднял оставленную ею чашу и поднес ее к губам, чтобы насладиться запахом букета.

Она внимательно следила за моими действиями и тоже поднесла вино к своему мясистому носу, настороженно принюхиваясь, даже не пытаясь изобразить на лице удовольствие, ожидая, пока я отопью, чтобы лишь после этого сделать то же самое. Момент был абсурдным, словно сцена из пошлой комедии, с тем лишь различием, что не было публики, чтобы освистать нас за слишком прямолинейное исполнение ролей.

Наконец я приложил чашу к губам и выпил, оставив вино на губах, прежде чем облизать их, чтобы показать — я проглотил свою порцию. Лишь после этого женщина осторожно отпила из своей чаши. Ее спутник, наблюдавший за этой пантомимой, словно ожидая разрешения, поднес свою чашу ко рту и осушил ее одним глотком.

— Замечательно! — воскликнул он, причем голос его соскользнул в еще более высокий регистр. Он прочистил горло. — Замечательно! — повторил он голосом более низким, но все же характерно женским.

Мы в молчании пили вино, прислушиваясь к треску жаровни.

— Я вижу, вы достаточно осторожны, чтобы сразу выбалтывать цель своего визита, — сказал я наконец. — Может, вы начнете с того, что назовете мне свои имена?

Юноша посмотрел на женщину, которая отвернулась от огня и спрятала лицо в тени. Тогда маленький человечек поднял глаза на меня.

— Никаких имен, — мягко сказал он. — Пока.

Я кивнул.

— Как пожелаете. Да и что такое имя, в конце концов? Имена — всего лишь одежды, вуаль, которую люди надевают и снимают. Маскировка, если угодно. Вы не согласны?

Юноша смотрел на меня горящими глазами: был ли он заинтересован или просто выпил свое вино слишком быстро? Его спутница продолжала держаться в тени, но я опять почувствовал на себе ее взгляд.

— Имя не то же самое, что вещь, — прошептала она наконец.

Я снова кивнул.

— Именно этому меня учили много лет назад — кстати, когда я жил в Александрии. Однако, не называя имен, мы не сможем беседовать о вещах, которые эти имена представляют.

Шерстяная мантия величественно кивнула.

— Вещь может иметь одно имя на греческом языке, другое — на латинском, — продолжал я. — Но сама вещь при этом не меняется. А то, что справедливо для вещей, справедливо и для людей. Например, египетский царь Птолемей остается египетским царем Птолемеем, назовем ли мы его греческим словом «базилевс» или римским словом «рекс».

Женщина в столе коротко втянула воздух и вот-вот было собралась заговорить, но промолчала.

— То же и в отношении самих богов, — продолжал я. — Римляне называют отца всех богов Юпитером; греки величают его Зевсом. Слово «Юпитер» является звукоподражанием шуму молнии, когда она бьет в землю, а «Зевс» передает удар грома, рассекающего воздух. Так имена передают уху то, что видит глаз и воспринимает душа человека, хотя бы и в несовершенном своем виде.

— Именно! — прошептала гостья. Голова ее наклонилась, и снова показались глаза, разглядывающие меня с оживлением, которое охватывает учителя, которому ученик пересказывает давно полученный, но все еще не позабытый урок.

— И все же имена — это не сами вещи, — сказал я, — и как бы ни увлекало нас изучение имен, лишь изучение вещей — точнее, изучение того, как человек воспринимает вещи, — должно занимать того, кто хочет постичь тайны философии. Вот пример: я вижу пламя этой жаровни, но как я могу быть уверенным, что оно существует?

Юноша, который успел налить себе еще вина во время моего рассуждения, громко рассмеялся:

— Проще простого — сунь туда руку!

Я разочарованно щелкнул языком.

— Должно быть, ты придерживаешься взглядов эпикурейской школы, если полагаешь, что лишь чувственное ощущение способно доказать нам актуальность существующего. Эпикур учил, что все ощущения истинны; однако тот факт, что пламя обожжет меня, не докажет тебе, что оно существует, раз ты сам не почувствуешь боли.

— Да, но я услышу, как ты закричишь.

— Возможно; однако есть люди, способные выдержать такую боль без криков. Если я не закричу, станет ли пламя от этого менее реальным? А что, если я закричу, а ты вдруг оглохнешь и вообще станешь смотреть в другую сторону — будет ли оно по-прежнему жечь меня? Но даже если мы допустим, что я непременно закричу, а ты услышишь меня, — ты все равно не сможешь сказать наверняка, испытываю я боль по-настоящему или только притворяюсь.

— Видно, тебе многое известно о таких вещах, — сказал молодой человек, улыбнувшись, и вновь поднес чашу к губам. Я заметил, что он пролил немного вина себе на тогу.

— Да, кое-что. Философия — детище греков, конечно, но и римлянин может попытаться овладеть ею. Мой давний покровитель Цицерон стал настоящим знатоком философии, что весьма помогает ему в публичных выступлениях. Он почерпнул у скептиков, что любое утверждение гораздо легче опровергнуть, чем доказать, — об этом полезно помнить адвокату, особенно если у него нет прямых доказательств невиновности подсудимого. — Я сделал хороший глоток вина. Атмосфера в комнате полностью переменилась. Ледяная подозрительность моих гостей растаяла до степени доверия. Размеренное звучание философских речей было им хорошо знакомо, как я и предполагал. — Но как имя не равнозначно вещи, так и видимость не равнозначна сущности, — продолжал я. — Рассудите: ко мне домой приходят двое посетителей. На первый взгляд это мужчина и женщина, и они хотят, чтобы именно такое мнение составили о них окружающие. Но при более тщательном рассмотрении выясняется, что это только видимость, а не правда; об этом свидетельствуют мои ощущения и убедительность логических выводов. Отсюда вопросы: если мужчина — не мужчина, а женщина — не женщина, то кто же они? Кто они? Зачем они хотят выдать себя за тех, кем не являются? Кого они хотят одурачить и зачем? И зачем они пришли в дом Гордиана Сыщика?

— А тебе известны ответы на эти вопросы? — раздраженно спросила посетительница в столе.

— Думаю, да, во всяком случае, на большинство из них. Хотя кое-что в твоем спутнике продолжает смущать меня. — Я посмотрел на молодого человека, улыбнувшегося с таким выражением, которому я не смог подыскать объяснения, пока не понял, что он улыбается не мне, а кому-то за моей спиной.

Я обернулся и увидел на пороге в комнату свою дочь Диану.

В позе ее была настороженность, словно она задержалась лишь для того, чтобы на секунду заглянуть в комнату и двинуться дальше по своим делам. На ней было одеяние с длинными рукавами, какие носят дети любого пола, но в свои тринадцать лет она уже начала смягчать его складки чисто женскими очертаниями. Темно-голубой цвет ее одежды сливался с темнотой коридора, так что лицо, освещенное светом жаровни, казалось, висело в воздухе. Ее кожа кремовой белизны и розового оттенка, который грубо передразнивали румяна на щеках моей посетительницы, подчеркивала черноту длинных ресниц и густых бровей. Пламя эффектно освещало ее длинные черные волосы, разделенные пробором посередине и падавшие ей на плечи. Карие глаза взирали на нас с любопытством и насмешливым намеком. Как похожа она на свою мать и как еще более похожей на нее становилась с каждым днем! Порой мне казалось, что я не имел ни малейшего отношения к ее появлению на свет, так совершенно она отражала собой образ Вифании.

Она чуть улыбнулась и отошла от дверей.

— Диана, — позвал я, — зайди сюда на минуту.

Она ступила в комнату все с той же загадочной улыбкой на губах, которую унаследовала от матери.

— Да, папа.

— У нас гости, Диана.

— Да, папа, я знаю. Я видела, как Белбон впустил их через дверь. Я хотела рассказать маме, но решила сперва взглянуть на них поближе.

— Поближе?

Она бросила на меня насмешливый, нетерпеливый взгляд, каким одаряла меня Вифания, когда я, по ее мнению, не понимал очевидного.

— Ну папа! Ведь не каждый же день к тебе заходят евнухи и мужчины, переодетые женщиной, ведь правда? — Она посмотрела на моих посетителей и широко улыбнулась.

Они не улыбнулись в ответ, но вместо этого мрачно посмотрели друг на друга.

— Говорил я тебе, этот маскарад бесполезен. Даже ребенок распознал его, — проворчал пожилой мужчина, завернутый в столу, не пряча больше александрийского акцента. Он устало стянул с головы мантию. Седые волосы были убраны с его лица назад и завязаны узлом на затылке. Лоб изрезан морщинами и покрыт прыщами. Складки кожи, свисавшие с подбородка, задрожали, и внезапно вид у него стал нелепым — несчастный старик с накрашенными щеками и веками. Евнух в тоге прикрыл рукой рот и хихикнул.

— Но ты был таким миловидным в гриме!

— Все, хватит! — проворчал старый египтянин. Вокруг его рта легла тяжелая складка, а двойной подбородок уныло отвис, когда он уставился в пламя жаровни взглядом, полным отчаяния.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Это моя дочь Гордиана, которую мы зовем между собой Дианой. — Я взял в руку ее мягкую, нежную ладонь. — Диана, мы удостоены чести принимать в нашем доме Диона Александрийского — философа, учителя, почетного члена Академии, а в настоящее время главу посольства, прибывшего в Рим от имени народа Египта.

С врожденным достоинством выдающегося человека, привыкшего к формальным представлениям, Дион, услышав перечисление своих титулов, поднялся, сложив перед собой руки, и отвел плечи назад. Манера держаться явно не соответствовала его нелепому костюму; с накрашенным лицом и в женском одеянии он походил на жреца какого-нибудь восточного культа — то есть именно на того, кем в конечном итоге оказался его спутник.

— А это, — сказал Дион, указав на маленького евнуха, который также поднялся, хотя и немного нетвердо, — Тригонион, священнослужитель из храма Кибелы, расположенного здесь, в Риме.

Евнух слегка поклонился и стянул свою шляпу, из- под которой упала густая копна светло-желтых волос. Волосы были обесцвечены, белизна их казалась неестественной. Он пробежал по ним пальцами и тряхнул головой, чтобы распутать сбившиеся пряди.

— Философ… и галл! — в изумлении произнесла Диана. Последнее слово заставило меня вздрогнуть. Галлом на латыни называют кастрированного жреца Великой Матери богов, Кибелы. Все галлы в Риме — чужестранцы, так как по закону галлом не может быть ни один римлянин. Слово это звучит благочестиво в устах поклонников богини, но прочие обычно употребляют его в качестве вульгарного эпитета («Ты, грязный галл!»); мысль о том, что мужчина может стать евнухом, даже ради служения божеству, остается непривычной и отталкивающей для большинства римлян. Я не помнил, чтобы когда-нибудь учил этому слову Диану, но в ее лексиконе то и дело появлялись словечки, почерпнутые явно не у меня. Я подозревал, что она набирается их у своей матери.

— Да, — печально произнес Дион, — поразмысли над этим, Гордиан: что может быть общего у философа и галла — человека, живущего разумом, и человека, оставившего все доводы рассудка? Ха! Обстоятельства создают необычные союзы. И чем ужаснее обстоятельства, тем необычнее союз. — Он бросил косой, угрюмый взгляд на евнуха, затем вдруг на лице его отразилось сомнение. — Я не хотел придать этой метафоре буквальный смысл, разумеется. У вас в латинском языке есть подобное выражение? Об обстоятельствах и союзах?

— Да, довольно близкое по смыслу.

Он кивнул, довольный, что его поняли правильно. На самом деле его латынь была безупречной, хотя он и говорил с отчетливым александрийским акцентом, с особыми интонациями человека, родившегося в Египте, чьи предки и родной язык родом из Греции. Слушая, как он говорит, больше не пытаясь выдать себя за женщину, я вспоминал, как звучал его голос много лет назад, годы сделали его более хриплым, но это был все тот же голос, которому я старательно внимал на ступенях храма Сераписа в Александрии, будучи молодым человеком, желающим узнать как можно больше об этом мире. Голос Диона перенес меня к давним воспоминаниям, далеко от Рима.

Покончив с формальностями, мы снова уселись, за исключением Дианы, которая, извинившись, вышла из комнаты, чтобы, вне всякого сомнения, рассказать обо всем матери. Дион прочистил горло.

— Так значит, ты меня не забыл?

— Учитель, — сказал я, потому что именно так я называл его в Александрии и мне казалось неудобным обращаться к нему просто по имени, хотя я давно уже вышел из возраста, которому предписаны подобные проявления вежливости, — конечно, я помню. Тебя трудно позабыть!

— Я думал, после стольких лет… И потом, когда мне назвали твое имя, мог ли я быть уверен, что ты все тот же Гордиан, которого я знал давным-давно? Разумеется, имя необычное, и, кроме того, о тебе говорили, что в молодости ты бывал в Александрии, и вообще все, что о тебе говорили, звучало как дерево, которое могло бы вырасти из саженца, — такое выражение у вас тоже есть? И я употребил верное наклонение? Хорошо. Так вот, когда вокруг меня столько опасностей и столько предательства — ты понимаешь, почему я не мог прийти к тебе открыто? Почему я не сразу назвал свое имя? Почему мне пришлось подозревать даже твое превосходное вино? — Он смущенно посмотрел на меня и принялся грызть ногти. — Даже увидев тебя, я все же не был уверен, что ты — тот Гордиан, которого я знал когда-то в Александрии. Время изменило всех нас, и ты тоже надел своего рода маску.

Он жестом указал на мое лицо. Я дотронулся до подбородка и понял, что он имел в виду бороду. Я улыбнулся:

— Да, в те годы я бывал чисто выбрит. Александрия — слишком жаркий город для бороды, да и потом я был еще слишком молод, чтобы растительность на моем лице напоминала настоящую бороду. Или ты имеешь в виду, что черные волосы слишком густо перемешаны с седыми? Седина и морщины — невольная маска, которую, я полагаю, носит каждый, кто живет достаточно долго.

Дион кивнул и продолжал изучать мое лицо, все еще пытаясь решить, можно ли доверять мне.

— Мне приходится быть очень осторожным, — сказал он.

— Да, мне известно кое-что о твоем положении, — сказал я. — И о вашем плавании из Александрии, и о нападениях на ваше посольство после того, как вы высадились в Неаполе, и об опасностях, которые угрожают вам здесь, в Риме, при том что сенат смотрит на это сквозь пальцы. В последние дни на форуме только и разговоров, что о «египетском кризисе», как прозвали эту ситуацию.

— Но все равно, как ты догадался, что перед тобой Дион? — спросил маленький галл, наливая себе еще вина. — Мы благополучно прошли в наших нарядах по улице. Даже учитывая, что при ближайшем рассмотрении они не были столь уж убедительны…

— Да, — сказал Дион, — как ты догадался, что это именно я? Уверен, ты не узнал меня в лицо — я все время держался в тени, да еще женский грим, да все эти годы… И конечно, меня выдал не голос, потому что я старался говорить, как женщина, и вообще побольше молчать, а мои речи ты слышал очень давно.

— Учитель, я ничего не могу сказать наверняка о цели вашего визита ко мне, но полагаю, что она связана с той репутацией, которую я заработал себе за эти годы: меня называют Сыщиком. Я понял, кто вы такие, почти сразу же. Если бы я оказался неспособен на такую мелочь, вы зря потеряли бы время, явившись сюда.

— Проясни, — произнес Дион своим ровным, учительским тоном.

— Да-да, объясни, что ты имеешь в виду, — засмеялся маленький галл, поднимая чашу с вином и отбрасывая со лба белокурые пряди.

— Ну хорошо. То, что вы не те, за кого себя выдаете, — это было очевидно сразу же не только мне, но и Диане, и даже Белбону, моему привратнику.

— Что же меня выдало? — спросил Дион.

Я пожал плечами.

— Мелочи. Кто может перечислить все различия между тем, как ходят, говорят и держат себя мужчины и женщины? Актер на сцене может изобразить женщину достаточно убедительно, но актер специально тренируется для этой цели. Просто раскрасить лицо и надеть столу еще недостаточно, чтобы перестать быть самим собой.

— Так мой наряд не был убедителен вовсе? Будь точнее, ведь если я не могу ходить в этом обличье, мне придется подыскать другое. Для меня это вопрос — вопрос жизни и… — Он снова сунул в рот ноготь, но, обнаружив, что там уже нечего обкусывать, стал нервно тянуть себя за складки на шее.

— Ну, прежде всего тебя выдали ногти. Римские матроны превращают свой маникюр в целый ритуал.

— А! — Он с отвращением посмотрел на свои ногти. — Ужасная привычка. Она вернулась ко мне с тех пор, как я оказался в Италии. Похоже, я не могу с ней больше справиться.

— Даже если ты снова отрастишь ногти, тебя все равно выдадут руки. Таких черных, загорелых рук нет не то что ни у одной римской матроны, но даже ни у одного римлянина более или менее высокого положения. Такие руки бывают лишь у рабов и крестьян — или у приезжих из других мест, где солнце печет круглый год и превращает каждого человека в обожженный орех, — от царя Птолемея до самого последнего раба в поле.

— Птолемей! — Дион с отвращением плюнул при этом имени.

— Да, я заметил твое волнение прежде, когда в первый раз назвал его имя, и это еще больше укрепило меня в моем подозрении: Дион Александрийский пришел нанести мне визит.

— Но ты все еще не сказал, как вообще возникло такое подозрение, — вмешался галл. — Проясни, — хихикнул он, передразнивая Диона.

— Вот вам нить моих рассуждений: мой посетитель одет женщиной, но он не женщина. Значит, мой посетитель — мужчина, которому приходится скрывать свою личность. Признаю, мне не пришло в голову, что один из вас может быть евнухом. Далее, этот мужчина в беде, может быть, даже ему угрожает опасность, — о чем можно было легко догадаться по твоему нервному поведению и по тому, что ты отказывался от пищи, несмотря на то, что в желудке у тебя вовсю урчало. По твоим загорелым рукам и по акценту я догадался, что ты чужеземец. — Я снова пожал плечами. — Ну, тут мы подходим к такому моменту, когда объяснять шаг за шагом развитие логического рассуждения было бы слишком утомительно, так ведь, учитель? Все равно что просить ткача, чтобы он объяснил устройство ковра, распуская его нить за нитью, — представляю, что бы из этого получилось! Достаточно будет сказать, что, принимая во внимание все, что я рассказал вам до этого, мне в голову сразу же пришло предположение: мой посетитель — Дион Александрийский. Я уже слышал о твоем положении; ходят слухи, что ты ищешь убежища в частных домах здесь, на Палатинском холме; внезапно мне подумалось, что этот странный чужеземец, который ведет себя как загнанный зверь, мог быть Дионом. Чтобы проверить свою догадку, я решил прощупать тебя. Я заговорил о философии, о своем пребывании в Александрии, о царе Птолемее. Твоя реакция подтвердила мои подозрения. Я не философ и не математик, учитель, но думаю, ты понял, как работает мой мозг и как я применяю те способы логического мышления, которым ты научил меня много лет назад.

Дион улыбнулся и кивнул. Удивительно, но и на шестом десятке лет мне было приятно одобрение учителя, которого я не видел и о котором даже не вспоминал на протяжении последних тридцати лет!

— А что насчет Тригониона? — спросил Дион.

— Да, за кого ты принял меня? — спросил маленький галл, и глаза его блеснули (я говорю «его глаза», хотя многие люди, если не большинство, сказали бы «ее глаза»; сплошь и рядом о евнухах говорят, как о женщинах, что, кажется, им очень нравится).

— Признаю, Тригонион, ты одурачил меня. Я понял, что ты не тот, за кого себя выдаешь, но мои подозрения оказались неверными. Я решил, что ты — молодая женщина, одетая в тогу и шляпу, которая пытается выдать себя за мужчину.

Галл закинул голову и от души расхохотался:

— Естественный логический вывод для того, кто хочет уравновесить две возможности: или мужчина, или женщина. Наверное, ты рассуждал так: молодая женщина в тоге будет подходящей парой старому мужчине в столе!

Я кивнул:

— Именно так. Поиск симметричного решения привел меня к ошибке.

— Так ты принял меня за женщину! — сказал Тригонион, устроившись в кресле поудобнее и изучая меня по-кошачьи хитрыми глазами. — И кем же, по-твоему, могла быть эта женщина — рабыней философа, или его дочерью, или женой? — Он протянул руку и похлопал сморщенное запястье Диона кончиками пальцев; философ сделал недовольное лицо и отодвинулся. — Или, может быть, его телохранительницей-амазонкой? — рассмеялся Тригонион.

Я пожал плечами.

— Твои черты и голос сбили меня с толку. В Риме не так много евнухов; я проглядел такую возможность. Я видел, что ты не привык носить тогу, чего следовало ожидать от женщины — но также и от чужеземца. Я уловил твой акцент, но он очень слабый и не египетский; фригийский, допускаю я теперь, зная, что ты галл. Твоя латынь почти такая же чистая, как у римлянина. Должно быть, ты живешь здесь давно.

— Десять лет. Я прибыл в Рим, чтобы служить в храме Великой Матери, когда мне было пятнадцать; как раз в том году я посвятил себя ей, — под посвящением Тригонион имел в виду кастрацию. Дион моргнул. — Так значит, галла оказалось раскусить труднее, чем философа, — с самодовольным видом сказал маленький жрец.

— Что совершенно логично, — раздраженно произнес Дион, — учитывая, что философ стремится к ясности, а священнослужители Кибелы создали целую религию из мистификации чувственных ощущений.

— И все же юная дочь нашего хозяина узнала правду с одного взгляда, — сказал Тригонион.

— Красивая девочка, — тихо проговорил Дион, нахмурив брови.

— Такая проницательность кажется почти неестественной, как ты думаешь, Гордиан? — Тригонион бросил на меня острый взгляд. — Может быть, твоя дочь колдунья?

Дион заворчал и неловко заерзал в кресле, но я решил за лучшее стерпеть присущее этому галлу чувство юмора, чем оскорбиться.

— Мать Дианы выросла в Египте, где много евнухов. В жилах Дианы течет египетская кровь, поэтому она, я полагаю, узнает евнухов сразу же, как только их видит. Я бы с удовольствием отдал должное ее логическим способностям, но проницательностью она явно обязана своей матери.

— Возможно, они обе колдуньи, — сказал Тригонион.

— Оставь свои грубые шутки, — проворчал Дион. — Эти галлы думают, что им позволено говорить что угодно и вести себя как угодно, под чьей бы крышей они ни находились. Никакого стыда у них нет!

— У нас нет не только стыда, — сказал Тригонион, сделав серьезное лицо.

Где бы ни лежал источник проницательности Дианы, она сразу указала на главную загадку, которая скрывалась под прозрачным маскарадом моих гостей: что они делали здесь вместе? Достаточно очевидно, что особой любви друг к другу они не испытывали.

— Если вы не хотите больше вина, — сказал я, зная, что Тригонион выпил уже больше нас обоих, а Дион почти не прикоснулся к своей чаше, — и если мы достаточно обсудили ваши наряды, то, может, пора перейти к более серьезным вещам. Зачем вы пришли ко мне, учитель, и что вам от меня нужно?

Дион прочистил горло.

— Только что ты упомянул о том, что римляне называют «египетским кризисом». Следовательно, тебе известно все о подложном завещании царя Александра, о планах Цезаря и Помпея наложить руку на египетские богатства, о поголовном истреблении моих сотоварищей, которые явились требовать справедливости у римского сената…

Я поднял руки.

— Наверное, лучше будет, если ты начнешь с самого начала и объяснишь мне шаг за шагом, что привело тебя к дверям моего дома. Но прежде я прошу тебя дать мне два простых ответа на два простых вопроса: зачем ты пришел именно ко мне?

Дион посмотрел на меня долгим взглядом, затем уставился в пламя жаровни. Когда он заговорил, голос его дрожал:

— Я пришел к тебе, потому что во всем Риме нет больше человека, к которому я мог бы обратиться за помощью, которому я мог бы доверять — если, конечно, я могу доверять даже тебе.

Я кивнул:

— И второе: что ты хочешь от меня, учитель?

— Я хочу, чтобы ты помог мне… — Голос его пресекся. Он перевел взгляд с жаровни снова на меня, так что я увидел, как в глазах его отражаются языки пламени. Челюсть его дрожала, и толстые складки на подбородке тряслись, словно он пытался проглотить что-то крупное. — Помоги мне. Прошу тебя! Я хочу, чтобы ты помог мне…

— Помог тебе сделать что?

— Остаться в живых!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Со своей гривой черных волос, мощным телосложением (тогда еще не обремененным жиром) и дружелюбными манерами философ Дион был заметной фигурой в Александрии во времена моей молодости. Подобно большинству других представителей высшего класса Египта, Дион был греком по происхождению — с каплей скифской крови, уверял он, чем объяснялся его рост, и каплей эфиопской, от которой он унаследовал темный цвет кожи. Его всегда можно было видеть на ступенях библиотеки, пристроенной к храму Сераписа, где собирались философы для диспутов друг с другом и для того, чтобы наставлять своих учеников.

Будучи молодым человеком, я попал в Александрию после долгого путешествия и решил задержаться в ней на некоторое время. Там я встретил свою будущую жену, Вифанию, или, если говорить точнее, там я ее купил: она была рабыней, выставленной на продажу на огромном невольничьем рынке, очень молодой и очень красивой (и доставлявшей всем своим прежним хозяевам очень много неприятностей, как сказал, жалея меня продавец; но лишь благодаря этому я и смог ее купить. Если то, что она дала мне с тех пор, было неприятностями, то именно таких неприятностей мне хотелось бы как можно больше). Таким образом, я проводил горячие александрийские ночи в тумане вожделения, а днем, пока Вифания хлопотала в моем маленьком ветхом жилище или ходила на рынок, я неизбежно оказывался, словно притянутый действием какой-то силы, у библиотечных ступеней, где отыскивал Диона. Я не изучал философию в собственном смысле слова, — у меня не было достаточно денег для получения формального образования, — но среди александрийских философов существовала традиция время от времени вовлекать в свои беседы посторонних людей, не требуя с них за это платы.

Теперь, тридцать лет спустя, на память мне приходили лишь отрывки тех разговоров, но я живо помнил, как своими риторическими головоломками Дион распалял мою юношескую тягу к истине до состояния белого каления, подобно тому как Вифания распаляла прочие мои страсти. В те дни у меня было все, чего я мог пожелать и что для молодого человека было не слишком тяжелым грузом: манивший к исследованиям незнакомый город, женщина, с которой я делил постель, и наставник. Мы не забываем ни городов, ни любимых, ни учителей нашей юности.

Дион был прикреплен к Академической школе. Его наставником был Антиох Аскалонский, который через несколько лет сделался главой Академии; Дион считался одним из главных любимчиков великого философа. В своем невежестве я однажды спросил у Диона, где находится сама Академия, и он рассмеялся, объяснив, что, несмотря на то, что имя это происходит от названия определенной местности, — небольшой рощи неподалеку от Афин, где когда-то учил Платон, — в настоящее время оно обозначает не какое-то место или здание, но особую дисциплину, особую школу мысли. Академия давно превзошла свои границы; цари могли быть ее покровителями, но они не имели над ней власти. Академия вышла за границы своего изначального языка (хотя, разумеется, все великие работы по философии, в том числе и те, что были созданы членами Академии, писались на греческом). Академия объединяла всех людей, но не принадлежала никому. Да и как могло быть иначе с институтом, посвященным поиску фундаментальных истин бытия?

Откуда человек знает то, что он знает? Может ли он быть уверен в собственных ощущениях, не говоря уже об ощущениях других людей? Существуют ли боги? Можно ли доказать их существование? Каковы их форма и сущность и как человеку понять их волю? Как можно отличить правду от заблуждения? Может ли правильное действие привести к порочному результату или злой поступок — к хорошему концу?

У молодого римлянина, едва достигшего двадцати лет, живущего в экзотической, бурлящей столице, от этих вопросов голова шла кругом. Дион изучил их все, и его жажда знаний глубоко меня потрясла. Он был старше меня едва ли на десять лет, но казался бесконечно мудрым и опытным. В его присутствии я терял дар речи, и мне невероятно льстило, что он тратит свое время и усилия на то, чтобы растолковать мне свои идеи. Усевшись на ступенях библиотеки, пока его рабы прикрывали нас от солнца зонтиками, мы обсуждали различие между разумом и чувствами, иерархию ощущений по степени надежности доверия к ним и рассматривали различные виды зависимости человека от логического мышления, обоняния, вкуса, зрения, слуха и осязания для познания окружающего мира.

С тех пор минуло тридцать лет. Дион изменился, конечно. Если тогда он казался мне старым, то теперь он был действительно стар. Черная грива волос стала серебряной. Живот вырос, а кожа покрылась морщинами и отвисла. Но широкая спина по-прежнему была ровной. Не имея привычки прятать руки, он засучил рукава своей столы, обнажив пару мускулистых предплечий, таких же коричневых и загорелых, как и тыльная сторона его ладоней. Он выглядел таким же крепким, как и я, а, учитывая его размеры и энергию, он был, пожалуй, сильнее.

«Тебя трудно позабыть», — сказал я ему несколько минут назад. Теперь, когда он обратился ко мне с просьбой помочь ему остаться в живых, я чуть было не произнес: «Такого человека, как ты, трудно убить».

Вместо этого после недолгой паузы я переменил тему разговора.

— Что мне кажется удивительным, учитель, так это то, что ты все еще помнишь меня, несмотря на все прошедшие годы. Я лишь случайно был твоим учеником, да и пробыл-то в Александрии относительно недолго. Я слышал, что, после того как я уехал, твой наставник Антиох унаследовал от Филона главенство над Академией; твоя жизнь должна была стать очень занятой после этого — все эти беседы с царями, приемы послов, советы знатным и могущественным. Любопытно, что ты все еще помнишь о знакомстве с вольным молодым римлянином, любившим задержаться у библиотечных ступеней, чтобы послушать разговоры старших и время от времени осмелиться заговорить с ними.

— Ты преуменьшаешь свой вес, — сказал Дион. — Ты сказал, что был бы плохим сыщиком, если бы не смог узнать в своем переодетом посетителе такого человека, как я. Тогда подумай, каким бы я был философом, если бы не умел распознавать и запоминать возвышенный дух во встретившемся мне человеке?

— Ты льстишь мне, учитель.

— Напротив, нисколько. Я никогда никому не льстил, даже царям. Даже самому царю Птолемею! Почему, в частности, и оказался в таком ужасном положении. — Он слабо улыбнулся, но в глазах его я уловил выражение загнанного зверя, которого постоянно преследует страх. Он поднялся и стал нервно мерить шагами маленькую комнату, сложив руки на груди и покачивая головой. Тригонион сидел, сцепив ладони, и следил за ним с выражением любопытства на лице, довольствуясь ролью молчаливого наблюдателя.

— Ты помнишь, о чем мы, бывало, беседовали с тобой на ступенях библиотеки, Гордиан?

— Боюсь, в моей голове сохранились лишь обрывки тех разговоров. Но я помню твое красноречие, когда ты говорил о вопросах восприятия и об истине, а также о том, что Академия скорее прояснила, чем опровергла, учение Платона и стоиков.

— Ты это помнишь? Как странно. В моей памяти от наших разговоров осталось совсем другое.

— Но о чем еще мы могли говорить, кроме как о философии?

Дион покачал головой.

— Не помню, чтобы я говорил с тобой о философии, хотя, должно быть, так оно и было. Все эти абстрактные рассуждения и прочий высокоученый вздор — каким напыщенным, наверное, я тебе тогда казался!

— Вовсе нет…

— Нет, мне запомнились истории, которые рассказывал ты, Гордиан.

— Какие истории?

— О твоих приключениях по всему великому миру! О твоем долгом кружном путешествии из Рима в Египет, о том, как по пути ты посетил все семь чудес света, а также о твоих подвигах в самой Александрии. Какой скучной казалась мне моя жизнь в сравнении с твоей! Каким старым ты заставлял меня почувствовать себя, словно жизнь обошла меня стороной! Пока мои коллеги и я праздно проводили время под зонтиками, обсуждая пороки и добродетели, ты ходил по улицам, встречая пороки и добродетели во плоти, принимая участие в бурной драме жизни и смерти. Кто я был такой, чтобы говорить о различии между истиной и ложью, когда рядом со мной на ступенях сидел молодой римлянин, распутавший тайну убийства кошки в районе Ракотис, которое чуть было не подняло половину населения города на бунт?

— Вы помните об этом случае? — изумленно спросил я.

— Я никогда не забывал о нем! Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я вновь слышу, как ты рассказываешь эту историю, а философы и лавочники собрались вокруг, чтобы внимать тебе с благоговейным ужасом.

— Убийство простой кошки чуть было не подняло жителей города на бунт? — Тригонион по очереди обвел нас обоих тяжелым, сонным взглядом.

— Сразу видно, ты никогда не был в Александрии, где кошки почитаются наравне с богами, — резко сказал Дион. — Всего несколько лет назад произошел подобный эпизод. Виновником оказался какой-то римлянин, по крайней мере так говорили. Но политическая обстановка в Александрии в те дни была такой, что малейшего предлога хватило, чтобы толпа кинулась преследовать всех римлян, убивали они эту кошку или нет. — Он прекратил ходить из угла в угол и втянул воздух ртом один раз, потом другой. — Может, мы перейдем в другую комнату? Жаровня слишком горяча. Воздух становится тяжелым.

— Можно позвать Белбона, чтобы он открыл второе окно, — предложил я.

— Нет, не надо, может, мы просто на минуту выйдем на воздух?

— Как хотите.

Я провел их в сад. Тригонион устроил целое представление, дрожа и потягиваясь, хлопая складками тоги в странной, решительно неримской манере. Дион изучил рыбный садок с видом абстрактной задумчивости, затем обозрел темнеющее небо, несколько раз глубоко вдохнул воздух и снова принялся ходить, сразу же чуть не столкнувшись со статуей Минервы. Богиня-девственница в одной руке держала поднятое острием вверх копье, а в другой — сжимала щит. На плече у нее сидела сова, а у ног свернулась кольцами змея. Статуя была раскрашена такими живыми красками, что казалось, будто богиня дышит и смотрит на нас из-под забрала своего шлема, украшенного волосяным гребнем.

— Изумительно, — прошептал Дион. Тригонион, храня верность Великой Матери, удостоил богиню мудрости лишь любопытного взгляда.

Я остановился рядом с Дионом, разглядывая знакомое лицо статуи.

— Единственная женщина в этом доме, которая никогда мне не возражает. Впрочем, она никогда и не слушает меня.

— Должно быть, она стоит небольшого состояния.

— Вероятно, хотя я не смог бы назвать ее цену. Я унаследовал ее, так сказать, вместе со всем домом. История о том, как все это перешло в мое владение, могла бы заполнить собой целую книгу.

Дион осмотрел портик, окружавший сад, явно впечатленный увиденным.

— Эта разноцветная мозаика над дверным проемом…

— Обожжена ремесленниками из Арретиума. Об этом мне сообщил мой покойный наследователь, Луций Клавдий, когда я был в этом доме еще только гостем.

— А те колонны, покрытые прекрасной резьбой…

— Перевезены сюда, равно как и статуя Минервы, с одной старой виллы в Байях и установлены с превеликим трудом, как мне сказали. Все они греческого образца и греческой работы. Луций Клавдий обладал безупречным вкусом и неистощимыми средствами.

— А теперь все это твое? Ты не терял даром времени, Гордиан. В самом деле, великолепно. Когда мне сказали, что ты живешь в прекрасном доме здесь, на Палатине, я засомневался, неужели это тот самый человек, который вел жизнь странника в Александрии и перебивался с хлеба на воду?

Я пожал плечами.

— Я мог быть странником, но всегда мог вернуться в скромный дом моего отца, который находится здесь, в Риме, на Эсквилинском холме.

— Но наверняка он был не так хорош, как этот? Ты добился впечатляющего процветания. Видишь, я правильно оценил тебя, когда мы впервые встретились в Александрии много лет назад. Я знавал много мудрых людей, философов, которые питали страсть к истине, как иные люди питают страсть к изящным винам, пышным одеждам или красивым рабыням, — словно к блистающей собственности, которая способна принести им успокоение и доставить уважение других людей. Но ты разыскивал истину так, словно собирался жениться на ней. Ты томился по истине, Гордиан, будто не мог жить без того, чтобы вдыхать ее аромат каждое утро и каждый вечер. Ты в равной мере любил все ее тайны — великие загадки философии и практическую задачу по обнаружению убийцы александрийской кошки. Добиваться истины — само по себе добродетель. За твою добродетель боги наградили тебя.

На это я мог ответить только пожатием плеч. За те тридцать лет, что прошли с тех пор, как я расстался с Дионом, я сотни раз мог погибнуть, потому что мои заботы то и дело подвергали меня опасности, и сотни раз я, подобно прочим людям, мог лишиться всего своего достояния. Вместо этого мне достался прекрасный дом на Палатине, где в числе моих соседей были сенаторы и богатые торговцы. Объяснение Диона по поводу моей удачи было не хуже других объяснений, хоть мне и кажется, что даже философы не могут сказать, почему Фортуна улыбается одним людям и с презрением отворачивается от других. Глядя за тем, как Дион возобновил свою порывистую ходьбу, я не мог удержаться от мысли, что сам он, несмотря на долгие годы, посвященные разысканию истины, имел вид человека, к которому Фортуна повернулась спиной.

Я уже давно не беседовал ни с одним философом и успел позабыть, как они любят говорить — даже больше, чем политики, и не всегда по делу. Мы отвлеклись далеко в сторону от целей, которые привели Диона в мой дом. В саду становилось холодно.

— Давайте вернемся в дом. Если жаровня все еще слишком горяча, я прикажу рабыне подать вам охлаждающего вина.

— Для меня лучше согревающего, — сказал Тригонион, дрожа от вечерней прохлады.

— М-да, я бы выпил еще твоего превосходного вина, — пробормотал Дион. — Я чувствую сильную жажду.

— Может, ты чувствуешь и голод? — спросил я. Мой желудок заурчал.

— Нет! — решительно отказался он. Но ступив на порог дома, он споткнулся и закачался, а когда я протянул руку, чтобы поддержать его, то почувствовал, как он весь дрожит.

— Когда ты ел последний раз?

Он покачал головой.

— Не могу сказать наверняка.

— Ты не помнишь?

— Вчера я решился выйти на улицу, переодетый как сегодня, и купил себе на рынке немного хлеба. — Он покачал головой. — Я мог бы купить побольше, чтобы осталось на утро, но кто-нибудь мог отравить его, пока я спал…

— Так ты весь день сегодня ничего не ел?

— В последнем месте, где я жил, рабы пытались отравить меня! Даже в доме у Тита Копония я не чувствую себя в безопасности. Если рабов одного человека можно подкупить, чтобы они отравили живущего в доме гостя, значит, можно подкупить и рабов другого. Я ем только то, что готовят у меня на глазах, или то, что сам покупаю на рынке, где пищу невозможно испортить.

— У некоторых людей имеются специальные рабы, чтобы пробовать пищу своих хозяев, — сказал я, зная, что подобная практика особенно распространена в родной Диону Александрии, где рожденные от кровосмесительных браков, соперничающие друг с другом цари и их агенты вечно пытаются разделаться со своими противниками.

— Конечно, у меня был такой раб! — сказал Дион. — Как иначе я смог бы остаться в живых после покушения? Но беда в том, что умершего раба необходимо заменить новым, а пребывание в Риме истощило мой кошелек. У меня даже нет денег на то, чтобы вернуться в Александрию, когда погода наладится и откроется навигационный сезон. — Он снова споткнулся и чуть не упал на жаровню.

— Но ты на ногах не стоишь от голода! — запротестовал я, схватив его за руку и подталкивая к креслу. — Я настаиваю на том, чтобы ты съел что-нибудь. Пища в моем доме совершенно безопасна, а моя жена… — я собрался добавить что-нибудь экстравагантное по поводу кулинарных способностей Вифании, но, зарекомендовав себя в глазах гостей любителем истины, сказал вместо этого: — Моя жена не такой уж плохой повар, особенно когда готовит блюда по-александрийски.

— Твоя жена сама готовит? — спросил Тригонион. — В таком великолепном доме?

— Великолепный дом не обязательно свидетельствует о толщине кошелька своего владельца. Кроме того, ей нравится готовить, и у нее есть специальная рабыня, которая помогает ей. А вот и она сама, — добавил я, увидев, что в дверном проеме стоит Вифания.

Я собрался представить ее более обстоятельно, но меня остановило выражение ее лица. Она перевела взгляд с Диона на Тригониона и снова вернулась к Диону, который едва заметил ее в своем полуобморочном состоянии, а затем посмотрела на меня с таким хмурым видом, который я не мог объяснить даже после тридцати лет совместной жизни. Что опять я сделал не так?

— Диана сказала, что у тебя гости, — произнесла она наконец. К ней вернулся старый александрийский акцент, а тон ее стал еще более высокомерным, чем обычно. Она изучала моих посетителей так пристально, что Тригонион нервно опустил глаза, а Дион, наконец обративший на нее внимание, заморгал и заслонился рукой, словно глядел на солнце.

— Что-нибудь не так? — спросил я, втихомолку гримасничая обращенной к ней половиной лица. Я подумал, что это заставит ее улыбнуться. Но я ошибался.

— Полагаю, вы хотите что-нибудь съесть? — сказала она бесцветным голосом. То, как она поджала при этом губы, окончательно испортило бы внешность менее красивой женщины.

«Ах, вот в чем дело, — подумал я, — просто она появилась в дверях раньше, чем я заметил, и слышала мое осторожное подтверждение ее кулинарных навыков». Но даже в этом случае поднятой брови хватило бы, чтобы выказать мне свое неудовольствие. Возможно, дело в том, что сегодня мне предстояло упаковать вещи для завтрашнего путешествия и я оставил всю работу ей, пока сам развлекаюсь с гостями в своем кабинете — особенно с такими сомнительными гостями. Я посмотрел свежим взглядом на Диона в его измятой столе и оплывшем гриме и на Тригониона, игравшего своими белокурыми прядями и нервно перебиравшего складки тоги под суровым взглядом Вифании, и понял, какими они должны казаться ей. Вифании давно пришлось смириться с тем, что через наш дом прошла целая вереница лиц самой странной репутации, но она никогда не скрывала своего отвращения к тем, кто не внушал ей симпатии. Очевидно, она очень низкого мнения о египетском после и его спутнике.

— Что-нибудь съесть — да, пожалуй, — сказал я, повысив голос, чтобы привлечь к себе внимание моих посетителей, потому что оба они, казалось, были зачарованы завораживающим взглядом Вифании. — Как ты на это смотришь, Тригонион?

Маленький галл моргнул и сумел заставить себя кивнуть головой.

— И для тебя тоже, учитель, — я настаиваю! Я не позволю тебе покинуть мой дом, предварительно не подкрепившись.

Дион с усталым и смущенным видом склонил голову, дрожа от волнения и, вне всяких сомнений, от голода. Он пробормотал что-то про себя, затем наконец поднял голову и кивнул.

— Да — александрийские блюда, ты сказал?

— Что мы предложим нашим гостям? Вифания, ты меня слышишь?

Она, казалось, очнулась от своих грез и прочистила горло.

— Я могла бы приготовить лепешки по-египетски… и что-нибудь из чечевицы и колбасы…

— О да, это было бы превосходно, — сказал Дион, глядя на нее со странным выражением лица. Пусть он был философом, но голод и тошнота могут подавить разум любого человека.

Внезапно рядом с Вифанией возникла Диана. Дион, казалось, смутился еще больше, переводя взгляд с матери на дочь. Они были пугающе похожи.

Вифания удалилась так же внезапно, как и вошла. Диана задержалась еще на минуту, подражая, казалось, угрюмому выражению лица матери. Чем дольше я живу под одной крышей с женщиной, тем более таинственным существом она мне кажется, а с тех пор, как их стало две, загадочность этой тайны удвоилась.

Диана повернулась на месте и последовала за матерью той же быстрой, надменной походкой. Я посмотрел на своих гостей. «В сравнении с пониманием женщин, — подумал я, — понимание мужчин — будь это даже одетый в столу философ или галл, лишившийся своего пола, — не представляет особых трудностей».

Рабыня принесла нам еще вина и немного хлеба, чтобы мы утолили голод в ожидании, пока готовится еда. Из сада потянуло холодом, поэтому я позвал Белбона, чтобы он подбросил угля в жаровню, пока сам я закрывал ставни. Выглянув наружу, я заметил, что сумерки уже окутали атриум и лицо Минервы покрыто непроницаемой тенью.

После того как вино и немного хлеба попали к нему в желудок, Дион нашел наконец в себе силы рассказать о событиях последних дней, которые ввергли его в состояние неуверенности и страха.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Что ж, лучше начать с самого начала, — вздохнул Дион, — насколько можно, правда, найти начало в столь запутанной истории. Кое-что об этом тебе уже известно…

— Освежи мою память, — сказал я.

— Ну хорошо. Насколько я помню, Александрия всю жизнь находилась в состоянии политической нестабильности. Члены царского рода Птолемеев постоянно вели друг против друга бесконечные войны. Для жителей Александрии это заканчивалось либо кровавой резней, либо тяжелейшими налогами. Поэтому люди то и дело поднимались на бунт и прогоняли из столицы одного правителя за другим. Один Птолемей отправлялся в изгнание, другой занимал его место — я не стану утомлять тебя перечислением имен. Победитель обосновывался в Александрии с ее богатейшими житницами и царской сокровищницей. Проигравший убегал на Кипр, где принимался замышлять реванш. Я уж и не помню, который из Птолемеев находился на троне, когда ты жил в Александрии, Гордиан…

— Александр, по-моему.

— Да, верно; пару лет спустя разъяренная толпа прогнала его из города, а позже он умер при подозрительных обстоятельствах. Тогда на трон вступил брат Александра, Сотер. Восемь лет спустя Сотер умер, не оставив после себя законных сыновей. Это было двадцать четыре года назад. — Дион соединил пальцы обеих рук вместе. — Единственным законным наследником мужского пола, в жилах которого текла кровь Птолемеев, был племянник Сотера, носивший, как и его отец, имя Александр. Случилось так, что, когда Сотер умер, Александр жил здесь, в Риме, под покровительством диктатора Суллы; так впервые римляне попали в эту историю. Опираясь на поддержку римской дипломатии и на средства, занятые у римских банкиров, Александр II вернулся в Египет, чтобы предъявить свои права на трон. При этом ему пришлось жениться на своей тете, жене Сотера, потому что она отказывалась отрекаться от своего положения царицы. Итак, он женился на ней — и в скором времени убил ее. Но царица пользовалась популярностью в народе. Ее смерть разожгла в городской черни ярость.

— Такую же ярость, как в случае мятежа из-за кошки? — фыркнул Тригонион. — Боюсь подумать, на что они способны, чтобы отомстить за убийство царицы, если та еще и пользовалась всеобщей любовью!

— Не забегай вперед, — откликнулся Дион, принимая свой учительский тон. — Александр II затем объявил о повышении налогов, чтобы рассчитаться с римскими банкирами. Это стало последней каплей. Через девятнадцать дней после того, как новоиспеченный царь вступил на трон, городская толпа выволокла его из дворца и убила. Они разорвали его на части, член за членом.

Это была в точности такая история, которые любили пересказывать друг другу римляне, чтобы почувствовать гордость за относительную цивилизованность нравов своей республики. Когда я был молод, мне нравилась страсть александрийцев к политике, хотя я так и не смог привыкнуть к тому, как легко они могли впасть в состояние внезапной и крайней жестокости. Александрийские целители торговали вразнос припарками, название которых по-египетски звучало как «средство от человеческих укусов, останавливающее кровь», и большинство домовладельцев держали его под руками — красноречивый факт, проливающий свет на характер александрийцев.

— А теперь мы подходим к началу нынешней ситуации — египетскому кризису, как ты назвал его, Гордиан. Два незаконнорожденных сына Сотера после завершения краткого и бесславного правления их кузена Александра II выступили, чтобы одновременно заявить свои претензии на царский трон.

— Храбрые люди! — отпустил саркастическое замечание Тригонион.

— Одному из бастардов достался Кипр, другой взял себе Египет и правил после этого двадцать лет — наглядное свидетельство тому, что человек может занимать трон, не обладая при этом ни единой царской добродетелью. Его полное имя по-гречески звучит, — Дион, как опытный оратор, вдохнул побольше воздуха, — как Птолемей Теос Филопатор Филадельф Неос Дионис.

— Птолемей-бог: любящий отец, любящий брат, новый Дионис, — перевел я. Дион поджал губы.

— Мы в Александрии зовем его просто Птолемей Авлет — флейтист.

— Свирельщик! — рассмеялся Тригонион.

— Да, царь Птолемей Свирельщик, — нахмурившись, сказал Дион, — единственным достоинством которого является умение играть на флейте, которую он не выпускает из рук ни днем, ни ночью, ни в пьяном, ни в трезвом виде. Он приглашает хоры певцов в царский дверец и сам аккомпанирует им. Он выступает с собственными сочинениями на дипломатических приемах. Он организует состязания и меряется талантом с простыми музыкантами. За что Египту достался такой правитель? Он унаследовал в карикатурном и преувеличенном виде все худшие качества своего дряхлого рода — вялость, потворство собственным слабостям, страсть к роскоши, лень…

— Ему следовало стать галлом, а не царем, — засмеялся Тригонион.

Дион бросил на него косой взгляд.

— Вынужден согласиться с тобой.

— Помнится, Цицерон сказал про него в одной из своих речей, — вмешался я: — «Пожалуй, каждый согласится с тем, что человек, занимающий сегодня египетский трон, не похож на царя ни по крови, ни по духу». А есть и такие языки, которые утверждают, будто правление Свирельщика не является законным и никогда таковым не было, потому что существует якобы некое завещание, оставленное его неудачливым предшественником.

— Да-да, совершенно верно, ты попал прямо в суть дела, — сказал Дион. — Вскоре после смерти Александра II от рук разъяренной черни, еще в самом начале правления царя Птолемея, по городу поползли слухи, будто Александр II успел оставить завещание, в котором отказывал весь Египет народу Рима и вверял управление своей страной римскому сенату.

Брови Тригониона поползли вверх.

— Вот это подарок! Амбары! Сокровища! Крокодилы! Но в это, разумеется, никто не поверил. Такая щедрость абсурдна.

Дион вздохнул, подавляя раздражение.

— Этим ты доказываешь свое невежество и в политике, и в истории, галл. Как бы ни была абсурдна подобная идея, имеются прецеденты. Аттал Пергамский завещал свое царство Риму около семидесяти лет назад; оно стало провинцией Римской империи и до сего дня снабжает зерном ее жителей. Сорок лет назад Алий оставил Риму Кирену; Алий был одной крови с Птолемеями, а Кирена была когда-то частью Египта. А меньше чем двадцать лет назад Вифиния была передана Риму своим последним царем.

— Но как может царь сделать нечто подобное? — спросил Тригонион.

— Чтобы спасти свою страну от кровопролития из-за спора между наследниками; чтобы выразить презрение своему предполагаемому воспреемнику; чтобы защитить свой народ от притязаний других царств, чье ярмо будет более тяжелым, чем римское; чтобы с меньшими потерями противостоять римской экспансии. — Дион вздохнул. — Только на моей памяти Рим приобрел Пергам, Кирену и Вифинию по наследству и завоевал Понт и Сирию. Два года назад Рим захватил Кипр без единой стычки; брат царя Птолемея совершил самоубийство. Рим покорил весь Восток. Из всех царств, что когда-то входили в империю Александра Великого, осталось всего одно: Египет.

— А теперь слухи о завещании Александра II, по которому Египет должен отойти Риму, появились вновь, — сказал я. — Должно быть, царю Птолемею спится сейчас беспокойно.

Тригонион многозначительно закивал:

— Не хотел бы я быть на месте раба, меняющего ему простыни.

— Низко, низко, — пробормотал сквозь стиснутые зубы Дион. — Рим сейчас правит Востоком. Это факт, который никто не станет отрицать. Но народ Египта требует правителя, который смог бы противостоять римскому давлению. Наша земля была невероятно древней еще до того, как на нее пришел Александр Великий и заложил Александрию. В основанном им государстве процветали красота и ученость, когда Ромул и Рем были еще младенцами, сосавшими волчицу. Нам не нужны ни римский образ жизни, ни римское правительство. Но царь Птолемей, вместо того чтобы твердо противостоять римскому господству, дрожит от испуга и идет на любые уступки, которые от него требуют. Народ Александрии желает, чтобы он выкупил Кипр из-под римского владычества и присоединил его к своему царству, а он вместо этого гостеприимно принимает римских чиновников, посланных, чтобы разграбить остров. Чтобы утихомирить разговоры о мнимом завещании, он делает «подарок» Цезарю и Помпею размером в тридцать пять миллионов динариев, для того чтобы Цезарь подкупил римский сенат, а Помпей смог выдать жалованье собственным солдатам. Расплачиваться за этот подарок приходится жителям Египта, которые несут на себе все тяжкое бремя налогов. Наши налоги прямиком отправляются в карманы римских сенаторов и солдат — чем мы не римская провинция! А что в обмен на это получил царь Птолемей? Гипотетическое признание законности его прав на египетский трон со стороны римского сената и укрепленную на Капитолийском холме дощечку в честь Птолемея Теоса Филопатора Филадельфа Неоса Диониса — «Друг и союзник римского народа». Приятно быть другом и союзником, но, чтобы расплатиться за подобную привилегию, он выжимает последние соки из своих подданных. Ярость простых людей в конце концов заставила Птолемея, опасавшегося за свою жизнь, бежать из столицы. Он без остановки добрался до самого Рима, где Помпей поместил его на огромной безвкусно выстроенной вилле, приставив к нему для услуг целый штат рабов.

— За тридцать пять миллионов динариев он мог рассчитывать, чтобы его принимали по-царски! — сказал Тригонион.

Дион нахмурился.

— Он проводит время, упражняясь в игре на флейте и сочиняя письма в сенат с просьбами вернуть его на египетский трон против воли египетского народа. Но слишком поздно. Его дочь Береника уже провозглашена царицей Египта.

— Женщина? — спросил Тригонион с искренним любопытством.

— Я не одобряю этот выбор, — поспешно сказал Дион. — В Александрии влияние имеют не только философы, но и астрологи. Именно гадатели по звездам заявили, что пришла пора, когда Египтом должна править женщина птолемеевской крови.

— Мне кажется, ты слишком строго судишь царя Птолемея, учитель, — осторожно заметил я. — Всю свою жизнь он видел, как Римская империя проглатывала царство за царством — когда силой оружия, когда интригами. Его собственное положение всегда было достаточно шатким. Он должен понимать, что сумел столько времени продержаться на троне только потому, что римляне никак не могут договориться между собой, кому достанется главная награда, когда Египет будет наконец покорен. Мне кое-что известно об этом, учитель. Нельзя жить в Риме и совершенно ничего не знать из того, о чем говорят на форуме. За то время, что Птолемей правил вашей страной, в сенате несколько раз поднимался вопрос о мнимом завещании Александра II с целью предъявить римские права на Египет. Лишь мелкие раздоры и соперничество внутри самого сената помешали этим планам осуществиться. Я помню, как во время консульства Цицерона Цезарь и Помпей пытались организовать совет правителей, который отвечал бы за покорение Египта; Цицерон сразил этот законопроект наповал в одной из своих блестящих речей, предположив, как всегда многословно, что Цезарь и Помпей в конечном итоге сами попытаются сделаться царями. А теперь Цезарь и Помпей устроили дело так, что царь Птолемей напрямую платит им деньги.

Взволнованный Дион собрался заговорить, но я поднял руку, сдерживая его:

— Послушай меня, учитель. Если Птолемей потакает желаниям римлян для того, чтобы остаться у власти, даже если он платит за эту привилегию серебром, лишь бы держать римлян в узде, как ты можешь ставить ему это в вину? До сих пор тем или иным путем ему удавалось уберечь от римлян Александрию и царский дворец. Я вижу в этом признак того, что царь Птолемей обладает бо́льшим дипломатическим опытом, чем ты пытаешься ему приписать.

— Он слишком далеко зашел в потакании римлянам, — упрямо сказал Дион. — Имеет ли значение сам факт их прямого вторжения в страну, если они пользуются царем Птолемеем как своим личным сборщиком налогов, выжимающим из народа последнее?

— Может быть, хотя мне кажется, что здесь есть противоречие. Почему вам так ненавистна мысль о римском правлении, если собственных правителей вы презираете?

Дион вздохнул.

— Потому, что цари из династии Птолемеев, что бы там ни было, правят Египтом по воле народа. Когда они правят плохо, народ поднимается на бунт и свергает их. Когда они правят терпимо, народ спокоен. Подобная система далека от совершенства, каким Платон наделил свою идеальную республику, но она устраивает народ Египта вот уже несколько сотен лет. С другой стороны, если Египет станет римской провинцией под управлением римского наместника, его жители превратятся в простых подданных Рима и потеряют всякое право голоса относительно своего будущего. Мы должны будем принимать участие в войнах, которые не мы затевали. Вынуждены будем подчиняться законам, продиктованным нам сенатом, в котором заседают богатые римляне, живущие слишком далеко от Александрии, чтобы прислушиваться к жалобам ее народа. Мы станем всего лишь очередным аванпостом Римской империи, глядя на то, как наши богатства превращаются в римскую добычу. Наши статуи, ковры и произведения художников будут украшать дома римских богачей; наша пшеница пойдет на потребу римской черни, и вряд ли нужно говорить, что плата, которую мы за это получим, будет далека от справедливой. Египет — великая и свободная страна; мы никогда не примиримся с положением римских подданных. — Дион глубоко вздохнул. Слеза блеснула на его щеке, и величие в выражении его лица странным образом казалось еще сильнее от того, что женская косметика покрывала его загоревшую сморщенную кожу. Нелепый костюм не мог скрыть глубины его переживаний.

— Но это все, простите за каламбур, сплошная философия, — вежливо произнес Тригонион с озорством в глазах. — Если прежний царь Александр II действительно оставил завещание, По которому Египет отходит к Риму…

Дион взорвался, перебив его:

— Ни один человек в Египте не верит в подлинность этого так называемого «завещания», потому что еще никто в Риме не смог предъявить его! Завещание Александра II — фикция, простой предлог, необходимый римскому сенату, чтобы вмешиваться во внутренние дела Египта, средство растоптать любого, кто станет править нашей страной. «Ты можешь пользоваться моментом, — говорят они, — но помни, что без нашего одобрения власть твоя незаконна, а сам ты — всего лишь самозванец, потому что Египет был отдан нам нашей марионеткой Александром II и мы в любую минуту можем установить над ним свое господство». Они размахивают в воздухе воображаемым куском пергамента и называют это завещанием. Царь Птолемей глупец, что согласился играть в эту игру, основанную на лжи. «Друг и союзник», где уж там! Дощечка на Капитолии должна гласить: «Дудочник и дурачок римского народа».

— Но теперь вы сменили этого кукольного правителя, — сказал я.

— Освистанную куклу прогнали со сцены! — воскликнул Тригонион.

Дион заскрипел зубами.

— Кризис, сложившийся вокруг египетского трона, может забавлять тебя, галл, но народу Египта не до смеха, будь уверен. Римские дипломаты и купцы, живущие в Риме, в последние дни редко выходят на улицу из страха быть разорванными на части александрийской чернью. Подстрекатели толпы произносят речи против римской жадности, и даже мои коллеги-философы забросили свои учительские обязанности и участвуют в горячих спорах относительно римской угрозы. Вот почему я явился в Рим во главе ста александрийских жителей: мы хотели потребовать от римского сената, чтобы он прекратил вмешиваться во внутренние дела Египта, и просить у него, чтобы он признал власть королевы Береники законной.

— Я опять вижу противоречие, учитель, — тихо произнес я. — Просить сенат одобрить вашу новую царицу — означает, что сенат имеет право вмешиваться в ваши внутренние дела.

Дион прочистил горло.

— В философии мы ищем идеал. В политике, как я успел узнать на собственном горьком опыте, следует ставить более достижимые цели. Так вот произошло, что я прибыл в Рим во главе делегации из ста человек. От стольких голосов, имеющих вес у себя на родине, думали мы, нельзя отмахнуться просто так даже вашим высокомерным сенаторам. Но здесь-то низкий фарс обернулся трагедией!

Дион приложил руки к лицу и внезапно принялся плакать, причем так обильно, что даже Тригонион, казалось, был ошеломлен. В самом деле, маленький галл выглядел глубоко тронутым слезами старого философа — он сочувственно кусал губы, дергал себя за белокурые пряди волос и в волнении потирал руки. Я слышал, что галлы, отрезанные от круга земных страстей, легко подвержены воздействию сильных и часто необъяснимых эмоций.

Диону не понадобилось много времени, чтобы прийти в себя. Тот факт, что философ его положения мог потерять контроль и позволить себе подобную, пусть и краткую, вспышку истерики, свидетельствовал о глубине его отчаяния.

— Вот как это было: мы высадились на берег в Неаполе, когда осенняя навигация уже подходила к концу. У меня были там друзья, члены нашей Академии, которые предложили нам пристанище. Той же ночью в дома, где мы остановились, ворвались люди, вооруженные ножами и дубинками. Они крушили мебель, поджигали занавеси, разбивали вдребезги бесценные статуи. Мы пробудились от сна, ошеломленные, едва собравшие силы, чтобы прогнать их. Несколько человек получили переломы, и немало крови было пролито, но никто не был убит, и нападавшие бежали. Ночной набег нагнал такого страху на часть моих спутников, что несколько человек на следующий же день отплыли обратно в Александрию. — Лицо Диона одеревенело. — Нападение было хорошо организовано и спланировано заранее. Были ли у меня доказательства причастности к нему царя Птолемея? Нет. Но необязательно видеть солнце, чтобы догадаться о его существовании по наличию тени. Ночное нападение в Неаполе было делом рук царя Птолемея, в этом не могло быть сомнений. Он знал, что мы прибыли оспаривать его права на трон. Его агенты ждали нашего прибытия.

После этого мы перебрались в более безопасные Путеолы, чтобы собраться с силами и выработать план, как нам добраться до сената. Мы держались все вместе и по ночам стерегли друг друга, но допустили ошибку, решив, что будем в безопасности, если станем расхаживать по городскому форуму при свете дня. Как-то раз группа в пятнадцать человек во главе с моим коллегой по Академии по имени Онклепион отправилась на рынок, чтобы закупить продуктов для путешествия в Рим. Вдруг откуда ни возьмись их осадила группа мальчишек, которые принялись кидать в них камнями. Мальчишки выкрикивали ругательства. Когда прохожие спрашивали у них, в чем дело, мальчишки отвечали, что эти александрийцы оскорбили честь Помпея и его солдат какой-то гнусной клеветой. Несколько спутников Онклепиона, просто в целях защиты, принялись отталкивать мальчишек и кидать в них камни, чтобы отогнать от себя. Внезапно один из мальчиков громко вскрикнул, схватился за голову и упал замертво — точнее, притворился, что упал замертво, так как мне говорили, что, когда все кончилось, его так и не нашли. Собравшаяся к тому времени толпа мгновенно разъярилась, и вскоре множество мужчин и женщин присоединились к мальчишкам, кидая камни в александрийцев, которые оказались окружены с трех сторон и прижаты к стене. Ты видел когда-нибудь, как людей убивают камнями, Гордиан? — Диона передернуло. Сидевший рядом с ним галл дрожал от переживаний. — Тринадцать человек погибли в тот день, забитые камнями или растоптанные. Лишь Онклепиону и его рабу удалось ускользнуть. Онклепион подсадил раба на верх стены, и тот сумел втащить хозяина вслед за собой. Но Онклепион ослеп на один глаз, а раб потерял несколько зубов.

В Путеолах вспыхнул мятеж. В ту ночь еще несколько человек покинули нашу делегацию, и от первоначальной сотни осталось всего шесть десятков. Я решил, что лучше немедленно отправиться в Рим, прежде чем с нами не произошло еще каких-нибудь неприятностей. Путешествие было нелегким. Волы, которых мы наняли для перевозки наших фургонов, упали на колени срезу за стенами Капуи и издохли, извергая из пастей кровавую желчь, — отравленные, вне всякого сомнения, поскольку все они умерли в течение часа. Еще несколько человек дезертировали.

На полпути к Риму мы сошли с Аппиевой дороги, чтобы провести ночь в имении моего знакомого по имени Палла. Это был деревенский дом, стаявший в лесу, куда он приезжал охотиться на вепрей, простой и безыскусный, но с запасом продовольствия для большого числа гостей. Сам Палла в тот момент находился на одной из своих вилл к северу от Рима, но его рабам было велено ожидать нас. Чтобы разместить всех, рабы поставили лежанки так тесно друг к другу, что заблокировали выход из дома. Это чуть было не привело к беде.

Ночью меня разбудил крик Онклепиона. Сперва я решил, что он кричит от боли в выбитом глазу. Затем я почувствовал запах дыма. Лишь благодаря заступничеству богов никто из нас не сгорел заживо в ту ночь, потому что все двери оказались подперты снаружи тачками, на каких рабы обычно возят сено. Здание быстро наполнилось дымом. Наконец нам удалось прорваться через одну из дверей. Стоявшие за ними тачки были набиты камнями! Кое-как мы выбежали в лес, откуда следили за тем, как пламя пожирает дом. Никогда в жизни мне не доводилось переживать такого страха, как в ту ночь, потому что каждую минуту я ожидал, что приспешники царя Птолемея нападут на нас из леса, заставив выбирать между возможностью быть изрубленными на куски или сгореть заживо. Но нападения так и не последовало. Зачем царю Птолемею надо было организовывать серьезный отряд, когда горстка агентов могла поджечь дом и покончить разом со всеми нами? Особенно, если им помогал кто-нибудь из членов делегации.

— Так ты полагаешь, что среди вас находились агенты царя Птолемея?

— С самого начала путешествия! О да, я нисколько не сомневаюсь, хоть мне и стыдно об этом говорить. Как иначе его люди могли узнать, на какие дома нападать в Неаполе? Или откуда им могло быть известно, когда спутники Онклепиона отправятся на рынок в Путеолах, чтобы натравить на них мальчишек? Кто еще мог незаметно подсыпать отраву в питье волам в Капуе? Все эти двадцать лет царь Птолемей правил Египтом при помощи подкупа, предательства и террора. Его агенты знали, как можно использовать слабых и заставить замолчать сильных.

На следующее утро после того, как дом Паллы сгорел, и пока рабы Паллы охраняли нас от нападения, которое, я боялся, все еще могло последовать, я собрал в лесу у ручья остатки нашей делегации. Я ожидал, что еще кто-нибудь решит вернуться домой, но был поражен, увидев, как мало человек согласились продолжать путь в Рим. Всего пятнадцать! Даже Онклепион присоединился к тем, кто решил возвращаться. Я говорил им, что они застрянут на зиму в Путеолах или в Неаполе, где не смогут нанять корабль, который отвез бы их домой, потому что навигационный сезон уже закончился. Но их было не переубедить. Раз царь Птолемей увидит, что они повернули прочь от Рима и больше не собираются обращаться с просьбами в сенат, он прекратит преследование — так они рассуждали, и я не мог отговорить их никакими доводами. Онклепион даже стал насмехаться надо мной в споре по этому вопросу. Я был оскорблен тем, какой грубой софистикой он прикрывал собственную трусость. Еще более оскорбителен оказался факт, что пять человек из тех, кто первоначально решил остаться со мной, объявили, что Онклепион убедил их своим красноречием, и присоединились к дезертирам!

Haс осталось всего десять из сотни, вышедшей из Александрии, чтобы предстать перед сенатом, вооруженных праведным негодованием и уверенностью в том, что боги будут способствовать правому делу. Сопровождаемые лишь нашими рабами, мы продолжили наш скорбный путь в Рим. Нас ожидала не торжественная встреча! Вместо этого мы проскользнули в ворота, словно воры, надеясь избежать постороннего внимания. Мы рассыпались по городу, остановившись у друзей и знакомых; многие отказывали нам в приюте, узнав, какие неприятности мы навлекли на своих хозяев в Неаполе и Путеолах, а также о том ущербе, который претерпело имущество Паллы! Тем временем мы обратились с петицией к сенату, испрашивая приема, — но сенат ответил нам молчанием.

Дион повернулся лицом к жаровне и стал глядеть в пламя.

— Какая зима! В Александрии не бывает таких холодных зим. Как вы, римляне, их переносите? Я заворачиваюсь в одеяла по ночам, но все равно не перестаю дрожать от холода. Какой ужас! А эти убийства…

Он начал дрожать и не мог остановиться.

— Позвать рабыню, чтобы она принесла тебе одеяло? — спросил я.

— Нет-нет, это не от холода. — Он обнял себя руками, ему наконец удалось глубоко вздохнуть и успокоиться. — В течение всех этих ужасных дней в Неаполе, в Путеолах и на дороге я утешал себя только одной мыслью: «Вот доберемся до Рима, — говорил я себе, — вот только доберемся до Рима…» Но сами видите, в рассуждении моем был изъян, потому что я никогда не доводил его до конца. Вот мы доберемся до Рима — и что? Говорил ли я себе: «Когда мы доберемся до Рима, нас останется всего десять человек?» Думал ли я, что сенат отнесется к нам с пренебрежением и откажется даже выслушать меня? Или что измена и предательство на этом не закончатся и я вынужден буду потерять веру даже в тех, кому по выезде из Александрии доверял больше всего? Что нас будут убивать одного за другим, пока не останется лишь крохотная горстка — самим фактом своего выживания свидетельствующие о том, что они и есть предатели, инструменты в руках царя Птолемея? Понимаешь ты теперь, что произошло со мной, Гордиан?

Дион протянул руки умоляющим жестом, и на лице его отразилась вся мера отчаяния, перенесенного им за последние дни.

— Я покидал Александрию полный беспокойства, но полный также и надежды. А теперь…

— Убийства, ты сказал. Здесь, в Риме?

— Да. По меньшей мере три с тех пор, как мы прибыли. Мы все остановились в разных домах, у людей, которым, я знал, можно было доверять. Понимаешь, я боялся еще одного крупного нападения, пока не понял, что Рим это Рим, а не Неаполь или Путеолы. Даже царь Птолемей не осмелится организовать крупное нападение или затеять мятеж на глазах у сената. Правители Рима еще терпят подобные вопиющие преступления где-нибудь вдалеке, но не у себя под носом. Ни один чужеземный царь не решится подстрекать толпу, устраивать поджог или призывать к открытой резне в самом Риме.

— Ты прав. Сенаторы берегут эти привилегии для себя.

— Поэтому царь Птолемей переменил тактику. Вместо того чтобы нападать на нас, когда мы все вместе, он решил попытаться уничтожить нас по одному.

— Каким образом?

— Не поднимая шума. Яд. Веревка. Удар кинжалом.

— С ведома ваших хозяев?

Дион помедлил.

— Может быть. Может быть, и нет. Рабов можно подкупить или заставить сделать что-то при помощи шантажа. Но подкупать и шантажировать можно и хозяев, особенно когда для этого привлекаются люди, которые дружат с царем Птолемеем.

— Люди вроде Помпея?

Дион кивнул:

— И я подозреваю, что среди знатных римлян — может быть, даже среди сенаторов — есть такие, кто не откажется от одного-двух убийств, лишь бы приобрести благосклонность Помпея или отплатить ему за деньги, взятые у него в долг.

— Осторожнее, Дион. До сих пор ты говорил, что за всеми этими убийствами стоит ваш царь. Теперь ты намекаешь на человека, который считается в Риме самым популярным полководцем и в будущем, возможно, станет диктатором.

— Уверяю тебя, что за всеми этими убийствами стоят определенные люди. Царя Птолемея сейчас даже нет в городе. Он удалился в Эфес на зиму, оставив все в руках у Помпея. А почему бы и нет? Помпей не менее Птолемея заинтересован в том, чтобы Египтом правил прежний царь, поэтому он продолжает нападать на членов делегации. С тех пор, как мы прибыли в Рим, его агенты вынюхивают нас одного за другим.

Я покачал головой.

— Ты признал, что у тебя нет прямых доказательств виновности царя Птолемея, Дион. Есть ли у тебя доказательства, которые свидетельствовали бы против Помпея?

Он взглянул на меня и долгое время молчал.

— Несколько ночей назад кто-то пытался отравить меня в доме Луция Лукцея. Тебе нужны доказательства? Мой раб умер в ужасных мучениях, корчась и задыхаясь на полу, после одной-единственной ложки супа, поданного мне в отдельную комнату!

— Да, но…

— А мой хозяин, Луций Лукцей, несмотря на знакомство с философией и презрение, которое он питает к царю Птолемею, дружит с Помпеем.

— Тебе известно, откуда взялся яд?

— В тот день утром к Лукцею заходил некий Публий Асиций. Красивый молодой человек — я случайно увидел его, когда он выходил из дома, и спросил у Лукцея его имя. Этим же вечером мой раб был отравлен. На следующее утро, после того как я сбежал из дома Лукцея, я немного расспросил про его вчерашнего посетителя. Мне сказали, что Публий Асиций известен как молодой человек непрочных моральных устоев, который имеет пристрастие к поэзии и вину, а также ввязывается в политику, не имея никаких серьезных планов, желая угодить всякому, кто смог бы помочь ему сделать карьеру.

Я вздохнул.

— Ты описал целое поколение молодых римлян, учитель. Многие из них могут оказаться способны на убийства, включая, вполне вероятно, и этого Публия Асиция. Но простая близость к месту преступления еще не…

— Асиций также, говорят, находится в долгу у Помпея, который ссудил ему несколько очень крупных займов.

— И все же…

— Видишь, тебе нечего возразить, Гордиан. Цепь замыкается вокруг Помпея, а от него ведет к царю Птолемею.

— Твой хозяин, Лукцей — ты говорил ему о своих подозрениях?

— Мой раб еще корчился на полу! Я настоял, чтобы Лукцей пришел и сам увидел последствия ужасного замысла. Я потребовал, чтобы он выяснил, каким образом суп оказался отравлен.

— И что он ответил?

— Он притворился, что возмущен, конечно. Сказал, что лично допросит каждого из своих рабов и в случае необходимости пустит в ход пытку. Может, он так и сделал, а может, и нет. Я покинул его дом на следующее утро, желая как можно скорее оказаться подальше оттуда. Я сказал Лукцею, что остановлюсь у Тита Копония, но он пока не сделал никаких попыток связаться со мной.

Тригонион, который все это время молчал, прочистил горло.

— Выбравшись живым из дома этого человека, было бы разумнее не сообщать ему, куда ты направляешься. — Галл сделал кислую мину и вот-вот, казалось, готов был отпустить новую колкость, но на этот раз в его словах был определенный смысл.

— Я что же, должен вести себя как преступник или как беглый раб? — сурово спросил Дион. — Красться от тени к тени, надеясь, что никто меня не увидит, и молиться, чтобы мир забыл о моем существовании? Разве недостаточно мне стыда, что я должен напяливать подобный наряд, чтобы выйти днем на улицу? Я отказываюсь исчезать со сцены. Сделать так — означает отдать царю Птолемею незаслуженную победу. Не понимаешь? Я — единственный, кто остался от целой делегации в сто человек, которая прибыла сюда, чтобы выступить в защиту народа Александрии и его новой царицы. Если я позволю страху сделать меня немым и невидимым, то я с равным успехом мог бы никогда не появляться в Риме. Я буду все равно что мертвый.

С этими словами Дион снова вздрогнул и разразился слезами. Я следил за тем, как он пытался справиться с эмоциями и взять себя в руки. За последние месяцы он претерпел множество несчастий и стал свидетелем невероятной трагедии, но наградой за все его труды были горечь и стыд. Я почувствовал благоговейный трепет перед его упорством.

— Учитель, — сказал я, — что ты хочешь от меня? Я не могу заставить сенат выслушать твои требования. Я не могу заставить Помпея прекратить оказывать поддержку царю Птолемею. Я не могу воскресить мертвых или воздать по заслугам тем, кто предал тебя. — Я ждал от Диона ответа, но он еще не собрался с силами, поэтому я продолжал: — Возможно, ты полагаешь, что я мог бы разведать всю истину об этом деле, чтобы правосудие восторжествовало. Обычно люди приходят ко мне именно за этим. Но ты, по-моему, вполне уверен в том, что истина тебе известна. Не возьмусь сказать, какую пользу это тебе принесет. Такова странная особенность истины — как бы сильно кто-то ни хотел ее разузнать, она часто оказывается бесполезной. Если ты рассчитываешь на то, что против царя Птолемея можно выдвинуть обвинения в убийстве, то я не уверен, что римский суд распространит свою юрисдикцию на монарха дружественной страны; я уверен, что ничего не может быть сделано без согласия сената, а мы уже знаем, что на него рассчитывать нельзя. Если ты хочешь привлечь к суду Помпея, то советую подумать как следует. У Помпея достаточно врагов, можешь быть уверен, но никто не станет нападать на него открыто, на суде, как бы ни были неоспоримы доказательства против него. Помпей слишком силен.

Я нахмурил брови.

— Возможно, ты желаешь привлечь к суду этого Публия Асиция по обвинению в попытке отравить тебя. Если он действительно подкупил для этого рабов Лукцея, то ты можешь выиграть дело при условии, что сам Лукцей не является человеком Помпея, как ты подозреваешь, и не станет возражать, чтобы его рабы свидетельствовали против Асиция. Такое разбирательство может принести плоды. Этот Публий Асиций — едва ли серьезная фигура, раз я никогда о нем не слышал, а это означает, что он может быть уязвим. Судебное разбирательство такого рода может привлечь внимание к твоему положению и вызвать симпатию граждан. Но даже в этом случае…

— Нет, Гордиан, — сказал Дион. — Я не ищу суда. Неужели ты полагаешь, я могу ждать справедливого решения от римского правосудия? Я пришел к тебе в надежде спасти свою жизнь, чтобы я мог продолжать свою миссию.

Я прикусил губу.

— Учитель, я не могу предложить тебе приюта под своей крышей. Прежде всего я не могу гарантировать твою безопасность. Хотя я во всем доверяю своим рабам, мой дом не может быть надежным убежищем против таких решительных убийц, как твои враги. И потом опасность будет угрожать моей семье. У меня жена, учитель, и юная дочь…

— Нет, Гордиан, я не прошу у тебя позволения хоть на одну ночь остаться под крышей твоего великолепного дома. Я хочу, чтобы ты помог мне решить, кому я могу доверять, а кому нет. Говорят, ты можешь отыскивать истину. Говорят, ты находишь ее особым чувством, подобным чувству обоняния или чувству вкуса, которым наделены другие люди. Ты говоришь, что истина часто бывает бесполезной, но сейчас она может снасти мне жизнь. Могу ли я доверять моему нынешнему хозяину, Титу Копонию? Я познакомился с ним в Александрии. Он богат, образован, знаком с философией — но могу ли я вверить ему свою жизнь? Не предаст ли он меня? Не служит ли он еще одной игрушкой в руках у Помпея? Ты должен знать, как можно выяснить все это.

— Может быть, — осторожно ответил я, — но подобная задача более сложна, чем ты себе представляешь. Если бы ты пришел ко мне с просьбой помочь отыскать украденное кольцо или выяснить, убивал или не убивал богатый торговец свою жену, или узнать, кем было написано угрожающее письмо, тогда я был бы тебе полезен. Подобные загадки просты и относительно безопасны. Но предлагать вопросы, которые ты задаешь, людям, которые могут знать на них ответы, наверняка означает привлечь к себе внимание сильных мира сего…

— Ты имеешь в виду Помпея, — сказал Дион.

— Да, вероятно, что и самого Помпея. — Я нервным движением почесал подбородок. — Я бы очень не хотел, учитель, чтобы ты считал меня за труса, который боится потревожить могущественных людей. За прошедшие годы мне приходилось дразнить львов, когда того требовало дело. Например, диктатора Суллу, когда я пытался доискаться правды относительно убийства Секста Росция. Марка Красса, когда он хотел предать смерти всех своих домашних рабов. Даже Цицерона, когда в год его консульства власть затуманила ему голову. К счастью, до сих пор мне не приходилось переходить дорогу Помпею. Я не хочу делать этого и теперь. С возрастом человек набирается ума и осторожности.

— Значит, ты не поможешь мне? — Отчаяние в его голосе заставило меня ощутить укол совести.

— Не могу, учитель. Даже если бы я горел таким желанием, это все равно было бы невозможно, по крайней мере пока, потому что я отправляюсь в длительное путешествие. Я выезжаю с рассветом. Моя жена весь день сегодня занята упаковкой вещей… — Я остановился, с удивлением обнаружив, как неуместно звучат мои слова. То, что я говорил, было правдой, я действительно давно готовился к этой поездке. Почему же у меня такое чувство, словно я оправдываюсь?

— Значит, ты мне не поможешь, — сказал Дион, глядя в пол.

— Если бы моя поездка была менее важной… — начал я, нервно пожимая плечами. — Но я должен повидать своего сына Метона. Он служит у Цезаря в Галлии. Я не видел его много месяцев. Сейчас Цезарь вернулся на зимние квартиры в Иллирии, что тоже неблизко, но все же значительно ближе, чем Галлия, и пробудет там недолго. Я не могу упустить возможность повидаться с сыном.

— Понимаю, — сказал Дион.

— При других обстоятельствах я бы рекомендовал тебе зайти к моему старшему сыну Экону. Он вдвое умней, чем я был когда-то в лучшие свои годы, — но он едет вместе со мной навестить Метона. Нас обоих не будет до конца этого месяца, может, и дольше. Зимние путешествия непредсказуемы, ты ведь понимаешь… — опять мои слова показались мне неуместными. Я заерзал в кресле, в комнате вдруг стало очень жарко. — Разумеется, после нашей поездки — то есть когда я вернусь в Рим…

Дион смотрел на меня взглядом, который заставил зашевелиться волосы у меня на затылке. Такое остекленевшее выражение я видел только в глазах у мертвецов, и на мгновение мне стало так не по себе, что я не мог говорить. Я прочистил горло.

— Когда я вернусь в Рим, то сразу же пришлю к тебе вестника в дом Тита Копония…

Дион опустил глаза и вздохнул.

— Пойдем, галл, нам пора. Мы зря тратим здесь время.

— Вовсе не зря, если судить по запаху, — радостно сказал Тригонион, словно не заметив, что произошло между Дионом и мной. В ту же минуту мимо дверей Комнаты прошла девушка-рабыня с подносом, уставленным едой, за которой следовали еще две с раскладными столиками в руках.

Мы перешли в соседнюю столовую, где опустились на ложа. Перед нами установили столики. Появилась Вифания, за которой следовала Диана, но они не присоединились к нам. Они обе посчитали для себя обязательным самолично принести и подать нам первое блюдо, выложив чечевицу с колбасой сначала на тарелки моих гостей, а потом на мою, после чего стали ждать, пока мы попробуем еду. Под их внимательным взглядом философ, галл и я закивали и издали возгласы одобрения. Удовлетворенные, Вифания и Диана вышли, переложив обязанность прислуживать нам за столом на девушек-рабынь.

Как бы ни был Дион расстроен и доведен до отчаяния, он был также очень голоден. Он глотал еду огромными порциями, подозвал рабыню, чтобы она положила ему еще. Тригонион ел с еще большим удовольствием и вызывающим отсутствием хороших манер, пользуясь пальцами, чтобы подтолкнуть еду на ложку или пропихнуть ее в рот. Говорят, что галлы, лишенные радостей сексуального наслаждения, отличаются особой прожорливостью.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Зимняя ночь опустилась над Римом, холодная, чистая и спокойная.

Покончив с едой, мои гости быстро удалились. Разговоры утомили Диона. Полный желудок заставил его почувствовать сонливость. Он собирался пораньше лечь спать. Испытывая острое ощущение вины, я почти жалел о своем отказе приютить его и уже был готов предложить ему постель, пусть даже всего на одну ночь; но Дион в нескольких резких словах дал понять, что собирается непременно вернуться в дом Тита Копония. Если он был излишне резок со мной, как я мог винить его? Он пришел просить помощи у старого знакомого и должен был уйти с пустыми руками. Люди, которые находятся в отчаянном положении, — даже философы — редко выслушивают отказ, не теряя при этом достоинства.

Я настоял, чтобы Дион взял себе в сопровождающие Белбона, который довел бы его до дома в целости и сохранности. Это был минимум того, что я мог для него сделать. Тригонион спрятал свои длинные волосы под шляпу и поправил тогу, Дион обвернул голову мантией; они снова стали самозванцами, надевшими на себя знаки достоинства римских мужчин и женщин. Под прикрытием темноты они удалились так же, как и пришли.

Проводив гостей, я оказался перед необходимостью закончить укладку вещей, необходимых для путешествия в Иллирию, где меня ждала встреча с Метоном. Вифания уже сделала большую часть работы, но есть мелочи, которые должен приготовить сам путешественник. Зимние дни коротки, а дневные переезды ограничиваются светлым временем суток, поэтому назавтра я планировал выехать из дома на рассвете и рассчитывал сегодня лечь спать пораньше, однако приготовления задержали меня за полночь. Впрочем, я все равно не смог бы уснуть; забравшись в постель, я не переставая думал о Дионе и о его положении. Протянув руку, я прикоснулся к плечу Вифании, однако она отвернулась, раздраженная на меня за что-то.

Размышляя над сегодняшним визитом, я сообразил, что упустил кое-что. Кто-то посоветовал Диону обратиться ко мне. Кто? И что он делал в компании маленького галла? Они были не лучшей парой, чем вода и масло, однако Дион явно доверял Тригониону настолько, что не боялся расхаживать вместе с ним в переодетом виде.

Впрочем, сонно подумал я, эти вопросы могут подождать, пока я не вернусь из Иллирии и не увижусь с Дионом еще раз. Но тут же мне на память пришло выражение, которое я увидел во взгляде философа — выражение глаз уже мертвого человека. Я вздрогнул и внезапно совершенно проснулся.

Повернувшись на бок, я опять дотронулся до Вифании. Она шумно вздохнула и отодвинулась. Я тихо позвал ее по имени, но она сделала вид, что спит. Что я сделал не так? На что она обиделась? Луч лунного света падал на постель, освещая ее волосы. Сегодня утром она полоскала их хной, чтобы скрыть седину и сделать их более привлекательными. Запах ее волос был знакомым, приятным, возбуждающим. Она могла бы помочь мне уснуть, подумал я, но Вифания, казалось, хотела приласкать меня не больше, чем я — оказать помощь Диону. Я всматривался в путаницу ее волос — непроницаемый лес, непроходимый и темный.

Я ворочался и крутился с боку на бок, пока наконец не оказался на ногах. На мне была длинная туника для защиты от ночного холода. Я обулся и взял с собой шерстяной плащ.

Оказавшись в саду, под укутанным тенью взглядом Минервы, я посмотрел наверх, на небесный свод, покрытый ярким звездным мерцанием. Воздух был чистым и холодным. Я разглядывал созвездия и, чтобы побыстрее утомиться, пытался вспомнить их имена, как латинские, так и греческие, которые узнал еще в те годы, когда жил в Александрии: Большая Медведица, которую Гомер называл Повозкой, а другие зовут Семью Запряженными Волами; Малая Медведица, которую зовут Хвостом Собаки; Коза, которую иные сравнивают с хвостом Рыбы…

Мне по-прежнему не спалось. Нужно прогуляться. Нескольких кругов вокруг фонтана в атриуме явно было недостаточно, чтобы прогнать бессонницу. Я подошел к входной двери и отпер ее. Переступив порогу я оказался на гладкой мощеной мостовой.

По ночам Палатин представляет собой, пожалуй, самое безопасное место во всем Риме. Во времена моего детства люди здесь жили так же смешанно, как и во всех прочих районах, где бедные и богатые, патриции и плебеи теснились все вместе. Но Римская империя начинала свои великие завоевания, и отдельные семьи становились не просто богатыми, а богатыми феноменально, и они выбрали Палатин с его близостью к Форуму и с его возвышенным положением над другими, не столь здоровыми участками вокруг Тибра и прилегающими к ним узкими долинами в качестве места своего проживания. С годами многоэтажные помещения, битком набитые семьями бедняков, сносили квартал за кварталом, а на их месте строили большие, просторные дома, отделенные друг от друга участками зелени и небольшими садами. На Палатине до сих пор сохранились скромные обиталища, и не все его жители по-настоящему богаты (я сам лучшее этому подтверждение), но все же он давно превратился в район обитания богачей и представителей знати. Я живу на южной стороне холма, которая спускается от Дома весталок к Форуму. В числе моих соседей, чьи дома расположены неподалеку, — едва ли в радиусе полета стрелы от моего, — находятся Марк Красс, самый богатый гражданин Рима, и мой прежний покровитель Цицерон, лишь в сентябре прошлого года с триумфом вернувшийся из политической ссылки и теперь занятый восстановлением своего жилища, разрушенного разъяренной толпой два года назад.

Люди такого рода имеют телохранителей — целые отряды, и не просто силачей, а хорошо обученных гладиаторов, и такие люди требуют порядка, по крайней мере в непосредственной близости от своих домов. Поэтому бродячие банды пьяных забияк, терроризирующие по ночам кварталы Субуры, не рискуют забираться на Палатин. Насильники и воры совершают преступления в других районах, выбирая более уязвимые жертвы. С наступлением темноты улицы Палатина бывают тихи и почти пустынны. Человек здесь может совершить короткую прогулку по холодному ночному воздуху под яркой луной наедине со своими мыслями, не опасаясь за свою жизнь.

И все же, услышав приближающийся шум пьяных голосов, я почел за благо укрыться куда-нибудь, пока они меня не минуют. Я прижался к стене ближайшего дома под тенью ветвей тисового дерева. Через улицу от меня находилось трехэтажное здание почтенного возраста, что стоит в конце нашего квартала. Это место было хорошо застроено и содержалось в надлежащем порядке, будучи собственностью Клодиев, древнего и прославленного патрицианского рода. Здание пережило все перемены, произошедшие на Палатине, и все еще было поделено на первый этаж, где сохранялась лавка, и на верхние этажи, служившие для жилья. Весь второй этаж в настоящее время снимал Марк Целий, молодой человек, несколько лет назад впутавший меня в битву умов, которую Цицерон вел с Катилиной. Я узнал его голос вперемешку с другим, приближавшимся ко мне с восточной стороны улицы.

Я стоял, спрятавшись в тень. Мне незачем было бояться Целия, но мое расположение духа явно не подходило для пьяной компании. Когда он и его друг подошли ближе, шатаясь от одной стороны улицы к другой, я увидел их тени, которые лунный свет отбрасывал перед ними, словно длинные, паукообразные щупальца. Они шли, положив руки друг другу на плечи, шагая то в одну сторону, то в другую, разговаривая то криком, то шепотом. Не в первый раз мне доводилось видеть Марка Целия, возвращавшегося домой в таком виде. Чуть больше тридцати лет от роду и довольно красивый собой — необычайно привлекательный, на самом деле, — Целий принадлежал к тому кругу римской молодежи, о котором Дион говорил сегодня днем, когда описывал Публия Асиция — человека, которого он подозревал в попытке отравить его: обаятельные и неглупые молодые люди хорошего происхождения, но с неясными перспективами, печально известные полным отсутствием щепетильности, остроумные и неплохо образованные, имеющие пристрастие к затяжным попойкам и скандальной поэзии, любезные, льстивые и не заслуживающие доверия ни при каких обстоятельствах. Целий и его друг возвращались, должно быть, после затянувшейся вечеринки в одном из фешенебельных домов по соседству. Удивительно было лишь то, что они шли одни, не прихватив с собой молодых женщин, разве только, конечно, что они собирались довольствоваться этой ночью обществом друг друга.

Они остановились на улице перед входом на отдельную лестницу, ведущую в квартиру Целия. Целий забарабанил в дверь, и пока они ждали спускавшегося раба, до меня донеслись обрывки их разговоров. Услышав, как Целий назвал имя Асиций, я вздрогнул. Наверное, подумал я, мне просто почудилось, и я принял за него случайный вздох или шепот; я как раз вспоминал, что говорил об Асиции Дион, и, должно быть, связал его имя с похожими звуками. Но затем я снова услышал, как Целий сказал:

— Асиций, ты осел, ты чуть было опять не провалил все дело! Два промаха подряд!

— Я? — вскричал другой. Я не мог разглядеть его в темноте, но он казался мне таким же, как Целий, высоким и широкоплечим. Речь его была нечеткой, одни слова он выкрикивал, другие бормотал еле слышно, так что до меня долетали лишь обрывки: — Я не тот, кто… а ты даже не сказал, что нам придется… и потом, найти… уже!., и в таком виде… да ну вас всех к Аиду, Целий, и тебя, и этого несчастного египтянина…

Дверь заскрипела и отворилась. Целий и его приятель шагнули одновременно и столкнулись в проходе. Что-то звякнуло о плиты мостовой; лунный свет отразился на стальном лезвии. Целий повернулся, наклонился и поднял кинжал, который он выронил. В этот момент он поднял взгляд и увидел меня, стоявшего в тени на другой стороне улицы.

Он прищурился с пьяным видом, пытаясь понять, человек я или видение. Я затаил дыхание. Он медленно шагнул в мою сторону, сжимая в руке кинжал.

— Ну куда, Аид тебя забери, ты опять пропал? — застонал Асиций. — Ну давай, Целий, тут такой холод! Ты обещал, что согреешь меня!

— Заткнись, — хрипло пробормотал Целий. Он уже почти пересек улицу, не спуская с меня глаз.

— Целий, что… Там кто-то есть?

— Заткнись, Асиций!

Ночь была такой тихой, что они, я подумал, слышат, должно быть, удары моего сердца. Кинжал в руке Целия сверкал в лунном свете. Он подошел еще ближе и споткнулся о бордюрный камень. Я вздрогнул.

— Это всего лишь я, сосед, — произнес я сквозь стиснутые зубы.

— Всего лишь — ты, Гордиан! — Целий ухмыльнулся и опустил кинжал. Я вздохнул с облегчением.

— Это кто? — требовательно спросил Асиций, шатаясь позади Целия и засовывая руку под тунику. — Какие-то проблемы?

— Да нет, нет, — сказал Целий. В лунном свете, с улыбкой на губах, он был похож на Аполлона, вырезанного из мрамора. — Похоже, ты не собираешься искать неприятностей сегодня ночью, сосед?

— Вышел погулять, — сказал я. — Завтра утром уезжаю. Не могу уснуть.

— Холодновато для прогулок, верно? — спросил Асиций.

— Тебе же холод не мешает, — ответил я.

Асиций заворчал, но Целий хлопнул его по плечу и рассмеялся.

— Иди домой и как следует выспись, Гордиан! В такое время по ночам бродят лишь недобрые люди. Пойдем, Асиций. Пришло время согреть тебя. — Он обнял своего приятеля за плечи и потащил его обратно к своему дому. Они исчезли внутри, и дверь с грохотом закрылась.

Из дома доносились приглушенные голоса и тяжелые шаги на лестнице. Затем звуки быстро стихли, и на пустынной улице воцарилась почти невероятная тишина. Внезапно холод проник под плащ, заставив меня задрожать. Я направился к своему дому, шагая быстро и осторожно. Все вокруг было залито мягким желтовато-серым цветом, перемежавшимся с бездонно-черными тенями. Холодный лунный свет обратил весь мир в камень.

Я скользнул обратно в постель. Я мог бы не спать еще долго, вглядываясь в невидимый потолок, но Вифания перевернулась и прижалась ко мне, свернувшись калачиком, и я почти сразу же погрузился в сон.

Как мы и договаривались, мой сын Экон зашел за мной еще до рассвета. Белбон вывел из конюшни лошадей, и мы втроем пустились в путь по тихим серым улицам просыпающегося города. Мы выехали на Фламиниеву дорогу и покинули Рим через Фонтинские ворота, оставив за плечами опасности и козни большого города, по крайней мере на время.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Путешествие прошло без происшествий, если не считать краткого, но бурного плавания от Святилища Фортуны, которым заканчивается Фламиниева дорога, к берегам Иллирии. Зимой лишь немногие лодочники решаются перевозить путников через Адриатическое море, и мы поняли почему, когда едва спаслись от внезапно налетевшего шквала, чуть не пославшего нашу лодку, Белбона, лошадей, Экона и меня на дно.

Перед тем как покинуть Святилище Фортуны, я настоял на том, чтобы мы посетили знаменитое место, посвященное богине удачи, и оставили несколько монет в ее храме. «Лучше отдать лишние деньги лодочнику», — пробормотал про себя Экон. Но, после того как наше плавание подошло к концу и мы, промокшие и измученные, но живые, вышли на берег, именно Экон предложил, чтобы мы вознесли благодарение в ближайшем храме Фортуны. Проливной дождь превратил деревянную крышу помещения в барабан. Внутри маленького деревенского храма курились благовония, звякали монеты и улыбалась богиня, пока я избавлялся от дрожи в коленях и тошноты в желудке.

Вновь ступив на твердую землю, мы воспряли духом, и даже трудное путешествие под дождем по изрезанному берегу через продуваемые ветром холмы к зимнему лагерю Цезаря показалось нам пустяком.

* * *

После того как мой сын Метон стал солдатом в легионах Гая Юлия Цезаря, направленных в Галлию, мне удавалось видеться с ним не чаще, чем один раз за несколько месяцев, хотя мы часто обменивались письмами. Совершенно случайно наша переписка сослужила Метону службу, которую он в жизни не мог предвидеть.

Письма Метона попадали ко мне с военными письмоносцами. Это самый обычный способ посылать любую корреспонденцию, поскольку лишь очень богатые люди могли позволить себе иметь рабов, предназначенных исключительно для почтовых услуг, тогда как военные письмоносцы ходили по всей империи и были надежнее купцов и прочих путешественников. Случилось так, что письма, покидающие лагерь Цезаря, становились достоянием не только их корреспондентов; письмоносцы обычно знакомились с их содержанием, чтобы быть уверенными, что в них не содержится никакой компрометирующей информации. Один из самых доверенных письмоносцев Цезаря, впечатленный стилем и наблюдательностью Метона, снял копию с одного из его писем и передал ее одному из самых доверенных секретарей Цезаря, который в свою очередь решил, что ее стоит показать самому Цезарю, а Цезарь перевел Метона из палатки, где тот по приказу декана полировал новенькие доспехи, в свой штаб.

Похоже, что Цезарь, этот великий человек, в промежутках между завоеванием Галлии и соперничеством за право влиять на обстановку в Риме выкраивает время в своем плотно забитом распорядке дня для того, чтобы вести подробнейший дневник. Тогда как другие политики видели в своих мемуарах памятники, создаваемые на благо будущих поколений, Цезарь собирается использовать свои (как подозревает Метон) в качестве агитационного средства своей будущей предвыборной кампании. Жители Рима прочтут в них о выдающихся способностях Цезаря-вождя и о его триумфах в деле насаждения римской цивилизации и поспешат поддержать его во время голосования — при условии, разумеется, что в Галлии все пойдет именно так, как того хочется Цезарю.

Разумеется, у Цезаря есть специальные рабы, обученные писать под его диктовку. Метон говорит, что его полководец часто диктует прямо с седла лошади, на которой объезжает военные лагеря, чтобы не терять понапрасну время, — а также рабы, сличающие и соединяющие эти разрозненные наброски; впрочем, мой опыт свидетельствует, что знатные и богатые используют таланты других людей везде, где только могут их обнаружить. Случилось так, что Цезарю понравился стиль прозы, которым выражался Метон, — даром что Метон родился рабом, лишь время от времени посещал уроки математики и латыни, после того как я усыновил его, и не имел никакого опыта в публичных выступлениях. Особая ирония заключалась в том, что Метон, против моей воли решивший сделаться солдатом, в конце концов оказался литературным адъютантом, совсем не похожим на загорелого, выдубленного непогодой легионера. Человеку его скромного происхождения, полагаю я, трудно будет подняться выше, когда в рядах знати столько патрициев и юношей из богатых семей соперничают за честь и славу.

Впрочем, это не означает, что он больше не подвергается опасности. Цезарь сам не страшится никакого риска, — говорят, один из его способов покорять сердца солдат заключается в том, чтобы встречать врага лицом к лицу наравне с ними, — и в чем бы ни заключались ежедневные обязанности Метона, он уже успел побывать во многих сражениях. Его роль одного из секретарей Цезаря заключается в том, что в перерывах между битвами Метон трудится над черновиками своего полководца, вместо того чтобы строить катапульты, рыть траншеи или прокладывать дороги. Оно и к лучшему; Метон никогда не отличался умением работать руками или спиной. Но когда приходят тяжелые минуты и необходимо встретить врага с оружием в руках, Метон откладывает в сторону перо и берется за меч.

У Метона в запасе оказалось множество жутких историй, которыми он поразил воображение старшего брата и вызвал дрожь у своего пожилого отца. Засады с рассветом, полуночные рейды, сражения с варварскими племенами, названия которых невозможно выговорить, — я слушал, как он описывал подробности, и мне хотелось прикрыть глаза рукой, так живо вставали перед моим взором бурные образы: Метон, схватившийся врукопашную с громадным волосатым галлом, или увиливающий от града стрел, или прыгающий с катапульты, объятой пламенем. Я глядел на него, широко раскрыв глаза, одновременно удивленный, встревоженный, гордый и печальный от того, что знакомый мне мальчик бесследно исчез, а его место занял мужчина. Хотя ему было всего двадцать два, я заметил несколько седых волос в непокорной курчавой шевелюре на его голове, а подбородок его покрывала щетина. Его речь, особенно в волнительные моменты при описании сражений, была обильно приправлена солеными солдатскими словечками — неужели это его прозу Цезарь действительно ценит так высоко? Пребывая на отдыхе в зимнем лагере, Метон завел себе привычку каждый день ходить в одной и той же одежде — темно-синей застиранной шерстяной тунике. Я сделал удивленное лицо, когда заметил такую неряшливость, но ничего не сказал, даже когда разглядел множество темных пятен, больших и маленьких, покрывавших ткань в разных местах. Затем я понял, что пятна эти собирались в основном тем, где на воине сходятся застежки доспехов и вдоль края его кожаного плаща. Пятна эти были потеками, оставленными кровью его врагов, просочившейся через доспехи.

Метон рассказывал нам о горах, которые ему пришлось преодолевать, и о реках, которые он форсировал, о галльских деревнях с их необычными видами и запахами, о гениальности Цезаря, умеющего перехитрить местные племена и подавить их выступления (на мой взгляд, поведение прославленного полководца отличалось неприкрытой жестокостью и способностью к самому низкому предательству, но я благоразумно держал эти мысли при себе). Метон подтвердил, что галлы — люди необычайно крупных размеров, многие из них просто гиганты. «Они считают нас низкорослым народом и смеются нам прямо в лицо, — сказал он. — Однако им не приходится смеяться долго».

Метон горел желанием услышать новости из Рима. Экон и я пересказали ему все сплетни последних дней, какие смогли вспомнить, включая и недавние интриги вокруг египетского кризиса.

— Помпей и твой любимый полководец, похоже, сравняли очки в последней игре, — заметил Экон, — исторгнув равное количество серебра из запасов царя Птолемея в обмен на подкуп сената, чтобы тот одобрительно посмотрел на его попытки оставить за собой египетский трон. Зато Красс остался вне игры.

— А что нужно Крассу от Египта? — воскликнул Метон, у которого помимо преданности Цезарю были свои причины не любить известного миллионера. — Он и так достаточно богат.

— Для Красса Красс никогда не будет достаточно богат, — сказал я.

— Если он хочет участвовать в состязании, — сказал Метон, с рассеянным видом потянувшись за своим коротким мечом и играя его рукояткой, — Крассу нужно выспорить у сената новое назначение на пост военачальника и впечатлить народ несколькими военными победами. Серебро добывает голоса, но лишь слава приносит величие, — добавил он, и я спросил себя, кому принадлежат эти слова — Метону или самому Цезарю, финансовое положение которого с каждым годом становилось все более шатким, тогда как список его побед продолжал удлиняться.

— Но Помпей усмирил Восток, а теперь Цезарь усмиряет Галлию, — сказал Экон. — Что останется Крассу?

— Ему просто придется найти себе новых врагов, — ответил Метон.

— Что ж, Египет находится так далеко, как только могут унести меня мысли, — сказал я и продолжил рассказывать о том, что я узнал от Диона вечером накануне того, как мы покинули Рим. Благодаря своей близости к Цезарю и его штабу, Метон уже слышал кое-что об убийстве александрийских послов, но не представлял себе всех масштабов скандала. Он был искренне потрясен, и я удивился про себя, как может быть встревожен простым убийством человек, привыкший к резне кровопролитнейших сражений. Эта мысль расстроила меня, поскольку я внезапно остро ощутил, как растет дистанция между мной и Метоном. Когда я стал описывать необычные обстоятельства визита, который нанесли мне Дион и его спутник, а также их наряды, — философ, одетый женщиной, и галл, одетый мужчиной, — Метон разразился взрывом смеха. Его смех побудил меня остановиться на более мелких подробностях, отчего он захохотал еще громче. Внезапно щетинистый подбородок и кровавые потеки на одежде перестали застилать мне глаза. Я снова видел перед собой смеющееся лицо мальчика, которого усыновил много лет назад, и понял, что нашел то, ради чего приехал сюда.

* * *

Получилось так, что Экон и я отсутствовали почти месяц и вернулись в Рим лишь после февральских ид. Сперва нас задержала снежная буря. Затем я простудился и подхватил кашель, который надсаживал мне грудь. После этого, когда я уже готов был двигаться в путь, заболел Белбон, причем тем же самым кашлем. Хотя найдутся люди, которые отнесутся с презрением к тому, что я отложил поездку ради того, чтобы ухаживать за больным рабом, мне кажется неразумным пускаться в опасное путешествие по зимним дорогам с больным телохранителем. Кроме того, я использовал любой предлог, чтобы подольше побыть с Метоном.

На обратном пути случай свел нас с тем же бесстрашным лодочником, который вез нас месяц назад, и мы пересекли Адриатическое море в уже знакомой лодке. Теперь мне не стоило большого труда уговорить Экона потратить несколько минут в храме Фортуны, прежде чем мы отчалим от берега. К счастью для нас, небо было чистым, а море — спокойным, и плавание прошло благополучно.

Вернувшись в Рим, я нашел Вифанию в гораздо лучшем расположении духа, чем то, в котором я ее оставил. Сказать по правде, тот прием, который она устроила мне в ночь после моего приезда, мог бы довести до обморока более слабого мужчину. Было время, когда месячной разлуки было достаточно, чтобы наше желание достигло необузданной глубины; я полагал, что с этим давно покончено, но той ночью Вифании удалось заставить меня почувствовать себя скорее двадцатичетырехлетним юнцом, чем отцом семейства пятидесяти четырех лет. Несмотря на боль и ломоту, накопившиеся в теле за предшествующие дни, проведенные в седле, я поднялся на следующее утро, чувствуя себя превосходно.

Пока мы сидели за завтраком, состоявшим из лепешек по-египетски и просяной каши с изюмом, Вифания вывалила на меня все сплетни последних дней. Я прихлебывал из чаши с горячим вином, сдобренным медом, и вполуха слушал о том, что скряга-сенатор, живший напротив, наконец покрыл свой дом новой крышей и что группа эфиопских проституток поселилась, похоже, в доме богатого вдовца, расположенном выше по нашей улице. Когда Вифания перешла к делам, происходившим на Форуме, я стал прислушиваться внимательнее.

Вифания всегда питала слабость к нашему красивому соседу Марку Целию — тому самому, с которым я столкнулся в ночь перед отъездом из Рима. По славам Вифании, Целий только что завершил обвинительный процесс, который заставил говорить о себе весь город.

— Я ходила смотреть, — сказала она.

— Правда? Тебя интересовало само разбирательство или обвинитель?

— И то и другое, разумеется. А почему нет? — она вдруг стала защищаться: — Я знаю достаточно о судах и законах после всех этих прожитых с тобою лет.

— О да, а Марк Целий к тому же очень хорош собой, когда ораторствует на волнительной ноте, — глаза горят, вены на лбу и на шее набухли…

Вифания приготовилась ответить, но передумала и, сделав непроницаемое лицо, стала пристально смотреть на меня.

— Обвинение, — сказал я наконец. — Против кого?

— Против какого-то Бестии.

— Луция Кальпурния Бестии?

Она кивнула.

— Ты ошибаешься, — сказал я с полным ртом, набитым просом.

— Полагаю, что нет. — Выражение ее лица стало надменным.

— Но Целий поддерживал старого Бестию прошлой осенью на выборах претора. Они были политическими союзниками.

— Больше они не союзники.

Это было более чем вероятно, учитывая закрепившуюся за Целием репутацию изменника — как в любви, так и в политике. Даже когда он публично поддерживал кандидата или одну из сторон в судебном разбирательстве, никто не мог с уверенностью судить о его истинных намерениях.

— И в чем же он обвинял Бестию?

— В подкупе избирателей.

— Ха! Осенью он собирает голоса для Бестии, а весной возбуждает против него дело за незаконный сбор голосов. О, римская политика! — Я покачал головой. — А кто защищал Бестию?

— Твой старый друг Цицерон.

— Неужели?

Это придавало делу особый оборот. В свое время Марк Целий вступил на поприще общественной жизни как ученик и протеже Цицерона. Затем, во время волнений, связанных с заговором Катилины, пути Целия разошлись с путями его наставника — или они оба притворились, что это так, чтобы Целию легче было шпионить в пользу Цицерона. На протяжении всего этого бурного эпизода истинная принадлежность Целия к какой-либо из сторон оставалась загадкой — по крайней мере для меня. Затем Целий покинул Рим, чтобы провести год на правительственной службе где-то в Африке. Вернувшись, он, казалось, окончательно покинул лагерь своего бывшего учителя, выступив против Цицерона в суде и даже взяв верх над прославленным оратором. Затем, когда сенат приговорил Цицерона к изгнанию, а его враги продолжали неистовствовать и разрушили принадлежавший Цицерону прекрасный дом на Палатине, не кто иной, как мой сосед Марк Целий, постучавшись у моих дверей, принес мне эти новости, сожалея, что из окон его собственного жилища не видно погрома, и спрашивая, нельзя ли ему посмотреть, как горит дом его учителя, с моего балкона! По тому, как зловещие отблески плясали на его красивом лице, невозможно было сказать, что чувствовал Целий в те минуты — гнев или радость или понемногу и то и другое.

После долгих политических пререканий сенат призвал Цицерона из изгнания, и он вернулся в Рим. Его дом на Палатине начал отстраиваться вновь. А теперь, по словам Вифании, он опять вступил в схватку умов в суде со своим бывшим учеником Марком Целием.

— Ну, не томи меня неведением, — сказал я. — Чем закончилось дело?

— Цицерон выиграл, — сказала Вифания. — Бестия был оправдан. Но Целий говорит, что судей подкупили, и клянется, что выдвинет обвинения против Бестии еще раз.

Я рассмеялся.

— Упорный малый, верно? Добившись однажды преимущества над Цицероном в суде, он, я полагаю, просто не может позволить, чтобы его прежний учитель одержал над ним верх в этот раз! Или Целию не хватило одной речи, чтобы как следует оклеветать Бестию?

— О, я думаю, он справился очень хорошо.

— Речь была полна яда?

— Пропитана им насквозь. В своем заключении Целий вспомнил о прошлогодней смерти жены Бестии и о смерти его первой жены, случившейся до этого. Практически он обвинил Бестию в намеренном отравительстве.

— Женоубийство, по-моему, не имеет прямого отношения к подкупу избирателей.

— Пожалуй, нет, но, когда Целий заговорил об этом, оба преступления оказались связаны друг с другом.

— Уничтожение личности противника — краеугольный камень римской юриспруденции, — сказал я. — Обвинитель прибегает к любым доступным способам, чтобы разрушить репутацию обвиняемого, так чтобы казалось более вероятным, что тот мог совершить приписываемые ему преступления. Это куда легче, чем предъявить настоящие доказательства вины. Затем защита делает то же самое, обвиняя обвинителя в различных мерзостях, чтобы подорвать доверие судей к его словам. Странно подумать, но когда-то я искренне уважал адвокатов и даже восхищался их ремеслом. Да, действительно, до меня доходили слухи, что Бестия убил обеих своих жен. Обе они умерли достаточно молодыми, не страдая перед этим ни от каких болезней, без единого следа насильственной смерти на телах, поэтому люди, естественно, говорят, что он отравил их, хотя даже яд, как правило, оставляет следы.

— Никаких следов не должно было остаться, если он отравил их так, как на это намекал Марк Целий, — сказала Вифания.

— И что же это за способ?

Она выпрямила спину и откинула голову.

— Учти, что это было сказано на суде, перед публикой, состоявшей из слушателей обоих полов — как мужчин, так и женщин, а не в какой-нибудь таверне во время одной из оргий. Марк Целий — очень бесстыдный молодой человек, — слова ее звучали не совсем осуждающе.

— И бесстыдный оратор. В сторону все это. Так что он сказал?

— По словам Целия, самым быстродействующим ядом является аконит.

Я кивнул. За годы расследований, связанных с различными мерзкими орудиями убийства, мне довелось познакомиться со многими ядами.

— Аконит, который еще называют «смертью пантеры», добывается из скорпионового корня. Да, жертвы его умирают очень быстро. Но если проглотить его достаточное для смертельного исхода количество, тело жертвы обычно реагирует соответствующим образом, и бывает достаточно доказательств нечестной игры.

— Да, но согласно Целию, жены Бестии этот яд не глотали.

— Что-то я не понимаю.

— По словам Целия, если аконит касается гениталий женщины, то она умирает в течение дня.

Я вскинул брови. При всей моей искушенности в ядах подобные сведения были для меня новостью, и я не знал, как к ним относиться.

— Возможно, то, что говорит Целий, и правда, хотя мне хотелось бы узнать, каким образом кто-то смог открыть столь любопытное явление. Впрочем, я уверен, что мало найдется такого, чего Марк Целий не знал бы о женских гениталиях.

— Ха! — глаза Вифании блеснули. — Даже Цицерон не нашелся, что ему ответить.

Я поднял руки ладонями вверх, сигнализируя о своем поражении.

— Итак, Целий обвинил Бестию в том, что тот отравил своих жен посредством… — я не закончил предложения. Похоже, никакого деликатного способа для этого не было.

— Он не обвинял Бестию напрямую. Рассказав о свойствах аконита и дойдя до степени лихорадочного негодования, Целий указал пальцем на Бестию и закричал:

«Судьи, я указываю не пальцем вины, я указываю на виновный палец!»

Я поперхнулся просом.

— Невероятно! Я уже начал было думать, что римские ораторы уронили свое искусство до крайнего уровня непристойности и дурного вкуса, как тут является новое поколение, опускающее стандарты еще ниже. — «О, Минерва, — добавил я про себя, бросая взгляд через окно на статую в саду, — защити меня от судебных разбирательств!» — «Я указываю на виновный палец». Ха!

Вифания поднесла к губам чашу с вином, приправленным медом.

— Тем не менее Бестия был оправдан, равно как и палец, и все остальное.

— Полагаю, Цицерон не пожалел блеска в своей речи.

Она пожала плечами.

— Я не помню.

Речь Цицерона произвела бы на нее большее впечатление, подумал я, если бы произносивший ее оратор был так же молод и хорош собой, как Марк Целий.

— Значит, Фортуна улыбнулась Луцию Кальпурнию Бестии.

— Но не его женам, — сухо ответила Вифания. В глазах ее мелькнуло что-то вроде гнева, но затем на губах вновь возникла улыбка. — Кстати, разговор о Целии напомнил мне еще о кое-каких слухах, которые ходят на форуме, — сказала она.

— Целий опять в чем-то замешан?

— Нет, на этот раз его домохозяин.

— Понятно. Какое новое безобразие устроил Публий Клодий?

Клодий владел трехэтажным домом на нашей улице, в котором Целий снимал себе жилье. Тридцати с небольшим лет и безупречного патрицианского происхождения, Клодий в последние годы заставил себя бояться, заработав репутацию возмутителя черни, ловко использующего настроения толпы. Это он, будучи трибуном, явился неофициальным вдохновителем римской экспансии на Кипре, необходимой для финансирования его плана по раздаче хлеба римской бедноте. Будучи когда-то в дружеских отношениях с Цицероном, он почти в одиночку запустил в действие механизм, приведший к изгнанию знаменитого оратора, и считался теперь самым отъявленным врагом Цицерона. В политике Клодий придерживался тактики грубости, отличаясь безжалостностью и зачастую жестокостью. Подобно тому как люди типа Целия ломали всякие границы допустимого в ораторских выступлениях на суде, люди вроде Клодия переступали всякие пределы в деле политического запугивания. Неудивительно, что отношения этих двоих простирались дальше, чем принято между хозяином жилья и его арендатором. Они часто становились политическими союзниками, будучи к тому же соединены и более личными отношениями. Ни для кого не было секретом, что Целий являлся любовником или по крайней мере одним из любовников овдовевшей старшей сестры подстрекателя городской черни Клодии.

— Ну, сама я этого не видела, но слышала, как об этом рассказывали на рыбном рынке, — произнесла Вифания с видимым удовольствием. — Говорят, что Помпей шел по Форуму со своей свитой, направляясь к началу какого-то судебного разбирательства.

— Не о разбирательстве ли по поводу обвинения Милона, сторонника Помпея, в нарушении общественного порядка идет речь?

Вифания пожала плечами.

— С Клодием в качестве обвинителя? — добавил я.

— Да, пожалуй, потому что Клодий как раз находился там с большим количеством своих сторонников, в числе которых, по-видимому, было много отъявленных забияк.

Назвать печально известную шайку смутьянов под предводительством Клодия «забияками» означает недооценить их. Речь идет о хорошо вооруженных представителях низших слоев города, часть из которых служила Клодию за деньги, другие имели перед ним обязательства иного рода, а третьи присоединились к нему добровольно, чтобы удовлетворить свою страсть к насилию.

В том, что такой человек, как Клодий, обвиняет кого-то в нарушении общественного спокойствия, нельзя было не увидеть иронии, но на этот раз обвинение в определенной мере было справедливо. Обвиняемый Милон располагал собственным отрядом отпетых негодяев, готовых устроить любое неистовство на улицах в поддержку какой-нибудь политической партии, к которой их хозяину случится примкнуть в этот момент. Тогда как великие мужи — Помпей, Цезарь или Красс — соперничали друг с другом в поднебесных сферах финансовой политики и воинской доблести, добиваясь господства над миром, Клодий и Милон боролись друг с другом за право сиюминутного господства над улицами Рима. Более великие силы объединялись с силами низшего порядка для достижения собственных целей и наоборот. В настоящий момент Милон представлял в Риме интересы Помпея, поэтому Помпей должен был выступить в суде в его защиту. Клодий, чьей бы стороны он ни держался — Цезаря, Красса или своей собственной, затеял дело против Милона, казалось, с исключительной целью нанести удар Помпею. По-видимому, Клодий решительно намеревался воспрепятствовать попыткам Помпея взять под свой контроль пресловутый египетский кризис…

Цепочка этих рассуждений заставила меня вспомнить о визите, который месяц назад нанес мне Дион, и внезапно мне стало не по себе.

— Кстати, — сказал я, — помнишь ту странную пару, что приходила к нам за день до моего отъезда в Иллирию? Я вот подумал, не слышала ли ты чего о них или может быть…

Вифания бросила на меня взгляд Медузы Горгоны. Она рассказывала свою историю не для того, чтобы ее перебивали.

— Послушать процесс по делу Милона собралась огромная толпа; людей было слишком много, чтобы все поместились на площади, где проходило разбирательство, поэтому часть из них выплеснулась на прилегающие улицы. Когда появился Помпей, толпа встретила его рукоплесканиями. Ты же знаешь, как народ обожает Помпея.

— Завоевателя Востока.

— Вот именно. Но затем на каком-то возвышении появился Клодий и стал кричать что-то толпе внизу, среди которой, видимо, было немало его сторонников. Большинство не слышали его слов, но каждый раз, как он делал паузу, толпа внизу выкрикивала одним громовым голосом слово «Помпей!». Даже те, кто находился слишком далеко, чтобы разобрать речь Клодия или просто видеть его, слышали, как имя Помпея выкрикивается в унисон. Это было похоже на затяжное пение: «Помпей!» Пауза, «Помпей!» Пауза, «Помпей!». Дальше Помпей, видимо, услышал свое имя, потому что он, говорят, навострил уши и расплылся в широкой улыбке, а потом изменил направление и пошел прямо к кричавшей толпе, полагая, что это восхваления в его честь.

— Типичный политик, — заметил я, — тянущийся к своим обожателям, словно теленок к вымени.

— Только молоко на этот раз оказалось прокисшим. Когда Помпей подошел ближе, улыбка исчезла с его лица. Сперва он заметил Клодия, который расхаживал взад и вперед у всех на виду, обращаясь к толпе внизу и заливаясь смехом всякий раз, когда та отвечала ему криком «Помпей!». А когда Помпей оказался так близко, что мог расслышать, что кричит Клодий, он покраснел от гнева.

— И что же заставило запылать щеки завоевателя Востока?

— Клодий выкрикивал вопросы, вроде загадок, один за другим, а ответ все время был один и тот же: «Помпей!».

— Какие это были вопросы?

— Клодий, как и его приятель и квартиросъемщик Марк Целий, очень бесстыдный человек…

— Послушай, жена, обойдемся без ложной скромности. Я сам слышал, как ты осыпала нечестных торговок на рынке такой руганью, что даже Клодий залился бы краской стыда.

— Ты преувеличиваешь, муж.

— Лишь немного. Ну же?

Она наклонилась вперед.

— Они пели нечто вроде этого:

«Как зовут генерала, что генерально непристоен?

Помпей!

Кто лезет под юбки солдат, марширующих на параде?

Помпей!

Кто похож на обезьяну, когда чешет свой череп?

Помпей!»

Последняя строчка указывала на привычку великого полководца, глубоко задумавшись, чесать затылок указательным пальцем — довольно безобидную, хотя, прибегнув к пантомиме, Клодий, без сомнения, сделал из нее едкий шарж. Прочие обвинения принадлежали к числу тех, что могли быть выдвинуты против любого политика или полководца. В общем, вирши были достаточно скромны и близко не соответствовали колкости Целия по поводу виновного пальца Бестии. Но в отличие от других политиков Помпей не привык к вседозволенности Форума. Он сносил лишь беспрекословное подчинение, а не то, чтобы римская чернь оскорбляла его на глазах у всего народа. Полководцы вообще слишком чувствительны для политики.

— Но в конце концов, — сказала Вифания, наклоняясь вперед и понижая голос, — хуже всего пришлось именно Клодию.

— Как это?

— Кто-то из людей Милона услышал крики и прибежал туда. Вскоре их собралось достаточно много, чтобы заглушить Клодия и его приспешников. Вот их песни были действительно шокирующими.

— Ну, должно быть, не такими уж и шокирующими, — сказал я, беспечно украшая последнюю порцию своей каши маленькими пиками и долинами, чтобы изобразить безразличие. Вифания пожала плечами.

— Ты прав, они были не слишком шокирующими, поскольку все уже успели привыкнуть к подобным слухам. Хотя, полагаю, даже Клодий должен был почувствовать смущение, услышав, как толпа на Форуме скандирует их в открытую!

— Так что за слухи? — спросил я, сдаваясь.

— О Клодии и его старшей сестре. Точнее, сводной сестре, если быть точной.

— Клодий и Клодия? Да, я слышал кое-какие намеки и несколько грязных шуток. Но поскольку мне ни разу не доводилось встречаться с ними лицом к лицу, я бы не решился предугадывать тайны их спальни. Или спален.

Вифания деликатно фыркнула.

— И почему римляне поднимают такой шум вокруг любовных отношений между братом и сестрой? В Египте подобные союзы начинаются с богов и имеют давнюю и священную традицию.

— Уверяю тебя, в Риме не существует подобной традиции, — сказал я. — Но что именно распевала толпа?

— Ну, начали они с того, что Клодий, будучи еще мальчиком, продавался мужчинам более старшего возраста…

— О да, я слышал эту историю: когда ранняя смерть отца поставила их на грань финансового краха, юноши-Клодии стали сдавать младшего брата Публия на содержание взрослым мужчинам, причем с достаточным успехом. Впрочем, все это может быть презренной ложью, разумеется.

— Разумеется. Но толпа распевала следующее:

Клодий девочкой был,

Позабыв, что мальчик он.

Клодии страстный пыл

Был им потом утолен.

И прочее в том же роде, только еще более откровенно.

— Греческий порок вкупе с египетским, — заметил я. — А на Востоке жалуются, что мы — римляне — не гибки в вопросах секса. И как отреагировал Клодий?

— Он пытался возобновить свою песню о Помпее, но, когда люди Милона заглушили его, он быстро исчез, причем уже не улыбаясь. Пение закончилось дракой между шайками Милона и Клодия.

— Но ничего серьезного, надеюсь?

— Ничего серьезного настолько, чтобы откладывать судебное разбирательство.

— Должно быть, дело кончилось несколькими разбитыми головами. А что суд? Милона оправдали или обвинили в нарушении общественного порядка?

Вифания безмятежно посмотрела на меня и пожала плечами.

— Я не помню. Я даже не уверена, что слышала об этом.

— Наверное, потому что никому нет до этого дела. Все запомнили лишь то, как о скандальной связи Клодия с его сестрой толпа кричала прямо на Форуме. Кстати, какая между ними разница в возрасте — пять лет? Что ж, у вдовы Клодии репутация любительницы молодых мужчин вроде нашего соседа Марка Целия. Интересно, а что он думает по поводу того, что толпа в своих песнях обвиняет его любовницу в кровосмесительстве?

— Ну, Целий и Клодия больше не любовники, и с Клодием он тоже больше не в дружественных отношениях, — сказала Вифания.

— Откуда тебе это известно? — покачал я головой от удивления. — Ты же не бегала в мое отсутствие на эти дикие вечеринки, что устраиваются здесь, на Палатине, чтобы поотираться вокруг золотой молодежи?

— Нет, — она с улыбкой откинулась на спинку сиденья и томно закинула руки за голову. Жест был откровенно чувственным, напомнившим мне об удовольствиях сегодняшней ночи, словно намекающим на то, что, несмотря на мои поддразнивания, она могла бы занять достойное место в оргиях Палатинского холма, не мешай ей острое осознание того, что она должна поддерживать тяжело доставшуюся ей роль респектабельной римской матроны.

— Или молодой Целий поверяет тебе секреты своей любовной жизни всякий раз, как вам доводится повстречаться на улице?

— Тоже нет. Но у нас есть свой способ поделиться тем, что мы знаем.

— «У нас»?

— У нас, у женщин, — сказала Вифания, пожимая плечами. Она никогда не говорила с определенностью о том, где она добывает сведения, даже мне. Всю свою жизнь я потратил на то, чтобы выведывать чужие тайны, но Вифания порой заставляла меня чувствовать себя жалким любителем.

— А что послужило причиной раздора? — спросил я. — Неужели таких изощренных любовников, как Клодия и Целий, могли смутить мелочи наподобие неверности или инцеста?

— Нет, говорят, дело там было в… — внезапно Вифания нахмурилась и прикусила губу. «Опять она меня дразнит, — подумал я, — не спешит выкладывать то, что ей известно».

— Ну? — спросил я наконец.

— В политике или в чем-то в этом роде, — торопливо сказала она. — Сначала разногласие между Клодием и Целием, а потом размолвка между Целием и Клодией.

— Ты прямо говоришь стихами, как толпа на Форуме: Клодий и Целий, Целий и Клодия. Достаточно лишь добавить несколько непристойных глаголов. Какого рода разногласие? По поводу чего?

Вифания пожала плечами.

— Ты же знаешь, я не интересуюсь политикой, — сказала она, внезапно увлеченная своим маникюром.

— Если только речь не идет о какой-нибудь интересной истории. Ну же, жена, тебе известно больше, чем ты говоришь. Или мне напомнить, что твоя обязанность — более того, твой долг перед законом — сообщать мужу обо всем, что ты знаешь? Приказываю говорить! — я говорил нарочито серьезным тоном, пытаясь свести дело к шутке, но Вифания не собиралась смеяться.

— Ну хорошо, — сказала она. — Мне кажется, тут замешано то, что вы называете египетским кризисом. Из-за этого и раздор между Клодием и Целием. Откуда мне знать, какие дела такие люди могут вести между собой? И кто станет удивляться, если эта перезрелая потаскуха Клодия вдруг потеряет всякое обаяние для такого привлекательного молодого человека, как Целий?

Я давно уже научился предсказывать перемены в настроении Вифании, как другие люди умеют предсказывать внезапные бури на море, но я никогда не знал, чем их объяснить. Что-то рассердило ее, но что? Я пытался припомнить сказанные нами фразы или обсуждавшиеся нами темы, которые могли бы задеть ее, но в комнате внезапно сделалось холодно, и память мою сковало оцепенение. Я решил переменить тему.

— Стоит ли волноваться из-за таких людей? — Я поднял почти пустую чашу и стал крутить ее в руке, расплескивая по стенкам остатки вина, задумчиво глядя в получившийся водоворот. — Я вот только что вспоминал о тех странных посетителях, что были у меня за день до моего отъезда.

Вифания глядела на меня с непонимающим видом.

— Ну, это же было всего месяц назад. Ты должна помнить — маленький галл и старый александрийский философ Дион. Он обратился ко мне за помощью, а я не мог ничего для него сделать, по крайней мере тогда. Он больше не приходил, пока меня не было?

Я ждал ответа, но, оторвав взгляд от чаши, увидел, что Вифания смотрит в пространство.

— По-моему, я задал очень простой вопрос, — спокойно повторил я. — Заходил ли к нам старый философ, пока меня не было дома?

— Нет, — сказала она.

— Странно. Я думал, он зайдет; он совсем обезумел от отчаяния. Я беспокоился о нем все время, что был в отъезде. Возможно, ему и не нужна была моя помощь в конце концов. Ты не слыхала о нем каких-нибудь новостей через свою обширную сеть информаторов и шпионов?

— Да, — сказала она.

— И что? Какие новости?

— Он умер, — сказала Вифания. — Убит, кажется, в том доме, где остановился. Это все, что мне известно.

Капли в моей чаше замедлили бег и остановились, просо в желудке превратилось в камень, а во рту я почувствовал привкус пепла.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лишь несколько дней спустя после моего возвращения в Рим я выбрал время написать письмо Метону. В нем я пересказал все события, произошедшие за время моего отсутствия: победа Цицерона над Целием в процессе над Бестией, несмотря на обвинение против «виновного пальца» (прекрасный анекдот, которым Метон, без сомнения, поделится со своими товарищами), замешательство Помпея по пути на суд по делу Милона, непристойные вирши против Клодия и Клодии.

Поскольку я во всех подробностях изобразил посещение моего дома Тригонионом и Дионом, пока гостил у Метона в Иллирии, я чувствовал себя обязанным сообщить ему, что случилось с философом. Просто для того, чтобы он знал, говорил я себе, принимаясь за рассказ. Но по мере того как я писал, до меня стало доходить, что именно ради этой истории я вообще взялся за перо. Смерть Диона оставила во мне грызущее чувство вины, и процесс описания кровавых фактов, предназначенных для сведения Метона, как бы он ни был болезнен, доставлял облегчение моей совести, словно изложение событий на бумаге могло каким-то образом умерить их ужас.

В литературном искусстве до Метона мне далеко; моя проза никогда не заслужит одобрительной похвалы великого Цезаря. Тем не менее я приведу здесь отрывок послания, которое я написал Метону в тот последний день февраля:

«Сын мой, ты, наверное, помнишь, как я рассказывал тебе историю о посещении моего дома Дионом — философом, с которым я когда-то был знаком в Александрии, — и маленьким галлом по имени Тригонион. Ты еще смеялся, когда я описывал их дурацкие наряды — Дион был переодет женщиной, а евнух в тоге пытался выдать себя за римлянина.

Последующие события, однако, содержали в себе мало смешного.

То, чего так боялся Дион, свершилось всего несколькими часами позже его ухода из моего дома. Той самой ночью, когда я готовился пуститься в путь для встречи с тобой, Дион был зверски убит в доме своего хозяина, Тита Копония.

О самом факте убийства я узнал от Вифании на следующее утро после своего возвращения в Рим. Она заявила, что подробности ей не известны вовсе. Вифания невзлюбила Диона с той минуты, как увидела его, а ты знаешь ее характер — отныне и впредь он перестал для нее существовать; даже страсть к сплетням не могла подвигнуть ее заговорить о его убийстве. Мне пришлось выяснять детали самому, задавая различные вопросы в соответствующих местах. Это было не очень трудно, хоть и отняло некоторое время.

Дело выглядит так. Предварительно на Диона уже совершалось покушение — кто-то неудачно пытался отравить его. Он упоминал об этом во время своего визита ко мне. Очевидно, часть рабов его прежнего хозяина, Луция Лукцея, была подкуплена (без сомнения, агентами царя Птолемея), чтобы подложить яд в пищу Диона, но в результате был отравлен единственный раб, остававшийся при Дионе и служивший ему для проверки подаваемой пищи. После этого Дион перебрался из дома Лукцея в дом Копония.

Именно оттуда Дион пришел ко мне с просьбой помочь ему. Если бы только я предложил ему той ночью остаться у меня! Но в этом случае его убийцы могли осуществить свой кровавый замысел прямо здесь, под моей крышей. При этой мысли я вспоминаю о Вифании и особенно о Диане и вздрагиваю.

Потерпев неудачу с ядом, противники Диона решили прибегнуть к более открытым средствам. Покинув мой дом, Дион со всей скоростью, на которую был способен, вернулся в дом Копония — было уже темно, а Дион страшился темноты, даже в своем наряде и с Белбоном в качестве провожатого. Что касается Тригониона, то он, по словам Белбона, дошел с ними до дверей дома Копония, после чего отправился своей дорогой, скорее всего в Дом галлов, который также расположен на Палатине, рядом с храмом Кибелы. Трудно найти человека, который знал бы что-нибудь о галлах, и никто не смог мне объяснить, какое он имел отношение к Диону.

О том, что последовало дальше, я имею сведения лишь из вторых и даже из третьих рук, поэтому их можно назвать просто слухами, но я думаю, им можно верить.

Вернувшись к Копонию, Дион один ушел к себе в комнату, отказавшись есть что бы то ни было (он уже ужинал у меня в доме и опасался яда). Обитатели дома ложатся спать рано, и вскоре после захода солнца все были в постелях, за исключением раба, специально приставленного к входным дверям нести ночную стражу. Ночью (около полуночи, по словам караульщика) из задней части дома, где был размещен Дион, донесся какой-то шум.

Караульщик пошел разведать, в чем дело. Дверь в комнату Диона была заперта. Раб назвал его по имени и постучал. Наконец раб поднял такой шум, что Копоний, спальня которого примыкала к комнате Диона, проснулся и вышел посмотреть, что случилось. В конце концов дверь в комнату Диона выломали, и Дион был найден лежащим на своем ложе на спине с широко раскрытыми глазами и ртом и зияющими ранами в груди. Он был заколот насмерть прямо в постели.

Окно комнаты выходило на небольшой дворик. Ставни на окне были распахнуты, а запоры выломаны снаружи. Убийца или убийцы по-видимому, перебрались через высокую стену, прокрались вдоль террасы, вломились в комнату Диона через окно, а затем выскользнули прочь.

Убийцу, или убийц, никто не видел.

Это было ужасное завершение выдающейся жизни. То, что сам Дион предвидел свой конец и провел последние дни в далеком от родины городе, опасаясь за свою жизнь, отбрасывает еще более мрачный отсвет на его судьбу. То, что он приходил ко мне с просьбой о помощи в самый день своего убийства, заставляет меня волноваться до сих пор. Мог ли я предотвратить случившееся? Почти наверняка нет, говорю я себе, ибо люди, желавшие видеть Диона мертвым, располагали средствами, куда более могущественными, нежели те, которые я мог им противопоставить. И все же я вижу жестокую шутку богов в том, что они вернули его в мою жизнь после стольких лет забвения и вдруг выхватили обратно таким жестоким образом. За свою жизнь я видел достаточно смертей и страданий, но выносить их каждый раз бывает очень тяжело. Равно как и понимать.

Так что теперь все члены посольства, прибывшего прошлой осенью из Александрии, либо убиты, либо вернулись в Египет, либо другим способом исчезли из поля зрения (говорят, некоторые из них все еще находятся в Риме; но они или приняли сторону царя Птолемея, или были подкуплены, поклявшись хранить молчание; нет сомнений в том, что некоторые из них или все с самого начала служили шпионами царя Птолемея). Гражданам Рима должно быть стыдно, что такое зверство могло быть совершено не просто в Италии, а в самом сердце великого города. Разумеется, находятся люди, которые говорят, что убийство Диона является таким грубым попранием законов, что сенат хотя бы из чувства стыда должен принять меры к наказанию убийц (если не самого царя Птолемея, то как минимум его подручных). Сенат может даже отказать царю в признании и провозгласить правительницей Египта царицу Беренику, в чем и заключалась цель миссии Диона. Пока он был жив, сенат не позволял ему даже официально обратиться к себе, но погибнув, Дион может все же достичь своего: Египет получит новую, независимую правительницу.

Сможет ли правосудие последовать за такой трагедией, как смерть Диона? Учитывая состояние римского суда и знатность лиц, чьи интересы поставлены на карту, я сильно сомневаюсь в этом. Но я больше не буду заботить себя этим происшествием. Прими я предложение Диона вывести его врагов на чистую воду, я, возможно, чувствовал бы себя сейчас обязанным предъявить его убийц правосудию. К счастью, мой отказ от его предложения был высказан совершенно недвусмысленно. Я сказал ему, что не могу оказать ему помощь и привел для этого веские причины. Моя совесть чиста. Задача разыскать лезвие, прервавшее жизнь Диона, и наказать руку, направлявшую его, лежит не на моих плечах.

Что бы ни случилось дальше, меня оно касаться не будет, и я рад этому обстоятельству».

Перечитывая это письмо теперь, я вижу, что мое описание обстоятельств убийства Диона грешит ошибками, ряд которых весьма серьезен. Но ни одно из моих утверждений не было столь ошибочно, как последнее, на которое сейчас я смотрю с подлинным изумлением. Как я мог быть так абсолютно слеп, как не предвидел ближайшее будущее? В каком же опасном мире мы бродим, не видя ничего вокруг, словно слепые. Прошлое и будущее равным образом спрятаны от нашего взгляда, и ясный день может скрывать столько же опасностей, сколько и покрывало самой темной ночи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

NOXIA[2]

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Минул почти месяц, прежде чем я снова смог обратиться к Метону с письмом:

«Моему любимому сыну Метону, служащему под командованием Гая Юлия Цезаря в Галлии, от его любящего отца из Рима, да пребудет с тобой богиня Фортуна.

Я пишу это письмо на двадцать девятый день марта месяца, день необычно теплый для такой ранней весны — у нас в доме открыты все окна, и послеполуденное солнце греет мне плечи. Как бы я хотел, чтобы ты сейчас был рядом со мной.

Но увы, тебя нет. И ты больше не находишься на отдыхе в безопасной Иллирии, где мы с тобой виделись в последний раз. Из разговоров на Форуме я узнал о вашем внезапном перемещении в Галлию вскоре после того, как я оставил ваш лагерь. Говорили, что Цезарь направился подавлять мятеж какого-то местного племени с непроизносимым именем — не буду даже пытаться передать его на письме. Полагаю, ты вынужден был отправиться вместе с ним.

Береги себя, Метон.

Учитывая ваши передвижения, я не знаю, дошло ли до тебя письмо, которое я послал месяц назад, или оно доберется до тебя уже после этого, но поскольку один из письмоносцев Цезаря (молодой солдат, носивший мои послания к тебе и прежде) собирается отправиться в Галлию и говорит, что зайдет за моим письмом, если я закончу его через час, я пишу очень быстро и просто перечисляю новости последних дней, которыми располагаю сам, рискуя даже, что ты не все сумеешь понять из столь краткого описания (только не показывай это письмо своему полководцу. Я опасаюсь, что человек, который диктует свои записки прямо из седла, не сумеет понять, как недостаток времени может извинить такие неуклюжие предложения).

Надеюсь, ты все же получил мое последнее письмо и знаешь об убийстве Диона. Месяц назад я иронически отзывался о тех, кто говорил, что смерть Диона — слишком крупное событие, чтобы закрывать на него глаза, и что скандал должен закончиться наказанием виновных, но вышло так, что я ошибался, а они как раз оказались правы.

Скандал разразился огромный. Оказывается, Диона знали и ценили гораздо больше, чем я себе представлял, — если только убийство не превратило его в мученика и не придало его фигуре вес и уважение, которых он не знал при жизни. Все-таки с человеком, о котором сейчас говорят чуть ли не благоговейным тоном, обходились слишком небрежно в последние месяцы его жизни, гоняя от одного хозяина, принимавшего его с неохотой (а возможно, и предававшего его), к другому, столь же негостеприимному, заставляя растрачивать запасы, пока кошелек Диона не оказался пуст. Сенаторы, которые теперь говорят о Дионе как о втором Аристотеле и плачут при упоминании его имени, — это те самые люди, что не так давно отказывались выслушивать его в своих кулуарах.

(Мне внезапно вспомнилась старая загадка, которую Дион предлагал во времена моей молодости в Александрии: что лучше — пользоваться любовью при жизни и быть проклинаемым после смерти или быть проклинаемым при жизни и пользоваться любовью после смерти?)

Так что дебаты в сенате по поводу египетского кризиса продолжаются, раздуваемые возмущением по поводу недавней постыдной жестокости. Тем временем обвинение в этом убийстве было недавно выдвинуто против некоего Публия Асиция.

Должен сказать, я не удивился, услышав, что Асиция обвиняют в убийстве Диона. Дион сам подозревал, что этот молодой человек был причастен к попытке отравить его в доме Луция Лукцея, о чем он и рассказал мне во время своего посещения. В тот день, когда раб Диона, пробовавший его пищу, умер от яда, Асиций заходил к Лукцею. Само по себе это просто ничего не значащее совпадение. Но после того, как Дион покинул мой дом, и, возможно, вскоре после того, как он был заколот в своей постели, я случайно натолкнулся на улице на Асиция и нашего соседа М.Ц., и хотя то, что мне удалось услышать из их разговора, не содержало в себе ничего, прямо указывающего на преступление, теперь все эти обстоятельства кажутся мне, в ретроспективе, очень подозрительными.

Так что, когда я услышал об обвинении, предъявленном Асицию, я почувствовал большое облегчение, решив, что сейчас как раз самый подходящий момент, — если он действительно виновен, — чтобы вся безобразная правда вышла наружу, причем без всякого моего в этом участия (полагаю, ты порой чувствуешь то же самое на службе у Цезаря, когда какая-нибудь отвратительная по характеру задача разрешается без всяких усилий с твоей стороны, словно дружественный бог решил оказать тебе услугу).

Но боги переменчивы в своих милостях.

Кто, как ты думаешь, вызвался защищать Асиция? Да, именно лучший адвокат во всем Риме, наш старый друг Марк Цицерон.

Как только я услышал об этом, все мои надежды вмиг развеялись. Много что может произойти на процессе, где Цицерон выступает в числе адвокатов, но истина там всплывает очень редко. Если справедливость и торжествует, то всегда наперекор цицероновским туманам и кривым отражениям, и обычно правдивость произносимых речей не имеет к ней никакого отношения.

Говорят, что ни Цицерона, ни Асиция не было в Риме, когда против Асиция было выдвинуто обвинение, — они оба находились на побережье, Цицерон — в Неаполе, Асиций — на другом берегу залива, в Байях, на своей семейной вилле. Для того чтобы обсудить дело, Асиций послал за Цицероном, который прибыл в Байи в роскошных носилках Асиция. Точнее, не в его собственных, но в носилках, подаренных ему — кем бы ты думал? — царем Птолемеем.

(Соучастие в преступлении уже можно считать доказанным! Ты скажешь, что человек, которого обвиняют в убийстве врага царя Птолемея, скорее станет скрывать свою связь с царем, вместо того чтобы щеголять ею, но, подобно большинству молодых людей своего поколения, Асиций не может удержаться, чтобы не выставить себя напоказ.)

Носилки были огромных размеров, рассчитанные на восьмерых носильщиков, причудливо разукрашенные (египетские носилки заставляют бледнеть даже самые элегантные римские средства передвижения), и сопровождались по меньшей мере сотней вооруженных телохранителей, также переданных Асицию царем Птолемеем (если царь подарил Асицию телохранителей для обеспечения его личной безопасности, как тут не подумать, что и Цицерона для его защиты в суде нанял тот же царь?). Можешь вообразить себе такое: Цицерон и Асиций обсуждают предстоящее судебное разбирательство по обвинению в убийстве, следуя вдоль берега в носилках и утопая в египетской роскоши, сопровождаемые сотней меченосцев?

Я так и не попал на сам процесс; возобновление кашля, которым я заболел в Иллирии, удержало меня дома, вдали от форума. Вифания ходила слушать, но можешь вообразить, о чем она рассказывала, когда вернулась, — я узнал, что Асиций очень миловиден, хотя немного изнурен и бледен (Вифания слышала, что он пьет слишком много вина); что друга Асиция, нашего красивого соседа М.Ц. нигде не было видно; что Цицерон как всегда говорил длинно и утомительно.

Ах да, и Асиций был оправдан как непричастный к убийству Диона.

Я жалею, что не был на суде, потому что хотел бы услышать сам, какими доказательствами оперировали стороны. Но я не жалею, что не присутствовал при том, как Цицерон своими трюками нечестного фокусника отвлекал, сбивал с толку и в конце концов переубедил судей. Не хватало мне только осложнений.

Так или иначе, но дело это пришло к завершению. Бедный Дион остался неотомщенным, но дело его еще может одержать верх…»

Я оторвал перо от пергамента, отвлеченный стуком в дверь. Повернувшись в кресле, я увидел Белбона, стоявшего на пороге.

— Письмоносец вернулся, хозяин. Он говорит, что должен получить твое письмо, если ты хочешь, чтобы он забрал его с собой.

Я недовольно поморщился.

— Проводи его в дом. Ни к чему заставлять его ждать в передней, — я снова вернулся к письму:

«Я должен заканчивать немедленно. Письмоносец Цезаря вернулся.

Я глупо потратил отпущенный мне час на пересказ слухов, циркулирующих по Форуму, и ничего не успел написать о наших семейных делах. Так вот, у нас все в порядке. Вифания чувствует себя хорошо, а Диана с каждым днем становится все больше похожа на свою мать (даже более красива и более загадочна). Экон продолжает преуспевать, хотя я часто жалею, что не обучил его менее опасному ремеслу, чем то, которым занимается его отец; Менения оказалась женщиной всепобеждающего терпения, особенно когда дело доходит до воспитания необузданных близнецов. Только представь, что значит иметь в доме сразу двух четырехлетних детей, которые ссорятся, и режут себе пальцы, и простужаются…

Я должен заканчивать. Письмоносец вошел в комнату и стоит передо мной, поглядывая через плечо на статую Минервы в залитом солнце атриуме, притоптывая ногой от нетерпения.

Береги себя, Метон!»

Я посыпал пергамент мелким песком, затем вытянул губы и осторожно сдул песок на пол. Свернув пергамент, я убрал его в кожаный чехол и запечатал цилиндр восковой печатью. С неохотой передавая его письмоносцу и думая обо всем, что осталось несказанным, я присмотрелся к моему посетителю. Он был облачен во все солдатские регалии — кожаные ремни, звякающая сталь и кроваво-красная шерсть. Подбородок его выдавал решительность характера, а выражение лица было суровым.

— Сколько тебе лет, солдат?

— Двадцать два.

Он был одногодкой Метона; неудивительно, что он казался мне ребенком, играющим в солдата. Я изучал его лицо, надеясь заметить на нем следы ужасов, с которыми он должен был успеть столкнуться за свою короткую жизнь, но видел лишь мягкую невинность юности, обрамленную солдатским шлемом.

Внезапно суровое выражение его лица смягчилось. Он выглядел недоумевающим. Я понял, что он смотрит на кого-то, стоящего в дверях за моей спиной.

Повернувшись, я услышал, как шумит Белбон:

— Хозяин, еще один посетитель… Я говорил, чтобы он подождал в передней, но он все равно пришел за мной…

Сначала я не заметил посетителя, скрытого от наших взглядов массивным корпусом Белбона. Затем он проскользнул вперед, и оказалось, что недостаток роста и внушительной внешности он с лихвой восполняет ярко расцвеченным роскошным одеянием. Он был завернут с ног до головы в одежды трепещуще-красных и желтых цветов. Серебряные браслеты звякали у него на запястьях, серебряный нагрудник на стеклянных бусах свисал с его шеи, а уши и пальцы были унизаны серебряными кольцами. Щеки его были покрыты белилами. На голове он нес разноцветный тюрбан, из-под которого волнистыми прядями свисали белокурые волосы. В последнюю нашу встречу он был одет в тогу, а не в наряд священнослужителя богини Кибелы.

— Тригонион, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Так ты меня не забыл?

— Нет. Все в порядке, — сказал я Белбону, который продолжал неуверенно возвышаться в дверях, готовый занять позицию между галлом и мною. Белбон легко мог бы вскинуть маленького жреца над головой и, возможно, даже разорвать его на две половины, но он держался в стороне, не решаясь протянуть руку к священному евнуху. Тригонион проследовал прямо в мой кабинет, не задержавшись ни на минуту, пока человек, втрое превышавший его размерами, пытался остановить его криками.

Белбон бросил на галла сердитый взгляд и удалился. Я услышал за своей спиной покашливание и, обернувшись, увидел, что солдат засовывает мое письмо в свою кожаную сумку.

— Я пошел, значит, — сказал он, кивая мне и глядя на евнуха со смешанным выражением любопытства и отвращения.

— Да хранит тебя Меркурий, — сказал я.

— И пусть омоет тебя очистительная кровь Великой богини, текущая у нее между ног! — добавил Тригонион. Он соединил вместе ладони рук, отчего серебряные браслеты у него на запястьях забренчали, и склонил голову. Солдат нахмурил брови и торопливо поспешил удалиться, не понимая толком, благословили его или высмеяли. Пытаясь протиснуться в узкий дверной проем, он повернулся боком, чтобы избежать соприкосновения с евнухом, но Тригонион намеренно переступил с ноги на ногу, так что они задели друг друга плечами, и я увидел, как солдат отпрянул в сторону. Контраст был поразительный — суровый, мужественного вида молодой римлянин в солдатском одеянии и маленький ухмыляющийся чужеземец-галл в своем жреческом наряде. Удивительно, подумал я, что более крупный и более сильный из них, обученный убивать и защищаться, дрожит от страха.

Тригонион, видимо, подумал о том же, потому что, когда солдат наконец выскочил в коридор, евнух выглянул за ним вслед и громко рассмеялся. Но, когда он повернулся ко мне, улыбка быстро сбежала с его лица.

— Гордиан, — мягко сказал он, склоняя голову приветственным жестом, — я снова удостоен чести быть принятым в твоем доме.

— По-моему, ты не оставил мне выбора, принимать тебя или нет, учитывая, что гиганты отступают перед тобой, а солдаты в панике бегут прочь.

Он засмеялся, но уже не так громко, как только что перед этим, когда насмехался над солдатом. Теперь это было похоже на гортанное кудахтанье, которым мужчины на Форуме обмениваются в ответ на шутки. Галл, казалось, был способен по желанию принимать любую личину — как мужскую, так и женскую, никогда полностью не растворяясь ни в одной из них, оставаясь при этом чем-то, что не было ни тем ни другим.

— Меня прислали за тобой.

— О?

— Да, представь себе — жрец Кибелы в роли мальчика на побегушках. — Он изогнул одну бровь.

— И кто же прислал тебя?

— Одна дама.

— У этой дамы есть имя?

— Разумеется, есть — множество имен, хотя я советую тебе избегать наиболее скандальных и звать ее тем именем, которое дал ей при рождении отец, если не хочешь, чтобы она надавала тебе по щекам. То есть пока ты не узнаешь ее получше.

— Так как ее зовут?

— Она живет здесь, на Палатине, всего в нескольких шагах. — Он указал жестом на дверь с заискивающей улыбкой.

— И все же, прежде чем я отправлюсь навестить ее, я хотел бы узнать ее имя, а также сущность дела, которое она, возможно, имеет ко мне.

— Дело ее касается некоего общего знакомого. Двух общих знакомых, на самом деле. Один из них жив, другой… мертв. — Он посмотрел на меня игриво, затем серьезно. Ни то ни другое выражение не выглядело искренним, будто он заменил одну маску другой. — Двое общих знакомых, — повторил он. — Один — убийца, другой — его жертва. Один до сих пор расхаживает по Форуму, смеется с друзьями и швыряет оскорбления своим врагам, тогда как другой бродит по Аиду, тень среди теней. Возможно, он встретился там с Аристотелем, и теперь спорит с ним лицом к лицу, и мертвецы решают, кто из них больше знал о живых.

— Дион, — прошептал я.

— Да, я говорю о Дионе — и об убийце Диона. Я пришел к тебе по этому делу.

— Чье это дело?

— Дело моей дамы. Она считает его своим.

— Кто она? — спросил я, начиная терять терпение.

— Пойдем со мной, и ты увидишь. Она изнывает от желания встретиться с тобой. — Он поднял бровь и бросил на меня хитрый взгляд, словно сводник, предлагающий шлюху.

— Скажи мне ее имя, — медленно произнес я, стараясь держать себя в руках.

Тригонион вздохнул и закатил глаза.

— Ну ладно, хорошо. Ее зовут Клодия, — он сделал паузу, посмотрел на выражение моего лица и засмеялся: — Ага, я вижу, ты уже слышал о ней!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Прежде чем выйти из дома, мы столкнулись в передней с Вифанией и Дианой.

— Куда ты направляешься? — Вифания, узнав Тригониона, холодно посмотрела в его сторону, скрестила руки на груди и одарила меня взглядом Медузы Горгоны. Как такая женщина могла быть чьей-то рабыней, в последнюю очередь моей? Диана стояла чуть сзади и сбоку от матери. Она также отвела назад плечи и скрестила руки, изобразив на лице то же надменное выражение.

— На улицу, — сказал я. Руки Вифании остались сложены: ответ не удовлетворил ее. — Похоже, у галла есть для меня работа, — добавил я.

Она посмотрела на маленького жреца так пристально, что я не удивился бы, обратись он в камень. По вместо этого он улыбнулся ей в ответ. Казалось, оба они непроницаемы друг для друга. Тригониона не смутила ее холодность, Вифанию не очаровала его улыбка. «Лучше бы ты взял с собой Белбона», — были ее слова, прежде чем она опустила руки и продолжила свой путь по коридору. Диана отправилась за ней, подражая движениям матери со сверхъестественной точностью, — пока я не обернулся и не пощекотал ее подмышкой. Она фыркнула от смеха и бросилась вперед, налетев на Вифанию. Они обе обернулись и посмотрели на меня, Диана — все еще заливаясь смехом, Вифания — подняв одну бровь и изобразив лишь намек на улыбку.

— Возьми Белбона! — повторила она, прежде чем повернулась ко мне спиной и ушла в глубь дома. Теперь понятно, подумал я: она вспомнила, что Тригонион приходил к нам вместе с Дионом, она слышала о смерти Диона, и, увидев меня вместе с Тригонионом, беспокоится за меня. Как трогательно!

Втроем — галл, Белбон и я — мы вышли на залитую послеполуденным солнцем мостовую. Воздух в моем кабинете казался прохладным и приятным, словно ранней весной; здесь же солнце нагрело камни, и в воздухе висела жара. Тригонион извлек из складок своего одеяния маленький желтый зонтик, открыл его и поднял над головой.

— Надо бы вернуться за широкополой шляпой, — сказал я, поглядывая на безоблачное небо.

— Нам совсем недалеко, — сказал галл. — Пройти вперед квартал или два и завернуть направо.

Мы двинулись по улице и прошли мимо дома, в котором жил Марк Целий. Ставни всех окон верхних этажей были закрыты, несмотря на жару. Неужели он спит в такое время дня? Что за жизнь!

Дом этот принадлежал подстрекателю черни Публию Клодию; я же направлялся на встречу с его сестрой. Какой же Рим маленький город, подумал я, и год от года становится все меньше. Раньше мне не доводилось встречаться ни с одним из печально известных Клодиев. Они состояли в каком-то дальнем троюродном родстве с моим прежним покровителем Луцием Клавдием, но наши пути никогда не перекрещивались. Это вполне устраивало меня. В последние годы я становился особенно разборчив в отношении того, кому следует помогать и на кого можно нападать. Судя по тому, что о них говорили, Клодий и Клодия принадлежали к тому сорту людей, от которых следовало держаться подальше.

Неизвестный горожанин, сетующий на кражу фамильного серебра; старый знакомый, напуганный письмом с угрозами; молодая жена, понапрасну обвиненная в измене мужу злобной свекровью, — таким людям я, в своем нынешнем положении человека, почти отошедшего от всяких дел, считал возможным предлагать свои услуги. Но люди, действующие посредством грубой силы, содержащие широкую сеть секретных агентов и посылающие вооруженных наемников, чтобы разделаться со своими противниками, — Помпеи и цари Птолемеи этого мира, — всегда казались мне породой, которую ни в коем случае не следует тревожить, пусть даже для этого приходится упускать случай помочь старому другу, пусть даже по этой причине мне пришлось отказать Диону Александрийскому.

А теперь я шел в дом Клодии по залитым солнцем улицам Рима, ведомый жрецом Кибелы с ярко-желтым зонтиком в руках, чтобы, по-видимому, обсуждать там какие-то обстоятельства убийства Диона. Боги любят поражать человека неожиданными поворотами его судьбы — и пользуются дурной славой за жестокость, с которой предаются этому развлечению.

* * *

Дом Клодии стоял в конце небольшого тупика, отходившего от тихой аллеи. Подобно домам, принадлежавшим большинству патрицианских семей, он казался старым и непритязательным на вид. Фасад без окон был оштукатурен в неяркий желтый цвет. Ступени крыльца выложены глазурованной красно-черной плиткой. Два кипарисовых дерева обрамляли по бокам простую дубовую дверь. Верхушки кипарисов парили на значительной вышине; я часто видел их с балкона своего дома, но никогда не знал наверняка, где именно они расположены. Как и дом, кипарисы, видимо, стояли здесь очень давно.

Раб, открывший нам дверь, оказался плотного телосложения молодым человеком с аккуратно уложенными черными волосами и густыми бровями, которые срослись вместе над его печальными карими глазами. Дверь он открыл лишь наполовину и самодовольно ухмыльнулся, увидев Тригониона. На меня и на Белбона он едва взглянул.

— Она ушла, — сказал он, сложив руки на груди и облокачиваясь о косяк.

— Ушла? — спросил галл. — Но я же только что вышел от нее, чтобы привести вот этого человека.

Привратник пожал плечами.

— Что я могу тебе сказать? Ты сам знаешь, какая она.

— Но она знала, что я вот-вот вернусь, — произнес Тригонион раздраженным тоном. — Куда она пошла?

— К реке.

— Что, ей понадобилось на рынок?

Раб сузил глаза.

— Конечно нет. Ты же знаешь, она больше не ходит на людные рынки. Боится, что там окажутся люди Милона, которые начнут распевать про нее оскорбительные песни. Она делает вид, что ей все равно, но ты же знаешь, как она этого не любит. — Раб изогнул правую бровь, что придало его лицу удивительное выражение, поскольку брови были соединены над переносицей. — Так что она в своем саду на Тибре. Она сказала, что в такой чудесный день это единственное место, где следует находиться. «Сегодня все будут на реке», — сказала она. Я так полагаю, ей хочется посмотреть на купальщиков, — уголок его рта внезапно дернулся, выдавая улыбку, когда на нижнюю часть его спины легла рука, принадлежавшая кому-то другому, невидимому из-за двери. Часть запястья, бывшая на виду, принялась двигаться волнистыми движениями, подобно извивающейся змее. Молодой привратник дернулся, как от щекотки, и разогнул свои мускулистые руки.

— Она бы взяла меня с собой, — вздохнул он, — но я как раз был занят.

— Но она оставила для меня сообщение? — спросил Тригонион, выходя из себя. — Она непременно должна была оставить!

Из-за двери послышался женский смех, затем появилось улыбающееся лицо, прижавшееся щекой к щеке привратника.

— Не волнуйся, она не забыла о тебе, — проговорила женщина поющим голосом. В речи ее слышался искусственный акцент, а волосы каштанового цвета были уложены в экстравагантную прическу, хотя несколько непокорных прядей выбились из-под заколок и гребней. Морщины вокруг глаз и рта были умело смягчены косметикой, но я заметил, что она уже не молода. — Варнава дразнит тебя! Верно, Варнава? Такой проказник! — Она шутливо укусила раба за ухо.

Варнава бесцеремонно засмеялся и отпрянул в сторону, высвобождая свое ухо из сверкающих белизной зубов женщины, а ягодицы — из ее объятий.

— Ну и проваливай, раз так! — сказала она, рассмеявшись и щелкнув пальцами. — Уходи! Я приласкаю тебя позже, — она издала горлом рычащий звук и клацнула зубами. Привратник удалился.

— У него еврейское имя, — сказала она, поворачиваясь к нам. — Я имею в виду Варнаву. Клодия говорит, оно означает «утешение». Клодия знает! — Женщина рассмеялась, и я уловил, что от нее пахнет вином.

— Так что Клодия сказала обо мне? — потребовал галл.

— О тебе, Тригонион? Хм, ну, всем известно, от какого слова происходит твое имя, верно? — Она игриво посмотрела на него.

— Не твое дело, — отрезал галл. — Что она сказала, прежде чем уйти?

Лицо женщины помрачнело, разрушая иллюзию, созданную косметикой.

— Ох, ну ладно. Значит, она сказала, что просто не может больше оставаться дома и что она уже неделю мечтает посетить свой сад на реке, поэтому велела Хризиде позвать носильщиков и уложить кое-какие вещи, и они ушли, только пыль заклубилась. Она звала меня с собой, но я сказала, что очень, очень расстроена и нуждаюсь в утешении. Ха! — Она опять рассмеялась, демонстрируя великолепные белые зубы. — Ну вот, а поскольку я оставалась, Клодия попросила меня передать тебе, если ты вдруг заглянешь, чтобы ты и твои, — она затуманенным взором посмотрела на меня и на Белбона, будто заметив нас в первый раз, — друзья или кто они там шли к реке и встретились с нею в саду. Я понятно объяснила?

— Да, спасибо, — коротко сказал Тригонион. Он повернулся и торопливо пошел прочь, делая самые широкие шаги, на какие были способны его короткие ноги.

— Отрежь им мошонку и сразу увидишь, в каких паразитов они превращаются, — пробормотала женщина сквозь зубы. Она пожала плечами и с грохотом закрыла дверь.

— Ужасная женщина! — сказал Тригонион, когда мы с Белбоном нагнали его.

— Умерь шаг, — попросил я. — А кто она такая?

— Просто соседка. Никто. Двоюродная сестра или что-то в этом роде. У меня, например, нет денег на носилки, а у тебя? Полагаю, нам придется пойти пешком.

* * *

Что мы и сделали. Несколько раз, пока мы шли западным склоном Палатина, пробираясь через скотный рынок, пересекая мост и направляясь к западному берегу Тибра, я собирался сказать Тригониону, что передумал и возвращаюсь домой. Зачем мне, в конце концов, встречаться с женщиной, которой до сих пор мне счастливо удавалось избегать, и обсуждать с ней дела, которых сам я намеренно сторонился? Это все виновата Кибела, думал я, следуя за ее жрецом, который решительно сжимал в руке свой зонтик.

Владеть зеленой полосой на берегу Тибра считается хорошим вкусом и признаком богатства. Подобные места представляют собой нечто среднее между парком и пляжем, но хозяева зовут их садами. В них обычно бывают какие-нибудь постройки — иногда это всего лишь грубые деревенские хижины с помещениями для владельца и нескольких немногочисленных гостей, а иногда — целый комплекс добротных зданий. Растительность там обычно частью возделана, частью оставлена расти, как ей заблагорассудится, — в зависимости от величины участка, склонностей хозяина и умения садовника; поляны, покрытые дикой травой, и рощи деревьев перемежаются розариями, рыбными садками, фонтанами и вымощенными камнем дорожками, вдоль которых расставлены статуи.

Сад Клодии был расположен необычайно близко. Сотню лет назад это место, должно быть, находилось за городом, но Рим значительно разросся с тех пор. Такой участок на берегу реки наверняка был предметом зависти со стороны римских богачей и принадлежал ее роду не одно поколение.

Впечатление древности было усилено самим садом, который в этот теплый, безветренный день был похож на место, где время остановилось много лет назад. К саду вела длинная узкая дорожка, обрамленная кустами ползучей ежевики, соединявшимися наверху и затенявшими ее от солнца. Этот подобный туннелю проход выводил на широкую лужайку, общипанную двумя козами, заблеявшими при нашем приближении. Фасадом к лужайке и перпендикулярно к реке, почти полностью скрытой от взглядов купой тесно стоявших деревьев, был расположен длинный узкий дом с крышей, выложенной красной черепицей, и тянувшимся во всю его длину портиком. Открытая лужайка была таким же уединенным местом, как любой обнесенный стеной сад в городе, поскольку высокие кипарисы и величественные тисы надежно скрывали ее от посторонних взоров.

— В доме ее наверняка нет, но мы все равно можем посмотреть, — предложил Тригонион.

Мы пересекли лужайку и оказались под тенью портика. Тригонион постучал в ближайшую дверь, затем распахнул ее и переступил через порог, махнув рукой Белбону и мне. Каждая комната этого длинного дома вела в следующую, и в каждой комнате был свой выход в портик, так что из конца в конец всего дома можно было пройти либо по затемненному проходу снаружи, либо последовательно минуя все комнаты одну за одной.

Я сразу определил, что дом пуст. Впечатление было такое, словно он простоял без людей всю зиму и еще не вернулся к жизни. Воздух внутри был стоялым и холодным, стены и редкая мебель испускали слабый запах плесени, а все поверхности были покрыты тонким слоем пыли.

Мы не спеша следовали за Тригонионом из комнаты в комнату, пока он звал Клодию по имени. В некоторых комнатах все предметы были покрыты чехлами, в других чехлы уже сняли, должно быть, совсем недавно, потому что они так и валялись на полу, брошенные беззаботной рукой. Получив в свое время в собственность обставленный дом на Палатине, я с тех пор разбирался в мебели. Предметы, стоявшие в доме Клодии на Тибре, были из тех, что в нынешние времена приобретаются на аукционах за немыслимые деньги, особенно представителями новой богатой прослойки империи, в чьих захудалых родах никогда не было ничего подобного — спальные ложа, спасенные из пылающего Карфагена, с такими вытертыми плюшевыми подушками, что экзотический рисунок на них был еле виден; золоченные секретеры и сундуки с массивными железными петлями, каких больше уже не делают; древние складные кресла, на которых могли сидеть еще представители рода Сципионов или братья Гракхи.

В каждой комнате висели также картины, причем не театральные декорации, модные среди нынешних богачей, а портреты и исторические сцены, написанные горячими восковыми красками по дереву, обрамленные затейливыми рамами. Они потемнели от времени, их поверхность была покрыта сетью тончайших трещин. Коллекционеры высоко ценят эти особенности, налагаемые временем, которые не в силах воспроизвести никакая человеческая рука. Тут и там на пьедесталах стояли также миниатюрные скульптуры — ни одна не превышала высоты локтя, в соответствии с небольшими размерами комнат, и все изображали сельские сюжеты, в соответствии с общим сельским духом всего места, — Пана и Силена, мальчика-раба, вынимающего занозу из пальца, лесную нимфу, преклонившую колена на скале.

Мы дошли до конца дома и снова вышли под тень портика. Тригонион стал всматриваться в купу деревьев на противоположном конце лужайки.

— Нет, не пойдет же она на кухню, или в помещения рабов, или на конюшню, — сказал он. — Она там, у воды, разумеется.

Мы снова пересекли лужайку, направляясь к рощице, что росла вдоль берега. Под тенью деревьев мы натолкнулись на статую Венеры — не одно из тех миниатюрных декоративных изделий, что видели в доме, но величественное изваяние из бронзы, возвышавшееся на мраморном пьедестале. Богиня глядела на речные волны с выражением почти чопорного удовлетворения на лице, словно река текла лишь для того, чтобы услаждать ее слух, а город на дальнем берегу был возведен ни для какой иной цели, кроме как позабавить ее.

— Изумительно, — прошептал я. За моей спиной Белбон тупо глядел на статую, на лице его был написан религиозный ужас.

— Думаешь? — сказал Тригонион. — Тебе надо посмотреть на другое изваяние, что стоит в ее доме в городе. — Он повернулся и пошел дальше, напевая про себя гимн Кибеле. Его настроение, казалось, улучшалось с каждым шагом, который вел его к реке и к палатке на берегу, украшенной белыми и красными полосами.

Выйдя из-под деревьев, мы попали на солнцепек. Легкий ветерок шевелил сочную растительность. Палатка ослепительно контрастировала с ярко-зеленой травой, темно-зеленой рекой позади нее и сверкающим голубым небом над головой. Холсты тонкого шелка слегка дрожали на ветру. Красные полосы извивались, словно змеи, ползущие по белому фону, затем под влиянием какой-то внезапной перемены в глазах полосы поменялись местами, и вот уже белые змеи поползли по красному полю.

До меня донесся плеск воды, но палатка и высокие деревья у нее по бокам загораживали вид.

— Подожди здесь, — сказал Тригонион. Он шагнул внутрь палатки. Немного погодя он высунул голову обратно. — Входи, Гордиан. Но оставь своего телохранителя снаружи.

Когда я подошел к палатке, полог откинула рука невидимой рабыни. Я вошел внутрь.

Первое, что я заметил, был запах, аромат духов, который мне никогда не доводилось вдыхать прежде, — неуловимый, тонкий и загадочный. С первой секунды, почувствовав его, я уже знал, что никогда не смогу выбросить его из памяти.

Красно-белый шелк смягчал солнечный жар, наполняя палатку теплым сиянием. Стена, выходившая на реку, была закатана наверх, открывая вид, словно обрамленный рамой. Солнечные блики танцевали на зеленой поверхности воды, бросая отсветы в палатку, где они порхали и дрожали на моем лице и руках. Я снова услышал плеск воды, и теперь увидел группу молодых мужчин и мальчиков, числом около пятнадцати, резвившихся в воде прямо напротив палатки. У некоторых из них вокруг чресел были повязаны ярко-красные полосы материи, но большинство из них купались обнаженными. Крупные капли сверкали на солнце, словно купающиеся были обсыпаны драгоценными камнями. Когда мужчины попадали в тень нависших над берегом деревьев, они покрывались пятнами, словно крапчатые фавны. Брызги воды, которые они поднимали, создавали сетку световых бликов и заставляли ее бешено кружиться по палатке.

Я вышел в центр палатки, где меня ждал Тригонион с сияющей улыбкой на лице. Он стоял рядом с высоким ложем, заваленным подушками в красно-белую полоску, держа за руку женщину, которая лежала, откинувшись на подушки. Голова женщины была повернута так, что я не мог видеть ее лица.

Прежде чем я успел подойти к ложу, передо мной внезапно возникла какая-то девушка. Она выглядела ребенком, но ее темно-рыжие волосы были собраны в пучок на голове, и она была одета в длинное серое одеяние.

— Госпожа! — позвала она, не сводя с меня глаз. — Госпожа, твой гость пришел, чтобы повидаться с тобой.

— Приведи его сюда, Хризида, — голос был томный и неторопливый, более низкий, чем у Тригониона, но несомненно женский.

— Да, госпожа. — Рабыня взяла меня за руку и подвела к ложу. Запах духов стал сильнее.

— Нет-нет, Хризида, — сказала хозяйка, негромко рассмеявшись, — не ставь его прямо передо мной. Он загородит мне весь вид.

Хризида игриво потянула меня за руку и подвела к ложу сбоку.

— Ну вот, так лучше, Хризида. А теперь уходи. И ты тоже, Тригонион, — отвяжись от моей руки, ты, маленький галл. Пойди, придумай Хризиде какое-нибудь дело в доме. Или пособирай красивые камешки на берегу. Но берегитесь, чтобы кого-нибудь из вас не поймали эти речные сатиры, а то неизвестно, чем это может закончиться!

Хризида и Тригонион удалились, оставив меня наедине с женщиной на ложе.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Молодые люди в набедренных повязках, которых ты видишь в реке, мои. Мои рабы, то есть носильщики и телохранители. Я позволяю им носить повязки здесь, в саду. В конце концов, я могу видеть их обнаженными в любой момент, когда захочу. А кроме того, так мне легче выделить остальных. Любой молодой римлянин, на которого приятно посмотреть без одежды, знает, что всегда может купаться на принадлежащем мне участке Тибра, пока делает это обнаженным. Они спускаются сюда от дороги по узкой тропе, спрятанной за теми деревьями, и оставляют свои туники на ветвях. В разгар лета, в полуденный зной их здесь бывает больше сотни — плещутся в воде, ныряют, греются на камнях, все голые по моему указанию. Посмотри, какие плечи вон у того…

Я оказался лицом к лицу с женщиной неопределенного возраста. Зная, что она лет на пять старше своего брата, Публия Клодия, я подсчитал, что ей должно быть лет сорок, плюс-минус год. Трудно было определить, соответствует она своему возрасту или нет. На сколько бы она ни выглядела, это ей шло. Кожа Клодии была определенно нежнее, чем кожа большинства сорокалетних женщин, цветом как белая роза, очень гладкая и блестящая; возможно, подумал я, просачивавшийся сквозь полотно палатки свет льстил ей. Волосы черные и глянцевитые, уложенные на голове целым лабиринтом причудливых прядей при помощи таинственной скрытой конструкции из гребней и булавок. То, как волосы были убраны назад со лба, еще больше усиливало впечатление от необычно резкого изгиба скул и гордой линии носа, который, будь он немного побольше, можно было бы назвать чересчур крупным. Губы у нее были пышно-красного цвета, который никак не мог быть естественным. Глаза ее, казалось, вспыхивали блестками голубого и желтого огня, но большей частью — зеленого, цвета изумрудов, мерцающих, словно поверхность Тибра под солнцем. Мне приходилось слышать о ее глазах раньше; глаза Клодии были знамениты.

— Посмотри, как они покрыты гусиной кожей! — засмеялась она. — Удивительно, что они вообще могут выдерживать такой холод. Ранней весной вода в реке ледяная, как бы ни грело солнце. Смотри, как съежилось их мужское естество; жаль, мы теряем половину удовольствия от наблюдения. Но, обрати внимание, — никто из них не дрожит. Они не желают, чтобы я видела их дрожащими, мои дорогие, храбрые, глупые мальчики! — Она снова засмеялась низким горловым смехом.

Клодия лежала на диване, опираясь спиной на груду подушек, подогнув под себя ноги. Длинная стола из переливающегося желтого шелка, подпоясанная под грудью и еще раз на талии, покрывала ее от шеи до пят. Лишь руки были обнажены. Но даже при этом никто не назвал бы такой наряд скромным. Ткань была настолько легкой, что просвечивала насквозь, и в танцующем свете, отраженном от реки, трудно было определить, исходит ли сияние контуров ее тела от гладкого шелка или от блестящей кожи под ним. Я никогда не видел подобного одеяния. Должно быть, это отразилось на моем лице, потому что Клодия засмеялась снова, на этот раз уже не над мужчинами в реке.

— Тебе нравится? — Она посмотрела мне прямо в глаза и медленно провела ладонью от талии вниз по бедру к тому месту, где закруглялось колено. Шелк под ее рукой, казалось, покрылся рябью, словно вода. — Это прямо с острова Кос. Новинка знаменитых тамошних шелкоделов. Не думаю, чтобы у какой-нибудь еще женщины в Риме был подобный наряд. Или, возможно, они, подобно мне, не решаются появиться в нем на людях. — Она скромно улыбнулась и потрогала ожерелье, висевшее у нее на шее. Она расставила пальцы, и благодаря прозрачности ее шелка я ясно видел, что, пока она катала лазуритовые бусины между большим и указательным пальцами, мизинец ее изящно касался большого бледного соска на груди, пока он не начал набухать от возбуждения.

Я откашлялся и бросил взгляд через плечо. Молодые люди в воде перебрасывались кожаным мячом, затеяв игру, но то и дело поглядывали на палатку. Неудивительно, что все они пришли сюда в первый же весенний день, подумал я. Они пришли, потому что желают посмотреть на нее не меньше, чем она желает смотреть на них. Я опять откашлялся.

— У тебя пересохло в горле? Неужели ты всю дорогу от Палатина шел пешком? — она спрашивала с искренним изумлением, будто преодоление любого расстояния за пределами дома на ногах считала подвигом, который часто совершают ее носильщики, но на который она никогда не решилась бы сама.

— Да, я шел пешком.

— Бедный мой, тогда ты наверняка мучаешься от жажды. Вот, смотри, прежде чем удалиться, Хризида поставила для нас чаши. В том глиняном кувшине свежая вода. Вино в серебряном графине, вон там, — фалернское. Я не пью другого.

Все сосуды, о которых она говорила, находились на небольшом столике рядом с ней. Однако в палатке не было ни одного сиденья. Похоже, посетителям здесь положено стоять.

В горле у меня действительно пересохло, и не только потому, что день стоял жаркий. Чаша Клодии уже была полна вина, поэтому я выбрал кувшин с водой, наполнил ею вторую чашу и выпил маленькими глотками, прежде чем наполнить чашу снова.

— Ты не хочешь вина? — Голос ее звучал разочарованно.

— Полагаю, нет. Человеку моего возраста не годится пить после того, как он провел столько времени на солнцепеке. — Если вино и не причинит вред моему желудку, то моей способности рассуждать в такой компании оно помешает точно. Как начнет выглядеть полупрозрачный шелк ее столы после чаши-другой крепкого фалернского?

— Ну, как хочешь. — Она пожала плечами. Шелк качнулся на ее плечах, затем покрылся рябью, словно поверхность воды, над ее грудью.

Я выпил вторую чашу и отставил ее.

— У тебя была какая-то причина посылать галла за мной?

— Да, была. — Она отвела взгляд от меня и сосредоточила его на молодых мужчинах в реке. Я смотрел за тем, как двигаются ее глаза, следуя за движением кожаного мяча. Лицо ее оставалось безмятежным.

— Тригонион сказал, это имеет отношение к Диону.

Она кивнула.

— Может, мне опустить полог палатки? — предложил я.

— А что подумают молодые люди в реке? — Мысль о возможном скандале развеселила ее, как и мое растущее оцепенение.

— Если нам нужна компаньонка, позови обратно свою служанку.

— Нам нужна компаньонка? — Ее взгляд лишал меня присутствия духа. — Ты явно не знаешь Хризиду, она едва ли подойдет на эту роль.

— Ну, тогда Тригониона.

Тут она громко расхохоталась и уже открыла рот, собираясь говорить, но передумала.

— Прости меня, — сказала она наконец. — Когда мне приходится иметь дело с человеком красивой внешности, я люблю позволить себе слегка подразнить его сперва. Это мой недостаток. Мои друзья умеют не замечать его. Надеюсь, ты тоже научишься не замечать его, Гордиан, раз уж я созналась в нем.

Я кивнул.

— Ну хорошо. Да, я хотела проконсультироваться с тобой по поводу безвременной смерти нашего общего друга Диона Александрийского.

— Нашего общего друга?

— Да, он был мне таким же другом, как и тебе. Не смотри так удивленно, Гордиан. Полагаю, что есть много вещей, которых ты не знал о Дионе. Кстати, есть также много вещей, которых ты не знаешь обо мне, несмотря на все, вероятно, доходившие до тебя слухи. Постараюсь быть краткой и говорить по сути. Именно я предложила Диону, чтобы он отправился искать у тебя помощи в ту ночь, когда его убили.

— Ты?

— Да.

— Но ты же не знакома со мной.

— И все же я о тебе знала, как ты, не сомневаюсь в этом, знал обо мне. Твоя репутация широко известна, Сыщик. Я была девочкой семнадцати лет и жила еще в доме родителей, когда Цицерон наделал столько шуму, защищая человека, обвиненного в отцеубийстве. Я помню, мой отец долго еще говорил об этом деле. Разумеется, я много лет ничего не знала о том, какую роль в этом сыграл ты, пока мне не рассказал об этом сам Цицерон — как же он любил снова и снова пересказывать тот старый случай, пока триумф над Катилиной не дал ему наконец еще более величественный повод для хвастовства! Цицерон часто, бывало, говорил о тебе моему покойному мужу; несколько раз он даже советовал Квинту обратиться к тебе за советом, но Квинт всегда был упрям, предпочитая использовать собственных людей для выслеживаний и прочих дел такого рода. Я буду честной с тобой: Цицерон не всегда отзывался о тебе высоко. То есть я хочу сказать, что время от времени, когда твое имя всплывало в разговоре, он порой употреблял слова, которые не следует повторять вслух такой респектабельной римской матроне, как я. Но нам всем приходилось рвать отношения с Цицероном, разве нет? Важно то, что, даже будучи разъяренным на тебя, Цицерон никогда не уставал превозносить твои честность и порядочность. Однажды, когда Квинт был назначен наместником в Цизальпинскую Галлию, Цицерон со своей женой Теренцией приехал навестить нас, и как-то вечером после обеда мы стали играть в игру вопросов и ответов; когда Квинт спросил Цицерона, какому человеку он доверил бы сказать правду, какой бы неприятной она ни была, знаешь, кого он назвал? Да, Гордиан, тебя. Так что видишь, когда Дион спросил нас, к кому он мог бы обратиться за помощью, имя Гордиана Сыщика сразу пришло мне на память. Тогда еще не было известно, что вы с ним знаете друг друга; мне рассказал об этом Тригонион, когда вернулся после посещения твоего дома.

— Полагаю, ты мне льстишь, — сказал я. — Значит, тебе известно, что я был знаком с Дионом в Александрии много лет назад?

— Тригонион сообщил мне об этом.

— Но как случилось, что ты знала Диона?

— Потому что он вел дела с моим братом Публием, разумеется.

— Какие дела?

— Они познакомились вскоре после того, как Дион прибыл в Рим. Им было о чем поговорить.

— Мне скорее представляется, что Диону и твоему брату понадобилось бы очень много времени, прежде чем они смогли бы найти общие интересы для разговора, учитывая, что именно твой брат подготовил захват Римом принадлежавшего Египту Кипра.

— Вода под мостом, как говорят этруски. Гораздо более важно для Диона было то, что мой брат состоит в оппозиции Помпею. Публий предложил Диону столь необходимого ему союзника в сенате. Дион предложил Публию средство надуть Помпея в его притязаниях на Египет.

— А какую роль во всем этом играла ты?

— Есть такие дотошные пожилые мужчины, которые бывают просто невыносимыми, — она бросила взгляд, выбивающий почву у меня из-под ног.

— И что Дион нашел в тебе? — упрямо спросил я.

— Возможно, мою широко известную любовь к поэзии. — Клодия элегантно пожала плечами, заставив легкий шелк скользнуть по соскам ее груди.

— Если ты и твой брат были такими друзьями и защитниками Диона, почему же он не мог остановиться в твоем доме, где он был бы в безопасности, вместо того чтобы перебираться от одного сомнительного хозяина к другому и в конце концов подставить грудь убийце?

— Дион не мог жить в моем доме по той же причине, по которой ты не можешь опустить полог этой палатки, Гордиан. Мужчина и женщина вместе, ты же понимаешь. Репутация Диона в сенате и так была достаточно шаткой, чтобы усугублять ее еще и сплетнями об аморальном поведении. Не мог он остановиться и у Публия; представь себе слухи о том, что египетский шпион составляет планы со знаменитым в Риме нарушителем общественного спокойствия. Дурная слава требует цены. Порой нашим друзьям приходится держаться от нас подальше ради их же выгоды.

— Хорошо, Дион был вашим другом, союзником или кем там еще, и вы послали его ко мне за помощью. Мне пришлось ему отказать. Несколько часов спустя он был мертв. Похоже, вы с братом не очень-то стремились его защитить?

Губы ее затвердели, а в глазах блеснул огонь.

— Равно как и ты, — ледяным тоном отрезала она, — который знал его гораздо дольше и чьи обязательства перед ним были гораздо глубже моих.

Я заморгал.

— Это так. Но даже если бы я согласился помочь Диону, я все равно не успел бы спасти его. К тому времени, когда я проснулся следующим утром, — нет, даже прежде, пока я еще спал, — Дион был уже мертв.

— Но что, если бы ты все же сказал ему «да»? Что, если бы ты согласился взять на себя безопасность Диона, начиная со следующего утра, согласился помочь ему решить, кому можно доверять, а кому нельзя? Разве после его смерти в этом случае не почувствовал бы ты, что должен представить его убийц перед правосудием?

— Возможно…

— А разве не чувствуешь ты этого теперь, из одного только уважения к вашей былой дружбе? Почему ты медлишь с ответом?

— Разве не известно всякому, кто стоит за убийством Диона?

— Кто?

— Да царь Птолемей, разумеется.

— Разве царь Птолемей подсыпал яду в суп Диона в доме у Лукцея? Разве царь Птолемей прокрался ночью к Диону в комнату и заколол его?

— Конечно нет. Кто-то действовал по поручению царя…

— Именно. Разве ты не чувствуешь, что должен добиться наказания для этого человека, хотя бы просто для того, чтобы тень Диона могла успокоиться?

— Асиция уже пытались обвинить в этом преступлении…

— И он был оправдан, такая свинья! — Ее глаза метнули огонь. — Немезида рассчитается с ним по-другому, когда придет время. Но есть еще один человек, еще более виновный, чем Асиций, который еще только должен быть выведен перед правосудием. Ты можешь помочь в этом, Гордиан.

Хотя люди в реке ни за что бы нас не услышали, я понизил голос:

— Если ты имеешь в виду Помпея…

— Помпей! Неужели ты полагаешь, что я стала бы посылать тебя против Помпея?! Все равно что посылать на арену одинокого гладиатора сражаться со слоном, — смех ее прозвучал горстью песка, брошенного мне в лицо. — Нет, Гордиан, то, чего я хочу от тебя, гораздо проще и находится в пределах твоих возможностей. Сколько раз тебе приходилось расследовать обстоятельства убийства? Сколько раз ты помогал адвокатам находить улики, которые доказывали вину или невиновность обвиняемого в этом преступлении? Вот и все, что мне от тебя нужно. Я не прошу тебя свергать с трона царя или валить на землю колосса. Лишь помоги мне обратить гнев людей на человека, который убил Диона собственной рукой. Помоги мне наказать хладнокровного убийцу, который погрузил кинжал в грудь Диона!

Я испустил тяжелый вздох и отвернулся, глядя на сверкание солнца на водной глади.

— Почему ты колеблешься, Гордиан? Я оплачу твои труды, разумеется, и оплачу щедро. Но я думала, ты сам захочешь воспользоваться такой возможностью, просто из уважения к Диону. Неужели его тень даже сейчас не нашептывает тебе на ухо, взывая к отмщению? Он просил у тебя помощи, еще когда был жив…

— В последнее время такие дела — дела об убийстве — я передаю своему сыну Экону. Он моложе меня, сильнее, быстрее. Это часто бывает важно, когда ставка так высока. Чуткое ухо и зоркий глаз в трудную минуту могут спасти жизнь. А такой старик, как я…

— Но твой сын не был знаком с Дионом, верно?

— И все же, я полагаю, тебе нужен Экон.

— Что ж, ни разу не видев его, не возьмусь судить, нужен он мне или нет. Похож ли он на тебя в молодости? — Она оглядела меня с ног до головы, словно я был рабом на подмостках невольничьего рынка. Я прикусил язык, пожалев, что упомянул Экона, когда представил его наедине с этим созданием. О чем я думал, рекомендуя его Клодии?

— Оба моих сына приемные, — сказал я. — Они совсем не похожи на меня.

— Значит, они должны быть безобразной наружности, — сказала она, притворяясь разочарованной. — Выходит, что мне нужен именно ты, Гордиан, и больше говорить тут не о чем. Так ты мне поможешь?

Я колебался.

— Ради Диона?

Я вздохнул, видя, что отступать некуда.

— Ты хочешь, чтобы я выяснил, кто убил Диона?

— Нет, нет! — она покачала головой. — Разве я не ясно выразилась? Мы уже знаем убийцу. Мне нужно, чтобы ты помог собрать доказательства, чтобы обвинить его.

— Ты знаешь, кто убил Диона?

— Разумеется. Ты тоже знаешь его, я уверена. Еще несколько дней назад он был твоим соседом по улице. Его зовут Марк Целий.

Я непонимающе уставился на нее.

— Откуда тебе это известно?

Она наклонилась вперед, с отсутствующим взглядом проведя руками по бедрам. Движение сомкнуло вместе ее груди и заставило затрепетать легкий шелк, касавшийся сосков.

— До недавнего времени Марк Целий и я были в очень близких отношениях. Он также был близок и с моим братом. Можешь считать, что Целий был нам обоим как брат.

То, как она произнесла это, намек, содержавшийся в ее словах, был смутно непристоен.

— Продолжай.

— Незадолго до того, как Диона пытались убить с помощью яда в доме Луция Лукцея, Целий приходил ко мне просить значительную сумму денег.

— Ну и?

— Он сказал, что ему нужны деньги для того, чтобы устроить какие-то игры в его родном городе, Интерамнии. Видимо, Целий занимает там почетный пост в городском совете, а в обмен на это должен помогать организовывать местные празднества; по крайней мере, именно так объяснил мне сам Целий. Это случилось не в первый раз, когда он просил у меня денег.

— И ты всегда одалживала ему?

— Обычно. Ты скажешь, что я выработала привычку потворствовать Марку Целию? Он всегда возвращал мне долги, хотя и не деньгами.

— Тогда как?

— Услугами.

— Политическими услугами?

Клодия рассмеялась.

— Едва ли. Скажем так: у меня был зуд, а Целий знал, как его почесывать. Но я отвлеклась. Как я сказала, сумма, которую он просил на этот раз, была довольно большая — значительно больше тех, что он просил раньше.

— Достаточная, чтобы оплатить массу почесываний, — сказал я. Ее глаза сверкнули.

— Что ж, возможно, именно так я и думала, когда согласилась дать Целию взаймы. Но в конце концов я заподозрила неладное и навела справки. Представь мое неудовольствие, когда я узнала, что игры в Интерамнии проводятся осенью, а не весной. Все объяснения Целия о необходимости такой ссуды оказались фикцией.

— Едва ли он первый молодой человек, который лжет красивой женщине с целью завладеть ее деньгами.

Клодия улыбнулась этим словам, и я понял, что назвал ее красивой, даже не намереваясь это сделать; я хотел сказать «женщине старшего возраста», без сомнения. Лесть получилась еще более искренней из-за своего спонтанного характера, и я думаю, она почувствовала это.

Ее улыбка исчезла:

— Я полагаю, Марк Целий использовал эти деньги, чтобы приобрести яд и подкупить одного или нескольких рабов Лукцея, чтобы они попытались подсыпать ему этот яд в пищу.

— Ты сказала, это была большая сумма.

— Яд нынче недешев; он должен быть надежен, как и продавший его человек. Недешево также подкупить рабов богатого хозяина, чтобы они пошли на такое преступление, — Клодия говорила с уверенностью, словно приобрела эти знания на личном опыте. — Связать все воедино мне удалось значительно позже, уже после того, как Дион был мертв. Мелочи — тон голоса Целия и выражение его лица, когда бы в его присутствии ни возник разговор о Дионе, загадочные замечания, которые он то и дело бросал, моя собственная интуиция.

— Едва ли это может служить доказательствами.

— Доказательства я хочу получить от тебя, Гордиан.

— Что бы там ни было, Дион умер не от яда. Что тебе известно о кинжалах?

— Ранним вечером в ночь убийства Целий находился в моем доме, который расположен недалеко от дома Тита Копония, где был убит Дион. У Целия под туникой был спрятан нож.

— Если он был спрятан, как…

— Уверяю тебя, ни одна часть Марка Целия не была укрыта от меня в ту ночь, — сказала она с тонкой улыбкой. — У него был кинжал. Он был взволнован и напуган — я никогда раньше не видела его в таком состоянии — и выпил больше, чем следовало. Я спросила, что с ним; он сказал, что ему предстоит неприятное дело и что он получит успокоение, когда все будет закончено. Я пыталась заставить его рассказать, в чем дело, но он отказался. Вы, мужчины, бываете такие противные с вашими ничтожными секретами. Я сказала: «Твое неприятное дело, надеюсь, это не то, что я прошу тебя сделать сейчас?» — «Конечно нет!» — ответил он и принялся изо всех сил демонстрировать, что говорит правду. Но наши любовные игры в ту ночь принесли мне одно разочарование, если не сказать хуже. От Целия был такой же толк, как от любого из наших съежившихся знакомых в реке сегодня. Позже, когда за ним зашел его друг Асиций, Целий проявил горячее желание уйти. Ну что же, подумала я, пусть мальчики пойдут и поиграют друг с другом. Теперь я понимаю, что лишь несколько минут спустя, после того как они вышли из моих дверей, Дион был заколот насмерть.

Я долго молчал, прежде чем заговорить, введенный в замешательство не деталями этой истории, но самой манерой, с какой Клодия ее рассказывала. Мне не доводилось слышать раньше, чтобы женщина говорила о своих интимных связях так открыто, да еще таким язвительным тоном.

— Ты понимаешь, что все, о чем ты мне рассказала, связывает Целия с убийством Диона лишь косвенно?

— Вот тебе еще косвенные улики: на следующую ночь, когда Целий снова пришел ко мне, он принес мне маленький подарок — серебряное ожерелье с лазуритом и сердоликовыми бусинами — и похвалялся, что теперь может вернуть все взятые у меня деньги до последнего сестерция.

— И он вернул?

Она рассмеялась.

— Конечно нет. Но судя по тому, как он говорил, я поняла, что он разжился значительной суммой денег. Он выполнил свое дело, и ему было щедро заплачено за это.

— Это только твое предположение?

Клодия не слушала. Она задумчиво глядела в потолок палатки, предавшись воспоминаниям.

— В ту ночь наши любовные утехи были полной противоположностью предыдущей. Целий показал себя настоящим Минотавром — неистовые рога, горящие глаза, обильный пот на боках…

Я открыл было рот, чтобы повторить вопрос, но, прежде чем успел ее прервать, меня опередили раскаты приближавшегося мужского смеха, низкие и гортанные, сопровождаемые звуком шагов по воде. Клодия мгновенно вышла из своего томного состояния и села на ложе. На лице ее появилось выражение искренней радости.

Я повернулся и увидел человека, который, высоко поднимая ноги, шагал по воде у берега, где было мелко, направляясь к палатке. Подобно остальным мужчинам в реке, он был голым. Лучи уже начавшего опускаться солнца отражались от воды за его спиной, одевая его сияющим ореолом; капли воды на плечах и ногах горели подобно вспышкам белого огня, очерчивавшим темную массу его тела. Окончательно выбравшись из воды, он поднял руки, чтобы отжать волосы, показав лоснящуюся мускулатуру рук и плечей. На сухой земле его походка стала развязной, и хотя черты его по-прежнему терялись, заслоненные солнечным ореолом, я разглядел, что на лице его пляшет широкая улыбка.

— Дорогой! — слово сорвалось с губ Клодии, словно принявший звуковую форму выдох, такой же непроизвольный, как стон или вздох. В голосе не было ни притворства, ни поддразнивания, ни коварства, ни намеков. Она соскочила с ложа, чтобы встретить мужчину, когда тот подошел к порогу палатки. Трудно было определить, кто из них выглядел более обнаженным — жилистый долговязый мужчина, на котором не было ничего, кроме капель воды, или Клодия в ее одеянии из прозрачного желтого шелка. Они обнялись и поцеловали друг друга в губы.

Через мгновение Клодия отпрянула и взяла его за руку. Там, где ее наряд сделался влажным от соприкосновения с мокрым телом, шелк стал еще более прозрачным и пристал, облегая ее, словно вторая кожа. Она повернула голову, увидела, что я смотрю на них с открытым ртом, и рассмеялась. Мужчина сделал то же самое, словно был ее отражением.

— Но, дорогой, — сказала она, сжимая его руки и хихикая, словно девочка, — почему ты не вошел просто через вход? Зачем, ради всех богов, понадобилось тебе лезть в воду вместе с остальными? И когда ты успел к ним присоединиться? Как я не заметила?

— Я только что прибыл, — ответил он, вторя ей смехом хотя и более глубоким, но явно похожим на ее смех. — Я решил, это будет забавно — проскользнуть в число твоих воздыхателей и проверить, смогу ли я привлечь твое внимание. Что мне, судя по всему, не удалось!

— Но я была отвлечена, дорогой, очень важным делом! — Она кивнула в мою сторону и изобразила на лице серьезное выражение. Голос ее вновь обрел поддразнивающие нотки. Она опять начала притворяться, но для кого на этот раз? — Речь шла о Дионе, дорогой, и судебном разбирательстве. Вот это Гордиан, о котором я тебе говорила. Он поможет нам наказать Марка Целия.

Мужчина обратил ко мне свою лучистую улыбку. Теперь, конечно, я его узнал. Я много раз видел его издалека на форуме, когда он обращался к толпе своих последователей или стоял в компании могущественных сенаторов, но ни разу в обнаженном виде и мокрого, с убранными назад волосами. Публий Клодий был очень похож на свою сестру, особенно если увидеть их стоящими вместе, друг подле друга.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Помнится, ты любил повторять мне, папа, когда я решил заняться делом самостоятельно: «Никогда не берись за дело, не получив предварительно задатка, каким бы он ни был маленьким». — Экон вскинул голову и посмотрел на меня пронизывающим взглядом.

— К чему ты клонишь? — спросил я.

— Ну, когда ты покидал сад Клодии сегодня днем, был ли твой кошелек тяжелее, чем до того, как ты туда пришел? — так он в своей манере спрашивал, принял ли я предложение Клодии расследовать обстоятельства убийства Диона — для Экона типично было сразу же переходить к сути дела.

Несмотря на почти по-летнему теплый день, сумерки спустились рано — в конце концов, на дворе стоял март. К тому времени, как я покинул сад Клодии вскоре после прихода ее брата, солнце уже начало садиться, превращая Тибр в полотно сияющего золота. Уже в сумерках я и Белбон вернулись домой, совершив утомительный обратный путь через мост, притихший скотный рынок и склон Палатинского холма. Пришла ночь и охладила воздух. После наспех проглоченного ужина в присутствии Вифании и Дианы, несмотря на гудящие от усталости ноги, я вновь отправился в компании Белбона через весь город, чтобы посоветоваться со своим старшим сыном Эконом.

Мы сидели в кабинете его дома на Эсквилинском холме, в котором прежде жили я и мой отец. Теперь он принадлежал Экону и его потомству. Его жена Менения была где-то в доме, вероятно, пытаясь уложить в постель пререкавшихся близнецов, чьи взрывы смеха на высокой ноте время от времени разрывали холодный вечерний воздух.

Я закончил рассказывать Экону о своей беседе с Клодией, остановившись на появлении ее брата и моем уходе несколько минут спустя.

— Когда я покидал сад этой дамы, — сказал я, — мой кошелек был значительно тяжелее.

— Значит, ты принял ее предложение?

Я кивнул.

— Значит, ты веришь в то, что Марк Целий убил Диона?

— Я этого не говорил.

— Но ты собираешься искать доказательства его вины.

— Если они существуют.

— Подозрения Клодии против него кажутся в лучшем случае неубедительными, — сказал Экон, — но тебе приходилось браться за дела, где доказательств было еще меньше, и все же докапываться до истины.

— Да. Но если честно, это дело мне не очень-то нравится.

— Ну еще бы!

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, папа, всем известно, что Целий и Клодия были любовниками. А Целий и Клодий — политическими союзниками и собутыльниками, по крайней мере раньше. Кстати, между ними могло быть и нечто большее. А может быть, и между всеми троими сразу.

— Ты хочешь сказать, между всеми троими в постели?

Экон пожал плечами.

— Не смотри так удивленно. Такая женщина, как Клодия, — ну, ты сам сказал, что там, в палатке, не было никакой мебели, кроме ее ложа.

— И что?

— Папа! Ты решил, что она хочет, чтобы ты стоял. Между тем мне показалось, из того что я слышал о ней, что она более гостеприимна. Раз там не было кресла, а лишь единственное ложе, то может быть, это для того, чтобы ты прилег с ней рядом.

— Экон!

— А учитывая также, в каком она была одеянии…

— Мне не надо было быть столь подробным.

— Тебе надо было взять меня с собой. Я бы увидел все сам.

— Тебе недавно исполнилось тридцать, сын. Пора уже думать не только о любовных забавах.

— Менения не жалуется, — усмехнулся он.

Я попытался издать недовольное ворчание, которое более походило на возглас любопытства. Экон выбрал в жены черноволосую красавицу, весьма похожую внешностью на Вифанию. В чем еще она была как Вифания? Подобные мысли время от времени приходили мне в голову, как естественно случается с человеком старшего поколения, когда он думает о молодых и их образе жизни. Экон и Менения… обнаженный Клодий и его сестра в прозрачной одежде…

В этот момент один из близнецов издал крик где-то в доме. Я внезапно очнулся, выведенный из своей задумчивости напоминанием о том, что у плотских удовольствий есть свои последствия.

— Мы отвлеклись, — напомнил я. — Я сказал, что мне не очень-то нравится это дело, а ты воскликнул: «Ну еще бы!»

— Ну, случай тут явно нечистый, разве тебе не кажется? Возможно, даже подозрительный. Я хочу сказать, здесь что-то не так. Посуди сам, папа: по сути, тебе удалось узнать от Клодии о Целии лишь то, что он занял некую сумму денег у богатой, старше его по возрасту женщины — под фальшивым предлогом, разумеется, — и не вернул ей этот долг. Да, и еще то, что у него случайно оказался при себе нож, что формально запрещено законом в пределах городских стен, но что в наши дни считает необходимым любой здравомыслящий человек. До самого недавнего времени эти двое были любовниками, а теперь она изыскивает доказательства, чтобы обвинить его в убийстве. Какой мы должны сделать из этого вывод? Целий был в доверенных отношениях с ее братом, а теперь Клодии вдвоем обвиняют его в том, что он является наемным убийцей царя Птолемея или Помпея, что одно и то же. Да при этом Клодий сдает Целию жилье — Целий проживает в его доме неподалеку от твоего.

Я покачал головой.

— Больше не проживает. Клодий выгнал его оттуда.

— Когда?

— Несколько дней назад. Я ничего не знал до сегодняшнего дня, пока мне не сказал об этом сам Клодий. Только представь — в палатке, обнаженный, мокрый, он беззаботно рассказывает мне о своем недвижимом имуществе. Любопытно, что еще сегодня утром, когда мы с галлом шли к Клодии и я увидел, что все ставни на доме, где жил Целий, заперты в такой теплый день, я подумал, что Целий отсыпается с похмелья. А оказывается, дом просто стоит пустой. Целий вернулся в дом своего отца на Квиринальском холме, где, несомненно, будет проживать до самого окончания суда.

— Так, значит, они решились выдвинуть против него формальное обвинение?

— Да, формально обвинение уже предъявлено. Но не самим Клодием.

— Тогда кем же?

— Угадай.

Экон покачал головой.

— У Марка Целия слишком много врагов, чтобы я мог угадать.

— Обвинение предъявлено семнадцатилетним сыном Луция Кальпурния Бестии.

Экон рассмеялся и изобразил сценку, вытянув руку:

— Судьи, я указываю не пальцем вины — я указываю на виновный палец!

— Так ты знаешь эту историю?

— Разумеется, папа. Всем известно, как Целий обвинил Бестию в том, что он отравил своих жен. Жаль только, что мы с тобой ездили к Метону, когда проходил этот процесс. Я слышал о нем от Менении.

— А мне рассказала о нем Вифания. Теперь, похоже, Бестия скоро отомстит Целию.

— Дата слушания уже назначена?

— Да. Обвинение было предъявлено пять дней назад. Учитывая, что по обычаю сторонам предоставляется десять дней на то, чтобы подготовить свои аргументы, разбирательство начнется через пять дней.

— Так скоро! У тебя не очень-то много времени.

— Разве так происходит не всегда? Клиенты обращаются к нам, полагая, что мы можем извлечь доказательства из воздуха.

Экон вскинул голову.

— Но подожди, ты говоришь, что суд начнется через два дня после апрельских нон. Значит, если он продлится больше двух дней, то совпадет с открытием праздника Великой Матери.

Я кивнул.

— Суд будет идти, несмотря на празднество. Менее важные разбирательства будут отложены, но не дело по обвинению в политическом терроризме.

— Политическом терроризме? Так это дело не о простом убийстве?

— Едва ли. Целию предъявлены четыре обвинения. Первые три возлагают на него вину за организацию нападений на александрийское посольство — ночной набег в Неаполе, забрасывание камнями в Путеолах и пожар в имении Паллы. Я не буду принимать участия в расследовании этих дел. Мне необходимо сосредоточиться на четвертом обвинении, которое имеет отношение непосредственно к Диону. Согласно этому обвинению, Целий должен ответить за попытку отравить Диона в доме Лукцея.

— А как же настоящее убийство, когда Дион был заколот в доме Копония?

— Технически такое обвинение тоже присутствует. Но Публия Асиция уже оправдали, и обвинение опасается потерпеть такую же неудачу с Целием. Вместо этого они решили сконцентрироваться на случившейся ранее попытке отравления. Разумеется, я постараюсь найти все, что смогу, об убийстве в доме Копония, в качестве дополнительных улик.

— И чтобы удовлетворить собственное любопытство?

— Конечно.

Экон сжал пальцы обеих рук вместе.

— Политически окрашенное судебное разбирательство во время празднества, когда Рим набит приезжими, с бывшим протеже Цицерона в качестве обвиняемого и скандальной женщиной на заднем плане — это будет настоящий спектакль, папа.

Я вздохнул.

— Тем больше оснований для моих дурных предчувствий. Остается лишь, чтобы вооруженные наемники Помпея или царя Птолемея вломились ко мне в дом с требованием отказаться от расследования.

Экон поднял бровь.

— Ты полагаешь, дело может дойти и до этого?

— Надеюсь, что нет. Но мне от всего этого не по себе. Как ты сказал, случай тут явно нечистый. Мне это дело не нравится.

— Так почему не отступиться? Ты ведь ничем не обязан Клодии — или я ошибаюсь? Ты рассказал мне обо всем, что случилось сегодня в палатке? — Он изобразил на лице намекающую улыбку.

— Не выдумывай. Я не должен этой женщине ничего, кроме полученного от нее задатка. Но я чувствую себя обязанным.

Он кивнул.

— Диону, ты хочешь сказать.

— Да. Я отказал ему, когда он обратился ко мне за помощью. Затем уговорил себя не ходить на процесс над Асицием…

— Но ты же был болен, папа.

— Да, но был ли я так уж болен? А после того, как Асиция оправдали, я сказал себе, что теперь все закончено. Но как может быть что-то закончено, когда убийца так и не понес наказания? Как тень Диона может обрести покой? Все же мне удавалось уклоняться от висящего надо мной обязательства, удавалось загонять подобные мысли в самые дальние уголки — до сегодняшнего утра, когда ко мне пришел этот галл, чтобы поставить лицом к лицу с моей собственной ответственностью. Меня наняла Клодия, но на самом деле не только она.

— И ее брат Клодий тоже?

— Нет, я хочу сказать, что оба они всего лишь как бы действуют от лица более значительного. Начинается оно с Диона, а где заканчивается — лишь время покажет. Некие превышающие все силы, кажется, задались целью втянуть меня в это дело.

— Немезида?

— Я думал о другой богине — Кибеле. Это ее жрец был у меня вместе с Дионом и тот же жрец приходил ко мне вчера. Думаешь, это просто совпадение, что разбирательство будет идти во время праздника Великой Матери богов, посвященного именно Кибеле. Известно ли тебе, что одна из женщин рода Клодиев когда-то давно спасла из Тибра статую Кибелы, которую привезли с Востока? Разве ты не чувствуешь связи?

— Папа, с возрастом ты становишься все более религиозным, — тихо сказал Экон.

— Возможно. По крайней мере, если я не научился больше уважать богов, то я научился их бояться. Но оставим это. Скажем так: это дело между мною и тенью Диона. Мое чувство долга глубже, чем сила дурных предчувствий.

Экон серьезно кивнул. Как обычно, он понял меня.

— Что ты хочешь от меня, папа?

— Еще сам не знаю. Может быть, ничего. Может быть, только чтобы ты выслушал мои сомнения и кивнул, если в моих словах мелькнет нечто, отдаленно напоминающее здравый смысл.

Он взял меня за руку.

— Скажи, если тебе понадобится нечто большее, папа. Обещай, что скажешь.

— Обещаю, Экон.

Он выпустил мою руку и сел. Где-то в доме опять вскрикнул кто-то из близнецов. Им определенно пора бы уже спать, подумал я. Через щель в ставнях было видно, что на дворе стоит полная темнота.

— А что думает по этому поводу Вифания? — спросил Экон.

Я улыбнулся.

— С чего ты взял, что я рассказывал ей?

— Ну, должен же ты был что-то сообщить ей за ужином.

— Да — несколько сокращенную версию моего визита в сад Клодии.

— Ха! Вифания оценила бы рассказ об обнаженных купальщиках, я думаю, — засмеялся Экон.

— Возможно, но я опустил такие подробности. Так же, как и описание одежды Клодии, которое так тебя заинтриговало.

— Мне показалось, что сперва это заинтриговало тебя, папа. А появление Клодия из реки, голого, словно рыба, вытащенная из моря?

— Пропустил. Правда, я упомянул, как брат с сестрой обнимались у меня на глазах.

— И целовались?

— И целовались. Должен же я дать Вифании хоть какие-нибудь основания для сплетен?

— А что она думает по поводу обвинений Марка Целия?

— Вифания заметила вскользь, что это полная чепуха.

— Правда?

— «Невероятно, — сказала она. — Марк Целий никогда не мог бы совершить преступление. Эта женщина клевещет на него!» Я спросил, из чего она делает такой вывод, но получил в ответ лишь взгляд Медузы Горгоны. Вифания всегда питала слабость к нашему франтоватому молодому соседу. Точнее, нашему бывшему соседу, хотел я сказать.

— Ей не хватает его присутствия на улице.

— Нам всем не хватает зрелищ, которые время от времени устраивал Целий, когда стучался у своих дверей в разгар дня с всклокоченными волосами и налитыми кровью глазами, или когда расхаживал по нашей улице с проститутками из Субуры, или когда его пьяные друзья читали непристойные стихи из окон его жилища…

— Папа, хватит! — Экон давился от смеха.

— Мне кажется, смеяться тут не над чем, — сказал я, внезапно став серьезным. — Речь идет о будущем молодого человека. Если его признают виновным, то большее, на что он сможет рассчитывать, — это изгнание. Семья его натерпится позора, карьера его кончена, а все планы разрушены.

— Едва ли это достаточное наказание, если он виновен.

— Если он виновен, — сказал я. — Что мне и требуется доказать.

— А если ты обнаружишь, что он не виновен?

— Я сообщу об этом Клодии.

— А для нее есть какая-то разница? — напрямик спросил Экон.

— Тебе известно не хуже меня, Экон, что римский суд редко имеет дело с виной и невиновностью.

— Ты хочешь сказать, что Клодия может быть больше заинтересована в уничтожении Целия, чем в наказании убийцы Диона?

— Эта мысль приходила мне в голову. Брошенная женщина…

— Если только это не она его бросила, папа.

— Думаю, это мне тоже придется установить.

— Если полагаться на слухи, то Целий не первый мужчина, которого она уничтожает, — сказал Экон. — Хотя мне кажется, что ссылка и унижение — более милосердные средства, чем яд.

— Ты говоришь о сплетнях, согласно которым она отравила своего мужа три года назад?

Он кивнул.

— Говорят, что Квинт Метелл Целер был совершенно здоров, когда внезапно умер. Говорят, что его брак с Клодией никогда не был мирным и, более того, что Целер и ее брат Клодий стали закоренелыми врагами. Мнимым предлогом их раздора считалось расхождение в политических взглядах, но какой мужчина потерпит, чтобы его шурин был ему соперником в постели?

— Но кто из них нарушил права другого — Клодий… или Целер?

Экон пожал плечами.

— Полагаю, это могла решить только Клодия. Целеру не повезло; он расстался с жизнью. А теперь Целий? Похоже, любой мужчина, который встает между братом и сестрой, рискует больше, чем ему кажется.

Я покачал головой.

— Ты пересказываешь скандальные слухи так, будто уверен в их истинности, Экон.

— Лишь для того, чтобы ты как следует осознал, с какого рода людьми тебе предстоит иметь дело. Ты ведь все-таки намерен идти до конца?

— Чтобы выяснить правду относительно убийства Диона, да.

— Под покровительством Клодии?

— Она наняла меня. Обстоятельства привели ее ко мне — обстоятельства или Кибела.

— Но политически очень опасно как бы то ни было связывать себя с Клодием…

— Я так решил.

Он задумчиво почесал подбородок.

— Тогда, я думаю, нам обязательно следует как минимум вспомнить все, что нам известно об этих Клодиях, прежде чем ты отправишься по их поручениям или положишь в карман еще какую-то часть их серебра.

— Очень хорошо, но что именно мы знаем о них? И давай будем осторожны, чтобы не приплетать к фактам слухи и сплетни.

Экон кивнул. Он начал говорить размеренно, тщательно формулируя мысли:

— Они — патриции. Они происходят из очень древнего, очень прославленного рода. Среди их предков множество известных людей, большая часть которых служила консулами и следы деятельности которых можно найти по всей Италии — дороги, акведуки, храмы, базилики, ворота, галереи, арки. Их родственники путем брачных отношений так тесно породнились с семьями равного им положения, что этот клубок не распутает самый искусный ткач. Клодии являются сердцем правящего класса Рима.

— Настолько раздробленного и настолько не в ладах с самим собой, насколько этот класс может быть. Да, чистота их происхождения и родственных связей вне всякого подозрения, — согласился я. — Хотя всегда, когда имеешь дело с богатыми и могущественными, в первую очередь хочется спросить, как они такими стали.

Экон погрозил мне пальцем:

— Папа, ты уже начал нарушать собственное требование — не путать факты со сплетнями.

— Что ж, вернемся к фактам, — уступил я, — либо запишем все, что не относится к фактам, в разряд недостоверных сведений, — поправился я следом, понимая, что иначе никакого разговора о Клодиях может не получиться.

— Ну хорошо, — продолжил Экон, — тогда начнем с написания их имени. Его патрицианская форма звучит как Клавдий, а отца их звали Аппий Клавдий. Но Клодий и все три его сестры три года назад переменили написание своего родового имени на более плебейскую форму — с «о» вместо «ав» в середине. Должно быть, это произошло после того, как Клодий решил сделать карьеру политика популистского толка и придать себе известность подстрекателя городской черни. Полагаю, это помогло ему найти общий язык с его наемниками-гладиаторами и камнеметателями и добавило на выборах голоса тех, кто живет на учрежденные им зерновые пособия.

— Хорошо, но что выиграла от этого Клодия? — поинтересовался я.

— Судя по тому, как ты описал сегодняшнюю сцену в ее саду, я полагаю, она также была не прочь сблизиться с плебеями. Слухи, признаюсь! — торопливо добавил Экон, когда я поднял палец.

— Тогда другой факт, — сказал я. — Они не родные брат и сестра.

— Я думал, родные.

— Нет, Клодия старше остальных, и у нее была другая мать. Видимо, мать умерла при родах Клодии. Вскоре после этого Аппий Клавдий женился второй раз и произвел на свет еще трех мальчиков и двух девочек, причем младшим из мальчиков был Публий Клавдий, ныне Клодий. Клодий должен быть примерно твоего возраста, Экон, лет тридцати пяти, а Клодия лет на пять старше его.

— Значит, они родные лишь наполовину, — сказал Экон. — Так что любая связь между ними — вымышленная или иная — кровосмесительна лишь наполовину.

— Хотя подобная разница ничего не значит для людей по эту сторону от Египта, — сказал я. — На самом деле — это опять слухи — говорят, будто Клодий был любовником всех трех своих сестер — двух родных, младших, равно как и старшей Клодии. Так же как известно, что старшие братья Клодия якобы отдавали его на содержание мужчинам, когда он был мальчиком, за немалые деньги.

— Но я думал, что Клодий и его семья и так были богаты.

— Сказочно богаты по нашим меркам, Экон, но недостаточно для людей равного с ними положения. Во времена гражданских войн, когда Клодий и Клодия были еще детьми, их отец Аппий выступал на стороне Суллы. Когда Фортуна повернулась к Сулле спиной, Аппий был вынужден бежать из Рима на несколько лет. Детям пришлось самим позаботиться о себе в городе, полном врагов. Клодии, старшей из них, в то время едва исполнилось десять. То были трудные годы для всех, — об этом едва ли стоило напоминать Экону; именно в те годы беспорядочных гражданских столкновений умер его отец, а мать дошла до такой бедности, что в конце концов была вынуждена выгнать его на улицу, чтобы он сам добывал себе пропитание, откуда я и взял его в свой дом и усыновил.

— Когда Сулла наконец восторжествовал и стал диктатором, Аппий Клавдий вернулся и в короткое время достиг процветания. В год, когда Сулла сложил с себя полномочия, он был избран консулом. После этого он получил награду за службу, став наместником одной из провинций — Македонии, кажется, — где выжимал из местного населения налогами все соки, собирая дань с их вождей и отправляя серебро домой, чтобы его сыновья могли начать успешную политическую карьеру, а дочери имели бы богатое приданое. Именно так бывает с каждым римлянином, добившимся успехов в политике. Но не в случае с Аппием Клавдием. Он умер в Македонии. Налоги и дань с местного населения стал получать его преемник, а единственное, что досталось детям Аппия Клавдия из Македонии, — это прах их отца. После этого для них, надо полагать, наступили трудные времена. Они никогда не были бедны настолько, чтобы вовсе исчезнуть из вида, но, видимо, им пришлось извлечь все запасы и выскрести все углы, чтобы сохранять вид наружного благополучия — тот вид мелочного унижения, который привилегированные патриции ненавидят больше всего.

Оставшись без отца, дети, должно быть, завели в доме собственные порядки. Сошелся ли Клодий со своими сестрами, словно самец во время гона в овечьем стаде, когда рядом нет пастуха, чтобы развести их? Этого я не знаю, но сам факт того, что они выросли в мятежном, зачастую враждебном им городе, в то время как их отец годами не бывал дома и умер, когда они были еще достаточно молоды, должен крепко привязать детей друг к другу — пожалуй, необычайно или даже неестественно крепко. И хотя я серьезно сомневаюсь, чтобы Клодий играл роль проститутки в строгом коммерческом смысле этого слова, — подобные разговоры очень сильно похожи на клевету, — учитывая обстоятельства, нетрудно вообразить, что он мог использовать доставшиеся ему от природы прелести для того, чтобы снискать расположение тех, от кого зависело его собственное благополучие и продвижение его братьев. Также нетрудно представить, что могли найтись люди, считавшие его привлекательным. Даже сейчас у Клодия внешность мальчика — худощавое сложение, стройные бедра, широкая грудь. Гладкая кожа. Лицо как у сестры…

— Да, я уже начал забывать, что ты видел его голым, — сказал Экон, подняв бровь. Я пропустил мимо ушей его поддразнивание.

— Третье имя, связанное с их ветвью рода Клодиев, — Пульхр, что означает, как ты знаешь, «красивый». Полное имя Клодия — Публий Клодий Пульхр, а сестры его — Клодия Пульхр. Я не знаю, насколько древнее это имя и кто из их предков был настолько тщеславен, чтобы принять его, но совершенно точно, что нынешнему поколению оно вполне подходит. Пульхры, в самом деле! Да, я знаю, что говорю, поскольку видел их обоих обнаженными или почти обнаженными — это факт, без всяких сплетен! Поэтому я вполне могу себе объяснить, что находятся люди, которым, после того как они видели их вместе, нравится рисовать в своем воображении, как Клодий и Клодия занимаются любовью, будь это правдой или нет.

— Папа, твои глаза блестят!

— Ни в коем случае. Но все это неважно. Всем известно, что Клодии привлекательны на вид, и все подозревают, что оба они испытывают любовные удовольствия чаще, чем следовало бы. Что еще мы знаем о них? Думается, впервые я услышал о Клодии, когда он выступил обвинителем на процессе девы-весталки.

— Ах да, он обвинил Катилину в обольщении весталки Фабии.

— Но когда и Катилина, и весталка были оправданы, Клодию сделалось слишком жарко в Риме, так что он вынужден был бежать в Байи, пока страсти не поостынут. В тот раз он здорово обжегся. Мне кажется, ему в то время не исполнилось еще и двадцати. Я никогда не мог понять, чего он добивался, разве что просто хотел разжечь какие-нибудь беспорядки. Может, он еще не был как следует уверен в себе и всего лишь пробовал силы.

— Следующее, что я о нем помню, произошло несколько лет спустя, — сказал Экон. — Что-то о возбуждении мятежа в войсках.

— Да, когда он отправился служить на Восток адъютантом при своем зяте Лукулле. Клодий поставил себя там защитником солдатских интересов. Они уже и так были недовольны тем, что Лукулл ведет их от кампании к кампании без всякого окончания войны в перспективе и без твердых надежд на вознаграждение, тогда как солдаты в войсках Помпея получали усадьбы и поместья за меньший срок выслуги. Клодий обратился к солдатам с памятной речью, заявив, что они заслуживают большего от своего полководца, чем шанс отдать свою жизнь при охране его личного каравана верблюдов, груженных золотом. «Если наша судьба в том, чтобы закончить свои дни в сражении, то не лучше ли поберечь то, что осталось от наших тел и душ для другого полководца, который высшей своей славой будет почитать богатство собственных солдат?»

— Папа, что за удивительная у тебя память, если ты запоминаешь все речи, даже услышанные из вторых рук?

— Такая память скорее проклятие, чем благо, Экон. Итак, ты видишь, что Клодий был подстрекателем толпы уже тогда, принимая сторону масс против их вожаков, выступая в оппозиции существующему статус-кво. Неудивительно, что он принял плебейскую форму своего имени.

— А затем следующий скандал, — сказал Экон. — Случай с Благой богиней.

— Да. Неужели это было всего шесть лет назад? Я вижу особую иронию в том, что человек, начинавший в качестве обвинителя весталки и ее предполагаемого любовника, умудрился сам попасть в такую кощунственную переделку. Говорят, — это слухи, не факты, — что Клодий в то время пользовался особой благосклонностью Помпеи, жены Цезаря, но Цезарь обнаружил их связь и приставил свою мать, чтобы она следила за Помпеей, словно цепной пес, так что любовники не имели никакой возможности видеться. Однако Клодий, который не терпел, чтобы ему отказывали в его желаниях, разработал план, как добраться до Помпеи. Он решил проникнуть на женский праздник Благой богини Фавны, который в тот год проходил в доме Цезаря. Мужчины туда не допускались, разумеется. Как Клодий мог пробраться в дом? Переодевшись женщиной, разумеется! Представь его переодетым певичкой, в шафрановом одеянии, в ярко-красных штанах и обуви без задников — интересно, может, он воспользовался помощью сестер?

— Кто знает, вдруг он не в первый раз надевал столу, — сказал Экон.

— Думаю, он не мог противостоять искушению овладеть Помпеей прямо в постели Цезаря, пока мать Цезаря и десятки прочих женщин будут петь и жечь благовония в соседней комнате. Интересно, Клодий собирался оставаться в столе, предаваясь любви с Помпеей?

— Папа, я протестую! Твое распаленное воображение искушает тебя принять на веру слухи, а затем смешать их с клеветой.

— Хорошо, Экон. Постараюсь вернуться к фактам. История такова, что Клодий почти преуспел в своем замысле. Воспользовавшись дымом благовоний и общей суматохой, связанной с пением и танцами, — кто знает, какого рода ритуалы выполняют эти женщины за закрытыми дверями? — Клодий сумел проскользнуть в дом и разыскать одну из рабынь Помпеи, ожидавшую его. Рабыня отправилась искать госпожу, но долго не возвращалась. Тогда Клодий потерял терпение и начал сам обыскивать дом, стараясь держаться подальше от света, наблюдая за происходящим.

— Хотел бы ты знать, что он там увидел?

— Разве не хотел бы того же любой мужчина, Экон? Но Клодию не повезло, и он натолкнулся на другую рабыню, которая заметила его нерешительность и невинно спросила, кого он ищет. Он стал отвечать, что разыскивает рабыню Помпеи, но не смог изменить свой низкий голос. Девушка испустила крик. Клодию удалось спрятаться в кладовой, но женщины зажгли факелы и принялись обыскивать дом, пока не откопали его и не выкинули на улицу.

— Ну, — шутливо сказал Экон, — если ничего больше не произошло, то Клодий на опыте опроверг старое суеверие, известное всем нам с детских лет, что мужчина, подсмотревший тайные церемонии Благой богини, немедленно ослепнет.

— Клодий остался зрячим, вне сомнений, но на его месте я пожелал бы оглохнуть, чтобы не слышать шума, который его поступок поднял в городе. Женщины вернулись домой и рассказали своим мужьям о происшедшем, а ты сам знаешь, какие мужчины сплетники. На следующее утро о скандале говорили во всех тавернах и на всех перекрестках Рима. Благочестивые пришли в возмущение, нечестивые удивились, и я уверен, что и в том и в другом лагере нашлись такие, кто здорово завидовал Клодию. Об этом деле говорили несколько месяцев, а потом на время забыли, пока кто-то из врагов Клодия не решил привлечь его к суду за святотатство.

На суде Клодий заявил, что он невиновен, а женщины просто ошиблись, потому что сам во время праздника Благой богини отсутствовал в Риме. До тех пор Клодий и Цицерон находились в дружественных отношениях, поэтому, когда обвинительная сторона вызвала Цицерона в качестве свидетеля, Клодий ожидал, что тот подтвердит его алиби. Вместо этого Цицерон добросовестно засвидетельствовал, что в день, о котором идет речь, видел Клодия в Риме. Клодий был разъярен. С тех пор между ними началась вражда.

— Но Клодия все равно оправдали, — сказал Экон.

— Да, небольшим большинством в пятьдесят с чем-то судейских голосов. Одни говорят, что судей отчаянно подкупали с обеих сторон, другие полагают, что судьи голосовали, следуя политическим убеждениям. В любом случае Клодий получил оправдательный приговор, и сила его возросла как никогда. Он стал смелее использовать организованные им уличные банды для продвижения своих сторонников и запугивания противников. Что же касается Цезаря, этого мужа-рогоносца, то он ответил лишь тем, что развелся с Помпеей, хотя и объявил во всеуслышание, что ничего непристойного между Клодием и его женой не было. Когда ему указали на парадокс — зачем разводиться с Помпеей, если она оставалась верна, — он ответил: «У меня нет ни малейших сомнений относительно ее честности, но жена Цезаря должна быть выше даже подозрений!» Ну, по-видимому, Цезарь не очень-то обиделся на Клодия. Оба они оказались тесными союзниками.

— О чем говорит хотя бы то, как Цезарь помог Клодию получить звание трибуна.

— Вот именно. Клодий хотел получить на выборах пост трибуна, но не имел такой возможности, поскольку это строго плебейская должность, на которую не выбирают патрициев. Какое же решение принял Клодий? Ему удалось с помощью Цезаря протолкнуть документ, согласно которому он был усыновлен каким-то плебеем, почти годившимся по возрасту ему в сыновья, и мог официально записаться плебеем, что несказанно разъярило его собратьев-патрициев и развеселило толпу, которая и выбрала его трибуном. Наконец-то Клодий стал простолюдином не только по имени, но и по положению.

— Я вижу, Клодий действует по схеме, — сказал Экон. — Если мужчине нельзя присутствовать при исполнении ритуалов в честь Благой богини, Клодий превращается в женщину. Если патриций не может претендовать на должность трибуна, тогда Клодий, у которого самая патрицианская родословная во всем Риме, превращается в плебея.

— Да, это не тот человек, что даст формальностям загнать себя в угол, — согласился я. — За тот год, что он был трибуном, ему удалось сделать очень много — ввести зерновые пособия на радость городской черни, организовать захват Римом принадлежавшего Египту Кипра, чтобы обеспечить эти пособия, и издать закон, отсылающий Цицерона в изгнание.

Экон кивнул.

— Но теперь Цицерон снова в Риме, а союзник Клодия Цезарь сейчас далеко — покоряет Галлию. Крупный политический вопрос настоящего времени — египетский кризис, что снова возвращает нас к неудавшейся миссии Диона. Если верить Клодии, Клодий сделался другом несчастного Диона еще до того, как тот был убит, и теперь они хотят, чтобы ты нашел улики против любовника Клодии Марка Целия, подтверждающие его виновность в этом убийстве.

— Хорошенький итог, — сказал я. — Мне кажется, нам удалось выудить несколько истин из моря клеветы и прийти к кое-каким выводам относительно характера Клодия, хотя я не очень понимаю, к чему это может нас привести. Я не стану передумывать. В прошлом мне приходилось работать на людей, чьи средства и убеждения были по меньшей мере так же сомнительны, как и его. Не вижу причины отказываться от поручения Клодия, если оно выведет меня на убийцу Диона.

— Ну хорошо, а что насчет Клодии?

— Насчет Клодии? Ладно, давай посмотрим теперь на Клодию. Правила прежние: только правда или слухи, в отношении которых заранее оговорено, что это слухи, — хотя мне кажется, что в случае с Клодией соблюдать эти правила будет еще труднее, чем в случае с Клодием. Думаю, мы все гораздо больше слышали о ней, чем действительно знаем. Но я начну. Она была первой дочерью Аппия Клавдия, воспитанная мачехой вместе со своими более молодыми сводными братьями и сестрами, — сделало ли ее это обстоятельство более сильной, более ответственной и более независимой? Можно только строить догадки. Нам известно, что она вышла замуж в раннем возрасте, еще до того как отец ее умер и оставил семью в финансовом затруднении, поэтому ей удалось получить хорошее приданое для своего брака с кузеном, Квинтом Метеллом Целером — чем можно объяснить ее независимость, когда дело доходило до столкновений с мужем из-за семейных пустяков и расхождений в политических взглядах. В любых спорах, даже с Целером, братья и сестры всегда поддерживали ее.

— Клодии против всего мира? — спросил Экон.

— Звучит удивительно по-римски, если сказать именно так. Быть может, все эти слухи по поводу кровосмешений — всего лишь ревность со стороны менее красивых и менее любимых неудачников? Почему бы в этом сомнительном случае нам не встать на сторону Клодии и не отнести разговоры об ее изменах мужу и кровосмесительных связях на счет просто злых языков?

— Ты сам провел полдня в ее саду, папа, наблюдая за тем, каким нежным взглядом она следит за обнаженными мужчинами.

— Что ж, верно, она не очень-то стремится опровергнуть ложь, нагроможденную вокруг ее имени, если это действительно ложь. И нет никакого сомнения в том, что ее брак с Целером не был мирным. Тому огромное количество свидетелей, включая Цицерона, который бывал их частым гостем еще в те времена, когда дружил с Клодиями. Но не следует закрывать глаза и на то, что, несмотря на все свои разногласия, Клодия и Целер прожили в браке двадцать лет…

— Пока Целер вдруг внезапно не умер три года назад.

— Да, мы уже обсуждали слухи о том, что она отравила его. Важно отметить, что при этом никто ни разу не пытался предъявить ей обвинение в суде, хотя кто-нибудь из рода Целера вполне мог это сделать, будь к этому какие-нибудь основания. Каждый раз, когда в Риме по непонятным причинам умирает сколько-нибудь значительный гражданин, всегда находятся люди, утверждающие, что он был отравлен. Точно так же, как всегда находятся люди, утверждающие, будто любая очень красивая женщина — или мужчина, коли на то пошло, — обязательно шлюха. Мы оба слышали достаточно слухов, но, если присмотреться к ним повнимательнее, что мы все-таки знаем о Клодии? Ведь не очень-то много, верно?

Экон откинулся назад и сжал пальцы рук вместе.

— Мне кажется, папа, что прозрачная желтая стола затуманила твои способности к суждению.

— Ерунда!

— Она закрыла твои глаза, словно вуаль.

— Экон!

— Я говорю серьезно, папа. Ты сам просил быть честным с тобой, вот я и выполняю твою просьбу. Я полагаю, что Клодия может оказаться очень опасной женщиной, и мне совсем не по душе, что ты будешь работать на нее. Если ты все же должен это делать ради Диона, то я надеюсь, что при этом ты будешь держаться от нее как можно дальше.

— Я уже побывал достаточно близко к ней.

— Я имею в виду то, что я сказал, папа, — голос его звучал серьезно. — Мне все это не нравится.

— Мне тоже. Но есть дороги, по которым человек должен пройти, принимая как должное все, что пошлют ему боги.

— Да уж, — сказал Экон с раздражением в голосе, — думаю, аргументы от религии способны положить конец любой дискуссии.

Даже если бы они оказались не способны, с их делом справилось бы то, что случилось в следующую минуту. Два метательных снаряда в виде крошечных человеческих тел пронеслись по комнате, словно два огненных шара, выпущенных из катапульты. Один гнался за другим с такой скоростью, что я не успел рассмотреть, кто кого преследует; мне часто трудно было отличить близнецов друг от друга, даже когда они стояли смирно. В возрасте четырех лет они имели еще не много признаков, позволяющих распознавать их безошибочно. Гордиана (которую Метон с самого рождения прозвал Титанией из-за ее весьма больших размеров) была, пожалуй, немного крупнее своего брата Тита, но оба были одеты в опускавшиеся до самых лодыжек одинаковые ночные туники с длинными рукавами, и у обоих развевались длинные золотые локоны — наследственная черта с материнской стороны, чем объяснялось то, что Менения пока что отказывалась остричь хоть одну прядь.

Не останавливаясь ни на секунду, они пронеслись через кабинет и исчезли в соседней комнате. Секунду спустя за ними проследовала их мать. Она казалась довольно спокойной и даже улыбалась.

— Ну, вы, мужчины, наконец покончили со своими серьезными делами? — спросила она. Менения была родом из очень древней плебейской семьи, столь же почтенной, сколь и непримечательной. Кому-то из ее предков удавалось добиваться консульства сотни лет назад; это всегда о чем-то говорит, но никогда не добавляет еды в тарелках. И все же Экону повезло с этой партией, учитывая более чем скромное происхождение его приемного отца и то, что сама Менения никогда не давала повода к упрекам, будучи во всех смыслах образцовой римской матроной. Она даже знала, как нужно тактично и без всяких усилий обращаться со своей свекровью; мне оставалось лишь завидовать ее умению никогда не терять расположения Вифании.

— Да, жена, — сказал Экон. — Полагаю, мы закончили обсуждать жизнь, смерть, справедливость, богов и прочую чепуху в этом роде.

— Хорошо. Тогда, может быть, вы уделите минуту-другую своим отпрыскам. Единственная причина, почему они носятся как угорелые, в том, что шалуны не хотят ложиться, не испробовав последнего шанса пожелать спокойной ночи своему деду.

— Ну что же, больше не буду заставлять их ждать, — сказал я, засмеявшись, и не успел опомниться, как откуда ни возьмись два белокурых огненных шара очутились у меня на коленях.

* * *

Час был уже поздний; Вифания, наверное, заждалась меня дома. Я быстро попрощался с Эконом и Мененией и наконец высвободился из неожиданно крепких объятий Тита и Титании — нелегкая задача, потому что каждый из них завладел одной из моих рук и отказывался ее отпустить. Позвав наконец на помощь Белбона, я почти не шутил.

Белбон и я, освещаемые полной луной, спустились по склону Эсквилинского холма, прошли через Субуру, где даже в этот час улицы были полны народу, пересекли Форум с его тихими храмами и широкими, залитыми лунным светом площадями, почти безлюдными по ночам. Холодное небо над нашими головами было усыпано звездами. Когда мы проходили мимо Дома весталок, я задрожал и потуже затянул у горла плащ, решив, что это ночной воздух пробрал меня до костей.

Миновав Дом весталок и приблизившись к ступеням храма Кастора, мы круто повернули на север, чтобы выйти на широкую тропу под названием Крутая аллея, которая вела кратчайшим путем от Форума через обрывистый склон Палатинского холма к жилым районам. По Крутой аллее ходит много народу, но даже днем она выглядит заброшенной, окруженная в нижней своей части каменным основанием Палатина и высокой задней стеной Дома весталок, а в верхней части укрытая с обеих сторон рядами тесно посаженных кипарисов. По ночам Крутая аллея полна глубоких теней, даже когда луна светит вовсю. «Идеальное место для убийства», — воскликнула как-то однажды Вифания, прежде чем развернуться обратно уже почти на половине пути и никогда больше не возвращаться этой дорогой.

Я почувствовал новый внезапный приступ озноба и понял, что он ничего общего не имеет с ночным воздухом. Кто-то шел вслед за нами по тропе, и не по случайности, а намеренно подкрадываясь, потому что когда я махнул рукой Белбону остановиться, то услышал за нашей спиной легкие шаги, остановившиеся мгновение спустя. Я повернулся и стал вглядываться в аллею, на которой почти не было поворотов, но так и не заметил никакого движения в густой тени.

— Один или двое? — шепнул я Белбону. Он нахмурился:

— По-моему, один, хозяин.

— Согласен. Шаги остановились сразу, без шарканья и перешептываний. Ты полагаешь, стоит нам двоим опасаться одного человека, Белбон?

Белбон задумчиво посмотрел на меня. Лунный отблеск освещал сведенные вместе брови у него на лице.

— Нет, если только его не поджидает приятель на вершине холма, хозяин. В этом случае шансы будут равные.

— А что, если там наверху не один человек?

— Хочешь, чтобы мы повернули обратно, хозяин?

Я принялся вглядываться в темноту внизу, затем в густые тени наверху.

— Нет. Мы уже почти дома.

Белбон пожал плечами.

— Одним, чтобы умереть, приходится проделать долгий путь до Галлии. Другие вполне могут сделать это на собственном пороге.

— Положи руку на рукоятку кинжала, что у тебя под туникой, а я сделаю то же самое. Шагай вперед осторожно.

Достигнув вершины тропы, я понял, как удобно было бы устроить в этом месте засаду. Когда-то я мог одолеть такой крутой подъем без всяких усилий, но не сейчас; запыхавшийся человек представляет собой легкую добычу. Даже Белбон стал дышать тяжелее. Я прислушался, пытаясь уловить шаги позади нас или какие-нибудь звуки впереди, но слышал лишь биение собственного сердца да шум воздуха в ноздрях.

Когда мы достигли конца Крутой аллеи, кипарисовые деревья по обе стороны сделались тоньше, и перед нами открылось широкое пространство, где тени рассеялись под лунным светом и мерцанием огня в домах, видневшихся выше. Я уже мог разглядеть часть крыши собственного дома, что заставило меня одновременно приободриться и почувствовать неуверенность. Приятно оказаться так близко от безопасного места; тревожно, потому что боги подчас с ужасающей иронией способны оборвать нить человеческой судьбы. Мы достигли почти самого края тропы, но вокруг по-прежнему было достаточно темных мест, в которых могло притаиться любое количество наемных убийц. Я напрягся и стал вглядываться в пятна темноты.

Наконец мы вышли с Крутой аллеи на мощеную улицу, будучи всего в нескольких кварталах от дома. Путь по обе стороны от нас был свободен. Улица была тихой и пустынной. С верхнего этажа ближайшего дома до нас доносилось негромкое пение женщины, убаюкивавшей ребенка. Все было спокойно.

— Пожалуй, теперь нам нужно устроить засаду, — прошептал я на ухо Белбону после того, как восстановил дыхание, потому что теперь я слышал, как приближаются шаги нашего преследователя. — Если кто-то за нами следит, я хотел бы взглянуть на него.

Мы спрятались в тень и притаились.

Шаги все ближе; преследователь вот-вот должен поравняться с нашей засадой и возникнуть в лунном свете.

И тут Белбон стал открывать рот, морща лицо. Я напрягся, ожидая, что сейчас произойдет.

Белбон чихнул.

Слабо чихнул, потому что старался сделать все, чтобы подавить щекотание в носу, но в ночной тишине оно прозвучало подобно грому. Шаги замерли. Я уставился в темноту, но смог различить лишь неясный мужской силуэт, маячивший на фоне более светлых теней. Казалось, со своего места мужчина внимательно вглядывается прямо мне в лицо, пытаясь определить, откуда донеслось чиханье. Мгновение спустя он исчез, и я услышал шаги, убегавшие вниз по Крутой аллее.

Белбон зашевелился.

— Побежим за ним, хозяин?

— Нет. Он моложе нас и, должно быть, намного быстрее.

— Откуда ты знаешь?

— Ты слышал, чтобы он тяжело дышал?

— Нет.

— Вот именно. И я не слышал, а он был достаточно близко, чтобы мы могли определить, запыхался он или нет. У него сильные легкие.

Белбон опустил голову, расстроенный.

— Хозяин, прости, что я чихнул.

— Есть вещи, которые не по силам остановить даже богам. Может, это и к лучшему.

— Ты действительно думаешь, он преследовал нас?

— Не знаю. Но он напугал нас, верно?

— А мы напугали его!

— Так что мы квиты, и на этом конец, — сказал я, чувствуя, однако, неуверенность.

Мы торопливо зашагали по улице домой. Белбон постучал в дверь. Пока мы ждали, когда раб отопрет, я оттащил Белбона в сторону.

— Белбон, преследовал нас этот человек или нет, — не говори своей хозяйке. Ни к чему напрашиваться на неприятности. Ты меня понял?

— Конечно, хозяин, — серьезно сказал он.

Я подумал еще секунду.

— И не говори об этом также Диане.

— Это само собой разумеется, хозяин, — улыбнулся Белбон. Затем челюсть его начала дрожать, а лицо сжиматься. Я схватил его за плечи, встревоженный.

Белбон закинул голову и снова чихнул.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

На следующее утро я проснулся рано, съел легкий завтрак, состоявший из хлеба с медом, подставил свою бороду Белбону, чтобы он подравнял ее (я никому больше не доверяю обращаться с острыми предметами около своего горла), облачился в тогу, поскольку намеревался нанести несколько формальных визитов, и вышел из дома. Свежий, напоенный росой воздух освежал; оставшийся с ночи холод умерялся теплым утренним солнцем. Я набрал в легкие побольше воздуха и зашагал вверх по улице, сопровождаемый Белбоном.

В это утро Палатин показался мне особенно привлекательным. В последнее время, когда бы я ни покидал районы, непосредственно прилегающие к моему дому, я неизменно бывал раздосадован тем, каким грязным и замусоренным начинает казаться Рим, особенно Субура с ее борделями, тавернами и отвратительно пахнущими боковыми улочками, а также Форум с его ордами одетых в тогу политиков и финансистов, обделывающих свои спешные дела. Насколько приятнее Палатин с его затененными, выложенными камнем мостовыми, привлекательными маленькими лавками, аккуратными многоэтажными владениями и красивыми частными домами. В таком месте можно наслаждаться свежим воздухом, и даже в самые жаркие часы идти по улицам, не толкаясь среди сотен грубых, пихающих друг друга незнакомцев.

Оказывается, я привык к жизни в районе для богачей, понял я, и такая перемена далась мне легко. Что бы сказал мой отец, который всю свою жизнь прожил в Субуре? Вероятно, подумал я, он стал бы гордиться материальными успехами своего сына, каким бы необычным путем я к ним ни пришел. Возможно, он также напомнил бы мне, чтобы я не позволял своему разуму спать и не забывал, что внешность бывает обманчивой. Редкие и красивые вещи, которые власть и богатство могут позволить себе, зачастую служат декорацией, призванной скрывать то, каким путем приобретены эти власть и богатство. Да, человек может дышать полной грудью на чистом, просторном Палатине — но здесь он может и испустить последний вздох. Кое-что похуже, чем удар локтем от проходящего незнакомца, досталось Диону. Качество простыней на постели ничего не значит, если он спит вечным сном.

* * *

Путь к дому Луция Лукцея лежал мимо многоэтажного дома, из которого недавно был выселен Марк Целий. Поравнявшись с ним, я остановился, чтобы окинуть его взглядом. Не только верхние этажи выглядели пустыми, но и на углу здания появилась табличка, выведенная красивыми черными буквами:

ПРОДАЕТСЯ.

ВЛАДЕЛЕЦ КЛОДИЙ ПУЛЬХР.

Под буквами виднелся какой-то рисунок. Я перешел через улицу, чтобы посмотреть поближе, и увидел грубо нацарапанную непристойность, изображавшую мужчину и женщину, которые сплелись друг с другом в половом акте. С первого взгляда их позиции показались мне абсурдно акробатическими; приглядевшись, я решил, что они были физически невозможными. Из распахнутого в экстазе рта женщины выходила нацарапанная надпись, почти все слова которой содержали орфографические ошибки:

НЕТ НИЧЕГО ЛУЧШЕ

БРАТСКОЙ ЛЮБВИ!

Художник был слишком слабым рисовальщиком, чтобы передать хоть какое-то сходство черт, но у меня не возникло сомнений на счет того, кого изображала совокупляющаяся пара. Эта непристойная картинка была оставлена здесь, вероятно, кем-то из банды Милона, подумал я, хотя у Клодия и его сестры хватало врагов и без них. Судя по ошибкам, подобный акт вандализма едва ли можно приписать Марку Целию. Или все-таки можно? Целий достаточно умен, чтобы намеренно подделаться под безграмотного.

Белбон и я продолжили путь. После бесчисленных поворотов, срезанных углов и маленьких улочек мы достигли дома Луция Лукцея. Как и положено, дом, где проживает богатый и уважаемый пожилой сенатор, демонстрировал свой безупречный фасад. Единственным украшением служила массивная деревянная дверь, которая казалась очень старой; она была покрыта затейливой кружевной резьбой и укреплена тяжелыми железными стяжками, имевшими свирепый вид тонкой карфагенской работы. Не исключено, что эта дверь попала сюда после разграбления самого Карфагена; я видел много подобных трофеев в домах тех, чьи семьи участвовали в разгроме римского соперника. Белбон, на которого не произвели впечатление ни история, ни дверь и который видел в ней просто дверь, громко постучал в нее.

На стук быстро откликнулся привратник, с которым Белбон обменялся необходимыми в таких случаях формальностями. Минуту спустя я был допущен в переднюю, а затем попал в скудно обставленный мебелью кабинет. Стены были увешаны военными трофеями из Карфагена — копьями, мечами, деталями доспехов, даже парой слоновьих бивней. Седовласый хозяин дома сидел перед столом, заваленным свитками, перьями, восковыми табличками для письма и обрывками пергамента.

— Могу уделить тебе совсем немного времени, — сказал он, не поднимая головы. — Мне известно, кто ты такой, разумеется, и я догадываюсь о цели твоего визита. Вот кресло. Садись. — Тут он наконец отложил свиток, который внимательно изучал, и бросил на меня косой взгляд. — Да, я помню твое лицо. Впервые увидел его, когда Цицерон указал мне на тебя на форуме — должно быть, лет пятнадцать тому назад, во время суда над девой-весталкой. Проклятый Катилина, совративший весталку и ушедший от наказания! Знаешь, именно я обвинил его в убийстве за год до того, как он поднял свой мятеж. Я не выиграл тогда дело, верно? Вероятно, для всех, включая Катилину, было бы лучше, если бы я победил, — он до сих пор радовался бы жизни в ссылке, развращая красивых мальчиков где-нибудь в Массилии или другом месте. Но, клянусь Геркулесом, ты здорово выглядишь! Я полагал, ты должен быть сейчас так же стар, как и я! — с этими словами Луций Лукцей широко улыбнулся и оттолкнул свое кресло от стола. Он был примечательно безобразен, с крупными крутыми бровями и неопрятной гривой седых волос.

Он откинулся назад и потер глаза.

— Нужно отдохнуть все равно. Работаю над историей карфагенских войн. Мой прапрапрапрадед помогал Сципиону Африканскому покончить с Ганнибалом и оставил своей семье груду свитков, которые никто никогда не читал. Любопытные вещицы. Когда закончу писать, то заставлю всех своих друзей и родственников заказать копии. Они все равно не прочтут, но эта работа дает мне занятие. Гордиан, Гордиан, — задумчиво произнес он, оглядывая меня и хмуря брови. — Я думал, ты удалился на покой и больше не живешь в Риме. По-моему, мне говорили, ты уехал в поместье на Сицилии.

— В Этрурии, если быть точным. Но это было довольно давно. Уже несколько лет, как я снова в Риме.

— Но не у дел?

— И да и нет. Время от времени берусь за какой-нибудь простой случай, — так, чтобы было чем заняться. Ну вот как ты пишешь свою историю, наверное.

По тому, как в хмуром взгляде Лукцея вспыхнул огонь, я понял, что он придавал своей роли историка более серьезное значение, чем старался показать.

— Итак, — коротко сказал он, — Цицерон прислал тебя забрать мои показания. Боюсь, они еще не готовы.

Я уставился на него непонимающим взглядом.

— Ну, у меня столько работы, — сказал он. — Ты ведь пришел за этим, не так ли? По поводу молодого Марка Целия, притянутого к суду этими мошенниками, утверждающими, будто он пытался убить Диона?

— Да, — медленно произнес я. — Я здесь по этому поводу.

— Я так удивился — впрочем, любой бы удивился, полагаю, — когда узнал, что Цицерон собирается взять в свои руки защиту этого мальчишки. Я думал, эти двое разошлись навсегда, и вот на тебе. Дела обернулись неудачно, и озорной школьник бежит обратно к своему учителю. Право, трогательно.

— Да, верно, — тихо сказал я. Неужели возможно, чтобы Цицерон взялся защищать Целия? Новость неожиданная, но в ней свой смысл. Цицерон уже провел успешное дело по оправданию Асиция, возможно, с целью оказать услугу Помпею. Помпею будет приятно, если Целий также уйдет от наказания, а Цицерон как раз тот человек, который может сделать это. Что же касается вражды между Целием и Цицероном, так тот же прагматизм, что когда-то превратил их в противников, в мгновение ока вновь сделает их друзьями.

— Так твои показания Цицерону еще не готовы? — спросил я.

— Нет. Приходи завтра. Вообще странно, что он прислал за ними тебя, а не своего секретаря — того, который не упустит ни одной крохотной детали.

— Тирона?

— Ну да. Умный раб.

— Да, верно, я подозреваю, что именно Тирон в конце концов заберет твои показания. Но раз уж я здесь, позволь мне задать тебе несколько вопросов.

— Давай.

— Это о Дионе.

Он развел руками.

— Все это будет в моих показаниях.

— И тем не менее это поможет сэкономить время — тебе, мне, Тирону, Цицерону, если ты дашь мне понять, о чем именно будет сказано в твоих показаниях.

— Все, что я уже рассказывал Цицерону. Дион какое-то время был моим гостем, а затем съехал. Вот и все. А вся эта ерунда по поводу отравления — «Грязные слухи растекаются, словно оливковое масло, и оставляют осадок, как красное вино».

— Но в твоем доме все же произошла смерть, верно? Раб Диона, который пробовал его еду…

— Бестолковый раб умер от естественных причин, вот и все.

— Тогда почему Дион перебрался в дом Тита Копония?

— Да потому, что боялся собственной тени. Видел палку на земле и кричал, что это змея. — Лукцей фыркнул. — Дион был здесь в такой же безопасности, как весталка в Доме галлов. Больше тут нечего сказать.

— И все же Дион полагал, что кто-то в этом доме пытался его отравить.

— Да у Диона не было ни капли разума. Подумай, что сталось с ним в доме Копония, и скажи, где он был в большей безопасности?

— Вижу, что ты имеешь в виду. Значит, вы были друзьями — ты и Дион?

— Ну конечно! А что ты думаешь, я пригласил бы врага спать под моей крышей? Он, бывало, сидел здесь целыми днями, вот где ты сейчас сидишь, и мы беседовали об Аристотеле, об Александрии, о Карфагене в дни Ганнибала. Он высказал несколько хороших мыслей о моей истории. — Лукцей глянул в сторону и прикусил губу. — Он был неплохой малый. Жаль, что умер. Конечно, у него были скверные привычки. — Он хмуро улыбнулся. — Рвал плод, прежде чем тот созреет, и все такое.

— О чем ты говоришь?

— Не обращай внимания. Не стоит сплетничать о мертвых.

— Рвал плод…

— Любил молоденьких. Одну из них. Ничего страшного, разве что гостю не следует протягивать руку за тем, что принадлежит его хозяину. Больше я об этом говорить не буду. — По его лицу я понял, что он сдержит слово.

— Ты сказал, что раб Диона умер от естественных причин. Что послужило причиной смерти?

— Да откуда же мне знать?

— Но смерть в доме…

— Смерть раба, притом раба другого человека.

— Но кто-нибудь обязательно заметил симптомы.

— Что же ты думаешь, я вызываю модного греческого врача всякий раз, как у какого-нибудь раба разболится живот? Рабы заболевают каждый день, а иногда и умирают.

— Значит, ты не можешь утверждать наверняка, что это был не яд. Дион думал именно так.

— Дион много чего думал. У него было такое воображение — он больше философ, чем историк.

— И все же, если бы кто-нибудь в доме мог точно сказать мне, как умер этот раб, на что он жаловался перед смертью…

Я был остановлен выражением лица Лукцея. Он смотрел на меня долгим внимательным взглядом. Кустистые брови собрались над его глубоко посаженными глазами.

— Кто прислал тебя сюда?

— Я бы не хотел этого говорить.

— Не Цицерон, верно?

— Я пришел как друг Диона.

— Хочешь сказать, я ему другом не был? Убирайся.

— Все, что я хочу — это узнать правду о смерти Диона. Если ты действительно был ему другом…

— Убирайся! Ну? Пошел вон! Прочь! — Луций Лукцей схватил со стола перо и, размахивая им, как кинжалом, сердито глядел, пока я шел к выходу. Когда я выходил, он оставался стоять, нагнувшись над своими рукописями, сердито бормоча про себя угрозы.

Раб, проводивший меня к нему, ждал в коридоре, но, прежде чем мы успели дойти до передней, появилась внушительная, крупная женщина, загородившая нам дорогу.

— Иди, Клеон, — сказала она рабу. — Я сама покажу дорогу нашему посетителю, — по тону, каким она это произнесла, стало ясно, что передо мной хозяйка дома, а по угодливым манерам поспешно удалившегося раба я понял, что она не относится к тому типу римских матрон, которые позволяют своим рабам вольничать.

Жена Лукцея была так же безобразна, как и ее муж. Правда, вместо колючих бровей на ее лице были нарисованы две тоненькие полоски. Волосы, наверное, были бы такими же белыми, как у него, не окрась она их хной. Женщина была одета в просторную зеленую столу, на шее красовалось ожерелье из зеленого стекла, а в ушах — серьги.

— Так ты и есть Гордиан Сыщик, — отрывисто сказала она, оглядев меня язвительным взглядом. — Я слышала, как раб докладывал о тебе моему мужу.

— Что еще ты слышала? — спросил я.

Она оценила мою прямоту.

— Все. Нам с тобой надо поговорить.

Я посмотрел через плечо.

— Не волнуйся, — сказала она. — Никто в этом доме не станет за мной шпионить. Они знают, чем это кончится. Пошли сюда.

Я последовал за ней в другое крыло здания. Впечатление было такое, будто я попал в другой мир. Если кабинет Лукцея выглядел строгим музеем военных трофеев и покрытых плесенью документов, то помещения его жены украшали затейливо отделанные драпировки и изысканные предметы из стекла и металла. На одной длинной стене была нарисована картина, изображавшая цветущий весенний сад в бледно-зеленой, мягко-розовой и желтой красках.

— Ты обманул моего мужа, — сказала она, усмехнувшись.

— Он думал, меня прислал Цицерон. Я не стал ему возражать.

— Ты просто позволил ему думать так, как он хотел думать. Да, именно так проще всего управляться с Луцием. Надеюсь, ты понял, что он не собирался намеренно лгать тебе. Он просто убедил себя, что ничего неподобающего не могло произойти в его доме. Луций намучился, пытаясь свести концы с концами так, чтобы все выглядело правдоподобно. Впрочем, так поступают обычно большинство мужчин, — добавила она про себя. Она прошлась по комнате, трогая безделушки.

— Продолжай, — сказал я.

— Для Луция главное не факты, а то, как они выглядят. Он и подумать не может о том, чтобы в его доме отравили гостя или хотя бы его раба. Значит, ничего подобного и не было, понимаешь? Луций никогда, никогда не отступится от своих слов.

— Но все же это произошло?

Она подошла к маленькому столику, уставленному множеством одинаковых глиняных фигурок. Они были размером с палец ребенка и ярко окрашены. Она взяла одну из них и бесцельно крутила в руках.

— Кто послал тебя задавать вопросы?

— Как я уже сказал твоему мужу, один из друзей Диона.

Она фыркнула.

— Напрасно скрываешь. Я могу догадаться сама.

— Неужели?

— Клодия. Я права? Можешь не отвечать. Я читаю по твоему лицу так же отчетливо, как и по лицу Луция.

— Как ты догадалась, кто нанял меня?

Она пожала плечами и стала вертеть в пальцах маленькую глиняную фигурку. Это была исполненная по обету статуэтка Аттиса, супруга-евнуха Великой Матери, Кибелы, изображавшая его стоящим с руками, сложенными на внушительном брюшке, в красной фригийской шапке с круглым, загнутым вперед колпаком.

— У нас есть свой способ поделиться тем, что мы знаем.

— «У нас»?

— У нас, у женщин.

Я почувствовал укол в позвоночнике, и у меня возникло ощущение, что я уже вел этот разговор раньше — с Вифанией, когда она сообщила мне, что Клодия и Целий больше не любовники, а я спросил, откуда она это может знать: у нас есть свой способ поделиться тем, что мы знаем. На секунду меня осенило озарение, словно ненадолго приотворилась дверь, за которой я успел заметить незнакомую комнату. Жена Луция заговорила снова, и дверь захлопнулась.

— Нет никаких сомнений в том, что раб Диона был отравлен. Видел бы ты беднягу. Если бы Луций держал глаза открытыми, вместо того чтобы глядеть по сторонам, когда раб умирал, ему было бы труднее произносить свои бойкие тирады о «естественных причинах». Но Луций всегда легко поддавался тошноте. Он может писать свои безделицы о женщинах, сжигаемых на кострах, и детях, разрубленных на куски при взятии Карфагена, но у него слишком слабый желудок, чтобы смотреть на то, как рвет раба.

— Это был один из симптомов?

— Да. Раб побелел, как мрамор, и ударился в конвульсии.

— Но если раб отравился, попробовав пищу, приготовленную для Диона, то как яд мог попасть туда?

— Его положили кухонные рабы, разумеется. Я даже думаю, что знаю, кто именно.

— Да?

— Джуба и Лакон. Эта парочка вечно что-нибудь затевала. Они слишком хитры на свою же беду. Носились с фантазиями, что однажды выкупятся на свободу. Джуба, должно быть, сумел улизнуть куда-то из дома во второй половине того дня, потому что я застала его, когда он пробирался обратно. На мои вопросы, где он был, попытался отделаться, разыгрывая из себя дурачка и переспрашивая каждое слово, как это принято у рабов. Он заявил, что ходил на рынок. Я уже не помню, что он выдумал, но раб даже показал мне маленькую сумку, которую держал в руках. Вот это выдержка! Скорее всего, там и был яд. Позже я поймала его, когда он шептался на кухне с Лаконом, и еще подумала про себя: что это они опять затевают? Они-то и готовили блюдо, которое убило раба Диона.

— Дион говорил мне, что у твоего мужа в тот день был посетитель.

— Публий Асиций. Тот, которого потом обвинили в том, что он заколол Диона в доме Копония, хотя и не смогли этого доказать. Да, он приходил к Луцию как раз в то время, когда Джуба должен был улизнуть из дома. Но я не думаю, чтобы Асиций сам передал яд, если ты это полагаешь. Он даже близко не подходил к кухонным рабам.

— Но он мог находиться здесь для отвлечения, чтобы занять твоего мужа, пока Джуба будет ходить за ядом, который мог передать ему кто-то еще.

— Что за воображение у тебя! — язвительно сказала жена Луция.

— А где сейчас Джуба? Ты позволишь мне поговорить с ним?

— Я бы позволила, если бы могла, но его больше нет здесь. Джуба и Лакон не живут в этом доме.

— А где?

— После того как его раб умер, Дион ужасно разозлился. Он кричал, бранился и требовал, чтобы Луций расследовал, кто из рабов пытался отравить его. Я указала на подозрительное поведение Джубы и Лакона, но Луций и слушать не хотел о яде. Но неожиданно через несколько дней он решил, что Джуба и Лакон — обученные рабы-повара — принесут больше пользы, занимаясь физическим трудом на рудниках. Луций владеет долей доходов с серебряного рудника в Пицене. Туда он и отправил этих рабов — с глаз долой, из сердца вон. — Она подняла вверх фигурку Аттиса и постучала по ней указательным пальцем: — Но вот что самое любопытное: когда Луций объявил, что отправляет Джубу и Лакона на рудники, они внезапно предложили выкупить себя. Каким-то образом из тех медяков, что давал им Луций каждый год на празднование сатурналий, этой парочке удалось насобирать серебра достаточно, чтобы оплатить свою свободу.

— Это было возможно?

— Совершенно невозможно. Луций обвинил их в краже из домашней кассы.

— Они могли это сделать?

— Ты полагаешь, я похожа на женщину, которую могут обкрадывать собственные рабы? — Она одарила меня взглядом, рассчитанным на то, чтобы испепелить на месте любого раба. — Но такого объяснения решил придерживаться Луций, и ничто не могло переубедить его. Он забрал у них серебро, отослал их на скорую смерть в рудники, и с этим было покончено.

— А откуда, как ты думаешь, они взяли это серебро?

— Не будь наивен, — сказала она. — Кто-то подкупил их, чтобы они отравили Диона, разумеется. Возможно, они получили лишь часть платы, поскольку не довели дело до конца. Если бы полной хозяйкой этого дома была я, то пытала бы их до тех пор, пока вся правда не вышла бы наружу. Но рабы принадлежат Луцию.

— Эти рабы знают правду.

— Эти рабы знают кое-что. Но теперь они далеко от Рима.

— И их нельзя вынудить подтвердить что-нибудь без согласия на это их хозяина.

— Которого Луций никогда не даст.

— Кто же дал им серебро? — пробормотал я. — Кому удалось это сделать?

— Полагаю, ты должен установить это, — коротко сказала она и вернулась к маленькому столику, поставив на место глиняную фигурку Аттиса. Я подошел к ней и уставился на маленькие статуэтки.

— Почему их так много и они все одинаковые? — спросил я.

— Потому, что скоро праздник Великой Матери, разумеется. Это изображения Аттиса, ее супруга. Для подарков.

— Никогда не слышал о таком обычае.

— Мы обмениваемся ими только между собой.

— «Мы»?

— К вам это не имеет никакого отношения.

Я протянул руку, чтобы взять одну фигурку, но она неожиданно сильно схватила меня за запястье.

— Я сказала, к вам это не имеет никакого отношения. — Она отпустила меня и хлопнула в ладоши. В комнату вбежала девушка. — А теперь пора. Рабыня проводит тебя до выхода.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Ближайший путь к дому Тита Копония, где умер Дион, вел меня обратно той же дорогой, которой я пришел к Лукцею. Вновь проходя мимо бывшего жилища Марка Целия, я заметил, что надпись «Продается» красуется на прежнем месте, а непристойная картинка внизу замазана краской. Подручных Клодия можно было обвинять в чем угодно, но не в отсутствии расторопности.

Тит Копоний принял меня сразу, и вскоре я сидел в его кабинете с чашей подогретого вина в руках. Если кабинет Луция Лукцея был посвящен седой старине, связанной с завоеванием Карфагена, то кабинет Тита Копония являл собой непреходящий триумф греческой культуры. Раскрашенные черным по красному фону чаши для питья, слишком древние и дорогие для употребления, были выставлены на полках. Небольшие статуэтки великих героев и бюсты великих мыслителей стояли на пьедесталах вдоль стен. Шкаф с отделениями для свитков был полон цилиндрических кожаных футляров, а на маленьких цветных табличках, свисавших с каждого цилиндра, я заметил имена греческих драматургов и историков. Сама комната была обставлена в безупречном стиле — греческие кресла с высокими спинками, греческой работы ковер с геометрическим узором на полу, все в гармоничном сочетании, пропорционально отведенному для каждой вещи пространству.

Копоний был высоким человеком с длинным прямоугольным лицом и благородным носом; даже сидя он производил величественное впечатление. Волосы у него были короткие и очень курчавые, черные, но уже седые на висках. Одежда и манеры его были столь же элегантны, как и комната, в которой мы сидели.

— Полагаю, ты пришел ко мне спросить насчет Диона… — начал он.

— Что заставляет тебя так думать?

— Брось, Гордиан. Твоя репутация известна. Я также знаю, что сын Бестии выдвинул обвинение против Марка Целия в том, что тот пытался отравить Диона, помимо всего прочего. Не нужно быть философом, чтобы догадаться, что привело тебя в дом, где умер Дион. Единственное, чего я не знаю, так это кто послал тебя — сын Бестии, чтобы собрать обвинения, или Целий, для собственной защиты.

— Ни тот ни другой, на самом деле.

— Тогда это загадка.

— Не для всех, видимо, — сказал я, вспомнив жену Лукцея. — Какая разница, кто послал меня, если я хочу узнать правду?

— Большинство людей преследуют собственные скрытые цели, даже когда ищут правду. Месть, оправдание, власть…

— Справедливость. Для Диона.

Копоний поставил чашу с вином и сложил свои длинные, изящные руки на коленях.

— Когда-нибудь, когда у нас будет больше свободного времени, мы обязательно обсудим это слово — «справедливость» — и тогда посмотрим, сумеем ли мы прийти к взаимно приемлемому определению этого понятия. В настоящий момент я понимаю так, что ты хочешь установить истину в отношении личности убийцы Диона. Достаточно честное стремление, хотя не думаю, что смогу помочь тебе.

— Почему же нет?

— Я не могу сказать тебе того, чего сам не знаю.

— Может быть, ты знаешь больше, чем сам осознаешь.

— Говоришь загадками, Гордиан?

— Жизнь полна загадок.

Копоний задумчиво посмотрел на меня с кошачьим выражением в глазах.

— Насколько я понимаю, обвинения, выдвинутые против Целия, касаются нападений на египетское посольство по пути в Рим и попытки отравить Диона в доме Лукцея. То, что случилось в этом доме, даже не вошло в список.

— Формально нет. Но обвиняющая сторона намерена сконцентрироваться на попытке отравления, а настоящее убийство использовать в качестве дополнительной улики.

— Значит, ты пришел от обвинителей. — Копоний показал мне скупую улыбку. — Не пойми меня неправильно. Я ничего не имею против того, чтобы ты задавал свои вопросы. Я уже проходил через это раньше, когда судили Асиция. Я рассказал все, что мне известно, обеим сторонам, но в результате не помог никому. Все дело в том, что убийца не оставил ничего, что могло бы выдать его личность. Асиция судили на основании слухов, а не доказательств. Да, «всем известно», что он как-то замешан в этом деле, так же как «всем известно», что за всем этим должен стоять царь Птолемей, но доказательства так и не были предъявлены, и ты не найдешь их в этом доме.

— Все же мне хотелось бы знать, что здесь произошло.

Копоний отхлебнул вина и снова одарил меня кошачьим взглядом.

— Я знал Диона по Александрии, — наконец сказал он. — Несколько лет назад мой брат и я провели там некоторое время. Гай, как всегда практичный, хотел познакомиться с финансовым механизмом работы зерновых рынков. Я же вместо этого оказался у ступеней библиотеки при храме Сераписа, где философы обсуждали как раз то, о чем мы говорим с тобой сейчас, — истину, справедливость, загадки. Там я и познакомился с Дионом.

— Именно так же с ним познакомился и я, — сказал я.

Копоний вскинул брови:

— Ты знал его в Александрии?

— Короткое время и очень давно. Я был еще очень молод. Мое обучение у Диона носило неформальный характер.

Копоний понял меня сразу.

— А, так ты был одним из тех молодых людей, у которых не хватает денег на обучение и которые не отходят от ступеней библиотеки в надежде обратить на себя внимание кого-нибудь из философов?

— Ну да, что-то в этом роде.

— Нет ничего постыдного в такого рода выпрашивании. Чем больше человеку приходится бороться за приобретение мудрости, тем больше чести его знаниям. Мои отношения с Дионом были, видимо, более официальными. К тому времени, как я с ним познакомился, он уже достиг высших ступеней в иерархии Академии и редко появлялся на ступенях библиотеки; мне удалось познакомиться с ним лишь благодаря случайности. Я несколько раз приглашал его отобедать со мной и с Гаем в доме, который мы снимали в районе царского дворца. Дион наизусть знал всех греческих мыслителей. Он мог часами обсуждать законы чувственного восприятия и рационального мышления. Гай быстро начинал зевать и удалялся в постель, но я мог слушать его до утра.

— Твой брат не интересуется философией?

Копоний улыбнулся.

— Не особенно. Но Гай и Дион смогли найти общие интересы. Тогда уже мне приходилось оставаться дома, когда они вдвоем отправлялись на поиски приключений в район Ракотис, — он изогнул бровь, намекая на что-то.

— Дион никогда не казался мне искателем приключений.

— Значит, ты не знал его так, как я или, более того, как Гай.

— Что ты имеешь в виду?

— Дион был значительно старше меня или моего брата, но у него были свои пристрастия. Кстати, довольно странного характера. Ему нравилось показывать Гаю то, что он называл «тайнами Александрии».

— «Рвал плод, прежде чем тот созреет», — проговорил я тихо.

— Что?

— Так сказал о Дионе другой человек.

— Зрелость — дело вкуса. В случае с Дионом речь шла о том, насколько сильно он мял плод, я бы так выразился.

— Не понимаю.

Копоний снова остановил на мне кошачий взгляд своих глаз.

— Есть люди, которые скажут, что пристрастия Диона были пятном в его характере, признаком неустойчивости равновесия гуморов его тела. Сам я никогда не был рабом плоти; я живу разумом, и этот путь кажется мне идеальным. Мой темперамент часто заставляет меня строго судить слабости других людей, но для друзей я делаю исключения. Мы должны помнить, что по крови Дион грек, а по духу — египтянин. Такие люди более привязаны к чувственному миру, чем мы, и во многом грубее и примитивнее нас. Они легче позволяют себе вещи, которые мы сочли бы не соответствующими приличиям. С одной стороны, Диона следовало считать образцом совершенства в умении мыслить и логически рассуждать, но с другой — он мог прийти в состояние экстаза за пределами всякой разумности. И если его удовольствие порой зависело от действий, которые ты или я могли бы счесть жестокими или чересчур…

— Не понимаю.

Копоний пожал плечами.

— Какая разница? Этот человек мертв. Его наследством является его учение, равно как его усилия на пользу своему народу. Немногие люди могут похвастаться более значительным монументом. — Он поднялся и медленно начал ходить по кабинету, касаясь ладонью макушек бюстов, выстроившихся вдоль стены. — Но ты пришел поговорить о смерти Диона, а не о его жизни. Что ты хочешь знать, Гордиан?

— Мне известны основные факты, касающиеся самого убийства, — то, что все знают, как ты говоришь. Я хотел бы услышать, что ты или кто-нибудь из твоих домашних может рассказать мне обо всех подробностях той ночи.

— Дай мне припомнить… — Он остановился перед бюстом Александра. — Я был здесь, в своем кабинете, когда Дион пришел домой в тот вечер. Я как раз закончил ужинать, собираясь кое-что почитать, когда услышал, как две девушки-рабыни хихикают в коридоре. Я позвал их к себе и спросил, над чем они смеются. Они сказали, что мой гость пришел домой, переодетый женщиной!

— Разве он не вышел из дома в таком же костюме?

— Видимо, так — он выходил и возвращался тайком, в сопровождении этого маленького галла, который постоянно навещал его. Дион вообще вел себя в этом доме довольно скрытно. Он постоянно сидел у себя в комнате, заперев дверь. Не присоединялся ко мне даже за трапезами. Когда он попросил остановиться у меня в доме, я надеялся, что будем вести с ним прежние утонченные разговоры, как когда-то в Александрии, что мы будем вместе обедать и обсуждать философию или политику. Но я был разочарован его замкнутостью и даже отчасти раздосадован.

— Он был очень напуган.

— Да, я понял это. Почему и не стал ему навязываться. Если ему нравилось весь день прятаться в своей комнате и покидать дом, ничего мне не говоря, я решил молчать. Теперь я жалею, что не вмешался, хотя не уверен, что смог бы что-нибудь сделать.

— За Дионом охотились. Ты должен был знать, что ему угрожает страшная опасность.

— Разумеется. Поэтому я оставлял на ночь в доме караульного. Но мне все равно не приходило в голову, что кто-то действительно решится ворваться в дом и учинить такое зверство. Это казалось немыслимым.

— Ты не покажешь мне, где случилась эта немыслимая вещь?

Копоний провел меня длинным коридором в заднюю часть дома.

— Караульный сидел возле дверей в передней части дома. Когда убийцы ворвались в комнату Диона, он не услышал их. Я сам спал в соседней комнате и не проснулся.

— Дион кричал?

— Никто не слышал его, даже если он и кричал.

— Но ты услышал бы его?

— Я спал, как уже сказал тебе, но полагаю, что громкий крик разбудил бы меня. Стены там не такие уж толстые. В другие ночи я мог слышать… нет, не обращай внимания.

— Ты хотел что-то сказать?

— Вот его комната. — Копоний распахнул дверь и жестом пригласил меня войти.

Это была маленькая комната почти без мебели — ложе для сна, кресло, пара небольших столиков. На полу лежал ковер. В стену были вделаны металлические крюки для одежды или лампы.

— Как убийцы проникли внутрь? — спросил я.

— Через окно около ложа. Ставни были закрыты и заперты, я уверен. Дион обязательно проследил бы за этим, не говоря о том, что на улице было холодно. Запоры с тех пор починили, но все еще видно, где треснуло дерево, когда ставни были выломаны снаружи.

— Прежние запоры были сделаны из бронзы, как и эти?

— Это те же самые запоры, которые кузнец выпрямил и приспособил на новое место.

— Эти запоры кажутся мне очень крепкими. Я думаю, чтобы выломать их снаружи, нельзя было обойтись без большого шума.

— Возможно.

— Значительного шума.

— Значит, не такого уж и значительного.

— Возможно, не настолько значительного, чтобы разбудить тебя в соседней комнате и даже насторожить твоего караульщика в передней, но уж Диона он должен был разбудить, если он лежал на этом ложе.

— Понятно, что ты так думаешь, но, как я сказал, никто во всем доме не слышал, чтобы Дион кричал. Я думаю, у него был очень крепкий сон. Или, может быть, взломщики все же не наделали столько шума, как ты говоришь.

— Мы можем спорить об этом без конца, — сказал я. — Может быть, устроим эмпирическую проверку?

— Ты хочешь?..

— Если позволишь.

Копоний пожал плечами.

— Давай.

Я открыл окно и выбрался через него наружу во двор, окруженный высокой стеной. Копоний, оставшийся внутри комнаты, запер ставни. Я толкнул их, пробуя на прочность, и понял, что выбить их без значительных усилий не удастся. Оглянувшись вокруг, я заметил на земле камень. Сжав его рукой, я нанес тяжкий удар по ставням. С треском створки распахнулись, а металлические запоры пролетели через комнату и упали на ковер.

Я забрался внутрь через окно.

— Скажи мне, сбитые запоры в ту ночь лежали посреди комнаты так же, как сейчас?

— Пожалуй, да. Уверен. Помню, когда я вошел, то наступил на один из них и порезал босую ногу.

— Значит, мы можем сделать вывод, что ставни в ту ночь были выломаны приблизительно с такой же силой и с таким же грохотом. Мне показалось, шум мог разбудить любого человека в этой комнате.

— Да, — согласился Копоний, нетерпеливо постукивая себя указательным пальцем по подбородку.

— И все же Дион не закричал.

— Возможно, он очнулся от глубокого сна и не мог понять, что происходит. А может, он слишком хорошо все понял и был парализован от страха.

— Возможно. У него было перерезано горло?

— Нет. Все раны нанесены в грудь.

— Сколько всего было ран?

— Не могу сказать точно. Несколько.

— Должно было быть много крови.

— Да, кровь была.

— Борющийся человек, которого бьют кинжалом в грудь, — вся комната должна была быть залита кровью.

Копоний нахмурил брови.

— Когда мы вошли в комнату, было очень темно, разумеется. Рабы принесли лампы. По всем углам плясали тени. Я помню, что видел кровь, но не помню, сколько ее было. Это имеет значение?

— Возможно, нет. Ты не сохранил ночной туники Диона или подушек, на которых он спал?

— Конечно нет. Их сожгли.

Я обвел глазами комнату, представив себе Диона на ложе, замолкшего, охваченного ужасом, подставившего грудь под разящий кинжал. Что-то в этой картине не так.

— Твой караульщик, в конце концов, что-то услышал и пришел посмотреть.

— Так.

— Ты позволишь мне поговорить с ним?

— Конечно.

Копоний вызвал раба, крепкого молодого грека по имени Филон, который выглядел достаточно сообразительным. Я спросил у него, что именно он слышал в ту ночь, когда убили Диона.

— Шум, который шел из этой комнаты.

— Какого рода шум?

— Звук ударов.

— Не крики, не стоны?

— Нет.

— Звук ломающегося дерева, сломанных запоров?

— Нет, такой звук, словно что-то тяжелое валили на пол.

— Когда мы вошли, — вмешался Копоний, — все было в беспорядке. Столы перевернуты, кресло лежало на боку. Свитки, которые Дион держал при себе, валялись по всей комнате.

— Когда ты услышал звук ударов, — обратился я к Филону, — как быстро ты пришел?

— Сразу же. Звук повторился несколько раз, пока я бежал по коридору.

— Как ты узнал, откуда идут удары?

— Когда я подошел ближе, то понял, что они идут из-за этой двери.

— Значит, ты попробовал открыть дверь?

Раб заколебался.

— Не сразу.

— Потому что ты был напуган?

— Нет…

— Нет? Я бы испугался. Нужна большая выдержка, чтобы открыть дверь в комнату, из которой доносятся странные звуки, особенно посреди глубокой ночи.

— Я не испугался. Был взволнован немного, сердце стучало часто, но не напуган.

— Тогда почему ты не попытался открыть дверь, Филон?

— Я позвал Диона по имени.

— Он ответил тебе?

— Нет. Я услышал еще один глухой удар.

— Тогда ты попробовал открыть дверь?

— Не совсем…

— Чего же ты ждал?!

— Пока они закончат! — сказал Филон в раздражении.

— Закончат убивать Диона?

— Конечно нет! Пока Дион закончит свое дело, если там происходило именно это. — Раб состроил гримасу и оглянулся: — Мой хозяин знает, что я хочу сказать.

Я посмотрел на Копония, который вернул мне непонимающий взгляд и поджал губы.

— Филон имеет в виду, что эти звуки могли означать нечто другое, чем… опасность.

— Опасность для Диона, во всяком случае, — проговорил Филон вполголоса.

— Достаточно, Филон, — резко сказал Копоний. — Отправляйся заниматься своим делом.

Раб оставил нас. Я повернулся к Копонию.

— Эти звуки…

Он вздохнул.

— Вскоре после того, как Дион стал здесь жить, он… — как бы это сказать? — Он приспособил кое-кого из моих рабов для своих нужд.

Я кивнул.

— Его собственный последний раб умер, пробуя пищу.

— Я имею в виду другое, — покачал головой Копоний. — Он попал в трудное положение и был весьма расстроен. Если кому и нужно было отвлечься от своих бед, так это ему. Здесь была молодая девушка-прислужница, которая привлекла его внимание. Он решил воспользоваться ею. Для своего удовольствия. Он пользовался ею почти каждую ночь.

— С твоего разрешения?

— Он меня и не спрашивал! Разумеется, с его стороны было достаточно бесцеремонно просто брать в моем доме все, что понравится, но, учитывая его обстоятельства, я решил, что покажусь эгоистичным хозяином, если удержу гостя, тем более сам я не имел на эту девушку никаких планов, по крайней мере подобного рода.

— Понимаю. Значит, Филон думал, что слышит, как Дион развлекается с девушкой?

— Именно.

— А все эти звуки — удары и грохот — разумеется, ты слышал их тоже.

— В конце концов, они разбудили и меня. Сначала я подумал то же, что и Филон, закрыл глаза и снова попытался уснуть.

— Дион всегда производил столько шума?

— Не всегда.

— Но что же он там делал с этой девушкой?!

— Мне кажется, это едва ли имеет отношение к твоему делу, Гордиан. Мне не следовало рассказывать и того, что ты уже узнал. Пусть тень Диона простит меня. Наш разговор начинает утомлять меня…

— Но, в конце концов, Филон понял, что происходит что-то ужасное, — сказал я, решив довести дело до конца.

— Да. Когда толчки и удары прекратились, за дверью стало слишком тихо. Он стал звать Диона по имени, все громче и громче — я слышал его крики, так что Дион услышал бы и подавно. Я также слышал, как он начал стучать в дверь Диона, которая была заперта, разумеется. Я поднялся с постели и велел Филону привести еще рабов. Они принесли с собой факелы, и вместе им удалось выломать дверь. Войдя внутрь, мы увидели, что ставни выломаны, в комнате ужасный беспорядок… А Дион лежал мертвым на своем ложе.

— А рабыня?

— А ее, как оказалось, не было в комнате. Она спала в помещении для рабов.

Я подошел к окну и выглянул наружу.

— Но как убийцам прежде всего удалось попасть на террасу? Похоже, она окружена высокой стеной?

— Должно быть, перелезли через нее. Они не могли войти через входную дверь, не потревожив Филона, а боковые стены стоят вплотную к соседним домам. Стена, окружающая этот задний дворик, тянется вдоль небольшой аллеи. В стене есть калитка, но она надежно заперта. Им пришлось перелезать через стену с аллеи.

Я кивнул.

— Это высокая стена — слишком высокая, чтобы человек мог перелезть через нее без посторонней помощи, как мне кажется.

— Ты хочешь и это проверить? — Копоний поднял одну бровь.

— Нет. Я думаю, мы можем допустить, что убийц было по меньшей мере двое, чтобы помочь друг другу перебраться через стену. Твои соседи видели что-нибудь?

— Никому из моих соседей не виден этот дворик. Аллеей практически никто не пользуется. Очень сомневаюсь, чтобы кто-то что-нибудь заметил, если только случайно не забрался на крышу, что не кажется особенно вероятным в холодную январскую ночь. Кроме того, если бы кто-нибудь что-то увидел, мне бы сказали. Я в хороших отношениях со всеми соседями. Они были очень расстроены убийством.

Я прошелся по комнате, мимоходом потрогав пальцем металлические крюки, вделанные в стену.

— Так значит, той рабыни не было с Дионом, когда его убили.

— Как я сказал, она спала с остальными рабами.

— Могу я поговорить с ней?

Копоний покачал головой.

— Это невозможно.

— Почему же?

— Я продал ее работорговцу здесь, в городе.

— И почему же?

Копоний заколебался.

— После того, как ею пользовался Дион, она больше не подходила для службы в моем доме.

— Ты хочешь сказать, она была изуродована?

— Разумеется, нет. Ну, несколько следов от ремня и синяков, может быть, но ничего такого, что не зажило бы со временем. Вероятно, один или два шрама, но видимых, лишь если она разденется. Тем не менее она была испорченным имуществом. Я просто не мог держать ее в доме; гораздо лучше от нее отделаться. Уверен, что другому хозяину она может прийтись по душе — возможно, он даже сочтет, что она стала лучше после уроков, которые преподал ей Дион. — Он пожал плечами. — Я не собирался делать из этой девушки рабыню для удовольствий, но такова, видимо, воля парок.

— Или Диона, — во рту у меня стало сухо.

— Эта тема мне неприятна, — сказал Копоний. — Да и вообще, наш разговор начинает утомлять меня. Мне кажется, ты и так нашел здесь больше, чем тебе следовало знать.

— Больше, чем я рассчитывал, это точно.

— Тогда, возможно, тебе пора идти. Я позову раба, чтобы он проводил тебя. — Он хлопнул в ладони.

На сигнал явился Филон, но Копоний даже не заметил этого. После того как он закончил со мной, настроение его внезапно испортилось. Даже не попрощавшись, он подошел к окну и стал глядеть на залитый солнцем дворик, бесцельно трогая рукой только что выломанные запоры ставней.

В передней я положил руку на плечо Филона и отвел его в сторону.

— Эта рабыня, о которой мы говорили, — как ее звали?

— Зотика. Но ее здесь больше нет.

— Я знаю. Твой хозяин продал ее торговцу. Не знаешь, какому?

Раб заколебался, внимательно разглядывая мое лицо. Оглянувшись на коридор, он прикусил губу.

— Хозяин продал ее какому-то человеку, который живет на улице Косарей, — сказал он наконец. — Я не знаю его имени.

Я кивнул.

— Хочу убедиться, правильно ли я понял: когда вы вломились в комнату и увидели, что Дион мертв, он был там один. Зотики с ним не было.

— Верно.

— А до этого она была там?

Раб внимательно посмотрел на меня, а затем снова оглянулся на коридор.

— Да и в самом деле, почему бы не сказать? Так или иначе, ее больше нет с нами, бедное дитя! Да, Зотика была у Диона в начале той ночи. Он вернулся домой, одетый в свой смешной наряд — в столу, только представь себе, — и в дурном настроении, еще более дурном, чем обычно. Он щелкнул пальцами Зотике и велел идти к нему в комнату, чтобы обслужить его. «Помочь ему снять грим», — засмеялась одна из служанок. «Нет, просто раздеться», — сказала другая. Они всегда плохо относились к Зотике, потому что она была самая молодая и красивая, но, я думаю, они просто были рады, что Дион выбрал для себя ее, а не их.

— Значит, Дион ушел к себе в комнату и взял девушку с собой.

— Да, но позже он, должно быть, отослал ее.

— Почему ты так говоришь?

— Все в доме улеглись. Я стоял и наблюдал за входной дверью. Затем услышал шум в коридоре и подошел посмотреть. Это была Зотика, которая шла прочь от комнаты Диона. Она была голой, прижимала одежду к лицу и всхлипывала.

— Несла одежду в руках? Почему не надела ее?

— А как ты думаешь? Я решил, что старик стащил с нее тунику и разорвал так, что ее уже нельзя было носить. Я спросил, что случилось, но она только покачала головой и убежала в спальню для рабов. Я решил, что он закончил с ней рано и был в тот вечер грубее, чем обычно.

— Сколько времени прошло до того, как поднялся шум, когда пришли убийцы?

— О, много времени.

— Но когда ты услышал шум и пошел проверить, ты говорил мне, что подумал, будто эти звуки издавали Дион и Зотика…

Он пожал плечами.

— Я решил, что она могла незаметно проскользнуть мимо меня обратно в его комнату. Но это была не она. Когда мы выломали дверь в комнату Диона, Зотика находилась в спальне вместе с другими рабынями. В этом нет сомнений. Она разбудила рабынь своим плачем, когда пришла, и продолжала мешать им спать, даже когда они пригрозили, что побьют ее. Нет никаких сомнений в том, что она была с рабынями, когда Диона закололи.

— И все же я бы очень хотел поговорить с ней. Скажи мне, что именно вы увидели, когда ворвались в комнату?

Филон задумался.

— Кресло и столы перевернуты. Ставни на окнах распахнуты. Дион на своем ложе, мертвый.

— Как ты узнал, что он мертв?

— Да у него было такое лицо! — Филон побледнел при воспоминании. — Такой взгляд — глаза и рот широко раскрыты, и на лице выражение самого настоящего ужаса, словно он заглянул в пасть самому Церберу.

— Самого настоящего ужаса — ты слышал, чтобы он кричал?

— Ни разу.

— Но чтобы на лице его появилось такое выражение, он должен был понять, что на него нападают, он должен был чувствовать удары. Почему он даже не вскрикнул?

— Не знаю. Знаю лишь, что не слышал его криков.

— Ты видел раны?

— Совершенно отчетливо. Позже я помогал его раздевать, когда из некрополя пришли люди, чтобы забрать тело.

— Сколько раз его ударили кинжалом?

— Шесть или семь раз, мне кажется. Может, больше. Все в грудь, очень близко друг к другу.

— Как близко?

Он приставил одну ладонь к другой.

— Двумя руками можно было накрыть все раны.

— Но конечно, он должен был метаться. Испуганный человек, пробужденный от сна, охваченный ужасом. Ему наносят первую рану — он обязательно кричит. Он непременно метался, чтобы избежать следующего удара.

— Может быть, ему связали руки и заткнули рот.

— Сколько для этого нужно человек?

— В комнате был разгром. Может быть, там побывала целая шайка.

— Может быть. Я полагаю, там было много крови — и на ковре, и на стенах?

Филон наморщил лицо.

— Нет, пожалуй.

— Ну а его ночная туника — она должна была пропитаться кровью.

— Возле ран, да.

— А не…

— Филон! Я думал, ты проводил Гордиана до дверей, — в дальнем конце коридора появился Копоний. Руки его были скрещены на груди.

— Да, хозяин!

— Я кое-что забыл спросить у него, — сказал я. — Кое-какие детали…

— Прощай, Гордиан.

Я глубоко вздохнул.

— Прощай, Тит Копоний.

Белбон ждал меня за дверью дома, греясь в теплых солнечных лучах. Вместе мы молча пошли по улицам Палатина, вдыхая запахи готовящейся дневной трапезы, прислушиваясь к звукам, долетавшим с форума. Я шел, просто чтобы идти, без всякой определенной цели. Мне нужно было подумать.

Я начал узнавать о Дионе странные вещи, о которых раньше и не догадывался. Это меня встревожило. Я связывал воедино события его последних дней и часов. Кровавая сцена смерти казалась достаточно ясной; оставалось лишь выяснить, кто именно ворвался к нему в комнату той злополучной ночью. И все же я не мог избавиться от ощущения, что в этой картине что-то не так, совершенно не так.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Эта девушка для нас важна. Еще не знаю, каким образом, но твердо знаю, что важна.

— Какая девушка? — спросил Экон.

— Эта рабыня, Зотика. Та, которую Дион…

— Важна? — переспросил Экон. — Но почему? Если бы она находилась в комнате, когда туда ворвались убийцы, она была бы свидетелем, хотя я сомневаюсь, чтобы они отпустили ее живой. Если только, конечно, она не участвовала в их плане, хотя в этом случае им не было нужды выламывать ставни — она бы просто впустила их внутрь. Правда, они все равно выломали бы ставни и убили ее — чтобы не болтала… Но все это не сходится с тем, что нам известно, а именно, что девушки не было в комнате, когда Дион был убит.

— И все же…

Устав от хождения и от мыслей, я зашел домой перекусить и обнаружил, что у нас в гостях Экон с семьей. Пока дети и женщины занимались друг с другом в саду, в самом сердце дома, мы с Эконом сидели в маленьком атриуме перед передней, наслаждаясь узкой полоской теплого солнечного света. Я рассказал ему все, что мне удалось узнать этим утром из визитов к Лукцею и Копонию.

— Очень плохо, что в дело вмешался Цицерон, — сказал Экон. Он покачал головой: — Подумать только, что Цицерон берется защищать Марка Целия после всего, что было между ними!

— Слишком много поставлено на кон, — сказал я. — Обвинения серьезны — достаточно серьезны, чтобы заставить даже такого бесстыдного малого, как Целий, вернуться к старому учителю. Я уверен, что Цицерон заставил его пообещать впредь быть послушным мальчиком и в будущем не нарушать статус-кво. Цицерону, должно быть, выпала большая удача — вернуть заблудшую овцу в стадо.

— А после того, как Цицерон снимет Целия с крюка, тот отыщет шанс снова надуть своего старого наставника, — заметил Экон. Я рассмеялся.

— Именно. Полагаю, эти двое стоят друг друга.

— И все же очень плохо, что Цицерон взялся за его защиту. Даже если ты отыщешь наглядные улики против Целия…

— …Цицерон вполне может развеять их в дым, увлекая судей по своей независимой ни от чего тропе, ведущей к оправданию Целия. Да, я уже и сам думал об этом. Работая для Цицерона, мы убедились, каким совершенно беспринципным и неотразимо убедительным он может быть. Не так уж приятно оказаться на другой стороне.

Экон прикрыл глаза и оперся спиной о колонну, подставив лицо теплому солнцу.

— Но по-настоящему плохо то, что Лукцей отослал кухонных рабов на рудники в Пицене. Если жена Лукцея права, то эти двое находились в самом центре того дела. Если их подкупили, они должны знать, кто платил им, или, по крайней мере, в состоянии представить хоть какие-то улики. Они — то звено в цепи, которое необходимо тебе, чтобы перейти к следующему. И вот, пожалуйста, — они в Пицене, и, что бы ни было им известно, непохоже, чтобы Лукцей позволил им свидетельствовать на суде.

— Да, это досадно. Но, я полагаю, кто-нибудь мог бы добраться до Пицена и попытаться разыскать их. Даже если они не станут ничего подтверждать на суде, они могут указать на кого-нибудь, кто сможет это сделать.

Экон открыл один глаз и искоса посмотрел на меня.

— У меня нет никаких срочных дел, а из Рима выбраться порой бывает так приятно. Скажи только слово, папа.

Я улыбнулся и кивнул.

— Может быть. Видимо, это следующий логический шаг. И все же мне не дает покоя эта девушка…

— Девушка?

— Рабыня Зотика. Мне нужно переговорить с ней. Она может кое-что знать.

— Я уверен, она знает много, папа. Но хочешь ли ты действительно это услышать?

— Что ты имеешь в виду?

Экон посмотрел на меня проницательным взглядом, сузив глаза от яркого света.

— Скажи мне, папа, ты хочешь поговорить с этой Зотикой, чтобы узнать, что ей известно об убийстве, — а скорее всего, об убийстве она ничего сказать не сможет, — или ты хочешь увидеть ее, чтобы удовлетворить свое распаленное любопытство в отношении того, что делал с ней Дион?

— Экон!

— Если она скажет тебе, что Дион обращался с ней совсем не так жестоко, как тебя заставили думать, ты почувствуешь облегчение?

Я вздохнул.

— Да.

— А что, если случится обратное? Что, если Дион поступал с ней именно так, как ты думаешь, и даже еще хуже? Я знаю твои чувства к Диону, папа, знаю, как он умер; знаю и то, что он обращался к тебе за помощью. И еще я знаю, как ты относишься к людям, которые подобным образом обходятся с рабами.

— Копоний мог оклеветать Диона, — сказал я.

— Едва ли. Судя по твоим словам, Копоний упоминал об интимных пристрастиях Диона слишком неохотно и был скорее смущен, чем осуждал Диона, словно тот страдал от газов в кишечнике или слишком громко храпел. А этот раб, Филон? Он рассказал ту же историю.

— Рабы любят сплетничать не меньше хозяев, — я покачал головой. — Я бы не хотел, чтобы мои воспоминания о Дионе пострадали от слухов.

— Ага, а из уст самой девушки это будут не слухи?

— Значит, ты полагаешь, что я хочу разыскать ее лишь для того, чтобы успокоить самого себя насчет Диона?

— Разве не так, папа? — Его сочувствующий взгляд внезапно заставил меня почувствовать себя неуверенно.

— Отчасти да. Но это не единственная причина, — настаивал я. — Здесь есть что-то еще — что-то, чего я не могу пока ухватить.

— Еще одно прозрение, дарованное богиней Кибелой, которая направляет твои шаги?

— Я говорю серьезно. Я не могу расстаться с мыслью, что эта Зотика что-то знает или что-то сделала…

— Или что-то сделали с ней, — вполголоса произнес Экон.

— Экон, ты говорил, что я могу обратиться к тебе за помощью. Вот что я хочу от тебя: отыщи этого работорговца с улицы Косарей. Узнай, что сталось с Зотикой.

— Ты уверен, папа? Мне кажется, лучше потратить время на поиск кухонных рабов Лукцея. И если так, то мне пора выезжать. Дорога до Пицена займет день, еще день, чтобы вернуться обратно, плюс какое-то время там. Поскольку до суда осталось всего четыре дня…

— Нет, займись сперва девушкой. Можешь начать прямо сегодня. Все равно в Пицен сегодня ехать уже поздно.

Экон покачал головой, удивляясь моему упорству.

— Хорошо, папа. Я пойду и узнаю, можно ли отыскать для тебя эту Зотику. Если ее история достаточно ужасная, возможно, это убережет меня от поездки в Пицен.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну… — начал Экон, но тут его перебили.

— Если Дион был таким плохим человеком, почему ты все равно так хочешь найти человека, который его убил?

— Диана! — Я повернулся и увидел свою дочь, стоявшую на пороге дома.

— Можно мне посидеть с вами, папа? — Она подошла ко мне и взяла меня за руку. Ее длинные прямые черные волосы отливали голубизной в солнечном свете. — Мама и Менения говорят только о близнецах, а близнецы только и делают, что дергают меня за волосы и кричат прямо в уши. Маленькие чудовища! Я хочу побыть с тобой и Эконом.

— Диана, почему ты так сказала?

— Потому, что они самые настоящие чудовища: Титания — это гарпия, а Тит — циклоп!

— Нет, почему ты сказала это о Дионе? Никто не говорил, что он был плохим человеком.

Диана посмотрела на меня непонимающим взглядом.

— Я думаю, — сказал Экон, — что кое-кто подслушивал, причем достаточно долго.

— Не я!

— Это очень дурная привычка, Диана, особенно когда мы с твоим братом обсуждаем дела.

— Говорю тебе, я не подслушивала! — Она сделала шаг назад и скрестила руки на груди, одарив меня собственной версией взгляда Медузы Горгоны.

— Диана…

— Кроме того, папа, разве вы с Эконом сами не живете за счет подслушивания? Почему вы должны ругать меня за это, даже если бы я подслушивала, хотя я этого не делала?

— Это вопрос уважения к папе, — сказал Экон.

— Никто в этом доме, кажется, не уважает меня, — сказала Диана. — Когда бы ни приходили эти чудовища, я должна все терпеть, как каменная. — Она повернулась и оставила нас одних.

— Ну-ну, — сказал Экон. — Это и означает иметь в доме тринадцатилетнюю дочь?

— Подожди, придет и твое время, — вздохнул я.

— Может, ты и вправду уделяешь Диане мало внимания?

— Может быть. Она становится трудной.

— С Метоном было то же самое, помнишь?

— С Метоном это началось позже и было по-другому. Там я хоть что-то понимал, нравилось мне это или нет. Но Диану я просто не понимаю. То есть вообще. Она единственная из вас, кто действительно принадлежит мне по плоти и крови, но иногда я думаю, что Вифания сотворила ее без всякого моего участия.

— Она гораздо больше похожа на тебя, чем ты думаешь, папа.

— Да, уверен, ты прав. — Я пытался вспомнить, о чем мы с ним говорили, но вместо этого поймал себя на том, что размышляю над запахом жасмина, витавшего в теплом воздухе. Диана недавно начала пользоваться тем же ароматным маслом, каким Вифания душила волосы, и время от времени брать драгоценности и платки своей матери. Я закрыл глаза и еще раз вдохнул аромат. Он мог донестись от любой из них. Диана становилась так похожа на мать…

Меня отвлекло чье-то покашливание. Я открыл глаза, моргая от резкого солнечного света.

— Что там, Белбон?

— Посетитель, хозяин. Опять этот маленький галл. Он говорит, что ты должен срочно идти с ним.

— Идти с ним? — Я снова подставил лицо солнцу и закрыл глаза. Мои ноги гудели от сегодняшних хождений. От тепла меня тянуло в сон.

— Да, ты должен! — пропищал знакомый голос. Я открыл глаза и увидел Тригониона, который проскользнул в атриум за спиной Белбона. Его серебряные браслеты звенели и сверкали на солнце, а желто-красные одежды ослепляли взгляд. Экон поднял брови. Белбон раздраженно переступил с ноги на ногу.

— Ты нужен Клодии, — сказал Тригонион. — Немедленно! Речь идет о жизни и смерти!

— Жизни и смерти? — сказал я скептически.

— И о яде! — заявил Тригонион, выходя из себя. — Это чудовище планирует отравить ее!

— Кто?

— Целий! Клодию!

— Тригонион, о чем ты говоришь?

— Ты должен пойти немедленно. Носилки ждут у твоего дома.

Я устало поднялся на ноги.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой, папа? — спросил Экон.

— Нет. Лучше принимайся искать Зотику.

— Возьми с собой Белбона, папа.

— Не таскайся с этим громилой, — сказал Тригонион. — Ты будешь в носилках. При них есть охрана.

— Сказать Вифании, что вернешься к обеду? — спросил Экон, поднимая бровь.

— Искушай меня, как хочешь, Экон. Я не возьму тебя с собой, — сказал я. Он проводил меня смехом.

Носилки, стоявшие у входа, имели гораздо более внушительный вид, чем я мог ожидать даже от Клодии, посылающей за простым наемным служащим. Их корпус был драпирован тем же красно-белым шелком, что и палатка на берегу Тибра. Шесты из полированного дуба держала на весу команда обнаженных по пояс рабов-носильщиков с бычьими плечами, одетых в белые набедренные повязки и сандалии на толстой подошве. Все они были белокурыми — скифы, должно быть, или пленные галлы, присланные Цезарем. Я уже видел их прежде — среди мужчин в реке перед садом Клодии. Рядом стоял небольшой отряд телохранителей, возможно, набранных из банды Клодия. Мне не понравился их вид — значит, они выглядели так, как и положено телохранителям.

Тригонион щелкнул пальцами. Хорошо заученным движением носильщики опустили носилки. Один раб положил на землю деревянную подставку, чтобы мы могли войти внутрь.

Я жестом пригласил Тригониона пройти вперед, но он покачал головой.

— Меня еще ждут дела. Забирайся сам!

Я встал на подставку и раздвинул занавеси. Внутри меня встретила смесь экзотических запахов. Жасминовый был один из них, наряду с запахами ладана, сандалового дерева и еще одним, неуловимым, — запахом Клодии. Внутренние драпировки были сделаны из тяжелой, непроницаемой материи, отчего в носилках было почти темно после яркого солнца улицы. Я успел войти и стал устраиваться на подушках, чувствуя, как носилки поднялись в воздух, прежде чем понял, что я не один.

— Спасибо, что пришел. — Чья-то ладонь легла на мою руку. Я ощущал ее присутствие, вдыхал ее запах, чувствовал тепло ее тела.

— Клодия!

Она пошевелилась рядом со мной. Ее нога коснулась моей. Она мягко рассмеялась, и я уловил лицом ее дыхание, теплое и влажное, неуловимо пахнувшее гвоздикой.

— Ты не ожидал найти меня здесь, Гордиан?

— Я думал, носилки пусты. — Когда мои глаза привыкли к полутьме, я различил, что в носилках есть еще один человек. Напротив нас в передней части носилок на подушках полулежала служанка с темно-рыжими волосами, Хризида. Она улыбнулась мне и кивнула.

— Женщина рано приучается не заходить в носилки, не зная, кто находится внутри, — сказала Клодия. — Думаю, мужчинам тоже пригодилось бы это правило, хотя им угрожают совсем иные опасности.

Носилки двигались безупречно ровно. Я раздвинул ближайшие занавеси и увидел, что мы идем очень быстро. Сзади доносился топот телохранителей.

— Непохоже, чтобы мы направлялись к твоему дому, Клодия.

— Нет. То, что я хочу тебе сказать, лучше обсудить подальше от любопытных ушей. — Она заметила взгляд, который я бросил на служанку. — Не волнуйся насчет Хризиды. Никто не предан мне больше, чем она. — Клодия вытянула ногу и коснулась обнаженной ноги своей рабыни. Затем наклонилась вперед, и Хризида сделала то же самое. Когда их лица почти соприкоснулись, Клодия поцеловала девушку в лоб и мягко похлопала по щеке.

Клодия откинулась назад. Я снова почувствовал рядом с собой ее тепло.

— Тут слишком темно, — тихо проговорила она. — Хризида, милая, откинь внутренние занавеси.

Рабыня проворно двигалась по внутреннему пространству, отодвигая тяжелые занавеси и привязывая их к крюкам по углам носилок. Мы были по-прежнему скрыты от посторонних глаз пропускающими свет красно-белыми драпировками, колыхавшимися от ветра. Уличный шум поднимался и опадал, пока мы быстро проходили мимо. Время от времени вожатый носильщиков свистел, подавая сигнал повернуть, или остановиться, или сменить шаг, но носилки ни разу не качнулись и не наклонились. Летаргическая нега расползлась по моим членам, усиленная чувством того, что я без всяких усилий двигался над землей в маленьком, замкнутом мирке, избавленном от уличного шума и толкотни.

Внезапная, неожиданная близость Клодии опьяняла. Она была так близко от меня, что я мог видеть ее лишь боковым зрением и лишь отдельные части ее тела; словно предмет, поднесенный слишком близко к глазам, она овладела всеми моими чувствами, одновременно уклоняясь от них. Освещенная солнечными лучами, просачивавшимися сквозь шелковые занавеси, кожа ее рук и лица казалась гладкой, как воск, но излучающей внутреннее тепло. Ее стола была такой же прозрачной, как и вчера, но другого оттенка — кремово-белого, в точности соответствовавшего цвету ее плоти. Когда мы миновали сменявшие друг друга участки света и тени, иллюзия того, что она обнажена, была почти полная, пока она не начинала шевелиться, отчего ее наряд оживал. Казалось, мерцающая ткань, отзываясь на прикосновение, стремилась ласкать самые потаенные части ее тела.

Рабы держали носилки так, чтобы они оставались на одном уровне, даже когда шесты наклонялись вперед, но я уловил, что мы начали крутой спуск по западному склону Палатина в направлении Форума Боариума. Шум снаружи сделался громче, когда мы стали пробираться через большой скотный рынок. Узкие, запруженные людьми улочки вынуждали носильщиков то и дело останавливаться, а запах жареного мяса и скота смешался с ароматом духов Клодии. Чары, царившие внутри носилок, начали спадать. Я чувствовал себя так, словно пробудился от сна.

— Куда мы направляемся? — спросил я.

— К месту, где нам никто не помешает поговорить.

— В твой сад на Тибре?

— Увидишь. Расскажи, что ты узнал сегодня.

Пока мы пробирались через скотный рынок, а затем, миновав ворота в старой городской стене, через Форум Голиториум, овощной рынок, я рассказал ей, что мне удалось узнать в домах Лукцея и Копония. Этот отчет был более деловым и осторожным, чем тот, что я дал Экону; в конце концов, она не платила мне за то, чтобы я подсматривал за любовными утехами Диона.

— Теперь видишь, почему очень трудно будет возвести против Целия обвинение в убийстве Диона, — сказала она. — Участие Асиция в этом преступлении доказать не удалось, и, возможно, не удастся доказать участие Целия, хотя всем известно, что эти двое убили его на пару. Попытка к отравлению даст нам ключ. Но ты прав, Лукцей никогда не позволит своим рабам выступать на суде. Он скорее предаст их немедленной смерти, чем потеряет лицо на публичном разбирательстве. Что за лицемер! Настоящий хозяин не оставит без отмщения преступление, совершенное против его гостя, а этот делает вид, будто ничего не произошло. — Она пошевелилась рядом со мной, и мне показалось, что ее тело сделалось еще горячее. — Интересно, нельзя ли как-нибудь перехитрить Лукцея и перекупить этих рабов для меня?

— Не исключено, — сказал я, — хоть это и не просто.

— Тогда я могла бы вынудить их признаться. Суд потребует, разумеется, чтобы их показания были исторгнуты под пыткой, так что их придется выпустить из рук…

— Ты позвала меня, чтобы обсуждать стратегические вопросы? Тригонион сказал, вот-вот должно произойти что-то ужасное. Что-то насчет яда… — Я на секунду раздвинул ближайшие занавеси, чтобы бросить взгляд на рынок. Торговцы продавали ощипанных цыплят и пучки ранней спаржи.

Клодия приложила палец к губам.

— Мы уже почти прибыли.

Несколько минут спустя носилки остановились. Я решил, что мы попали в очередной затор, но почувствовал, как носилки опускаются, и тут же Хризида вскочила, чтобы откинуть внешние драпировки. Она достала откуда-то накидку с капюшоном, которой обвернула Клодию, прежде чем ее хозяйка вышла наружу. Я остался на месте, не уверенный, должен ли я следовать за ней. Похоже, мы находились у юго-западного подножия Капитолийского холма, неподалеку от овощных рядов, почти в самом центре города. Какого рода уединение можно найти в таком месте?

Хризида уселась на свое место среди подушек. Она улыбнулась и вскинула бровь.

— Ну же, чего ты ждешь? Не бойся. Ты будешь не первым мужчиной, который пройдет с ней в эти ворота.

Я вышел из носилок. Укрытая накидкой Клодия ждала снаружи и при моем появлении повернулась и быстро пошла по направлению к высокой кирпичной стене, которая, видимо, огораживала участок земли, прижатый к скалистому основанию Капитолия. В стене была деревянная дверь, которую она отперла собственным ключом. Заскрипели петли, когда дверь отворилась. Я шагнул за ней внутрь, и она заперла замок за моей спиной.

Повсюду вокруг нас стояли саркофаги из почерневшего от непогоды мрамора, украшенные дощечками и надписями, отделанными резьбой табличками и статуями. Кипарисовые и тисовые деревья высились позади этого мраморного изобилия. Кирпичная стена отделяла нас от переполненного народом города. Прямо перед нами возвышалось голое основание Капитолийского холма, а над ним — голубое небо.

— Во всем городе нет более уединенного места, — сказала Клодия.

— Где мы находимся?

— Это древний участок захоронения Клавдиев. Он был дарован нам еще во времена Ромула, когда наши предки прибыли в Рим из сабинских земель. Мы были записаны в число патрициев и получили в дар эту землю, непосредственно сразу за старыми городскими границами, чтобы она стала кладбищем нашего рода. Прошедшие века наполнили ее саркофагами и усыпальницами. Когда мы с Клодием были детьми, мы, бывало, играли здесь, воображая, будто вокруг нас маленький город. Мы прятались друг от друга в саркофагах и ходили по дорожкам, изображая торжественные процессии. Саркофаги были большими дворцами, храмами и крепостями, а дорожки — широкими проспектами и тайными тропинками. Я всегда пугала его, притворяясь, что собираюсь вызвать лемуров наших предков. — Клодия засмеялась. — Пять лет — огромная разница между детьми. — Она сняла с себя накидку и беззаботно бросила ее на каменную скамью.

Склонявшееся к западу солнце, отраженное от каменной поверхности Капитолия, окружало все вокруг неярким оранжевым свечением, включая Клодию и ее мерцающую столу. Стараясь не глядеть в ее сторону, я стал изучать стену ближайшей ко мне могилы, на табличке которой сохранилась резьба, изображавшая изъеденные непогодой лица мужа и жены, давным-давно умерших.

— Потом, когда я подросла, мне хотелось побыть одной и я приходила сюда, — сказала Клодия. Она прошлась среди монументов, проводя руками по растрескавшемуся камню. — Это были тяжелые годы, когда отец постоянно отсутствовал — то ли высланный своими врагами в изгнание, то ли сражаясь в легионах Суллы. Я не ладила со своей мачехой. Теперь, когда я вспоминаю ее, то понимаю, что она изводилась от беспокойства за нас, но тогда я едва могла находиться с ней под одной крышей, поэтому и убегала. У тебя есть дети, Гордиан?

— Два сына и дочь.

— А у меня одна дочь. Квинт всегда хотел иметь сыновей, — в голосе ее послышалась горечь. — Сколько лет твоей дочери?

— Тринадцать. В августе ей исполнится четырнадцать.

— Моей Метелле как раз столько же! Начинается самый трудный возраст, когда большинство родителей с радостью сбывают дочь на руки мужу, чтобы не заниматься ею самим.

— У нас нет пока никаких планов для Дианы.

— Ей повезло, что она может оставаться дома и что отец находится рядом с ней. Девочкам это необходимо, знаешь. Все вокруг только и говорят, что о мальчиках и об их отцах. Всех волнуют только дети мужского пола. Но девочке не меньше нужен отец, который любил бы и учил ее. Оберегал бы ее. — Она надолго задумалась, позабыв обо всем, затем внезапно словно проснулась, заметив окружающее. Улыбнувшись, она сказала: — И конечно, когда я еще подросла, то стала приводить сюда мальчиков. Моя мачеха позволяла моим братьям делать, что они хотят, но с девочками и со мной была строга, точнее, пыталась быть строгой, хотя это не приносило ей ничего, кроме огорчений. О, в этом месте происходило множество тайных свиданий, под этими деревьями, вон на той скамье. Разумеется, все это кончилось, когда отец посватал меня за моего кузена Квинта, — мрачно сказала она.

— А теперь, став вдовой, ты по-прежнему водишь сюда ухажеров?

Клодия рассмеялась.

— Что за вздорная идея! Почему ты спросил?

— Хризида сказала мне кое-что, когда я выходил из носилок.

— Противная Хризида. Она дразнила тебя, я уверена. Впрочем, воображаю, какие про меня ходят слухи — «Клодия встречается со своими любовниками в полночь на кладбище Клавдиев! Она затаскивает молодых юношей в саркофаги и лишает их невинности, пока ее предки переворачиваются от стыда в своих могилах!» Но теперь я придаю большое значение таким вещам, как удобное ложе и мягкие подушки. А ты? — Она стояла боком ко мне, но при этом вопросе повернулась лицом, глядя мне в глаза. Отраженный свет, казалось, обратил ее столу в тонкий туман, висевший вокруг ее обнаженной плоти и готовый исчезнуть при малейшем дуновении воздуха.

Я отвернулся и оказался нос к носу с величественным барельефом, изображавшим конскую голову — древний символ смерти. Смерть как удаление, смерть как нечто более сильное, чем человек.

— Мы хотели обсудить что-то насчет яда.

Она опустилась на скамью, подложив под себя накидку вместо подушки.

— Марк Целий задумал отравить меня до начала суда. — Она сделала паузу, чтобы ее слова прозвучали весомо, а затем продолжила: — Он знает, что у меня есть доказательства. Он знает, что я собираюсь свидетельствовать против него. Он хочет, чтобы я умерла и, если бы все пошло по его плану, завтра же, еще до захода солнца я присоединилась бы к теням моих предков. К счастью рабы, которых Целий пытался подкупить, остались верны мне и рассказали о его плане.

— Каком плане?

— Сегодня утром Целий приобрел яд, который планирует использовать против меня. Он купил специального раба, чтобы испытать его. Несчастный умер в страшной агонии на глазах у Целия. На это понадобилось всего несколько минут. Целий хотел, чтобы его яд действовал мгновенно, и ему пришлось убедиться, что это так.

— Откуда ты все это знаешь?

— Потому что у меня есть свои шпионы в доме у Целия, разумеется. Так же как он думает, что имеет своих шпионов в доме у меня. — Она поднялась и начала ходить. — План его таков: один из его друзей завтра после полудня должен встретиться с моими рабами в Сенийских банях и передать им яд, после чего те должны принести его домой, где Хризида подложит его мне в пищу. Его агент встречался с моими рабами, в том числе и с Хризидой, вчера. Рабы сделали вид, что согласились, но вместо этого пришли ко мне и все рассказали.

— Что заставило Целия думать, что он сможет подкупить твоих рабов?

— Марк Целий был когда-то желанным гостем в моем доме. Он хорошо знал многих моих рабов, включая Хризиду, — достаточно хорошо, я хочу сказать, чтобы думать, будто сможет подкупить их обещаниями серебра и свободы, если они помогут ему отравить их хозяйку. Он недооценил их преданность мне.

Я уставился на нее, пытаясь решить, можно ли ей верить, и обнаружил, что вместо этого изучаю очертания ее тела. Я потряс головой.

— Так значит, его план раскрыт. Ты подавила его в зародыше. Тогда зачем вся эта таинственность. Зачем вообще говорить мне об этом?

— Потому что Марк Целий еще не знает, что план его провалился. Он полагает, что мои рабы согласны действовать по его указаниям. Он все еще собирается осуществить свои замыслы. Завтра после полудня его агент придет в Сенийские бани и принесет с собой маленькую коробочку с ядом. Мои рабы будут находиться там, чтобы забрать ее, — вместе со свидетелями. Мы захватим яд, откроем агента, представим улики суду и добавим к обвинениям против Марка Целия еще одно — попытку убийства.

— И ты хочешь, чтобы я был там? — спросил я.

Она приблизилась ко мне.

— Да, чтобы помочь перехватить яд. Чтобы засвидетельствовать все, что там будет происходить.

— Ты уверена, что можешь доверять своим рабам, Клодия?

— Конечно.

— Возможно, они не все тебе рассказали.

— В конце концов, всем нам приходится доверять рабам, разве не так?

— Тогда почему ты привела меня сюда, прочь от своего дома, от своих носильщиков и телохранителей, где нас не слышит даже Хризида?

Она опустила взгляд.

— Ты видишь меня насквозь. Да, я не могу быть уверена. Никто в этом мире ни в чем не может быть уверен. Да, я немного боюсь — даже собственных рабов. Но по каким-то причинам я верю тебе, Гордиан. Думаю, тебе приходилось слышать такие слова и раньше.

Наклоненная голова и опущенные глаза позволили мне заметить особенный разлет ее бровей, словно крылья птицы в полете. Затем она подняла лицо, и я мог видеть лишь ее глубокие светящиеся зеленые глаза.

— Клодия, ты просила меня отыскать улики того, что Марк Целий пытался убить Диона. Почему ты этого хочешь — чтобы восторжествовала справедливость, или по каким-то политическим причинам, или просто ради того, чтобы нанести удар Целию, — я не знаю, да меня это и не касается. Я согласился участвовать в этом по одной причине: я хочу сделать все от меня зависящее, чтобы успокоить тень Диона. Эта ваша вражда с Целием — разбитая любовная связь, мучительная ненависть или что там еще — не имеет ко мне никакого отношения.

Она шагнула еще ближе ко мне и посмотрела прямо в глаза. Я ощутил жар ее тела, как ощущал его в носилках. Глаза ее казались невероятно огромными.

— Любовь и ненависть тут не при чем. Разве ты не видишь, Гордиан, что это все связано с убийством Диона? Только поэтому Целий хочет убить меня, а вовсе не потому, что когда-то я его любила, но не люблю больше, — ведь я пытаюсь доказать, что он сделал Диону. Вот почему я хочу, чтобы ты пошел завтра в Сенийские бани и помог сорвать этот план против меня, чтобы показать его всему Риму. Все это часть дела против Целия, которое единственно может поставить перед правосудием убийцу Диона.

Я отступил на шаг назад.

— Сенийские бани, — сказал я задумчиво. — Пожалуй, я мог бы принять горячую ванну. В котором часу?

Едва заметная улыбка скользнула по ее губам.

— Завтра после полудня я пришлю за тобой носилки. С ними прибудет Хризида, которая сообщит остальные подробности. — Она подняла накидку и протянула ее мне, а затем повернулась спиной, чтобы я обвернул ее вокруг ее плеч. Она откинулась назад, слегка прижавшись ко мне своим телом. — Ах да, а сегодня же я пришлю серебро, которое тебе понадобится.

— Какое серебро?

— Чтобы выкупить этих кухонных рабов Лукцея, разумеется, которые принимали участие в плане отравления Диона. То есть если тебе удастся их найти. Тебе нужно иметь серебро под руками, чтобы приобрести их под носом у надсмотрщиков Лукцея на той шахте на севере или подкупить их, чтобы они позволили тебе забрать их с собой. Сколько для этого потребуется серебра, как ты считаешь? Скажи мне, прежде чем мы расстанемся, и я пришлю его тебе сегодня вечером.

— Я отошлю тебе расписку с тем же человеком, — сказал я.

Она обвернула край накидки вокруг шеи и улыбнулась.

— Это ни к чему. Я уверена, что ты вернешь неизрасходованное серебро после того, как суд закончится. Видишь, Гордиан, я действительно доверяю тебе.

* * *

— Ты не возражаешь, если мы сделаем небольшой крюк? — спросила Клодия, когда мы снова оказались внутри носилок на плечах носильщиков.

— Если я успею вернуться домой к обеду, — сказал я, думая о Вифании.

— Это займет всего несколько минут. Я очень хочу подняться на вершину Капитолия, чтобы посмотреть, какой оттуда вид. Воздух сегодня такой прозрачный. — Она кивнула Хризиде, которая просунула голову между занавесей и дала указания вожаку носильщиков.

Мы снова миновали овощной и скотный рынки, пересекли долину между Палатинским и Капитолийским холмами и вступили на Форум. День угасал, но взгляды, которые я бросал между занавесями, убеждали меня, что площади Форума по-прежнему заполнены мужчинами в тогах. Я оценил непроницаемые драпировки закрытых носилок — как еще мог человек пересечь самое людное место в Риме бок о бок со скандальной женщиной, чтобы никто его не увидел?

Однако появление Клодии не осталось незамеченным. Вскоре мы столкнулись с людьми из банды Милона, которые, видимо, узнали характерные красно-белые полосы драпировок.

— Подать сюда эту шлюху! — закричал один из них.

— Эй, ты внутри вместе с ней, Клодий?

— Наделал в свою постель и прибежал к старшей сестре?

— Она поцелует его и сделает его еще лучше!

— Или больше!

Носилки внезапно остановились, словно налетели на препятствие. Снаружи до нас донеслись еще более непристойные выкрики, затем звуки потасовки. Момент был необычный, сходный с ночным кошмаром; мы были спрятаны в носилках, но также отрезаны от всего мира, поэтому оскорбительные крики, казалось, принадлежали бестелесным голосам, а шум драки, который все усиливался, не позволял судить о том, что происходило вокруг. Я услышал характерный скрип стали, выходящей из ножен, затем криков стало больше. Тело Клодии рядом со мной, казалось, излучало жар. Я посмотрел на ее лицо, на котором ничего не отражалось. Мне почудилось, что кончики ушей ее покраснели, но это мог быть просто оптический обман, вызванный игрой света в носилках.

Носилки начали двигаться дальше, затем внезапно остановились.

— Перевернуть их! — закричал кто-то.

— Поджечь эту суку!

Глядя прямо перед собой, Клодия нащупала мою руку и крепко сжала ее. Я стиснул зубы и сделал глубокий вдох. Снаружи доносились звуки лязгающего металла, стоны и ругань.

Наконец носилки начали двигаться снова, быстро набирая скорость, оставив хор оскорблений позади. Клодия продолжала смотреть вперед немигающим взглядом. Постепенно она ослабила хватку и освободила мою руку, издав едва слышимый вздох, затем вздрогнула, когда чей-то грубый голос снаружи окликнул ее по имени.

— Это начальник телохранителей, — сказала она, вновь обретая прежнее выражение лица. Она отодвинула занавеси. Рыжеволосый гладиатор с крючковатым носом бежал рядом с носилками.

— Прости за то, что произошло, — сказал он. — Беспокоиться не о чем. Им крепко досталось. Люди Милона не скоро решатся на подобную дерзость!

Клодия кивнула. Гладиатор улыбнулся, демонстрируя гнилые зубы, и Клодия опустила занавеску.

Мы резко повернули налево и снова направо, двигаясь по длинному, крутому подъему, который вел на вершину Капитолия.

Мы миновали главные памятники, Аугуракулум и Великий храм Юпитера, и направлялись мимо Тарпейской скалы к менее застроенной южной стороне холма. Носилки остановились. Клодия надела свою накидку, и мы вышли наружу. Место было пустынным и тихим, только ветер свистел в ушах.

Небо у нас над головой подернулось оранжевыми и пурпурными облаками, демонстрируя красивый закат. Тибр горел золотом, и весь горизонт на западе был в огне.

— Видишь, — сказала Клодия, кутаясь в накидку, — я знала, что это будет великолепно!

Я стоял рядом с ней, глядя на закат. Она указала куда-то прямо под нами.

— Если посмотришь прямо вниз, над краем того холма, то увидишь край кирпичной стены, окружающей место захоронения рода Клавдиев, где мы с тобой были. Видишь, вон там? А сразу за ним находится храм Беллоны, построенный на том же участке земли одним из моих предков, Аппием Клавдием, который победоносно сражался с этрусками двести лет назад. Вместо того чтобы устраивать триумфальное шествие, он выстроил храм на собственные средства, посвятил его Беллоне, богине войны, и подарил гражданам Рима в качестве памятника себе. Знаешь, Сулла особенно любил Беллону. Он говорил, что она помогает ему одерживать победы. Я помню, как он однажды сказал моему отцу: «Поблагодари от меня своего предка в следующий раз, как будешь разговаривать с ним, за то, что он выстроил для Беллоны такое прекрасное жилище в Риме».

Она улыбнулась и, повернувшись к закату спиной, медленно пошла к противоположному краю холма. Напротив нас Палатин широко раскинул море своих крыш. Немного к югу открывался широкий вид. В долине между Палатинским и Авентинским холмами лежало широкое пространство Большого цирка с его длинными дорожками для скачек. Клодия показала куда-то вдаль.

— Вон там начинается Аппиева дорога, которая идет к югу, до самой Кампании и еще дальше. А там, пересекая Аппиеву дорогу и опираясь на стену для поддержки, проходит Аппиев акведук, который вот уже скоро как триста лет доставляет в город воду. Все это оставлено Риму моим родом. А эти люди на Форуме смеют оскорблять меня такими именами!

Она ненадолго замолчала, глядя на открывающийся вид, моргая, словно в глаза ей попал песок, затем оглянулась через плечо. На расстоянии брошенного камня находился самый южный из храмов, венчающих вершину Капитолия.

— Мне нужно войти туда на одну минуту, — сказала Клодия. Она широкими шагами направилась к ступеням храма, оставив меня одного гадать, то ли я стал свидетелем желания благочестивой патрицианки воскурить благовония в честь своего предка, то ли просто женщине потребовалось скрыть внезапно подступившие слезы.

Носильщики отдыхали. Телохранители метали кости. Хризида оставалась за драпировками носилок. Я бродил по вымощенной площадке перед храмом, разглядывая каменные плиты под ногами. Внезапно я понял, что за храм передо мной — храм богини Фидес, и вспомнил о надписи, появившейся не так давно на мраморном парапете этого здания.

Мне не составило труда отыскать ее. В угасающем солнечном свете я прочитал высеченные буквы, испытывая чувство какого-то непонятного отстранения:

ПТОЛЕМЕЙ ТЕОС ФИЛОПАТОР

ФИЛАДЕЛЬФ НЕОС ДИОНИС

ДРУГ И СОЮЗНИК РИМСКОГО НАРОДА

Теперь, когда все было сделано и сказано, царь Птолемей оказался причиной, стоявшей за всем: путешествием Диона в Рим и его печальной кончиной, египетскими махинациями Помпея, Клодия и прочих римских сенаторов, приближавшимся процессом над Марком Целием. Но, как указывал сам покойный философ, единый ствол дерева, ясно видимый у основания, тем больше теряется из виду, чем дальше следишь за его ветвями.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, — Клодия закончила свои дела в храме и неслышно спускается по ступеням ко мне. Я почувствовал ее запах.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Я вышел из носилок Клодии перед дверьми своего дома, когда последние лучи дневного света соскользнули с крыш и унеслись в эфир. Носилки с красными и белыми полосами удалились. Тяжелая поступь телохранителей Клодии оставила за собой облако пыли, отчего пустая, охваченная сумерками улица сделалась еще мрачнее. Я постучал в дверь, но Белбон не спешил открывать.

Какое-то предчувствие — когда, как говорят, Фортуна касается плеча, — заставило меня обернуться.

Через улицу напротив я заметил человеческую фигуру. Человек был одет в тогу и, судя по его позе, стоял, наблюдая за мной. Я повернулся и снова постучал в дверь. Я попробовал засов в надежде, что он случайно окажется открытым. Тщетно. Я снова оглянулся.

Человек подошел ближе и стоял теперь посреди улицы. В полутьме и в пыли я не мог разобрать ничего, кроме силуэта.

Куда же подевался Белбон, как раз тогда, когда он мне нужен? «Не таскайся с этим громилой, — сказал Тригонион, когда я выходил из дома. — Ты будешь в носилках. При них есть охрана». И вот я оказался на пороге собственного дома один, без телохранителя, без оружия. Я снова постучал в дверь и повернулся лицом к неизвестному. Если мне предстоит быть заколотым, я предпочту смотреть ему в лицо, а не подставлять спину. Конечно, этот человек — всего лишь случайный прохожий, говорил я себе, в то время как в голове лихорадочно перебирал всех, кому было бы выгодно положить конец моему расследованию убийства Диона, — царя Птолемея, Помпея, Марка Целия, врага Клодия Милона, чьи люди грозили сегодня Клодии на форуме — люди, печально известные тем, что не останавливаются ни перед какими средствами, чтобы избавиться от своих противников.

Человек подошел еще ближе, ступая осторожно. То, как он шел, напугало меня. Если он был со мной знаком, почему бы ему просто не подойти или не окликнуть меня по имени? Если это был случайный прохожий, который шел по своим делам, зачем он приближается так нерешительно?

Внезапно я вспомнил, как кто-то крался за нами по Крутой аллее прошлой ночью, а затем внезапно развернулся и бегом исчез в темноте.

— Гражданин, — сказал я, обретая голос, — я тебя знаю?

Порыв ветра смел и рассеял висевшую в воздухе пыль. Где-то высоко над землей одинокое облако перехватило последний луч догоравшего дневного света и бросило слабый отсвет на темную улицу, где я на мгновение успел разглядеть лицо незнакомца. Определенно, это не убийца, подумал я. С таким лицом, как у него…

Мое сердце, однако, продолжало грохотать.

Дверь загремела. Я услышал, как изнутри поднимают засов. Дверь открылась, и я быстро отступил назад, столкнувшись с чем-то, что оказалось Белбоном, улыбавшимся мне сонной улыбкой.

— Прости, что заставил ждать так долго, хозяин. Хозяйка позвала меня, чтобы я помог…

— Ладно, Белбон. Скажи, ты знаешь этого человека?

— Какого человека, хозяин?

Фигура исчезла так же быстро и бесследно, как пыль, развеянная порывом ветра. Я посмотрел вверх и вниз по улице.

— Кто это был, хозяин?

— Не знаю, Белбон. Может быть, никто.

— Никто?

— Какой-нибудь незнакомец, я хочу сказать. Человек, которому случилось пройти мимо. Ничего особенного.

Но хотя я и говорил так, позже, ночью не мог отделаться от всплывавшего в моей памяти лица этого молодого человека — темного, исхудавшего, с чахлой бородой и пронзительными глазами. Это было лицо, отмеченное признаками какой-то ужасной катастрофы, со взглядом, какой бывает у людей из захваченного врагом города, когда сам человек цепенеет от отчаяния и лишь глаза его полны безнадежной тоски, слишком тяжелой, чтобы ее можно было вынести. Воспоминание об этом лице заставило меня задрожать. Я не хотел бы встретить человека с таким лицом еще раз.

* * *

Я успел как раз к обеду. Вифания отреагировала на мои похвалы ее рагу из ягненка с чечевицей едва заметным кивком и добавила, что почти весь ужин был приготовлен руками Дианы.

Позже прибыл курьер от Клодии с обещанным серебром. Должно быть, она отсчитывала монеты сама. Над ними летал смутный запах ее духов.

Когда мы готовились ко сну, Вифания спросила, как продвигается мое расследование. Подозревая, что Диана сообщила ей все, что сумела подслушать из нашей беседы с Эконом, я дал ей самый поверхностный ответ, которым можно было отделаться, не говоря неправды.

— А что от тебя нужно было сегодня этой женщине? — спросила она, снимая пояс со своей столы.

— Она хотела услышать, что я могу уже ей сообщить, — я не стал упоминать ни о новом подозреваемом отравлении, ни о плане Клодии послать меня в Сенийские бани.

— Знаешь, эта женщина направила тебя по ложному следу.

— Ложному следу?

— Ну да, по следу Марка Целия.

— Но послушай, Вифания, ведь «всем известно», что Целий замешан в этом деле.

Вифания уронила столу на пол и перешагнула через нее, на минуту оставшись обнаженной.

— Хочешь поддразнить меня тем, что я поверю чему угодно, раз об этом ходят слухи? Почему? Потому, что я женщина? Это ты идешь на поводу у слухов. — Она достала сорочку и накинула на себя. Я попытался представить ее в одеянии, сотканном из прозрачного шелка с острова Кос. Вифания заметила мой взгляд и немного смягчилась. — У тебя нет никаких причин подозревать Целия, кроме слов этой женщины. Будет ужасно, если молодой человек окажется наказан за преступление, которого он не совершал.

— А если совершал?

Она покачала головой и принялась извлекать разнообразные булавки и заколки, удерживавшие ее прическу. Усевшись перед зеркалом за маленьким столом с ящиками для косметики и мазей, она стала расчесывать волосы. Она немного удивилась, но не стала протестовать, когда я забрал у нее щетку, чтобы расчесать самому. Она также не стала протестовать, когда я нагнулся и прижался губами к ее шее.

В ту ночь мы занимались любовью с жаром, который прогнал холод спальни. Я изо всех сил старался не думать о Клодии. Мне бы удалось это, если бы не ее запах. Он пропитал мою одежду и мою кожу. Он въелся в мои пальцы, касавшиеся серебра, и через них перешел на Вифанию. Запах был слабый, неуловимый, коварный. Только я забывал о нем, зарывшись лицом в путаницу волос Вифании, как он снова был тут как тут, закрадываясь в мои мысли и порождая видения, над которыми я был не властен.

* * *

На следующее утро зашел Экон с новостями о Зотике. Накануне, пока я путешествовал по городу в носилках Клодии, он совершил прогулку на улицу Косарей и обнаружил там нужного работорговца.

— Зотики больше нет в Риме, — сказал он. — Работорговец заявляет, что пытался продать ее в дом какого-нибудь богача, рассудив, что получит высшую цену в месте, подобном тому, откуда она ему досталась. Но, видимо, отметины на ее теле более заметны, чем говорил Копоний. Никто не пожелал взять эту девушку в служанки или горничные. Наконец он продал ее другому работорговцу, который специализируется на поставке рабов для удовольствия.

— Значит, она закончила в борделе?

— Возможно, но не в Риме. Второй торговец запинался, бормотал и протягивал руку за монетами, и наконец вспомнил, что отослал ее с партией рабов для какого-то заведения в Путеолах.

— Я возмещу тебе деньги, которые ты потратил на взятку, Экон. Кстати, как ты полагаешь, сколько понадобится денег, чтобы выкупить эту рабыню? — Я извлек на свет мешочек с серебром, присланным мне Клодией.

— Очевидно, меньше, чем здесь, — сказал Экон. — Откуда ты это взял?

Я объяснил ему.

— Клодия — проницательная женщина, — сказал он. — Я все больше и больше хочу познакомиться с ней. Вот только мой отец все время оказывается у меня на пути.

— Клодия запросто может съесть нас обоих на завтрак, высосать костный мозг, а из бабок сделать игральные кости, и все это — не моргнув глазом.

— Должно быть, незабываемое переживание.

— Советую тебе не забывать про Менению, а также про дело.

— Тогда я скажу еще раз: Клодия — проницательная женщина. Это замечательная идея — перекупить рабов под носом у Лукцея. Разумеется, тот, кто попытается сделать это, может расстаться с жизнью.

— Тебе незачем об этом беспокоиться.

— Я шучу, папа. Разумеется, я поеду в Пицен и посмотрю, можно ли разыскать там этих рабов и разузнать, что им известно. И если все это окажется в моих силах, я привезу их обратно с собой для суда.

— Нет, не надо.

— Папа, неужели ты хочешь сделать это сам?

— Нет.

— Тогда предоставь это мне. Я не люблю мозолей от седла, но у Менении есть на этот счет особое средство, которое я заранее предвкушаю.

— Нет, Экон, ты не поедешь в Пицен. Но ты вполне можешь заработать свои мозоли, проехавшись до Путеол и обратно.

— До Путеол? Папа, неужели ты хочешь, чтобы я охотился за этой Зотикой, вместо того чтобы отыскать кухонных рабов, которые могут дать ключ ко всему делу? Я же не могу делать два дела одновременно. Пицен находится на севере, Путеолы — на юге, а суд начинается через три дня. У меня едва хватит времени съездить в какое-нибудь одно место. Либо — то, либо — другое.

— Да. Значит, Зотика.

— Папа!

— Экон, делай, что я говорю.

— Папа, эмоции затуманили твой разум.

— Эмоции тут ни при чем.

Он покачал головой.

— Папа, я знаю, что происходит у тебя в голове. Ты полагаешь, что у тебя есть особые причины выкупить эту девушку. Очень хорошо, но на это у тебя будет масса времени после суда. А сейчас нам нужна эта парочка рабов из Пицена. Согласен, это достаточно сомнительное предприятие, учитывая все препятствия, которые могут возникнуть, но в нем есть смысл. По крайней мере, я не бесцельно потрачу время.

— Значит, ты считаешь, что напрасно потратишь время, если поедешь в Путеолы, отыщешь Зотику и узнаешь, что ей известно?

— Да, это настоящая трата времени, учитывая, как мало мы знаем. Что эта Зотика может знать о смерти Диона?

— Найди ее для меня, Экон. — Я положил мешочек с серебром в его руку. — Я докажу тебе, что эмоции не имеют к этому делу никакого отношения. Если эта девушка ничего не знает, если она ничего не сможет рассказать нам о том, кто убил Диона, то не утруждай себя ее покупкой. Оставь ее там, где она есть. Но если ей найдется что нам рассказать, купи ее и привези ко мне.

Экон прикусил губу и перебросил мешочек с руки на руку.

— Это нечестно, папа. Ты же знаешь, что я куплю ее в любом случае, чтобы ты остался доволен.

— Как сочтешь нужным, Экон. Я лишь советую тебе поторопиться. Дни все еще коротки, и ты пропустишь лучшее время для поездки.

* * *

Во второй половине дня за мной прибыли носилки, как и обещала Клодия.

На этот раз меня ожидал менее эффектный выезд, чем вчерашние пышные носилки с красно-белым верхом. Эти носилки были укрыты скромным шерстяным полотном и едва вмещали двух человек, которым пришлось бы сидеть нос к носу. Белбон присоединился к горстке телохранителей, пока я забирался внутрь и усаживался напротив Хризиды, которая глядела на меня с загадочной улыбкой на губах, бесцельно накручивая на палец темно-рыжие пряди своих волос. Я вдруг подумал, что она, видимо, не так молода и наивна, как старается выглядеть. Носилки поднялись и двинулись вперед.

— Итак, — сказал я, — что именно Клодия хочет, чтобы я сделал сегодня в банях?

Хризида прекратила играть с волосами и пробежала пальцами по губам, словно стирая улыбку, придав лицу еще более загадочное выражение. Жест напомнил мне ее хозяйку.

— Все очень просто. Почти ничего, по сути. Тебе надо ждать в комнате для переодевания. Там тебя найдет человек Клодии.

— Как я узнаю его?

— Он сам узнает тебя. Ну вот, а агента Целия — человека, который принесет яд, зовут Публий Лициний. Ты его знаешь?

— Думаю, что нет.

— Это все равно. Человек Клодии укажет тебе на Лициния, когда он придет.

— А затем что?

— По плану Целия, Лициний должен передать яд одному из рабов Клодии. Но в тот момент, когда Лициний будет отдавать яд, несколько друзей Клодии собираются схватить его и устроить публичную сцену. Они откроют коробочку, чтобы показать всем, что находится внутри. Затем они примутся выкручивать Лицинию руки до тех пор, пока он не признается в том, что именно он собирался сделать и кто его послал.

— Почему он непременно должен сознаться?

— Среди друзей Клодии есть люди, которые очень хорошо умеют выкручивать руки. Я говорю это в буквальном смысле. — Хризида рассмеялась собственному остроумию.

— Ну а я что должен делать? Я сыщик, а не выкручиватель рук.

— Ты должен просто смотреть за тем, что происходит.

— Зачем?

— Клодия говорит, у тебя репутация хорошего наблюдателя.

Мы стали спускаться извилистой тропой по восточному склону Палатина и вскоре оказались на площади перед Сенийскими банями, с трудом протискиваясь среди других носилок.

— Я подожду здесь, — сказала Хризида. — Сообщи мне, как только что-нибудь произойдет. И не делай ничего непотребного с другими мальчиками.

— Ты о чем?

— Да ладно! А то мы не знаем, чем вы, мужчины, любите заниматься друг с другом в банях! — Она подняла бровь, напомнив мне еще один любимый жест Клодии.

— Скажи, у твоей хозяйки все рабыни такие же дерзкие, как ты?

— Лишь ее фаворитки, — хихикнув, Хризида стала еще больше похожа на ребенка.

Я поднялся по ступеням, махнув Белбону следовать за мной.

В передней я уплатил привратнику, который вручил Белбону полотенце. Мы пересекли коридор и попали в длинную комнату для переодевания, где потолок был украшен искусными лепными украшениями. Здесь стояли рядами деревянные скамьи. Посетители входили и выходили, до различной степени раздетые. Несколько одетых рабов стояли без дела, поодиночке или маленькими группами, ожидая, пока их хозяева накупаются вдосталь. Каждый раз, когда открывалась деревянная дверь в купальные помещения, оттуда доносились эхо разговоров, смех и шум плещущейся воды. Характерный банный аромат охватил меня со всех сторон — смесь пота и пара, подчеркнутая резким запахом горящего дерева, идущим от печей, смешанным с затхлым привкусом плесени.

Я помедлил, ожидая, пока ко мне кто-нибудь подойдет, затем начал чувствовать себя неудобно в одежде. Я снял тунику и передал ее Белбону, который нашел для нее пустую нишу в ряду шкафов с ячейками, выстроившихся вдоль стен. Я поднял руки, и Белбон обвязал полотенце вокруг моей талии. После этого я высвободил ноги из сандалий и испустил легкий вздох, когда мои босые подошвы коснулись пола, нагретого до как раз нужной температуры пролегавшими под ним трубами с горячей водой.

— Мне знаком этот вздох! — произнес чей-то голос за моим плечом. — Будто стихотворение: звук, который издает мужчина, когда его босые пальцы ступают на горячий пол.

Я повернул голову и слегка кивнул, полагая, что говоривший — просто один из посетителей. Затем я увидел его лицо.

Выражение отчаяния исчезло, сменившись сардонической улыбкой. Это было приятное лицо, несмотря на худобу и чахлую бороду, но в карих глазах застыла проницательность, отчего смотреть в них было нелегко.

— Ты стоял вчера возле моего дома, — сказал я.

— Наверное, стоял.

Значит, дело объяснялось следующим образом: это был человек Клодии, как раз тот, кого мне предстояло здесь встретить. И все же: зачем он преследовал меня по Крутой аллее, а затем убежал? Зачем он торчал возле моей двери вчера вечером, а потом исчез, не назвав себя?

— Сенийские бани по-прежнему лучшие в Риме, — сказал он, обматывая полотенцем влажные волосы на голове. Он был обнаженным и мокрым после горячей ванны, струйки пара поднимались от его кожи. Тело его было тонким, а грудная клетка — узкой. Ни единой капли жира, можно пересчитать все ребра и отбить барабанную дробь на выступавших тазовых костях. — Холодная вода у них действительно холодная, а горячая нагревается до нужной температуры. Они стоят близко к Форуму, так что здесь всегда есть с кем поговорить. Но они недалеко и от Субуры, поэтому здесь бывают всякие пройдохи, чтобы немного оживить обстановку. Как, например, этот распутный змей Вибенний.

— Вибенний?

Он кивнул на противоположную сторону комнаты.

— Видишь этих троих там, в углу? Вибенний — тот распутного вида малый с кожаной веревкой, свисающей до колен, который прислонился к стене и стоит, скрестив руки, не собираясь ничего скрывать. Его зовут Деловые Пальцы, и оснований для такого прозвища много. Погляди на елейное выражение его лица — наверняка можно сказать, он задумал что-то гадкое. А вот это его сын — тот молодой парень с характерной волосатой задницей, что нагнулся на скамье, снимая сандалии. Ты когда-нибудь видел такие шерстистые ягодицы? Право, меня начинает тошнить от одного взгляда на них, будто борода растет на неправильном месте. Да оно и верно, поскольку он использует свое нижнее отверстие вместо рта. Посмотри, как он напрягает и расслабляет ягодицы, будто что-то жует ими. Именно об этом сейчас думает третий, тот лысый олух, что сидит на скамье и, открыв рот, смотрит на задницу Вибенния-младшего. По-моему, край его полотенца уже оторвался от колен, видишь? Нетрудно догадаться, что у него на уме. Будто солдат на часах в палатке! Тебе не кажется, что этот олух ожидает поцелуя от бородатых губ Вибенния-младшего?

Я посмотрел на незнакомца рядом со мной, пытаясь разобрать выражение его лица — осуждение, любопытство, зависть? Что бы там ни было, предмет его интереса, казалось, далек от цели нашего пребывания в бане, и я уже собирался сказать ему об этом, когда он схватил меня за руку и энергично закивал:

— Смотри, смотри, Вибенний-младший закончил раздеваться. Он наклоняется, чтобы поднять сандалии, — смотри, изогнулся, словно крутой поворот дороги. Теперь он выпрямляется, берет одежду и поворачивается к стене. Думаешь, ему действительно нужно вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до ячейки, или он просто демонстрирует свои красивые бедра? Лысый олух оценил их по достоинству — ох, Эрос, да он почти вцепился в себя обеими руками! Обрати внимание на самодовольную ухмылку на лице Вибенния-отца. Теперь Вибенний-младший по-царски шествует к дверям парной, расправив плечи, отогнув задницу, шагая немного с носка — сможет ли сделать лучше даже египетский педераст? Ну конечно, олух проглотил наживку. Вот он поднялся на ноги и взял курс на волосатые ягодицы, словно гончая, бегущая за кроликом. Вот он у дверей, вот он скрылся за дверьми. А теперь гляди на Деловые Пальцы!

Пока мы наблюдали, Вибенний, небрежно поглядев направо и налево, опустил скрещенные на груди руки, повернулся и принялся рыться в одной из ячеек.

— О нет, это уже слишком! — Человек рядом со мной сорвал с себя полотенце и зашагал через комнату. Я последовал за ним вместе с Белбоном.

Мой собеседник подошел к Вибеннию сзади и похлопал его по плечу. Вибенний вздрогнул и резко обернулся с виноватым выражением на лице.

— Снова принялся за свои старые штучки, Деловые Пальцы? Обираешь похотливых посетителей бани, пока твой сын вовлекает их в охоту?

— Что? — Застигнутый с поличным на секунду онемел, а затем расплылся в неуверенной улыбке. — Катулл! Что, Аид тебя побери, ты здесь делаешь? Я полагал, ты сейчас где-нибудь далеко, строишь из себя имперского наместника.

— Где-нибудь далеко, это верно. Года в Вифинии под Гаем Меммием мне хватило с лихвой. Я думал, он сделает меня богачом, но Меммий взял меня с собой лишь для того, чтобы я читал ему свои стихи. Впрочем, я не виню его за то, что ему захотелось немного культуры; эта Вифиния — такая дыра. Я едва дождался, когда смогу убраться оттуда подальше; уехал сразу же, как позволила погода. Так здорово вернуться в такое по-настоящему цивилизованное место, как Рим, где человека запросто могут обворовать, пока он гоняется за парой шерстяных ягодиц.

— О чем ты говоришь? — нервно хихикнул Вибенний и тревожно оглянулся вокруг.

— Вибенний, ты мне отвратителен. Ради Кибелы, оставь в покое вещи бедного простака. Что ты рассчитываешь там найти? Его вонючее белье?

— Катулл, ты подшучиваешь надо мной. Я всего лишь хочу посмотреть, положил ли мой сын на место свои сандалии. Ах, так вот в чем дело — я, должно быть, перепутал ячейки! Так и есть — это другая ниша. А я еще думаю — почему здесь чужие вещи?

Катулл язвительно рассмеялся и покачал головой.

— Вибенний, мне следует заявить о тебе управляющему. Правда, они отрубят твои деловые пальцы и бросят их в печь, и нам всем тогда придется страдать от вони. Почему бы тебе не пойти и не посмотреть, чем сейчас занят твой сын? Тогда вы оба сможете устроить свой второй банный фокус.

— О чем ты говоришь?

— Ну знаешь, тот, когда твой сынок находит угол потемнее и берет себя за лодыжки, чтобы завлечь ничего не подозревающего олуха, а когда тот окажется в его мертвой хватке, ты подкрадываешься сзади и пускаешь в ход свои деловые пальцы, освобождая простофилю от всего лишнего, что может при нем оказаться.

— Катулл, ты клевещешь на меня!

— Наоборот, Вибенний, твои «массажи» весьма знамениты!

Вибенний скрестил руки на груди и самодовольно улыбнулся.

— Судя по твоему дурному настроению, Катулл, я бы сказал, что тебе нужен хороший «массаж».

— Подойди, подойди ко мне поближе с этой безобразной штукой, Вибенний, и я завяжу ее узлом!

— А что, если она окажется для этого недостаточно гибкой? — ухмыльнулся Вибенний.

Катулл шагнул к нему. Я отступил к Белбону, ожидая ударов. Но вместо этого Катулл усмехнулся.

— Ох, Вибенний, так здорово вернуться домой.

Вибенний открыл объятия.

— Ты, старый козлище, как нам всем не хватало твоего острого языка, — сказал он, обнимая Катулла и хлопая его по спине.

Я заморгал, не зная, как понимать эту сцену, и внезапно вздрогнул, когда чья-то рука коснулась моего плеча.

— Гордиан? — произнес голос рядом со мной.

Я обернулся и увидел знакомое лицо молодого человека плотного телосложения с аккуратно постриженной бородой и печальными карими глазами. Я узнал его по сросшимся в одну линию густым бровям — это был раб, служивший привратником в доме у Клодии. Он стоял передо мной одетый, и слегка запыхавшийся.

— Варнава, — сказал я. — «Утешение» по-иудейски.

— Верно, — сказал он и понизил голос: — Хризида сказала, ты уже здесь. Публий Лициний также идет сюда вместе со своей коробкой.

Я нахмурился.

— Так это с тобой я должен был здесь встретиться?

— Да.

— А кто же тогда… — я повернулся к Катуллу и успел поймать взглядом лишь его загадочную усмешку, когда Варнава внезапно оттащил меня в сторону и прошептал на ухо:

— Лициний вошел! Пошли за мной. — Он схватил меня за руку и повлек через комнату; Белбон поспешил следом. — В зеленой тунике, — снова шепнул Варнава.

Лицо молодого человека показалось мне знакомым, — должно быть, я встречал его на форуме, а также видел на улицах Палатина в компании Марка Целия. Он нервно поглядывал из стороны в сторону, играя чем-то в руках.

— Здесь мы расстанемся, — прошептал Варнава. — Просто стой в стороне и смотри. Не спускай глаз со шкатулки! — так он называл крошечный ящичек, который Лициний держал в руках, — одну из тех изящно украшенных коробочек с крышкой на петлях и крючком, столь любимых дамами, которые держат в них свои мази и пудру, — и отравителями, которые хранят в них яд. Шкатулка в руках Лициния казалась сделанной из бронзы, с выступающими шишечками и накладными пластинками из слоновой кости. Он раз за разом поворачивал ее в руках.

Лициний заметил Варнаву и вздохнул с облегчением. Он шагнул вперед, чтобы встретиться с рабом, но Варнава кивком указал ему в угол комнаты, куда им следовало отойти. Когда Варнава повернулся, его взгляд на мгновение встретился с моим. Я обернулся через плечо, недоумевая, куда исчезли Катулл и Вибенний, но не смог найти их среди толпы одетых и обнаженных тел. В комнате для переодеваний внезапно стало значительно больше народу.

Варнава дошел до угла комнаты и обернулся. Лициний подошел и стал протягивать руку, очевидно, желая избавиться от шкатулки. И тут началась невероятная свалка и сумятица.

Еще только войдя в комнату для переодеваний и оглядывая толпу, я попытался найти в ней подручных Клодии, специалистов в выкручивании рук. Я отметил про себя несколько подходящих кандидатов, судя по их внушительным размерам, и оказался прав — именно они внезапно бросились на Лициния. Но их было больше, чем я ожидал, — как минимум десять. Среди них, к моему удивлению, оказался и Вибенний Деловые Пальцы.

Они двинулись, чтобы накрыть Лициния в тот момент, когда шкатулка переходила из рук в руки, но их порыв оказался преждевременным. Кто-то закричал на мгновение раньше, чем следовало, или кто-то рванул к шкатулке слишком поспешно, или просто Лициний так нервничал, что рука его застыла на полпути, а сам он запаниковал раньше, чем дотянулся до руки Варнавы. Что бы там ни было, шкатулка так и не попала к Варнаве. Она оставалась у Лициния, когда он испуганно обернулся и начал метаться по комнате, стараясь увернуться от рук тех, кто пытался его схватить. Я успел заметить выражение его лица и подумал, что никогда еще не видел человека, который так походил бы на кролика, да еще к тому же испуганного. Но шкатулка по-прежнему оставалась в его крепко сжатом кулаке.

Могучие специалисты по выкручиванию рук были, должно быть, превосходными тюремщиками, но обилие мускулов не прибавляло им проворства. Руки хватали пустоту, пока кролик проскальзывал мимо. Лбы трещали от столкновений, когда Лициний стремительно пробегал между ними. Все это походило на комическую сцену в представлении мимов, но поставленную гораздо более искусным хореографом, чем мне когда-либо доводилось видеть.

Кролик бросился к главному выходу, но путь был прегражден.

— Отдай шкатулку! — закричал кто-то.

— Да, шкатулку!

— Отдавай!

— Яд! Яд!

Посторонние посетители, наблюдали за происходившим с различными выражениями на лицах, на которых застыли смущение, гнев и насмешка. Кто-то видимо, решил, что это просто игра, тогда как другие, спасаясь от опасности, полезли под деревянные скамьи. Я заметил в толпе колкого на язык Катулла, который озирался вокруг широко открытыми от удивления глазами.

Лициний, не имея возможности выбраться через запертый выход, обернулся и помчался к неохраняемым дверям в банные помещения. Не успел он подбежать к ней, как дверь раскрылась и на пороге показался какой-то старик, завернутый в полотенце. Лициний сбил его. С громкими воплями подручные Клодии последовали за ним, перепрыгивая через старика, словно гончие через бревно.

— Проклятие! — пробормотал Варнава, пробегая мимо меня и хватая за руку.

Мы бросились по следам кролика, миновав огромную ванну, полную кричащих и смеющихся купальщиков. Один из ловцов растянулся на мокром полу и продолжал скользить, пытаясь подняться на ноги. Мы обогнули его и через другую дверь попали в дальнюю комнату, где воздух был полон пара, шедшего от бассейна с горячей водой. Здесь царило смятение, плеск воды и сумятица криков эхом разносились по тускло освещенной комнате.

— Закрыть дверь! Он выскользнет!

— Яд!

— Не дайте ему бросить шкатулку в бассейн!

— Кто-то сказал «яд в бассейне»?

— Яд? Пустите меня!

Началась беготня, люди скользили и сталкивались друг с другом, пока подручные Клодии пытались найти Лициния. Некоторые из них наступали в ванну с кипятком, шипели от боли и отскакивали в сторону.

— Он должен быть здесь, — сказал Варнава. — Дверь закрыта, а другого выхода нет.

— Почему же нет, — сказал я, указывая на темный угол. — Дверь в печное помещение.

Варнава застонал и бегом распахнул дверь. Струя знойного воздуха вырвалась из лежавшего за ней коридора. Варнава сделал несколько неуверенных шагов, зацепился за что-то и раскрыл рот от изумления.

— О Аид! Труп!

Что-то лежало в темноте у его ног, но не труп, разве только это был труп с двумя головами, да к тому же шевелящийся.

— Потерял! — простонала одна голова.

— Ищи теперь сам, — тяжело прохрипела другая.

Варнава вздрогнул.

— Что?..

— Шерстяные ягодицы и лысый олух, — сказал я.

Это ничего не говорило Варнаве, но он быстро сообразил, что происходит.

— Здесь проходил кто-нибудь?

— Да, — тяжело выдохнул один голос, — какой-то идиот наступил мне на руку! Он пробежал через печное помещение и сейчас где-то в аллее там, позади здания. Итак, если вы не возражаете…

Варнава застонал.

Копошащиеся фигуры на полу задергались, заохали и замычали в экстазе.

Я оттащил Варнаву обратно в парную и закрыл за нами дверь. Теперь фарс получился полный, вплоть до кульминации.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

NOX[3]

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Хризида нервничала всю обратную дорогу к дому Клодии. Она настояла, чтобы я отправился вместе с ней с объяснениями того, что произошло. Думаю, она просто боялась в одиночку предстать перед своей хозяйкой с дурными новостями.

Носильщики, сопровождаемые отрядом телохранителей и Белбоном, свернули в небольшой тупик и высадили нас перед домом Клодии. Пока Белбон и я ждали на ступенях крыльца, выложенных красной и белой плитками, глядя на возвышавшиеся по обе стороны от него кипарисы, Хризида постучала в дверь и взяла меня за руку, чтобы провести внутрь. Белбон вошел следом.

— Хочешь сказать, что ее нет дома? — услышал я, как она спросила раба, открывшего дверь.

— Она ушла, — ответил старик, — и я не знаю куда.

— Но зачем? И как надолго?

Он пожал плечами.

— Никто мне ничего не сказал. Но…

— Но не отправилась же она в Сенийские бани сама, — пробормотала Хризида, покусывая ноготь. — Да нет, она бы заметила нас. Если только мы не разошлись по дороге. О Аттис! — Хризида издала слабый стон разочарования. — Подожди здесь, — крикнула она мне, исчезая в коридоре. — Или в саду, — добавила она, неопределенно махнув рукой по направлению к центру дома.

Оставив Белбона в передней, я прошел через атриум, миновал расположенный за ним широкий коридор, затем сводчатый проход под колоннадой, и наконец по неширокому лестничному пролету попал на открытый воздух и солнечный свет. Сад был квадратной формы, окруженный крытым портиком. В дальнем конце его находилась низкая платформа, похожая на сцену, поскольку за ней стояла раскрашенная стена, изображавшая вид тесно застроенного города, словно театральный задник. Перед платформой зеленела лужайка, на которой было достаточно места для нескольких рядов кресел. По всем четырем углам сада росли кипарисовые деревья, верхушки которых поднимались выше крыши. В центре сада находился маленький фонтан со статуей обнаженного Адониса. У его ног лежала бронзовая рыба, из раскрытого рта которой в бассейн текла вода. Я подошел ближе, чтобы рассмотреть мозаику, украшавшую дно бассейна. Под подернутой рябью поверхностью воды изображения дельфинов и осьминогов дрожали на мерцающем голубом фоне.

Адонис был изображен в коленопреклоненном положении — колени согнуты, руки вытянуты ладонями вверх, на поднятом лице застыло сияющее выражение. Совершенно очевидно, кому он выражает покорность, потому что на лестничном пролете, по которому я спустился к фонтану, находился высокий пьедестал, а на нем, возвышаясь над садом, стояла бронзовая статуя Венеры, еще более величественная и богато отделанная деталями, чем та, что украшала сад Клодии на Тибре. Богиня была обнажена выше талии; складки одеяния, облегавшего ее бедра, казались застывшими в дрожащем колыхании над землей. Округлости ее тела были великолепны, а раскрашенная бронза производила полное впечатление податливой плоти, но размеры самой статуи превосходили всякие пределы, были смущающе огромными, отчего статуя казалась скорее устрашающей, чем красивой. Руки богини застыли в жесте, красноречиво говорящем о нежности, причем скорее материнской, чем эротической, но все это было в странном несоответствии с ее лицом, которое сохраняло удивительно пассивное выражение, строгое в своей красоте. Немигающие глаза из лазурита глядели прямо на меня.

Пока я стоял перед фонтаном, изучая Венеру с точки зрения Адониса, до меня начали доноситься отголоски пения и музыки, которые поднимались и опадали, заглушаемые плеском фонтана, но затем внезапно усилившие громкость и увеличившие темп. Я слышал свист флейт, грохот тамбуринов и звон колокольчиков, которые сопровождались странными завываниями, совсем не похожими на обычное пение. Мне показалось, я разобрал отдельные слова, но плеск воды в фонтане не дал мне понять смысл фразы. Музыка становилась все громче, темп нарастал. Я стал смотреть на лицо Венеры. Чем дольше я глядел в ее лазуритовые глаза, тем больше мне казалось, что статуя может двигаться или говорить. Она моргнула, — или это я моргнул, — и я почувствовал внезапный толчок предчувствия. Я был не один.

Однако присоединилась ко мне не сама богиня. Голос, прозвучавший у меня за спиной, решительно принадлежал мужчине:

— Опять они за свое!

Я повернулся и увидел, что на низкой сцене стоит человек, одетый в тогу. В последний раз, когда мы с ним встречались, он был обнаженным.

— Каждый год одно и то же, — Клодий пожал плечами и состроил гримасу. — На месте Клодии я бы жаловался на такое соседство, но моя дорогая сестра, полагаю, слишком очарована галлами, чтобы лишать их удовольствия. И потом, это бывает всего раз в году.

— Что бывает раз в году?

— Праздник Великой Матери богов, конечно. Храм Кибелы находится прямо вон там, — сказал Клодий, указывая куда-то за спину. — Дом галлов примыкает к нему. За несколько дней до начала празднества они принимаются репетировать, репетировать и репетировать. Для римского уха их музыка звучит дико и негармонично, не правда ли? А пение — оно ничем не лучше обыкновенных криков. Впрочем, я бы тоже кричал, если бы мне отрезали мошонку. — Он спрыгнул со сцены на лужайку и не спеша направился ко мне. — Знаешь, это просто абсурд, но я забыл твое имя.

— Гордиан.

— Ах, да. Новый наемник Клодии — тот, что собирает улики на Марка Целия. Ну и как, много работы?

— Достаточно.

— Клодии сейчас нет дома. Ушла по какому-то делу. Привратник должен был сказать тебе. Видимо, он стареет.

— Он и правда сказал, что Клодии нет. Это Хризида предложила, чтобы я подождал здесь.

— А, понятно. Да, правильно, ведь сегодня должна была состояться эта маленькая драма в Сенийских банях. Как все прошло?

— За этим я и пришел. Чтобы рассказать обо всем Клодии.

Он уставился на меня взглядом своих зеленых глаз, сверхъестественно похожих на глаза его сестры.

— И? Что там случилось? — заметив, что я колеблюсь, он нахмурился, отчего лицо его стало непроницаемым. Он изображал мальчишеский каприз или и в самом деле рассердился? Суровое выражение нисколько не повредило его красивой внешности. — Да, понимаю, — сказал он. — Ты здесь, чтобы дать отчет Клодии, а не мне. Она говорила, что ты из числа верных людей. Таких редко встретишь в Риме в наши дни. Но у нас с сестрой нет секретов друг от друга. Никаких секретов вообще. И надеюсь, тебе от меня тоже нечего скрывать, Гордиан. Я-то от тебя ничего не прятал. — Он посмотрел на меня намекающим взглядом. Когда я промолчал, он рассмеялся. — Это шутка. Насчет того, что было на мне надето, когда мы познакомились. — Он покачал головой. — Она также говорила, что у тебя нет чувства юмора.

— Похоже, вы обсуждали меня со всех сторон.

— Моя сестра любит спрашивать мое мнение о мужчинах, с которыми ей приходится иметь дело. Хорошо бы ей прислушиваться к моим советам! Клодия не всегда прибегает к доводам рассудка, выбирая, кому следует доверять. Как в случае с Марком Целием, от которого мы снова возвращаемся к Сенийским баням. Как все прошло? Вот, давай сядем на скамью в тени, и если нам повезет и Хризида окажется поблизости, я пошлю ее за вином.

Когда мы сели, я заметил, что на сцене появился еще один человек — великан с лицом, которое сверкало на солнце словно осколок эбенового дерева. Он прислонился к разрисованной стене, скрестив на груди руки и наблюдая за нами издалека. У него был невероятно безобразный вид — бычья шея, чудовищные руки. Белбон рядом с ним, должно быть, показался бы ребенком. Он скривил верхнюю губу в усмешке, которая заставила похолодеть кровь в моих жилах.

Клодий заметил мою реакцию и посмотрел через плечо.

— Это Эфиоп. Клодия подарила мне его в прошлом году. Теперь он везде ходит за мной. Не спускает с меня глаз. Верный человек, как и ты. Пару месяцев назад один из людей Милона подошел ко мне на Форуме и замахнулся ножом. Он даже не заметил, когда Эфиоп очутился рядом — пусть его размеры не вводят тебя в заблуждение, он быстр, как молния. Эфиоп просто схватил беднягу сзади и сломал ему обе руки, вот так, — Клодий дважды щелкнул пальцами. — С тех пор никто больше не решается угрожать мне на Форуме. Но не волнуйся, он совершенно безобиден для моих друзей. Ох, этот шум! Если галлы еще не помешались, то к полуночи они точно сведут друг друга с ума. Можешь себе представить, что находишься в одной комнате с ними? Что это должна быть за богиня, которая захочет входить в храм, где стоит такой грохот? Ну, а теперь о банях…

Я рассказал Клодию о фарсе, на котором присутствовал. Он слушал в молчании, придав лицу выражение отвращения и изумления.

— Так значит Лицинию удалось убежать? — спросил он наконец.

— Да.

— И унести шкатулку с собой?

— Боюсь, что так.

Он презрительно усмехнулся.

— Жаль, что меня там не было. Я бы ухватил этого Лициния за яйца и сжимал бы их до тех пор, пока он не признался бы во всем, что ему известно. Затем затолкал бы ему в глотку его яд, и шкатулку, и все остальное. Потом подвесил бы труп за пятки и в таком виде приволок на суд — чудное зрелище для обвинения! Тебе нужны улики, Цицерон? Вот тебе улики!

Там, на сцене, Эфиоп уловил гнев в голосе своего хозяина и посмотрел на меня так, словно прикидывал, какую руку сломать мне первой. Я неуверенно пошевелился на скамье.

— Полагаю, твоя сестра будет расстроена.

Поведение Клодия изменилось в мгновение ока. Он рассмеялся.

— Не переживай из-за этого. Она любит драматические сцены, знаешь ли. Особенно комедии. Ну, вот только посмотри, во что она превратила этот сад. Настоящий частный театр, так что она может выписывать сюда мимов из Египта, чтобы позабавить своих друзей, и устраивать сольные выступления для любого поэта, привлекшего ее внимание. Думаю, после того как Клодия разобьет какую-нибудь бесценную вазу и устроит паре рабов хорошую порку, она сама увидит в происшедшем смешную сторону. Смотри-ка, кто пришел — и как раз вовремя, потому что горло мое начало пересыхать.

На верхней площадке лестницы у подножия статуи Венеры появилась Хризида. Увидев нас, она хотела повернуть обратно, но Клодий хлопнул в ладоши и велел ей приблизиться.

— Хризида, дорогая, принеси нам приправленного медом вина — мне хочется чего-нибудь сладкого. И, пожалуй, немного фиников. И еще того печенья с тмином, что повар Клодии всегда держит на кухне. Ты не против, Гордиан?

Я кивнул.

— Это все? — спросила Хризида, сузив глаза. Клодий заворчал:

— Не дразни меня, малышка.

— Я не собиралась дразнить тебя, — сказала Хризида, опуская голову.

— Гарпия! Ступай и принеси вино, или я схвачу тебя и изнасилую прямо здесь, на глазах у гостя. Или нет, я поручу это Эфиопу, а мы с Гордианом будем смотреть, как вы двое делаете ребенка прямо на сцене. — Хризида побледнела и быстро исчезла. — Такая молодая, — пробормотал Клодий, глядя ей вслед. — Такие рыжие волосы, такая белая кожа. Восхитительная — я бы не прочь облить ее медовым вином и затем слизать его языком. Но Клодия запрещает. Не дает мне даже дотронуться до девчонки. Полагаю, она боится, что я испорчу ее рабыню. А может, Хризида влюблена в кого-нибудь из рабов; Клодия относится к таким вещам сентиментально. Как бы там ни было, я не распускаю руки. Мы с моей сестрой всегда с уважением относились к имуществу друг друга.

Я заметил, что пение галлов на минуту прекратилось. Внезапно оно началось снова, сопровождаемое свистом флейт и грохотом кимвалов. Клодий состроил гримасу.

— Ну, думаю, нам удастся как-нибудь пережить потерю шкатулки, — сказал он, рассеянно глядя на статую Адониса. — Эта безумная попытка отравить Клодию — еще одна улика в пользу того, что Целий пытался сделать то же самое с Дионом в доме Лукцея. Он использовал деньги Клодии, чтобы достать яду и подкупить рабов Лукцея. Она начала подозревать его, и теперь он хочет не дать ей выступить на суде и рассказать, что ей известно. Безрассудный, отчаявшийся человек — вот такую картину мы представим судьям. Клодия сказала, ты обнаружил каких-то рабов, которых Лукцей спрятал где-то в рудниках.

— Возможно.

— Разве она не дала тебе серебро, чтобы ты нашел этих рабов и выкупил их?

— У нас был такой разговор, — сказал я, испытывая неловкость. — Не исключено, что от этого будет мало толку.

— Лучше, чтобы толк был. Нам нужны неопровержимые улики. Это наша задача, понимаешь, Клодии и моя, разыскать улики против Целия относительно попытки отравления Диона. Другие люди занимаются преступлениями, которые Целий совершил против египтян на их пути в Рим. Будем надеяться, что им удастся раздобыть что-нибудь поосновательней. Свидетели! Вот что нам нужно. Веские свидетели — мы можем пройтись по Форуму прямо сейчас и найти десять человек, которые присягнут, что Целий виновен во всем, в чем его обвиняют, но их словам придадут не больше значения, чем словам пьяного забулдыги; плохие свидетели только подмывают хорошее выступление обвинителя. Самая сильная улика в нашу пользу — это мысль, над которой раздумывает сейчас каждый: если это не Марк Целий убил Диона, то кто?

— Я гадал над этим сам.

— Мы не хотим, чтобы судьи долго раздумывали. Они могут остановить свой выбор на ком-нибудь еще. — Клодий ухмыльнулся.

— Ты не уверен в том, что Целий виновен?

— Конечно, уверен, — резко сказал он. — У тебя и вправду нет чувства юмора, что ли?

— Как случилось, что вы оба оказались замешаны в этом деле — и ты, и твоя сестра?

— У нас обоих есть собственные причины желать, чтобы Марк Целий получил то, что заслуживает. Как и у тебя.

— У меня?

— Целий убил твоего старого учителя. Разве не поэтому ты сейчас здесь? Твоя причина личного характера, как и причина Клодии. Моя имеет отношение к политике. У каждого свой стимул. Какое дело до этого судьям?

Я кивнул.

— Я хочу спросить другое: всегда ли вы с твоей сестрой все делаете сообща? — двойной смысл этих слов дошел до меня уже после того, как они прозвучали, когда было слишком поздно.

— Кажется, прибыло наше вино и печенье с тмином, — сказал Клодий.

Хризида спустилась по ступеням с подносом в руках, следом за ней шла еще одна рабыня со складным столиком. Пока они устанавливали перед нами вино и сладости, пение, доносившееся из Дома галлов, на секунду прекратилось, а затем вновь возобновилось, но уже на другой ноте и в другом темпе. Жрецы затянули новую песню, если только этот резкий шум действительно представлял собой пение.

Клодий отхлебнул из своей чаши и задумчиво посмотрел вдаль.

— Каждый раз, пробуя вино с медом, не могу удержаться от мысли о старых плохих временах.

— Старых плохих временах? — Клодия употребляла то же выражение.

— Да, после смерти отца. Скудные годы. Мы ждали, что он вернется из Македонии с целыми фургонами золота, а вместо этого он оставил нам одни долги. Что поделаешь, такое может произойти даже с самыми знатными семьями. Все к лучшему, в конечном итоге это лишь отточило наши мозги. Делаешь то, что должен делать. Доказываешь себе, что можешь существовать за свой собственный счет и остальному миру никогда больше не испугать тебя. Те годы сблизили нас: мы поняли, что зависим друг от друга. Клодия была самая старшая и самая сильная. Она была нам вместо матери.

— Но у вас уже была мать.

— Клодия была ближе, чем мать. По крайней мере, для меня. — Он посмотрел в свою чашу. — Но я говорил о вине с медом. Знаешь, мы были бедны, но обеды для гостей не прекращались. Это было нашим вложением в будущее, все эти вечеринки. Моим сестрам нужно было выходить замуж. Мои старшие братья должны были делать себе карьеру. И вот вечеринки, продолжающиеся каждую ночь. Для гостей — приправленное медом вино. Но не для нас. В наши чаши рабы потихоньку наливали самое дешевое вино. Мы пили его с улыбкой. Гости и не догадывались, что мы не могли позволить себе вино с медом для всех пирующих. Это была лучшая тренировка для карьеры на Форуме — научиться делать приятное лицо, когда что-то отвратительное проходит через твою глотку.

Он приложил чашу к губам и выпил. Я сделал то же.

— Вино превосходное, — сказал я. — На раз твоей сестры нет дома, у меня нет причин задерживаться.

Он пожал плечами.

— Она может вернуться в любой момент.

— Где она?

— Должно быть, пошла в свой сад или навестить кого-нибудь. Она взяла с собой Метеллу.

— Свою дочь? — Мне трудно было представить Клодию в роли матери или предположить, какой может быть ее дочь.

— Мою дорогую племянницу. Упрямая, как мать. Но и красивая, как ее мать. И обожает своего дядю.

— Как ее мать?

Он откусил печенья с тмином.

— Возможно, не так сильно. Проклятие, они снова завели свою песнь.

— Мне кажется, я начал привыкать, — сказал я. — Одна фраза, которую они все время повторяют, кажется мне довольно благозвучной. Да, вот она, — музыка плыла над нашими головами.

Клодий рассмеялся и покачал головой.

— Берегись, а то скоро почувствуешь непреодолимое желание отправиться во Фригию, чтобы тебе там отрезали мошонку. — Он налил себе еще вина и настоял на том, чтобы я сделал то же самое.

От вина по моему телу разлилось изысканное тепло.

— Раз уж я здесь, то хотел бы кое о чем спросить тебя, — сказал я.

— Валяй.

— Несколько дней назад я шел по улице, уже стемнело, и заметил — за мной кто-то следит. Мне показалось, что вчера я заметил этого же человека перед дверьми своего дома, а сегодня он разговаривал со мною в банях. Я было решил, что он — один из людей Клодии, но потом понял, что ошибся. Тебе ничего об этом не известно?

— О человеке, который следил за тобой? Нет.

— Кажется, ты весьма заботишься о своей сестре. Я подумал, что, может быть…

— Что я приказал следить за тобой, чтобы проверить надежность человека, которого наняла моя сестра? Не будь смешным. Я даю Клодии советы, когда она их просит, но в остальном она сама выбирает, с кем ей следует иметь дело. Я не распоряжаюсь ее работниками, друзьями или любовниками. А как выглядел этот малый?

— Молод — я бы сказал, ему нет еще тридцати. Среднего роста. Сухощавый, смуглый. Чахлая борода, но он только что вернулся из путешествия — возможно, он пришел в бани, чтобы привести ее в порядок. Приятная наружность, хотя впечатление такое, будто он голодал. А вот его глаза — в них есть что-то печальное, почти трагическое. Но сегодня в банях он казался каким угодно, только не печальным. Язвителен на язык.

Клодий посмотрел на меня с любопытством.

— Он назвал тебе свое имя?

— Нет, но я слышал, как кто-то назвал его…

— Катуллом, — сказал Клодий.

— Откуда ты знаешь?

— Есть только один такой человек: Гай Валерий Катулл. Так значит, он уже вернулся?

— Его приятель в бане посетовал, что он рано покинул какой-то правительственный пост на Востоке.

— Я знал, как он ненавидел свою службу. Катулл слишком любит Рим. Все провинциалы таковы, стоит им почувствовать вкус большого города.

— Так он родом не из Рима?

— Вряд ли. Из какой-то дыры на севере, из Вероны, кажется. Клодия познакомилась с ним в тот год, когда Квинт был наместником Цизальпинской Галлии, и они очень привязались там друг к другу.

— Так между Клодией и этим Катуллом есть какая-то связь?

— Была раньше. Все кончилось еще до того, как Катулл уехал из Рима прошлой весной. По крайней мере, кончилось со стороны Клодии. Ты думаешь, он следил за тобой?

— Да. У тебя есть какое-нибудь предположение — почему?

Клодий покачал головой.

— Он странный малый. Его трудно раскусить. Совсем не интересуется политикой; думает, что он поэт.

Клодия тоже так думала; едва ли не половина его стихов — про нее. Женщинам нравится подобная чепуха, особенно когда она исходит от таких дураков, как Катулл. От тех, кто истекает кровью от любви; просто ходячий геморрой какой-то. Я помню, как однажды ночью он читал стихи вот с этой сцены, где сейчас стоит Эфиоп, вместе с другими молодыми поэтами, в окружении своих почитателей с горящими глазами, под пение сверчков, под светом луны. Сначала он убаюкал всех своими сладкими, как мед, словами, а затем взболтал горшок и показал всем червей, что таились на дне. Лицемер, сквернослов, многострадалец. Он даже как-то сочинил одно обо мне.

— Стихотворение?

Подбородок Клодия напрягся.

— Не многим удачнее, чем те вирши, что распевает обо мне банда Милона, и гораздо непристойнее. Так он вернулся? Клодия скоро услышит о нем, я полагаю. Если заметишь еще раз, что он следит за тобой, — советую дать ему как следует кулаком в зубы. Он не боец. Его язык — его оружие. Он хорош, когда нужно написать стихотворение или оскорбить кого-нибудь, а так он больше ни на что не годен, судя по моему… судя по опыту тех, у кого есть причины это знать. Смотри-ка, это печенье лишь заставило меня еще больше почувствовать голод, да и солнце уже садится. Я не уйду, пока не увижу Клодию. Оставайся и раздели со мной хороший обед.

Я колебался.

— Говорю тебе, она может появиться в любой момент. Она захочет точно узнать, что произошло в банях, услышать это из твоих собственных уст. Если я сам стану рассказывать ей, то либо мною овладеет гнев и я начну задыхаться, либо стану смеяться в самых неподходящих местах.

Явились рабыни, чтобы унести вино и печенье. Я велел одной из них позвать Белбона из передней. Он пришел, неуклюже переваливаясь по ступеням, глядя на статую Венеры с должным выражением ужаса. Затем он заметил Эфиопа на другом конце сада. Они оба напрягли плечи, раздули ноздри и обменялись подозрительными взглядами.

— Да, хозяин?

— Сходи с сообщением к Вифании. Скажи, я буду обедать сегодня в другом месте.

— Здесь, хозяин?

— Да, здесь, в доме Клодии. — Я содрогнулся, представив, как воспримет это сообщение Вифания. Если бы она знала, что я собираюсь обедать с мужчиной под звуки пения евнухов с великаном Эфиопом в роли компаньонки!

— Мне потом вернуться, хозяин?

Прежде чем я успел ответить, Клодий поднял руку.

— Ни к чему, Гордиан. Я позабочусь, чтобы тебя проводили домой в целости и сохранности.

Он холодно посмотрел на меня, вызывая меня выразить ему недоверие. Я пожал плечами и кивнул.

— Не стоит возвращаться, Белбон, — сказал я. — Я сам доберусь домой.

Белбон бросил последний подозрительный взгляд на Эфиопа, затем повернулся и стал взбираться по ступеням, запрокинув голову, чтобы лучше разглядеть внушающую страх красоту Венеры.

* * *

Спустились сумерки. После безумного крещендо пронзительных флейт пение галлов внезапно прервалось. Наступила блаженная тишина.

— Ну, — сказал Клодий, — должно быть, даже евнухам нужно есть. Ночь теплая. Раз шум прекратился, может, останемся в саду?

Принесли ложа и светильники. Обед был не слишком обильный, но изысканный. Среди удовольствий, вкушаемых Клодией, числились, по-видимому, и те, которые способен устроить хороший повар. Блюда были из тех, которые следует есть медленно, смакуя каждый кусок под аккомпанемент неспешных разговоров.

— Эти галлы! — сказал Клодий, шумно прихлебывая рыбный суп. — Что ты знаешь о культе Кибелы, Гордиан?

— Не слишком много. Я иногда вижу галлов на улицах в те дни, когда им позволено публично просить милостыню. Мне приходилось слышать обращения к Кибеле во время праздника Великой Матери. И конечно, я знаком с другом твоей сестры Тригонионом. Но я ни разу не слышал ничего подобного сегодняшней музыке.

— Ее культ существует в Риме давно, однако немногим известно о нем что-нибудь существенное. История о том, как Кибела очутилась в Риме, достаточно интересна.

Вино и еда успокоили меня. Я уже почти забыл сердитое присутствие Эфиопа, который по-прежнему стоял, скрестив руки, на сцене и наблюдал за тем, как мы едим.

— Расскажи.

— Это случилось в те дни, когда в Италии неистовствовал Ганнибал, и никто не мог его обуздать. Коллегия из пятнадцати жрецов обратилась к книгам Сивиллы и получила оракул: прогнать врага можно только в том случае, если привезти в Рим Великую Мать-богиню из ее святилища во Фригии. Случилось так, что царь Аттал, который в то время правил Фригией, оказался нашим союзником. Тем не менее сначала нужно было испросить разрешение у самой богини. Когда фригийские жрецы задали ей этот вопрос, она потрясла землю и ответила: «Отправьте меня! Рим — подходящее место для любого божества!» Так царь Аттал согласился даровать Риму статую Кибелы вместе с крупным осколком скалы, который упал с небес в незапамятные времена и впервые подвигнул людей поклоняться ей.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил я.

— Гордиан, ты неблагочестивый человек. Или ты не знаешь, что я член Коллегии жрецов? Я обладаю привилегией заглядывать в сивиллины книги. Я заседаю в комитете, который упорядочивает поведение галлов и культ Великой Матери. Что вполне естественно, учитывая, что мой род связан с Кибелой со дня ее прибытия в Рим.

— Ты имеешь в виду историю о Клавдии Квинте, — сказал я.

— Ты знаешь ее?

— Лишь понаслышке; и конечно, мне ни разу не доводилось слышать ее от потомка великой женщины.

Клодий улыбнулся.

— Корабль с небесной скалой и статуей Кибелы на борту подошел к устью Тибра и начал продвигаться к Риму, сопровождаемый толпами народа, следовавшими за ним вдоль обоих берегов. Но, когда он подошел к самым докам, чтобы спустить на берег свой божественный груз, в днище его внезапно открылась щель, и он начал тонуть. Официальные лица, находившиеся в доках, впали в панику. Только представь: великие люди явились в специально назначенный день, чтобы впечатлить массу народа, а вместо этого оказались перед лицом катастрофического предзнаменования. Богиня-Мать, прибывшая, чтобы спасти Рим от Ганнибала, вот-вот утонет в Тибре! Еще вина с медом?

— Нет, спасибо.

— Еще чуть-чуть не повредит. — Он махнул одной из рабынь наполнить мою чашу. — Как бы то ни было, положение спасла моя прародительница Клавдия Квинта. Только самым чистым девам и выдающимся женам было позволено приветствовать Великую Мать в Риме, и, по-видимому, были какие-то споры насчет того, следует ли допускать Клавдию Квинту к участию в церемонии. Что-то там было по поводу распущенности ее нравов и дурной компании, которую она водила, — не правда ли, она похожа на одну женщину, которую мы оба с тобой знаем? Но в тот день все обвинения против нее были забыты. Она шагнула вперед и схватила швартовый конец — и чудесным образом корабль начал подниматься из воды. Так Кибела выразила свое божественное одобрение Клавдии Квинте. Благочестивые говорили, что это доказывает ее непорочность. Разумеется, если представить себе эту сцену в действительности — женщина выходит вперед и хватается за скользкую веревку, а огромный корабль всплывает, словно надутый бурдюк, — что ж, Клавдия Квинта, видимо, на удивление отлично знала, как следует взяться за такое предприятие. Облепленные грязью небесный камень и статуя были выгружены на берег и обмыты — ритуал купания статуи и по сей день остается частью ежегодного праздника Великой Матери. Храм Кибелы был выстроен здесь, на Палатине, и посвящен ей с великой торжественностью, причем Клавдия Квинта присутствовала на церемонии в качестве почетной гостьи. Как и обещал оракул, Ганнибал был изгнан из Италии. И вот теперь, спустя много поколений, нам приходится мириться с пением галлов здесь, в саду Клодии! О чем они подумали, наши благонравные, строгие предки, когда впервые увидели фригийских жрецов, которые прибыли вместе со статуей, в их чужеземных костюмах и украшениях, с длинными белокурыми прядями и высокими, шепелявыми голосами? Или когда узнали, как эти жрецы поклоняются Кибеле — об их кружащихся плясках, диких безумствах и тайных церемониях посреди ночи? Или когда им стало известно, что супругом Кибелы был красивый кастрированный юноша по имени Аттис? Не много же удовольствий может получить жена от такого супруга, полагаю я. Возможно, Кибела предпочитает женщин с умелыми руками, как Клавдия Квинта. Сам я предпочитаю Венеру. По крайней мере, нет ничего двусмысленного в том, что Венера желает от Адониса, не правда ли? — Он посмотрел на возвышавшуюся статую. — Когда наши суровые, твердолобые предки толком распознали, в чем состоит культ Великой Матери, они, должно быть, почувствовали тошноту.

Но в то время Рим еще был способен проглотить все, что попадало к нему на тарелку, и выбросить это с дерьмом в виде, приемлемом для римлян, — искусство, обычаи, традиции, даже богов и богинь. В этом и состоит римский гений — завоевать мир и приспособить его для своего удобства. Культ Кибелы был попросту очищен для всеобщего потребления. Праздник Великой Матери ничем не отличается от прочих праздников, с играми, гонками колесниц и боями зверей в Большом цирке. Ничего подобного тем непостижимым ритуалам, которые практикуют последователи Кибелы на Востоке, — ни экстатических буйств на улицах города, ни совместных всенощных бдений в храмах мужчин и женщин, никаких преданных поклонников, ползающих по каналам, через которые течет кровь. Мы, римляне, не очень заботимся о вещах подобного рода, какие бы ни были религиозные основания. А об Аттисе нужно ли и вспоминать?! Мы предпочитаем просто не думать о кастрированном возлюбленном. Так что официальный праздник в честь Кибелы стал просто еще одним поводом для жрецов и политиков устроить театральные и цирковые представления для простого народа. Разумеется, чем там занимаются галлы и их окружение за закрытыми дверями своего дома — это другое дело… О нет, невозможно!

С грохотом тамбуринов музыка вновь загремела.

— Должно быть, они закончили обедать и снова принялись за свое, — мрачно сказал Клодий. — Ты думаешь, они едят как все нормальные люди?

— Тригонион обнаружил завидный аппетит в тот вечер, когда ел в моем доме.

— Когда это было?

— Когда он приходил вместе с Дионом, чтобы просить у меня помощи. В ночь убийства.

— Ах, да. Когда он вовлек бедного старика в эту игру с переодеваниями. Клодия рассказывала мне об этом. Дион, расхаживающий по городу в столе, — мне больно это представить. В этом весь Тригонион — любит притворяться тем, кем не является на самом деле, и других втягивать в свой фантастический мир.

— У этого галла, похоже, любопытные отношения с твоей сестрой.

Клодий ухмыльнулся.

— Еще один пример не слишком дальновидных суждений Клодии. Как Катулл, как Марк Целий.

— Но ты же не хочешь сказать, что она и Тригонион…

— Не будь глупцом. Но в каком-то смысле он ничем не отличается от прочих мужчин, которые входят в этот дом и выходят из него, держа свои побрякушки при себе нетронутыми: они все позволяют Клодии обращаться с собой как с рабами — по крайней мере на какое-то время. В последние дни Тригонион куда-то запропастился. Должно быть, занят приготовлением праздника с остальными галлами. Может быть, это он сейчас играет на флейте. — Клодий нахмурился. — Ты не думаешь, что Клодия может быть сейчас в Доме галлов, подготавливая какое-нибудь развлечение для своего пира?

— Для своего пира?

— Клодия всегда устраивает пир накануне праздника Великой Матери. Это первое светское развлечение весны. Через три ночи, считая от сегодняшнего дня.

— Но ведь это день открытия суда.

— Чистое совпадение. И лишний повод отпраздновать, если все пойдет хорошо. Этот сад будет полон народу, а на этой сцене… Впрочем, Клодия умудряется каждый год превзойти себя. Может быть, в этом году Тригонион сыграет для нас на своем инструменте. — Он грубо рассмеялся. — Сам я скорее всего не приду. В этом году меня избрали эдилом, так что я буду занят подготовкой к официальному празднеству — слишком много дел, чтобы предаваться удовольствиям. Возможно, суд мне тоже придется пропустить. Это плохо. Я бы хотел посмотреть на то, как станет корчиться Марк Целий. Я люблю хорошие процессы. — Его зеленые глаза засверкали. При свете светильников он до жути был похож на сестру. — Я получил удовольствие даже от собственного процесса. Ты помнишь его, Гордиан?

— Я не присутствовал на нем, — осторожно сказал я. — Но думаю, все помнят дело о Благой богине.

Он жадно выпил еще вина с медом.

— В том испытании я научился трем вещам. Первое: никогда не подставляй Цицерону свой тыл. Скорее всего он ударит в спину! Второе: подкупая судей, плати с лихвой, чтобы быть уверенным в победе. Спокойнее будешь спать в ночь перед приговором. Я спал спокойно.

— А третье?

— Подумай дважды, прежде чем надеть на себя женское платье по какой бы то ни было причине. Мне это не принесло никакой пользы.

— Равно как и Диону, — сказал я.

Клодий коротко рассмеялся.

— Похоже, у тебя все-таки есть чувство юмора.

* * *

Чем старше я становлюсь, тем легче впадаю в сон, сам того не желая.

Под конец нашей трапезы Клодий поднялся, заявив, что ему необходимо облегчиться. Я расслабился и закрыл глаза, прислушиваясь к пению галлов. Приятная фраза, которую я слышал раньше, вновь стала повторяться, и я следовал за ней, пока мне не стало казаться, будто я плыву по волнам странной музыки, поднимаясь над садом Клодии и паря лицом к лицу с громадной Венерой, а затем взлетаю еще выше. Рим превратился в игрушечный город под моими ногами, залитый лунным светом; его храмы, казалось, составлены из маленьких кирпичиков. Музыка вздымалась и опадала, и я носился по ее волнам, подобно пузырьку воздуха, пока кто-то не шепнул мне в ухо: «Если Диона убил не Марк Целий, то кто?»

Я проснулся как от толчка. Голос прозвучал так отчетливо и так близко, что я удивился, обнаружив, что я один. Светильники погасли. Небо над моей головой было усыпано звездами. В саду стало темно и тихо, не считая плеска воды в фонтане. Кто-то успел накрыть меня одеялом.

Одеяло пахло запахом Клодии.

Слишком много вина с медом, подумал я. Слишком много изысканных блюд. Но в голове у меня было легко, и я чувствовал себя освеженным. Как долго я спал?

Я откинул одеяло. Ночь и без того слишком теплая. Я поднялся, развел руки, потягиваясь, и огляделся, все еще не уверенный, что я один. Но в саду действительно не было никого, кроме коленопреклоненного Адониса и высокой, как башня, Венеры, темный силуэт которой громоздился на фоне неба. Глаза ее тускло мерцали, отражая свет звезд. У меня опять возникло неприятное ощущение, что статуя вот-вот оживет. Я вздрогнул и внезапно заспешил покинуть сад.

На площадке лестницы я задержался, чтобы негромко позвать: «Клодий? Клодия? Хризида?» — но никто не ответил. В доме стояла полная тишина. Впечатление было такое, словно я очутился в пустом храме, запертом на ночь. Я прошел через коридор и атриум и попал в переднюю. Наверняка здесь должен быть привратник, возможно, тот же старый раб, что впустил нас сегодня днем.

Но у дверей оказался Варнава, который крепко спал. Он сидел на полу, прислонившись к стене, закинув голову так, что при свете звезд, сочившемся из атриума, я мог разглядеть его лицо со сросшимися бровями. Возле него на полу лежало нечто непонятное, с какими-то странными очертаниями. Я остановился в недоумении, пока не разглядел, что это Хризида, которая спала, положив голову к нему на колени. В полной тишине, царившей вокруг, до меня доносилось их спокойное дыхание.

Клодий обещал, что меня проводят до дома, имея в виду, как я понял, эскорт. Поэтому следовало разбудить Варнаву или Хризиду и объяснить им, что мне нужно. Но их сон был таким спокойным и глубоким, что я боялся пошевелиться, не желая их тревожить.

Чья-то рука коснулась моего плеча. Я повернулся и уставился в темноту. Эфиоп был таким черным, что несколько секунд я не мог разглядеть его вообще.

— Хозяин велел позаботиться о тебе, если ты проснешься, — произнес он с таким акцентом, что я едва разобрал его слова.

— Клодий еще здесь?

Великан кивнул.

— А Клодия?

— Пришла, пока ты спал.

— Может, мне стоит повидать ее, прежде чем я уйду?

— Они уже легли.

— Они спят?

— Какая разница? — В тусклом звездном свете я не мог разобрать, то ли этот великан просто ухмыляется, то ли скалит на меня зубы. Запах чеснока был одуряющим. Гладиаторы и силачи едят его сырым, чтобы придать себе силу.

Он снял засов с двери и рывком распахнул ее, грохнув створкой о стену рядом со спящими фигурами, сохраняя на лице презрительную усмешку. Хризида жалобно вскрикнула во сне. Варнава заворчал.

— Слабое извинение для привратника, — хмыкнул Эфиоп. — Она слишком мягко обращается с рабами. Ну, пошли. Я буду держаться у тебя за спиной.

— Нет, — сказал я. — Я пойду один. — Этот человек заставлял меня чувствовать себя неуверенно.

Эфиоп скрестил руки и хмуро посмотрел на меня.

— Хозяин дал мне особое указание.

— Я сам доберусь до дома, — повторил я. Неожиданно моя воля и воля раба скрестились в схватке, в которой мне поневоле пришлось участвовать.

Наконец Эфиоп состроил презрительную гримасу и пожал своими могучими плечами.

— Как знаешь, — сказал он и закрыл за мной дверь.

До моего дома было недалеко, а ночь стояла такая тихая и такая глубокая, что мне совершенно нечего было опасаться.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Рим спал. Большие дома и величественные здания Палатина были темны. На улицах стояла тишина, нарушаемая лишь звуком моих шагов. Который час? Сумерки и рассвет казались одинаково далекими, словно берега, которые невозможно разглядеть, находясь в центре огромного черного моря. Я чувствовал себя абсолютно одиноким последним бодрствующим человеком в Риме.

И тут я услышал за своей спиной чьи-то шаги.

Я остановился. Шаги остановились на один удар сердца позже.

Я сделал несколько шагов. Шаги за моей спиной возобновились.

Гордиан, шепнул я себе, ты наконец сделал это — пошел на риск в последний раз в своей жизни, полной дурацких опасностей. У тебя развилась ленивая привычка полагаться на милость Фортуны в надежде на то, что богиня постоянно будет делать уступки твоей глупости и в последний момент прикрывать тебя от опасности, потому что драма одной-единственной твоей жизни, видите ли, интересует ее настолько, что она желает следить за ее развитием, а не окончанием. Теперь интерес Фортуны иссяк: в мгновение ока она переключила свое внимание на что-то еще, и тебе остается сгинуть, исчезнуть со сцены земной истории раз и навсегда.

Одна часть меня верила этому и готовилась к худшему. Но другая часть знала, что я не могу просто так взять и умереть, и поэтому прибегла к словоизлияниям, чтобы дать понять Фортуне, что я еще не начал смотреть на ее услуги как на нечто само собой разумеющееся, и в то же время мягко напомнить ей, что сейчас самое время вмешаться, причем немедленно.

Шаги за моей спиной стали торопливее. Я подавил в себе побуждение броситься бежать и вместо этого обернулся. Я не хотел кончать свою жизнь подобно тем, чьи тела находят наутро с ножом, торчащим между лопатками.

Улица была узкой, тени на ней лежали глубокие. Какая-то фигура приближалась ко мне немного неуверенной походкой. Человек был один и, если я не ошибался, успел выпить слишком много вина. В конце концов, подумал я, это всего лишь поэт Катулл, которого Клодий велел мне не бояться.

Если только, конечно, это не Марк Целий, пьяный и подбирающийся ко мне с ножом. Или какой-нибудь безымянный подручный царя Птолемея. Или воняющий чесноком гладиатор, посланный Помпеем. Или еще кто-нибудь, у кого есть причины убить меня, потому что он думал, будто мне известно нечто такое, о чем я и понятия не имел.

Человек остановился в нескольких шагах от меня. Я все еще не мог разглядеть его лица, но очевидно, что это не Эфиоп. На вид он казался среднего роста, сухощавого телосложения. Когда он заговорил, я узнал голос Катулла.

— Значит, ей надоело срывать яблоки с дерева, едва дождавшись, чтобы они созрели. Теперь она роется в падалице, — по голосу он был лишь немного пьян, саркастичен, но, кажется, не собирался мне угрожать.

— Боюсь, я не понимаю тебя, — сказал я.

— Разве ты не слишком стар для того, чтобы греть ее постель?

— Чью постель? Не возьму в толк, о чем ты говоришь.

Он подошел на несколько шагов ближе.

— Нам нужно выйти на свет, чтобы я мог видеть твое лицо, когда ты лжешь. Ты знаешь, о чьей постели я говорю.

— Может быть. Но ты ошибаешься.

— Ошибаюсь? Проклятый галл носит вести между вами, водит тебя в ее сад. Ты разъезжаешь в ее носилках за задернутыми занавесями и задерживаешься в ее доме до глубокой ночи. И ты не ее новый любовник?

— Не говори ерунды.

Он отпрянул и принялся кружить вокруг меня. Внезапно я понял, что он, должно быть, боится меня больше, чем я его. Ведь именно он убежал тогда на Крутой аллее.

— По крайней мере, она покончила с Целием, хоть я и не пойму, почему она решила променять его на такого, как ты.

— Ты оскорбляешь меня, — сказал я. — Должен ли я настаивать на истине — что я не являюсь любовником Клодии — и позволять тебе клеветать на мое мужское достоинство? Или я должен солгать тебе, чтобы уберечься от твоих оскорблений, и сказать, что Клодия моя любовница и что она только сегодня ночью говорила, что я стою двух таких, как Целий, и четырех таких, как ты, Гай Валерий Катулл?

Я испугался, не зашел ли слишком далеко, но инстинкт меня не подвел: он остановился и пролаял со смехом:

— Ты, должно быть, такой же мелочный оратор, как и Целий. Один из тех краснобаев, выворачивающих истину наизнанку, которых полно на Форуме. Почему я никогда не слышал о тебе раньше, старик?

— Потому, что я не оратор. Я сыщик, Катулл.

— Ну хорошо, ты узнал, как меня зовут. А как твое имя?

— Гордиан.

Он кивнул. Теперь я видел его более отчетливо. Борода на лице у него по-прежнему была неопрятной, несмотря на посещение бань. Трагическое выражение глаз вернулось к нему, не пропадая, даже когда он смеялся.

— Тебя не мучает жажда, Гордиан?

— Не особенно.

— А меня мучает. Пойдем со мной.

— Куда?

— Нам пора поговорить. О ней.

— Я не спросил «зачем». Я спросил «куда?»

— Куда же еще в такое время ночи?

* * *

Пройдите по извилистой тропе к подножию Палатина, к тому месту, что находится сразу за храмом Кастора и Поллукса. Поверните налево. Затем следуйте по узкой аллее (пропахшей мочой и по ночам черной как уголь), что ведет за домами на северной стороне Форума. Когда склон Палатина по левую руку отвернет в сторону, позволяя узкой аллее немного расшириться, вы окажетесь в шумном районе среди маленьких лавочек и складов к югу от Форума, к востоку от скотного рынка и реки. Принимайтесь смотреть на небольшие колонны, на которых вывешены названия лавок и мастерских. Когда подойдете к девятому по счету указательному столбу, вы увидите пятно света, отбрасываемого фонарем, висящим снаружи. Таким образом здесь приветствуют всех, кто не может или не хочет уснуть, а также всех, кто не может или не хочет прекратить пить, играть и распутничать. Это и есть место, которое Катулл назвал «Таверной Распутства».

На самом деле у этого места нет названия, по крайней мере никакого названия не было написано на указательном столбе. На небольшой колонне вместо таблички с надписью красовался поднятый вверх мраморный фаллос. Фонарь, отбрасывавший пятно грязного света, был вырезан в форме, напоминавшей то же самое. Видимо, вдохновленные этими чудесными образчиками прикладного искусства менее умелые художники нарисовали множество непристойных картинок на стене снаружи, графически изобразив различные ситуации, в которых подобные фаллосы могли найти себе применение.

Катулл постучал в дверь. Открылось небольшое окошко. Налитый кровью глаз уставился на нас. Дверь распахнулась.

— Меня здесь знают, — сказал Катулл. — А я знаю их. Вино здесь препоганое, шлюхи изъедены вшами, а посетители — отбросы из отбросов. Уж мне-то известно. Я провожу здесь каждую ночь с тех пор, как вернулся.

Мы ступили в узкую длинную комнату, тут и там разделенную складными ширмами. Комната была набита посетителями, которые стояли группами или сидели в креслах и на скамьях вокруг небольших столов. Светильники были наполнены маслом низкого качества, которое давало столько же дыма, сколько и огня, наполняя комнату желтым туманом, от которого у меня на глаза навернулись слезы. Я услышал смех, ругань и стук костей, за которым следовали вспышки триумфальных криков и возгласов отчаяния. Почти все посетители были мужчинами. Немногочисленные женщины вели здесь свою торговлю, что было видно сразу.

Одна из них неожиданно вынырнула из желтого тумана и обвилась вокруг Катулла, словно цепкая виноградная лоза. Я заморгал слезящимися глазами, и виноградная лоза превратилась в угодливую рыжеволосую девицу с лицом в форме сердца.

— Гай, — замурлыкала она, — кто-то из девушек сказал, что ты вернулся. И с бородой! Ну-ка, дай я ее поцелую.

Катулл замер и отпрянул в сторону с болезненным выражением лица.

— Не сегодня, Ипситилла.

— Почему нет? Прошел целый год с тех пор, как я в последний раз ела тебя за ужином. Я проголодалась.

Катулл выдавил улыбку.

— Не сегодня.

Она оторвалась от него, сузив глаза.

— Все чахнешь по своей Лесбии?

Он поморщился и, взяв меня за руку, подвел к скамье, которая только что освободилась. Раб принес нам вина. Катулл оказался прав: качество его было отвратительным, особенно после вина, приправленного медом, которым угощал меня Клодий. Но Катулл выпил свою чашу без колебаний.

Неподалеку от нас, сгрудившись вокруг небольшого стола, несколько молодых людей самого грубого вида кидали кости, сделанные на старинный манер, — четырехгранные, из таранной кости овцы, с цифрами I, III, IV и VI на каждой из четырех длинных сторон. Каждый из играющих по очереди складывал четыре такие костяшки в стакан, встряхивал его, произносил имя божества или своей возлюбленной и бросал кости на стол. Судья определял комбинацию и выкрикивал название броска, за которым следовали злорадные или насмешливые вопли.

— Во времена моей молодости законы против азартных игр соблюдались строже, — сказал я, — за исключением, конечно, времени сатурналий.

— В Таверне Распутства всегда царят сатурналии, — усмехнулся Катулл.

— Геркулес! — крикнул один из игравших. Затарахтел стаканчик, застучали по столу кости.

— Телец! — объявил судья. — Три единицы и шестерка.

Следующий играющий выкрикнул женское имя и бросил кости.

— Собака! — провозгласил судья. — Четыре единицы — самый слабый ход! — Игрок застонал от невезения и проклял возлюбленную, чье имя призывал в надежде на удачу.

Катулл глядел на толпу затуманенным взглядом. Дым стоял такой густой, что я едва мог различить лица, не говоря уже о том, чтобы узнать кого-нибудь.

— Ты хотел поговорить, — напомнил я.

— У меня язык не поворачивается. Я хочу еще вина.

— Тогда я буду говорить. Это ты шел за мной по Крутой аллее две ночи назад?

— Я.

— Кто послал тебя?

— Никто.

— Тогда зачем ты следил за мной?

— Я следил за тобой и до этого. Видимо, ты не так уж проницателен, как думаешь. Я был неподалеку от ее дома, когда ты пришел туда с Тригонионом. Я тогда только что вернулся в город.

— Ты только что вернулся и сразу же отправился к дому Клодии?

Он приложил палец к губам.

— В этом месте называй ее Лесбией.

— Почему?

— Это мое секретное имя для нее. В стихотворениях. И в местах, подобных этому.

— Почему «Лесбия»?

— Лесбос был островом Сапфо, которая разбиралась в любви лучше, чем кто-либо из поэтов, живших до пли после нее. А Гомер назвал женщин Лесбоса «самыми прекрасными женщинами в мире».

— Разве Гомер не был слеп?

Катулл бросил на меня презрительный взгляд.

— Эту строчку произносит Агамемнон.

— Ну хорошо, пусть Лесбия. Разве тебе не сказали, когда ты пришел к ней в тот день, что ее нет дома?

— Нет. Я не стучал в двери. Я ждал. Наблюдал. Я не был готов увидеть ее снова лицом к лицу.

— Ждал и наблюдал где? Это же глухой тупик.

— Там есть дверной проем, достаточно глубокий, чтобы укрыться. Затем явился ты со своим телохранителем и маленьким галлом. Я находился достаточно близко, чтобы уловить слово «сад», поэтому, когда вы прошли вперед, я отправился следом. Чем вы занимались с ней вдвоем в палатке на берегу?

— Думаю, это тебя не касается.

— Более того, что вы делали там втроем, после того как появился Лесбий, обнаженный и мокрый от речной воды?

— Лесбий?

— Ты знаешь, о ком я говорю.

— Ты видел, как он вошел в палатку?

— Я притаился среди ветвей на берегу реки. — Он уныло усмехнулся. — Должно быть, ты думаешь, что я полный дурак.

— Ты отправился за мной, когда я ушел оттуда?

— Я проводил тебя до самого твоего дома, затем до другого дома в Субуре, а затем пошел за тобой обратно. Ты так ни о чем и не догадывался до самой Крутой аллеи, верно? Ты со своим телохранителем устроил мне ловушку наверху, так что я удрал, словно кролик. Я решил, что если ты один из тех грубиянов, которых она берет себе в любовники, то можешь быть очень опасен.

— Говорю тебе, я не ее любовник. Просто «наемник», как назвал меня сегодня Клодий.

— Лесбий! — упрямо сказал он. Дешевое вино уже начало оказывать на него свое действие. — Ты вполне можешь быть и наемником, и любовником одновременно. Она стоит неизмеримо выше таких людей, как ты, но известно, что она может пренебречь предрассудками ради любви.

— Венера! — закричал судья, вызвав целую бурю голосов рядом с нами. Кто-то грохнул кулаком по столу, так что кости подпрыгнули, и выкрикнул обвинение в мошенничестве. Остальные хором заставили его замолчать.

— Бросок под названием «Венера», — сказал Катулл. — Это когда на всех четырех костях выпадают различные цифры. Не самая крупная комбинация, но самая удачная. Как ты думаешь, почему?

— Потому, что Венера любит разнообразие?

— Как и Лесбия. За исключением тех минут, когда она жаждет собственной плоти:

«Лесбий красив? Ну еще бы! Он Лесбии нравится больше,

Горький Катулл мой, чем ты с домом и родом твоим.

Пусть он красив! Но пускай пропаду со всем домом и родом,

Если хоть трое друзей в рот поцелуют его».

Я улыбнулся и кивнул.

— Клодий сказал, что стихи ты пишешь лучше, чем люди Милона. И отвратительнее.

— Лесбий, — настойчиво повторил Катулл, — унижает меня такой похвалой.

— Я вижу, ты все же достаточно словоохотлив.

— И так же мучаюсь от жажды, как и раньше. Куда подевался этот раб? — Он ударил чашей по скамье, но звук потонул в общем шуме.

— Полагаю, что ты все же увидишься с ней в конце концов, — сказал я.

Он уставился в желтый туман невидящим взглядом.

— Я уже увиделся.

— Я имею в виду лицом к лицу. Поговоришь с ней.

— Я говорил с ней сегодня. Я провел с ней всю вторую половину дня.

— Что?

— Сегодня утром я наконец постучал в ее дверь. Старый раб сказал мне, что она с самого утра отправилась навестить кузину, прихватив с собой свою дочь. Поэтому я пошел слоняться по городу и в конце концов забрел в Сенийские бани. По чистой случайности я встретился там с тобой и имел возможность наблюдать эту потешную охоту за одним из друзей Целия. Что все это значило?

— Я расскажу тебе позже. Продолжай про… Лесбию.

— Наконец я покинул бани и пошел обратно к ее дому. По пути я заметил ее носилки возле дома одного из Метеллов. Она как раз собиралась уезжать вместе с дочерью. Они обе вышли из дверей. Прежде чем я успел отвернуться, она заметила меня. Трудно было понять, что отражается у нее на лице. Как ты думаешь, могут ли Лесбий и Лесбия читать друг у друга на лицах с одного взгляда? Как в зеркале? Остальные могут изучать их лица часами и все же оставаться в неуверенности, будто знают, что за ними скрывается. Есть что-то в ее глазах — словно стихотворение на чужеземном языке. Но более совершенное, чем любое стихотворение. Более болезненное.

Она пригласила меня к себе в носилки. «Куда?» — спросил я. «Домой. Я жду человека, который должен принести мне новости», — сказала она. Полагаю, она имела в виду тебя? «Я не хочу идти туда, если там будет кто-то еще», — сказал я. Она долго молчала, глядя на меня. Наконец сказала: «Метелла может еще побыть здесь с родственниками. Мы с тобой поедем в мой сад на Тибре».

Конечно, это была ошибка. В такой теплый день, когда все эти голые лягушки прыгают в воде и глазеют на нее, пока Лесбия глазеет на них. Или она флиртовала с ними, только чтобы уязвить меня? По крайней мере, там не было Хризиды, чтобы привести в палатку самую красивую лягушку, как это у Лесбии в обыкновении. Она пригласила меня на свой пир, что состоится на днях. Она была очень вежлива. «Должно быть, у тебя много новых стихотворений, написанных за время путешествия, которыми ты мог бы поделиться с нами?» Будто я просто знакомый, которого можно привести, чтобы развлечь ее обожателей. Но знаешь что, — тут он хмуро улыбнулся, — у меня действительно есть новое стихотворение, и я прочитаю его у нее на пиру. Кое-что подходящее к теме праздника Великой Матери. Полагаю, ты тоже будешь там.

— Я? Меня не приглашали. Странно, не правда ли, учитывая, что я ее новый любовник и все такое.

— Не поддразнивай меня, сыщик. С меня хватит насмешек для одного дня. Когда солнце начало садиться, она решила покинуть сад как раз в тот момент, когда я собрался сказать ей то, что должен был сказать. Ей нужно забрать Метеллу, объявила она, а вечером она ожидает брата. «Пойдем со мной, если хочешь», — сказала она, будто у меня хватит смелости находиться сразу с ними обоими. Я сказал, что сам вернусь в город.

— Но в конце концов ты снова оказался возле ее дверей.

— Словно мотылек, летящий на пламя, только вот пламя это скорее замораживает, чем обжигает.

Неожиданно появился раб с вином и по знаку Катулла наполнил наши чаши. Я попробовал его и чуть не выплюнул, но Катулл выпил, не колеблясь.

— Так что именно произошло сегодня в Сенийских банях? — спросил он. — Когда я сказал сегодня в саду, что был там, Лесбия вдруг вся превратилась в слух, настойчиво выпытывая у меня детали странной охоты, свидетелем которой я стал. Она знала, в чем там дело, верно? Но она так же держала рот на замке, как и ты.

Неудивительно, что Клодия не стала будить меня, когда пришла домой, подумал я. От Катулла и от Варнавы она знала достаточно. Или она так страстно хотела остаться наедине с братом, чтобы беспокоиться из-за доклада какого-то наемника?

— Тебе известно об обвинениях, предъявленных Марку Целию? — спросил я.

— Это единственное, о чем я слышу с тех пор, как вернулся в Рим. Говорят, на этот раз он завяз крепко.

— Твоя Лесбия и Лесбий приложили руку к этому обвинению. Неофициально, конечно, но они весьма желают собрать против Целия улики, доказывающие его участие в покушении на убийство.

— Это я слышал. Для этого она тебя и наняла?

— Да.

— Так вот, значит, как получилось между ней и Целием. Я любил их обоих. Блестящая Венера римского общества, дерзкий Адонис. Что удивительного в том, что эти двое решили полюбить друг друга и выкинули неотесанного веронского деревенщину из своей постели? Они вдвоем без меня — этого я не мог вынести, — речь его начала заплетаться от вина. — Лучше бы ее муж не умер. Старый добрый Квинт Метелл Целер, тяжеловесный рогоносец. Тогда она была верной мне! Но после того, как Целер умер, она превратилась в женщину, которая живет сама по себе и принадлежит, кому хочет. Но даже это было лучше, чем если бы она завела себе фаворита и выгнала меня вовсе. Но вот она выбрала Целия, и я стал еще одним из множества ее бывших любовников. В этой таверне полно подобных бедняг. Я могу указать тебе дюжину мужчин, которые имели ее. Я думал, год, проведенный вдали от Рима, излечит мою боль. Но рана все еще кровоточит, а я все мечтаю о ноже, который ее нанес.

— Она больше не любит Целия, — сказал я. — Он бросил ее, насколько я могу судить. Она очень переживает. Знай, что она решила добиться его краха и целиком поглощена своей задачей, если это может принести тебе какое-то облегчение.

— Облегчение? Знать, что другой человек проник ей в душу, что он стал ей небезразличен настолько, что она чувствует боль, когда он бросает ее, и что боль эта так сильна, что она хочет уничтожить этого человека? Со мной она рассчиталась одним движением руки — больше никаких объедков никчемному псу! Целий оставил ее, и она сходит с ума. В чем же тут облегчение?

— Желание уничтожить тут взаимное, по крайней мере если верить Лесбии. Происшествие в банях связано именно с этим. Друг Целия Лициний явился туда, чтобы передать яд кое-кому из ее рабов, потому что Целий думал, что может подкупом заставить их отравить свою хозяйку.

— Убить Клодию? — Катулл был настолько напуган либо настолько пьян, что позабыл выдуманный им псевдоним. — Нет, Целий никогда бы не сделал этого. Я не верю.

— Она заявляет, что он сперва опробовал яд на своем рабе и глядел, как тот умирает у него на глазах.

— Я не верю этому. Целий может убить раба, не испытывая ни капли вины. Но я не верю, чтобы он мог обратить яд против нее.

— Даже от отчаяния? Обвинения против него серьезны. Жизнь его будет загублена, если его признают виновным. Униженный, забытый, изгнанный из Рима.

— Изгнанный из Рима — я знаю, что такое одиночество. — Катулл уставился в свою чашу.

— Разве ты не поверишь, что он способен уничтожить Лесбию, чтобы спасти себя?

— Уничтожить Лесбию? Нет, только не ее. Никогда.

— Может быть, он никогда не любил ее так, как ты.

— Никто из них никогда не любил ее так, как я. — Катулл опять уставился в толпу рассеянным взглядом. — О Аид, — прошептал он. — Смотри, кто пришел.

Я прищурился сквозь туман, глядя на то, как три вновь вошедших человека стоят возле входа, озирая комнату в поисках места.

— Марк Целий собственной персоной, — сказал я. — И не один, а со своими друзьями Асицием и Лицинием, если я не ошибаюсь.

Целий заметил Катулла. На лице его отразилось сначала удивление, а затем молниеносная вспышка эмоций. Но он овладел собой, когда узнал меня. Он поколебался, затем махнул своим спутникам следовать за ним и подошел к нам.

— Катулл! — сказал он, вспыхнув сардонической усмешкой. — Когда ты вернулся?

— Несколько дней назад.

— И не зашел навестить меня? Мои чувства оскорблены.

— На самом деле я заходил к тебе, — сказал Катулл. — Заходил на твое прежнее место жительства. Соседи сказали, что Клодий выкинул тебя вон и продает дом. Они сказали, чтобы я искал тебя в лачуге твоего отца на Квиринальском холме.

— Тебе все равно следовало зайти, — на улыбку Целия даже не набежала тучка.

— Квиринальский холм не входит в круг моих обычных маршрутов. Потом, я не думаю, что дом твоего отца — подходящее место для приема гостей в привычном для тебя стиле.

— Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

— Ну, вино, песни, распутные женщины, изобретательные любовные приготовления. Вряд ли твой отец одобрит такой образ жизни.

— Теперь я покончил со всем этим, — сказал Целий.

— По крайней мере до суда. Потом тебе придется покончить со всем этим независимо от своего желания.

Маска на лице Целия чуть не переломилась пополам.

— Я имею в виду, что нахожу больше неподходящими наиболее шумные привычки своей юности и порвал связь с наиболее сомнительными своими знакомыми. Возможно, ты правильно поступил, Катулл, что не стал заходить ко мне. Нужно ведь придерживаться определенных приличий, когда приглашаешь гостя в дом своего отца. Очень благоразумно с твоей стороны, что ты уберег меня от беспокойства хлопать дверью у тебя перед носом.

Наступила долгая пауза, в продолжение которой Катулл, задумчиво поджав губы, вертел в руках чашу, глядя за тем, как катаются по ее внутренней поверхности остатки вина.

— Полагаю, — произнес он наконец таким твердым низким голосом, что я затаил дыхание, — что такие оскорбления с твоей стороны, Марк Целий…

Целий напрягся, его друзья сделали то же самое.

— Оскорбления в таком духе с твоей стороны, Марк Целий, — продолжал Катулл, — под которыми я понимаю выведение аргументов из запутанных посылок посредством логических шагов — в общем, я думаю, Марк Целий, что ты еще не выпил достаточно вина сегодня ночью!

На лице Целия отразилось непонимание, затем он рассмеялся.

— Не совсем достаточно. А то, что ты, Гай Катулл, поливаешь меня такими грязными оскорблениями, означает, что ты сегодня выпил слишком много?

— Не стану спорить, — сказал Катулл, ухмыляясь, и допил остатки вина.

— Ничего страшного, — сказал Целий. — Ночь только началась. Еще много времени, чтобы я напился, а ты протрезвел.

— Думаю, ты знаком с моим другом Гратидианом, — сказал Катулл.

— Гордианом, — поправил я. — Да, мы с Марком Целием знакомы. Мы были соседями.

— А несколько раз наши дорожки пересекались в суде, — добавил Целий. — Впрочем, ни разу еще они не пересекались, как в этот раз.

Я пожал плечами.

— Не уверен, что я…

— Но разве не правда, Гордиан, что некая дама наняла тебя, и не для тех целей, для которых она обычно нанимает мужчин?

— Ты не стоишь того, чтобы поцеловать кончик ее мизинца! — выкрикнул Катулл уже без всякого дружелюбия в голосе. — И уж точно ты не смеешь оскорблять ее!

Лициний, который все это время разглядывал меня, внезапно заговорил:

— Погоди, теперь я вспомнил, где видел этого человека. Он же был сегодня в банях, когда я…

— Заткнись, Лициний, — прорычал Целий.

— Ведь это неправда, Целий, — Катулл порывисто наклонился вперед, настроение его менялось в мгновение ока. — Ведь неправда, что мне только что рассказал здесь Гратидиан — будто ты действительно хочешь причинить ей вред, так ведь? Только не ей. Ни по каким причинам. И уж конечно, не при помощи…

— Заткнись, Катулл, — процедил я сквозь зубы.

— Подожди-ка, я тоже узнал его! — Асиций ступил ближе, глядя на меня в упор. — Это же он прятался тогда в тени на другой стороне улицы в ту ночь, когда мы позаботились о том старике…

— Заткнись, Асиций! — заорал Целий достаточно громко, чтобы заставить вздрогнуть игроков рядом с нами. У одного из них дернулась рука при броске, и кости полетели на пол — дурное предзнаменование, отчего несколько человек тут же покинули игровой стол. Оставшиеся принялись громко обвинять дезертиров в суеверии.

Катулл поднялся, не совсем твердо держась на ногах.

— Ты ищешь, где бы присесть, Целий? Вот, бери мое место. Таверна Распутства стала слишком распутной даже для меня. Ты идешь, Гратидиан?

— Гордиан, — пробормотал я про себя, поднимаясь на ноги. Асиций и Лициний протолкались мимо меня и уселись за стол. Когда я стал обходить Целия, он схватил меня за руку и приложил губы к моему уху.

— Знаешь, ты ошибаешься. Я не убивал Диона, клянусь.

— Это только одно из предъявленных тебе обвинений, Марк Целий.

Он до боли сдавил мою руку и сказал, не повышая голоса:

— Но ты ведь занят только Дионом, не правда ли? Ты хочешь успокоить его дух, потому что знавал его раньше в Александрии. — Его красивое лицо больше не было бесстрастным. Безрассудный, отчаявшийся человек, сказал о нем Клодий. Я заглянул в его глаза и увидел в них страх.

— Откуда тебе это известно, Марк Целий? Откуда ты знаешь про меня и про Диона, а также о том, что меня наняла Клодия?

— Какая разница? Важно то, что ты ошибаешься. Это был не я. Я не убивал старика-египтянина. Клянусь тебе тенями своих предков!

— А твой друг Асиций?

— Он также не убивал Диона.

— Тогда кто?

— Этого я не знаю. Но не я.

— А в ночь убийства — где ты был вместе с Асицием, когда я увидел вас? Что вы двое тогда затеяли? Скажи мне и поклянись своими предками.

— Это больше, чем я могу тебе сказать.

— Но того, что ты сказал, недостаточно.

Целий сдавил мою руку.

— Гордиан…

— Гратидиан! — позвал Катулл, хватая меня за другую руку. Целий отпустил меня, и я позволил увлечь себя к выходу, пока голова моя гудела от дымной вони масляных светильников и дешевого вина.

Позади себя я услышал чей-то взволнованный голос:

— О Венера! Я ставлю все и вверяюсь богине любви! — затем стук костей и тот же голос, ликующий посреди стонов проигравших: — Венера! Мне выпала Венера! Я выиграл все!

* * *

Оказавшись на улице, я вдохнул свежего воздуха и посмотрел на чистое небо, усыпанное звездами.

— К чему такая спешка, чтобы вытащить меня из этого места?

— Не мог же я позволить тебе рассказать им все, что говорил тебе… о ней.

— Я бы не стал этого делать. И пожалуйста, прекрати называть меня Гратидианом. Меня зовут…

— Я знаю, как ты называешь себя. Но для меня ты всегда теперь будешь носить другое имя — то, что я дал тебе. Как она носит другое имя. Если вдруг я напишу о тебе стихотворение.

— Не могу представить, какого рода стихотворение это может быть.

— Нет?

«Гратидиан ли умен? Ну еще бы! Он Лесбии нравится больше,

Горький Катулл, чем ты с твоим домом и родом твоим…»

— Прекрати, Катулл. Ты слишком пьян и не знаешь, что несешь.

— Невозможно быть слишком пьяным, чтобы сочинить стихотворение.

— Значит, ты слишком пьян, чтобы в твоем стихотворении был смысл. Думаю, мне пора домой. — Я посмотрел на аллею. За пределами тусклого светового пятна, отбрасываемого фаллической лампой над дверью, стояла кромешная тьма.

— Я провожу тебя, — предложил Катулл.

Пьяный поэт вместо телохранителя! Что может случиться, если Целий со своими друзьями решат догнать нас?

— Тогда быстрее. Ты знаешь другую дорогу отсюда? На которой никто не догадается нас искать?

— Я знаю каждую тропинку, которая ведет к Таверне Распутства. Иди за мной.

Он повел меня каким-то замысловатым маршрутом, протискиваясь между складскими зданиями, поставленными так тесно, что мне приходилось поворачиваться боком, чтобы пройти, выбирая дорогу вокруг мусорных куч, в которых возились и пищали крысы, и наконец мы выбрались на тропинку, которая взбиралась по западному склону Палатинского холма. Выбранный им путь казался хорошим, чтобы избежать встречи с убийцами, но слишком опасным для человека, который выпил столько, сколько Катулл. Я каждый момент ожидал, что он упадет и сломает себе шею, увлекая меня за собой, но он решительно атаковал подъем, лишь изредка скользя в особо крутых местах. Дорога, казалось, протрезвила его. Легкие у него действительно были сильные. Пока я с трудом ловил ртом воздух, он сохранил дыхание настолько, что мог болтать все, что приходило ему в голову.

— Если бы мы только могли стать евнухами! — провозгласил он. — Насколько мы стали бы счастливее!

— Полагаю, мы запросто могли бы стать евнухами, если бы захотели.

— Ха! Это труднее, чем ты думаешь. Я знаю, я видел это собственными глазами. Находясь в Вифинии, я совершил путешествие к развалинам старой Трои, чтобы найти могилу своего брата. Так далеко от дома! На обратном пути какой-то незнакомец спросил, не хочу ли я посмотреть на обряд посвящения в галлы. Он хотел за это денег, разумеется. Привел меня в храм на склоне горы Ида. Жрецы тоже хотели денег. Я чувствовал себя разиней-туристом, опускающим монеты во все жадно подставленные руки, этаким очередным Крассом, римлянином в поисках острых ощущений, который хочет узнать вкус «настоящего» Востока. Они привели меня в комнату, где было так дымно от благовоний, что я едва мог видеть, что происходит, и стоял такой шум от флейт и тамбуринов, что я боялся оглохнуть. Ритуал в полном разгаре. Галлы пели и кружились в диком танце, словно пальцы богини, ткущей время. Юный посвящающийся довел себя до невменяемого состояния — обнаженный, покрытый потом, извивающийся под музыку. Кто-то сунул ему в руку надломленный глиняный черепок. «Самосская глина, — шепнул мне на ухо мой гид, — единственная, не оставляющая гнойных ран». Пока я глядел, этот малый превратил себя в галла прямо у меня на глазах. Все сделал сам — никто не помогал ему. На это стоит посмотреть своими глазами. Потом, когда кровь залила ему ноги и он уже не мог стоять, остальные окружили его, вращаясь, с песнями и визгами. Мой гид хихикал, и тыкал меня в ребра, и делал вид, будто прикрывает свой пах. Я убежал оттуда в панике.

Катулл ненадолго замолчал. Мы достигли верхнего края тропинки и оказались среди лабиринта темных, молчаливых улиц.

— Только представь себе, какая свобода, — шепнул Катулл. — Все плотские страсти остаются позади.

— Галлы подвержены страстям, — сказал я. — Они едят как обычные люди.

— Да, но человек насыщается и забывает про еду. Страсть, о которой я говорю, питается сама собой. Чем больше ее кормишь, тем голоднее она становится.

— Римлянин владеет своими страстями, а не наоборот.

— Значит, мы больше не римляне. Покажи мне человека в Риме, который был бы выше своих страстей.

Я размышлял над этим, пока мы пробирались по кривым, утонувшим в глубокой тени улицам.

— Но даже кастрат не может быть уверен, что его страсти пришел конец, — подвел итог Катулл. — Взять того же Тригониона.

— А что с ним?

— Разве ты не знаешь, почему его прозвали именно так? О знаменитой эпитафии Филодема?

— Мне должно быть известно это имя?

— Варвар! Филодем Гадарский. Вероятно, величайший из живущих ныне поэтов, пишущих стихи на греческом языке.

— А, тот Филодем. Эпитафия, ты говоришь?

— Написанная много-много лет назад об одном мертвом галле по имени Тригонион. Ты понимаешь по-гречески?

— Я переведу.

— Очень хорошо:

«Здесь лежит нежное создание с женоподобными членами,

Тригонион, князь потерявших мужские приметы кастратов,

Милый очам и сердцу Великой Матери, Кибелы,

Он один из всех галлов женщиной был искушаем.

Земля святая, дай на его каменистое ложе подушку

Из набухших бутонов белых фиалок».

С этим старым стихотворением связано то, как наш Тригонион получил свое имя. Не помню, как звали его раньше, как-нибудь по-фригийски и неудобопроизносимо. Один раз, поддразнивая его насчет Лесбии, я назвал его нашим маленьким Тригонионом, по имени галла, который влюбился в женщину. Имя это так же прилипло к Тригониону, как сам он липнет к Лесбии. Я вспоминаю о нем всякий раз, когда мне приходит в голову кастрировать себя. Это может не привести ни к чему хорошему, понимаешь. Бесполезный жест. Иногда страсти бывают сильнее плоти. Любовь может преодолеть смерть, а в редких случаях мужская слабость к красоте может пережить его тестикулы.

— Так Тригонион — поклонник Лесбии?

— Он страдает так же, как страдаю я, с одним большим различием.

— Каким?

— Тригонион страдает безнадежно.

— А ты?

— Пока мужчина хранит при себе свои шары, у него есть надежда! — Катулл рассмеялся своим особенным, лающим смехом. — Даже у рабов есть надежда, пока они сохраняют свое мужское достоинство. Но галл, влюбленный в красивую женщину…

— Настолько влюбленный, что готов для нее на все?

— Абсолютно на все, без сомнений.

— Настолько влюбленный, что может ослепнуть от ревности?

— Он сходит от нее с ума!

— Он может быть опасен. Непредсказуем…

— Не настолько опасен, как Лесбия, — на Катулла вдруг напало ветреное настроение, он принялся отбегать от меня вперед и кругами возвращаться назад, подпрыгивая, чтобы качнуть светильники, свешивающиеся из окон верхних этажей вдоль улицы. — Чертова сука! Палатинская Медея!

— Медея была ведьмой, насколько я помню, и довольно злобной.

— Только потому, что она была «больна сердцем, пронзенным жестокой любовью», как сказал драматург. Ведьма, да, и раненная, вот только это меня она околдовала, а Целий ранил ее. Палатинская Медея! Клитемнестра-квадрантия!

— Квадрантия? Отдающаяся за квадрант? Так дешево?

— А почему нет? Цена посещения Сенийских бань.

— Но Клитемнестра убила своего мужа.

— Агамемнон сам заслужил это! — Он крутанулся на месте, словно охваченный безумием галл. — Палатинская Медея! Клитемнестра-квадрантия! — запел он.

— Кто придумал ей такие имена?

— Я! — сказал Катулл. Он внезапно прекратил вертеться и, шатаясь, направился ко мне, переводя дыхание. — Я просто взял и выдумал их, из собственной головы. А что ты думаешь? Мне нужны свежие находки, если я хочу снова привлечь ее внимание.

— Ты странный влюбленный, Катулл.

— Я люблю странную женщину. Хочешь, я расскажу тебе один секрет про нее? Кое-что, чего не знает никто на свете, даже Лесбий? Я бы и сам не узнал, если не подсмотрел за ней как-то ночью. Ты видел гигантское чудовище в виде Венеры у нее в саду?

— Да, я заметил его.

— Пьедестал выглядит абсолютно монолитным, но это не так. Там есть потайной блок, который отходит в сторону, а под ним — секретное отделение. Там она держит свои трофеи.

— Трофеи?

— Воспоминания. Вещицы на память. Как-то ночью у нее в постели, когда я спал счастливым сном после нескольких часов любви, я почувствовал какое-то щекотание в паху. Я приоткрыл один глаз и увидел, что она отрезала оттуда щепотку волос! Потом осторожно выскользнула из комнаты вместе с ними. Я проследовал за нею в сад. Спрятавшись в тени, я следил за тем, как она открыла нишу в пьедестале и спрятала туда то, что взяла у меня. Позже я вернулся, разобрался, как сдвинуть потайной блок, и увидел, что она держит внутри. Стихотворения, которые я посылал ей. Письма от других ее любовников. Драгоценные безделушки, заколки для волос, детские подарки, которые, должно быть, дарил ей брат, когда они были еще детьми. Ее любовные трофеи!

Внезапно он, шатаясь, прислонился к стене и закрыл лицо руками.

— Я хотел уничтожить их все, — хрипло прошептал он. — Я хотел собрать все ее сокровища и швырнуть их в светильник, чтобы увидеть, как их будет пожирать пламя. Но не смог. Я почувствовал, что глаза богини следят за мной. Я отошел от пьедестала и взглянул ей в лицо. И я оставил ее трофеи в покое. Если бы я уничтожил их, то знаю, она никогда не простила бы мне этого.

— Кто никогда не простил бы — Венера или Лесбия?

Он посмотрел на меня трагическим взглядом.

— Какая разница?

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Гнев Ахиллеса побледнел бы рядом с гневом Вифании.

Ярость Вифании была холодной, а не жаркой. Она скорее замораживала, чем обжигала. Она была невидимой, тайной, подстерегающей незаметно. Она проявлялась не в шумных поступках, а в холодном, расчетливом бездействии, в несказанных словах, невозвращенных взглядах, незамеченных мольбах о пощаде. Думаю, Вифания обнаруживала свой гнев таким пассивным образом потому, что была рождена рабыней и прожила рабыней значительную часть своей жизни, пока я не отпустил ее на свободу и не женился на ней, чтобы наша дочь родилась свободной. Ее манера поведения (и манера поведения героя «Илиады») рабская: она дуется, хмурится и выжидает.

Плохо было то, что я отпустил Белбона одного из дома Клодии и вынужден был идти ночью через Палатин без телохранителя. Еще хуже, что в конце концов я пришел домой с запахом дешевого вина и прогорклого дыма кабацких светильников. Но то, что я провел ночь с этой женщиной!

Разумеется, это смешно, и я так и сказал ей об этом, тем более что я даже не встретился с Клодией вчера вечером.

Как я тогда объясню приставший ко мне запах духов?

Более догадливый человек (или даже я сам, менее уставший и сонный) дважды подумал бы перед тем, как говорить, что запах духов перешел к нему от одеяла, накинутого на него дамой, о которой идет речь, когда он, сам того не желая, прикорнул в ее саду…

Такой прием ждал меня дома. Малый остаток ночи я провел, стараясь устроиться поудобнее, на жесткой кушетке у себя в кабинете. Я привык спать, ощущая рядом с собой теплое тело.

Я также привык спать по меньшей мере до наступления дня, особенно после того, как провел на ногах половину ночи. Но мне не дали. Вифания не стала будить меня; она просто создала условия, в которых невозможно было спать. Неужели действительно нужно посылать рабыню, чтобы она устраивала уборку в моем кабинете еще до рассвета?

После того как я проснулся, Вифания не стала отказываться кормить меня. Но просяная каша была комковатой и холодной, и разговора, который согрел бы ее, не получилось.

После завтрака я выгнал рабыню из кабинета и закрыл за ней дверь. Подходящее утро, решил я, для того чтобы написать письмо:

«Моему любимому сыну Метону, служащему под командованием Гая Юлия Цезаря в Галлии, от его любящего отца из Рима, да пребудет с тобой богиня Фортуна.

Пишу тебе это письмо всего три дня спустя после того, как отправил предыдущее; март закончился, и впереди апрельские календы. Много чего случилось за это время, и все — по поводу убийства Диона.

Наш сосед Марк Целий (бывший сосед; Клодий выгнал его) обвинен в убийстве Диона и других преступлениях против египетских послов, равно как и в первой попытке покушения на жизнь Диона (при помощи яда). Я был нанят друзьями обвинителей разыскать улики, подтверждающие виновность Целия. Мой личный интерес заключается в том, чтобы обнаружить, кто именно убил Диона, с тем чтобы покончить с этим надоевшим делом ради собственного спокойствия, если не ради правосудия.

Подробности попытаюсь изложить в следующем письме (возможно, после суда, который начинается послезавтра). То, что занимает сейчас мой ум и что я давно бы уже хотел обсудить с тобой, будь ты здесь, касается другого.

Что это за безумие, которое поэты называют любовью?

Что это за сила, которая заставляет человека биться грудью о раздирающее безразличие женщины, которая больше не любит его? Которая принуждает женщину добиваться полного уничтожения мужчины, оставившего ее? Что за жестокая страсть подстрекает человека рационального интеллекта домогаться унижения своего беспомощного партнера по половой связи? Как может евнух, по всем понятиям неотзывчивый к любви, быть очарован красивой женщиной? Неужели естественно, чтобы брат и сестра делили одну постель, как иногда, судя по рассказам, поступают египетские боги и богини? Зачем поклонники Великой Матери, пребывая в экстазе, лишают себя мужского достоинства? Зачем женщина крадет клочок волос из паха у мужчины, чтобы любовно спрятать его в тайнике с памятными вещицами?

Ты спросишь, не сошел ли я с ума, что задаю такие вопросы. Но дело в том, что они имеют такое же отношение к убийству Диона и предстоящему судебному разбирательству по обвинению Целия, как и интриги египетской политики, и я чувствую, что зашел в тупик. Боюсь, что стал слишком стар для такой работы, которая требует разума, сопереживающего окружающему миру. Я люблю тешить себя мыслью, что с годами становлюсь мудрее, но что толку от мудрости в мире, который следует диктату безумных страстей? Я чувствую себя единственным трезвенником на корабле пьяниц.

Мы говорим, влияние Венеры вызывает все эти особенности поведения, словно это может что-нибудь объяснить и словно мы не употребляем выражение «влияние Венеры» именно потому, что мы не понимаем этих страстей и не можем найти им толкования, и только страдаем от них, когда они касаются нас, и молча наблюдаем, сбитые с толку, эти страдания в других…»

Раздался стук в дверь. Я приготовился к очередному ледяному душу и откликнулся: «Входи». Но в комнату вошла не Вифания. Это была Диана.

Она закрыла за собой дверь и села в кресло, стоявшее напротив моего стола. На лице ее лежала тень. Что-то ее беспокоило.

— Мама сердится на тебя, — сказала она.

— Неужели? Я не заметил.

— Что ты делаешь?

— Пишу письмо Метону.

— Разве ты не писал ему несколько дней назад?

— Писал.

— О чем ты пишешь в этом письме?

— Так, о том о сем.

— Это о твоей работе?

— В каком-то смысле. Да, это о моей работе.

— Ты пишешь Метону, потому что отослал Экона в путешествие и тебе нужно теперь с кем-то поговорить. Правильно?

— Ты очень догадлива, Диана.

Она подняла руку и откинула назад прядь волос, упавших ей на щеку. Какие замечательные, блестящие у нее волосы, словно волосы ее матери еще до того, как седина начала гасить их глянец. Пряди упали ей на плечи, опустившись почти до груди, обрамляя лицо и шею. В мягком утреннем свете кожа ее сверкала, будто смуглые розовые лепестки.

— Почему бы тебе не поделиться своими неприятностями со мной, папа? Мама так и делает. Она говорит мне обо всем.

— Думаю, так принято везде. Матери и дочери, отцы и сыновья.

Она посмотрела на меня в упор. Я попытался выдержать ее взгляд, но вместо этого отвернулся.

— Мальчики старше тебя, Диана. Они разделяют со мной мои труды, мои путешествия, — я улыбнулся. — Стоит мне начать предложение, как Экон уже готов закончить его.

— А Метон?

— Метон другой. Ты уже достаточно взрослая, чтобы помнить, что произошло, пока мы жили в нашем поместье Каталине, ссора между мной и Метоном, его решение стать солдатом. Это была большая проверка нашей привязанности друг к другу. Теперь он живет сам по себе, и я не всегда могу понять его. Но я всегда могу рассказать ему о том, что думаю.

— Но Экон и Метон даже не твои родные дети. Ты усыновил их. А во мне течет твоя кровь, папа.

— Да, Диана, я знаю.

Почему тогда ты такая таинственная, подумал я, почему нас разделяет такая пропасть? И почему мне приходится держать эти мысли при себе, вместо того чтобы высказать их вслух?

— Можно, я прочитаю твое письмо, папа?

От неожиданности я вздрогнул, посмотрел на пергамент, обдумывая написанные на нем слова.

— Я не уверен, что ты все поймешь, Диана.

— Тогда ты мне объяснишь.

— Знаешь, мне не очень-то хочется. Если бы ты была постарше…

— Я уже не ребенок, папа.

Я покачал головой.

— Мама говорит, я уже взрослая женщина.

Я прочистил горло.

— Что ж, тогда ты, я полагаю, имеешь полное право читать личные письма своей матери.

— Это жестоко, папа. Ты же знаешь, что мама не умеет ни читать, ни писать, что едва ли можно считать ее виной. Если бы она была воспитана, как римская девочка…

Вместо того чтобы быть египетской рабыней, подумал я. Неужели именно это расстраивает Диану — происхождение ее матери, тот факт, что она родилась от женщины, бывшей рабыней? Мы с Дианой никогда не говорили об этом напрямую, хотя я и подозревал, что Вифания что-то должна была ей рассказывать. Без сомнения, они много времени проводят, беседуя друг с другом наедине. Неужели Диана упрекала меня за то, что я когда-то купил ее мать на невольничьем рынке в Александрии? Но ведь именно я освободил Вифанию из рабства. Неожиданно все это показалось мне ужасно запутанным.

— Почти ни одна римская женщина не умеет читать, Диана.

— Женщина, для которой ты работаешь, умеет читать, я полагаю.

— Уверен, что умеет.

— И ты настоял, чтобы я тоже научилась.

— Да, это так.

— Так к чему мне это умение, если ты запрещаешь мне использовать его? — Она посмотрела на лежавшее передо мной письмо.

Ее способ добиться того, чего она хотела, был как две капли воды схож с тактикой Вифании — окольная логика, упрямая настойчивость, пробуждение во мне чувства вины за такие вещи, о которых я и не подозревал. Говорят, боги могут принимать знакомый нам облик и расхаживать среди нас, не вызывая ни малейшего подозрения. На один краткий, странный момент мне показалось, будто упала какая-то пелена, и я почувствовал, что передо мной сидит Вифания, изменившая внешность, чтобы поставить меня в тупик. Кто это существо — Диана и откуда она взялась?

Я протянул ей письмо и следил за тем, как она читала. Она читала медленно, слегка шевеля губами. Она пока еще не получила такого образования, как Метон.

Я ждал, что она спросит у меня об именах людей, о которых я упоминал, или попросит объяснить подробнее сущность страстей, которые я описывал в своем письме, но, закончив читать, она спросила:

— Зачем ты так настойчиво хочешь найти человека, который убил Диона?

— Как я там написал в письме? «Ради собственного спокойствия».

— А почему ты неспокоен?

— Диана, если с кем-нибудь, кто был близок тебе, поступят несправедливо, разве ты не захочешь отомстить за него, чтобы возместить причиненный вред, если это в твоих силах?

Она задумалась над моими словами.

— Но Дион не был тебе близок.

— С твоей стороны самонадеянно судить об этом, Диана.

— Но ты едва знал его.

— В каком-то смысле, да. Но с другой стороны…

Она снова взяла в руки письмо.

— Это о нем ты говоришь, как о человеке «рационального интеллекта»?

— Да, в общем, о нем.

— Так разве он не был жестоким человеком?

— Говоря по-правде, я этого не знаю.

— Но вот же в письме ты пишешь…

— Да, я знаю, что там написано, — я съежился при мысли, что она прочтет это вслух.

— Откуда тебе известны о нем такие вещи? — Она внимательно наблюдала за мной. Я вздохнул.

— Из разных намеков от людей, у которых он жил здесь, в Риме. Видимо, Дион позволял себе вольности с кем-то из их рабынь. Возможно, он даже достаточно плохо с ними обращался. Но точно я ничего не знаю. Люди не любят обсуждать подобные вещи.

— Он не был таким, когда ты познакомился с ним в Александрии?

— Если и был, я ничего не знал. Нас связывало другое.

Она посмотрела на меня долгим, задумчивым взглядом. Это был не тот взгляд, которому она научилась у Вифании. Это был пронзительный, печальный взгляд, очень глубокий и всецело ее собственный — если только она не позаимствовала его от меня, подумал я, льстя собственному самолюбию. Каким глупым и далеким мне показался внезапно тот странный, сбивающий с толку момент, когда мне почудилось, что передо мной в обличии Дианы сидит ее мать.

Она поднялась и серьезно кивнула.

— Спасибо за то, что ты позволил прочитать мне письмо, папа. Спасибо, что поговорил со мной, — с этими словами она вышла из комнаты.

Я взял в руки письмо и перечитал его еще раз. Я поморщился над перечнем страстей, приписанных мною другим людям, и особенно над тем, что я сказал о Дионе: «Что за жестокая страсть подстрекает человека рационального интеллекта домогаться унижения своего беспомощного партнера по половой связи?»

О чем я думал, когда писал такое?

Я подожду писать Метону до окончания суда, когда у меня будут более существенные новости. Я велел одной из рабынь зажечь свечу от кухонного очага и принести мне. Когда она вернулась, я взял у нее свечу, положил пергамент с письмом в пустой светильник и сжег его дотла.

* * *

Весь день я провел в поисках.

Если Целий действительно хотел отравить Диона и Клодию, то где он достал яд?

Отравления стали печально привычным делом в Риме, и за последние годы мне пришлось познакомиться с различными смертельными зельями и порошками очень хорошо. Время от времени определенные количества различных ядов проходили через мои руки, и у меня дома был даже специальный запирающийся ящик для их хранения; клиенты, перехватив яд в качестве улики, предпочитали хранить его у меня, а не у себя дома, особенно если подозревали кого-либо из домашних или рабов в желании разделаться с ними.

За определенную цену в Риме любой человек может раздобыть яд, но надежных, неболтливых источников, к одному из которых, полагал я, и должен был обратиться Целий, не так уж много. За годы своей работы я в той или иной степени перезнакомился с большинством из них. Опросить этих людей я скорее всего поручил бы Экону, но поскольку Экона в городе нет, я принялся за это сам, набив кошелек деньгами для взяток и прихватив с собой Белбона в качестве охраны. Это была трудная задача, все равно что ловить змей, засевших под камнями. Поскольку мне, к счастью, известно, какие именно камни предпочитают эти змеи, я просто переходил от одного камня к другому, поднимая их и внутренне собираясь для неприятной встречи.

Поиски заставили меня посетить несколько лавок сомнительной репутации в окрестностях Форума; старые, давно закрытые бани возле Фламиниева цирка; портовые верфи и склады в Навалиях; и наконец, по совету одного информатора мне пришлось вернуться в то место, которое Катулл называл Таверной Распутства. При свете дня она казалась более дряхлой, чем распутной; игроки в кости ушли, а шлюхи выглядели лет на десять старше, чем ночью. Единственными посетителями были несколько небритых пьяниц, которые, казалось, не в силах оторваться от скамей.

Мне посоветовали разыскать человека, который называл себя Распутом («Таверна названа по его имени», — сообщил мне мой информатор). Найти его оказалось нетрудно, поскольку на месте настоящего носа у него была кожаная нашлепка («О чем бы ты с ним ни говорил, никогда не спрашивай, где он потерял нос!» — предупредил меня информатор). Он довольно охотно подтвердил, что знает Марка Целия, — частого посетителя этой таверны, — но относительно яда объявил себя совершенно несведущим, и память его не прояснилась даже после того, как я тряхнул перед ним своим кошельком. Вместо этого он указал мне на скучающих женщин и предложил облегчить кошелек иным путем.

Итак, я обыскал все камни, которые мне были известны. Змеи обнажали свои зубы и шипели, но, хорошо это или плохо, ни одна не произвела на свет никакого яда.

Возможно, даже скорее всего Целий приобретал яд не сам, а получил его из того же источника, который нанял или подстрекнул его напасть на александрийское посольство, — то есть прямо от царя Птолемея или, что тоже могло быть, от его приятеля Помпея. В этом случае меня заранее ожидала неудача в попытке проследить происхождение яда. Сеть шпионов и прислужников, работающих на Помпея и царя, ничего не откроет постороннему человеку.

Если Целий убил Диона по требованию врагов последнего, то почему он это сделал? Потому, что был в долгу у Помпея? Это казалось вполне возможным. Если так, то мне может повезти в поисках человека, которому что-нибудь про это известно. Я вернулся на Форум и начал искать различные источники информации, более охотно говорящие о политике, чем о ядах. Нетрудно было найти людей, желающих поговорить, но невозможно отыскать в их болтовне какие-нибудь твердые факты. Все обстояло так, как говорил Клодий: множество людей заявляли, что они «знают правду» (Целий пытался отравить Диона, и у него не получилось, тогда Целий и Асиций вместе закололи Диона), но ни один не мог привести этому сколько-нибудь веских доказательств.

Я отыскал тех, кто присутствовал на процессе Асиция, и подолгу говорил с каждым из них. Смысл разговоров сводился к тому, что Асиций виновен, и все об этом знали, но судьи с недалекими мозгами были убеждены Цицероном, а судьи с нестойкой волей — подкуплены золотом царя Птолемея, и вместе они составили подавляющее большинство. И все же, когда я начинал задавать вопросы относительно самого процесса, относительно речей и свидетельств, которые могли бы послужить уликами, у меня складывалось впечатление, что обвинение могло предъявить суду немногим больше, чем располагал я сам — слухи и намеки. Не исключено, что судьи оправдали Асиция просто за недостатком доказательств.

Это был день неудач.

Солнце уже начало садиться, когда Белбон и я взбирались по Крутой аллее. Внезапно я вспомнил, что за весь день ни разу не видел Катулла. Возможно, мне наконец удалось убедить его, что я ему не соперник в любви. Абсурдность подобной мысли заставила меня улыбнуться.

Но улыбка замерла у меня на губах, когда мы взобрались по Крутой аллее на вершину холма и я увидел, что делается на улице перед моим домом.

— Белбон, у меня, должно быть, галлюцинации. Надеюсь, что это так.

— Что ты хочешь сказать, хозяин?

— Ты видишь эту группу телохранителей, бесцельно слоняющихся у нашей двери?

— Да, хозяин.

— А тебе не кажутся знакомыми их лица?

— Кажутся, хозяин. Безобразные ребята.

— А это не носилки стоят рядом с ними, прислоненные к стене, пока носильщики отдыхают на мостовой?

— Точно, хозяин.

— А у носилок этих не красно-белый полосатый верх, который откинут, так что мы видим, что в носилках никого нет?

— Именно так, хозяин.

— Тебе известно, что это означает, Белбон?

Он помедлил с ответом:

— Полагаю, что да, хозяин…

— Кибела, спаси мое мужское достоинство! Клодия в моем доме — и Вифания тоже.

* * *

У одного из телохранителей Клодии хватило дерзости окликнуть меня у дверей моего собственного дома.

К счастью, меня узнал его начальник. Он выругал своего подчиненного, после чего извинился передо мной. Видимо, не все члены банды Клодия были напрочь лишены цивилизованности, но на вид каждый из них готов был зарезать человека не моргнув глазом. Вид этих людей, собравшихся перед самым моим домом, заставил меня покрепче стиснуть зубы.

Оказавшись внутри, я отвел в сторону рабыню, проходившую через переднюю.

— Твоя хозяйка дома?

— Да, хозяин. В саду.

— Ш-ш-ш. Говори тихо. У нас посетитель?

— Посетительница, хозяин, да.

— Что, твоя хозяйка дремлет в саду, а посетительница сидит в уединении в моем кабинете?

Рабыня посмотрела на меня, сбитая с толку.

— Нет, хозяин. Хозяйка принимает посетительницу в маленьком садике позади дома.

— Не может быть! Что, посетительница пробыла здесь долго?

— Довольно долго, хозяин. Они уже закончили первый кувшин вина и послали за вторым.

— Ты слышала, чтобы они… кричали?

— Нет, хозяин.

— Обменивались резкими словами?

Рабыня нахмурилась.

— Пожалуйста, хозяин, я никогда не подслушиваю.

— Но ты бы заметила, если бы твоя хозяйка, ну, скажем, принялась душить посетительницу или наоборот?

Девушка странно посмотрела на меня, затем с натугой рассмеялась.

— А, так ты шутишь, хозяин?

— Разве?

— Мне пойти к хозяйке и сказать, что хозяин вернулся домой?

— Нет! Отправляйся заниматься своим делом, будто я и не приходил.

Я тихо прошел в заднюю часть дома. Из маленького коридора за моей спальней можно было незаметно заглянуть через заросли плюща в небольшой сад, где сидели Вифания и Клодия. Они были не одни. Хризида сидела на подушке у ног своей хозяйки. Диана расположилась рядом с матерью, держа ее за руку. Голоса их звучали тихо, порой чуть громче бормотания. Тон их был серьезен. Казалось, они глубоко заняты каким-то обсуждением. Этого я ожидал меньше всего. Что общего могло быть между двумя этими женщинами?

Я раздвинул листья плюща, чтобы лучше разглядеть Клодию. Даже в скромной столе из серой шерсти она была потрясающе красива. По крайней мере у нее хватило ума одеться поскромнее перед посещением моего дома. Я взглянул на Вифанию, ожидая увидеть следы ревности на ее лице. Вместо этого выражение ее лица было задумчивым и печальным, как и выражение женщины, сидевшей напротив.

Клодия говорила так тихо, что мне пришлось напрягаться, чтобы услышать.

— У меня это было с дядей, не родным по крови, а одним из братьев моей мачехи. Как и ты, я держала это в тайне. Мне исполнилось пятнадцать лет, я была чуть старше твоей Дианы. Отец только что посватал меня за моего кузена Квинта, но, поскольку отец отсутствовал, свадьбу пришлось отложить. Меня это вполне устраивало. Я не спешила выходить замуж, подобно большинству девушек. Но конечно, если бы я была замужем, тогда, возможно… — Она глубоко вздохнула и продолжала рассказывать: — Дядя Марк всегда смотрел на меня определенным образом. Вы знаете, что я имею в виду, — остальные женщины сочувственно закивали. — Возможно, именно сватовство и подтолкнуло его, поскольку он мог думать, что, когда Квинт получит меня, у него не останется никаких шансов. Как-то однажды он застал меня одну в нашем семейном саду на берегу реки, — она глубоко вздохнула: — После таких вещей всегда хочется спросить, как только боги допускают подобное.

— Ты никогда не говорила своей мачехе? — спросила Вифания.

— Тогда я ненавидела ее. И возненавидела еще больше после того, что сделал со мной дядя Марк. Ведь он был ее братом. Я не доверяла ей. Я боялась, что она может встать на его сторону.

— А что же твои братья? — спросила Диана.

— Мне надо было рассказать им. Я призналась в этом Публию, но лишь много лет спустя, когда дядя Марк был уже давно мертв.

— Но твои сестры — наверняка ты говорила им об этом, — сказала Вифания.

— Мои сводные сестры были ближе к матери, чем ко мне. Я не могла быть уверена, что они не расскажут обо всем ей. Нет, единственным человеком, которому я рассказала о происшедшем, была старая рабыня, которая служила моему отцу еще задолго до моего рождения, но я сделала это лишь после того, как поняла, что дядя Марк зачал во мне ребенка. Рабыня показала мне, что делать, но предупредила, что если я исторгну ребенка, то никогда больше не смогу рожать сыновей.

— Римское суеверие! — прищелкнула языком Вифания.

— Однако со мной так и произошло. Это вторая причина, по которой я никогда не говорила своему мужу о том, что сделал со мной дядя Марк и какие были последствия. Квинт стал бы упрекать меня за то, что я родила ему дочь, а не сына. Возможно, он стал бы упрекать меня за то, что я завлекала дядю Марка. Именно так обычно думают мужчины. Квинт знал, что он у меня не первый, но он так ничего и не узнал о дяде Марке. Он так и умер, не подозревая правды.

Я слушал, смущенный, а затем изумился еще больше, когда Клодия наклонилась вперед и, взяв руку Вифании, сжала ее.

— Но ты сказала, что с тобой было то же самое, Вифания, ты тоже держала это в секрете.

Вифания потупила взгляд.

— Кому я могла сказать? Свободная римская женщина может найти защиту в законе или в своей семье, но египетская рабыня в Александрии? Тот человек часто делал это с моей матерью, пока она была жива; она говорила, что обращение хозяина в конце концов убьет ее, что и случилось. После ее смерти он обратился ко мне. Я была гораздо моложе, чем ты, Клодия, я даже не смогла бы еще зачать ребенка. Он сделал это со мной только однажды, вернее, попытался сделать. Вероятно, он полагал, что я буду уступчива, как моя мать, но после всего, что она рассказывала мне, я знала, что меня ждет, и решила лучше умереть, чем позволить ему все это со мной делать. Он связал мои запястья веревкой, как часто делал с моей матерью. Он любил подвешивать ее на крюк, вбитый в стену. Я видела ее в таком положении, видела, что он с ней делал, и когда он попытался сделать то же самое со мной, на меня напало безумие, то безумие, которое боги вкладывают в людей, чтобы придать им силы. Я оказалась более проворной, чем он думал. Я вывернулась. Наша схватка перешла в драку. Я била его со всей силой, на какую была способна. Он швырнул меня об стену так, что я думала, мне пришел конец. Я не могла дышать. Сердце мое остановилось. Он мог делать со мной, что хотел. Он мог меня убить. Он был сильным, знатным человеком. Никто не стал бы уважать его меньше из-за смерти какой-то рабыни. Никто не спросил с него за смерть моей матери. Никто бы не стал расследовать и мою смерть.

— О мама! — Диана крепче прижалась к ней. Клодия прикусила губу. Хризида склонила голову. Глаза Вифании сверкнули, но веки остались сухими.

— Я лежала на полу бездыханная. Я не могла пошевелить даже пальцем. Я ожидала, что на меня сейчас обрушится небо. Но знаете, что он сделал? Он побелел, как облако, пробормотал проклятие и вышел из комнаты. Думаю, тень моей матери шепнула ему на ухо, пристыдив его. Вместо того чтобы убить, он просто сбыл меня с рук, отправил на невольничий рынок. Видимо, рабыней я оказалась никудышней, — она выдавила кривую улыбку: — Мужчины покупали меня и возвращали еще до конца дня. Меня возвращали назад столько раз, что у продавцов на невольничьем рынке это вошло в шутку. Я все еще была молода. Наверное, я была красива — почти так же красива, как и ты, Диана. Но среди покупателей пошли слухи, что на мне лежит порча, и никто больше не хотел покупать меня. Наконец меня нашел нужный человек. Думаю, лишь каприз богини, которую римляне зовут Венерой, послал его на невольничий рынок в тот день с кошельком, в котором едва хватило монет, чтобы заплатить за меня. Я была самой дешевой рабыней на всем рынке, и все же он едва смог себе это позволить!

Остальные женщины рассмеялись, несмотря на то что перед этим вытирали глаза.

— А твой муж знает что-нибудь о том, что случилось с тобой до того, как вы встретились? О том, что тот человек сделал с тобой и с твоей матерью? — спросила Клодия.

— Ничего. Я никогда не говорила ему и, думаю, никогда не скажу. Я рассказала об этом дочери, потому что, думаю, она должна знать, что случилось с ее бабкой. И вот теперь я рассказала это тебе.

Я был потрясен, сбит с толку, оглушен — не столько тем, что рассказала Вифания, или тем, что она скрывала это от меня, сколько тем необъяснимым доверием, что возникло между этими женщинами в моем саду. Что за странная алхимическая реакция заставила их так открыться друг перед другом? Куда подевались обычные барьеры рабского положения и знатности, которые должны были разделять их? Казалось, земля задрожала у меня под ногами, как дрожали мои пальцы, когда я закрыл свой глазок в листьях плюща и неслышно уходил в свой кабинет.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Наконец я послал рабыню сообщить Вифании, что вернулся домой и нахожусь у себя. Вскоре после этого появилась Клодия в сопровождении Хризиды. Обе они улыбались, словно только что вместе смеялись над какой-то шуткой. Их встреча с Вифанией и Дианой, видимо, закончилась на счастливой ноте, что смутило меня еще больше — как они могли беседовать о таких ужасных вещах, а затем вместо смеяться?

— Я заглянула, чтобы узнать, нет ли у тебя каких-нибудь новостей, и не застала тебя дома, — сказала Клодия с притворным раздражением. — Полагаю, ты был занят моими делами, вынюхивая что-нибудь полезное о Целии — возможно, что-нибудь новое о тех рабах, которых подкупили, чтобы отравить Диона?

— Боюсь, ничего полезного мне пока узнать не удалось. Ты пробыла здесь долго?

— Довольно долго.

— Надеюсь, тебе не было очень скучно.

— Вовсе нет. Твоя жена оказала мне хороший прием.

— Правда?

— Да.

— Хорошо.

На этом наш разговор завершился, и Клодия с Хризидой вскоре покинули мой дом.

* * *

Спустилась тьма. Подали обед. Мне было не по себе, я не знал, как мне смотреть на Вифанию или Диану, сохраняя вид, будто ничего не произошло. Я спросил у Вифании, что она думает о сегодняшней посетительнице. «Довольно интересная женщина», — вот все, что она мне ответила.

— Полагаю, теперь ты больше не переживаешь из-за того, где я был прошлой ночью?

— Нет, — Вифания не стала углубляться в эту тему.

— Ну и хорошо. Значит, все в порядке?

— Я не замечала, чтобы что-то было не так, — сказала Вифания.

Я прикусил корку хлеба. Это спасло от укуса кончик моего языка.

Обед прошел спокойно. Когда подали последнее блюдо, состоявшее из пряного лука с вином, Вифания прочистила горло.

— Наша гостья пригласила нас к себе на пир.

— На пир?

— Послезавтра. Клодия говорит, что устраивает такие пиры каждый год, чтобы отметить начало праздника Великой Матери.

— И она пригласила тебя?

Вифанию рассердил мой скептицизм.

— Она пригласила нас обоих.

— Я не думаю, чтобы пиры, которые устраивает Клодия, были подходящим…

— Мне придется повозиться, чтобы выбрать подходящую столу, — она глубокомысленно глядела куда-то вдаль, перебирая в уме свой гардероб.

Я вздохнул. Для Вифании личное приглашение от патрицианки, такой родовитой, как Клодия, было слишком дорогим подарком судьбы, возможностью выйти из забытья, пропуском в высшее палатинское общество. Я сам был удивлен, хоть и начал уже привыкать относиться без удивления ко всему, что делает Клодия.

Позже ночью, в постели, Вифания прижалась ко мне и попросила обнять ее покрепче. Прижав ее к себе, я вдруг страстно захотел сказать ей, что мне известен ее секрет, что я понимаю причину ее молчания и что это нисколько не меняет моего к ней отношения. Но слова не шли. Вместо этого я пустил в ход руки, губы и язык, чтобы выразить переполнявшие меня чувства. После этого, удовлетворенная, она погрузилась в глубокий сон. Но я долго еще не спал, глядя в темноту, размышляя над тем, как человек может сомневаться в том, что знает о чем-нибудь всю правду.

* * *

На следующее утро я отослал раба в дом Экона узнать, не вернулся ли он из Путеол. Раб пришел обратно с сообщением, которого я ожидал: Экон еще не прибыл. Он сразу же сам придет ко мне, подумал я, независимо от времени дня.

Если он не появится в ближайшее время, то, с какими бы новостями он ни приехал, они могут оказаться бесполезными. Суд должен был начаться на следующее утро.

Я решил, что с большей пользой проведу день, оставшись в своем кабинете, чем если отправлюсь на Форум разыскивать новые улики против Целия. Я переговорил с достаточным количеством людей; весть о том, что именно я разыскиваю, разойдется и без меня. Возможно, ветвь, вчера еще бывшая голой, сегодня принесет плод. Если так, лучше оставаться на месте, где долгожданный вестник сможет найти меня в любой момент. И конечно, Экон мог появиться с минуты на минуту.

Я начал писать новое письмо Метону и закончил тем, что сжег его, как и предыдущее. Я не мог поведать ему в письме о том, что занимало меня сейчас. Вифания и Диана провели день за шитьем в саду. Казалось, они пребывают в хорошем настроении, переговариваясь тихими голосами и заливаясь смехом. Я молча глядел на них, довольный своей ролью наблюдателя, словно охранник, приставленный следить за неприкосновенностью добра.

* * *

Это был не информатор, а Тригонион, постучавшийся наконец в мою дверь во второй половине дня с такой настойчивостью, что Белбон даже не делал попыток загородить маленькому галлу вход в мой кабинет.

— Пошли! — закричал он, дрожа и с трудом переводя дыхание. — Пошли немедленно!

— Ну что там опять, Тригонион? — вздохнул я.

— Ему удалось! Ему все-таки удалось! Несмотря на все ее предосторожности. О Кибела, порази его слепотой! — Он закрыл лицо руками и притопнул ногой.

— Тригонион! Что произошло?

— Он отравил ее. Она умирает. Ну пожалуйста, пошли же!

Неудивительно, что Тригонион тяжело дышал, — он бежал почти всю дорогу от дома Клодии и рассчитывал, что я побегу вместе с ним обратно. Мы прибыли запыхавшиеся, словно бегуны после марафонской дистанции. Дверь в дом Клодии даже не была заперта, а так и стояла открытой, после того как Тригонион выбежал из нее.

— Скорей! — Он схватил меня за руку и потащил за собой. В его хрупком теле оказалось на удивление много силы. Я пытался сопротивляться, но он шел быстрее меня, и дело кончилось тем, что он буквально проволок меня через переднюю, атриум, центральный сад и, вбежав под портик, вдоль длинного коридора. Перед одной из дверей, завешанной тяжелыми драпировками, собралась кучка рабов, которые вполголоса переговаривались между собой. Они расступились перед Тригонионом, который, откинув драпировки, ввел меня в комнату.

Снаружи вовсю светило солнце, но внутри стояла темнота, будто глубокой ночью. Окна, как и дверь, были закрыты тяжелыми занавесями. Единственный свет давали несколько едва горевших светильников.

Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел Клодию, которая лежала на спальном ложе с искусно вырезанными из слоновой кости ножками и роскошными подушками. Она была укрыта шерстяным одеялом. В тусклом свете руки и лицо ее казались покрытыми восковой бледностью.

— Тригонион? — прошептала она.

— Госпожа! — вскрикнул он, обратившись к ней так, словно был ее рабом. — Я вернулся так быстро, как только смог.

— Гордиан с тобой?

— Да. Молю тебя, береги дыхание.

— Зачем? Неужели ты думаешь, мне так мало осталось? — она слабо засмеялась. Галл изменился в лице. — Тригонион думает, я вот-вот умру, — сказала она, обращая ко мне горящие лихорадочным блеском глаза.

— Что случилось, Клодия?

— Должно быть, я что-то съела. — На лице ее появилось лукавое выражение, сменившееся гримасой отвращения.

— Ты позвала врача?

— У моего брата есть очень искусный врач, которому многое известно о ядах. У Публия есть причины опасаться отравления, как ты понимаешь. Врач пришел, пока Тригониона не было. Сейчас он, наверное, за дверью; я не смогла оставаться с ним в одной комнате.

— Что он сказал? — выпалил Тригонион.

— Он сказал: «Думаю, это должно быть отравление». — Она слабо улыбнулась. — Он стал спрашивать, какое количество порошка я проглотила и когда. Сегодня рано утром, сказала я, но почувствовала себя плохо лишь к полудню. Он сказал, что мне повезло, что я проглотила такую маленькую порцию. Поскольку это…

— Какого порошка? — спросил я.

— Тригонион не объяснил тебе?

— Не успел. Мы всю дорогу бежали, — сказал галл.

— Порошок, который я случайно обнаружила на кухне, — сказала она. — Подумать только! Сколько раз прежде случалось мне заходить на кухню до того, как мой завтрак был готов? Никогда. Но сегодня я почему-то проснулась рано и почувствовала голод, а когда позвала Хризиду и она не явилась, то отправилась на кухню сама. Видел бы ты, как подскочила Хризида, когда я вошла! Она стояла у небольшого стола, а на нем стоял горшок с медовым просом. «Это для меня?» — спросила я. Хризида ничего не ответила. Я подошла к горшку и увидела рядом с ним небольшую коробочку, а в ней мягкий желтый порошок. «Какая-то приправа?» — спросила я снова. Видишь, я даже ничего не подозревала.

— Мягкий желтый порошок?

— Ну да, непохожий ни на одну из известных мне приправ. Я намочила палец, приложила его к порошку и снова поднесла ко рту. Я сделала это не подумав. Порошок был вовсе не плох на вкус, только слегка отдавал землей. Затем я увидела выражение на лицо Хризиды. И тогда я все поняла.

Я услышал странные поскуливающие звуки сзади и повернул голову. Всхлипывания, казалось, шли откуда-то от самого пола в противоположном углу комнаты. Мне показалось, это была собака. Затем я уловил слабое движение немного повыше. Я вглядывался в темный мрак, сбитый с толку, и вдруг узнал очертания тела, подвешенного вверх ногами к потолку. Это была голая женщина, которая висела на веревке, обмотанной вокруг ее лодыжек, слегка покачиваясь. Она снова заскулила.

— Тихо! — крикнула Клодия. Она села, выпрямившись, но снова откинулась на подушки. Тригонион захлопотал вокруг нее, пока она не оттолкнула его угодливые руки. — Я сразу же послала за Тригонионом. Он прибежал из Дома галлов. Это он догадался послать за врачом Публия. Я все ждала и ждала, когда он придет; оказалось, врач отправился с утра на рынок за травами, и никто не знал, когда он вернется. Сначала я не особенно беспокоилась, так как чувствовала себя прекрасно. Затем к полудню началось недомогание, а врач все не приходил. Я легла в постель, а Тригонион возился около меня, пока я не послала его за тобой, Гордиан.

— Почему за мной?

— Ты должен больше других знать о ядах. Думаю, ты сможешь сказать что-нибудь об этом желтом порошке. Принеси его, Тригонион.

Он оторвался от ее ложа и подошел к небольшому столику, уставленному коробками и бутылками. Над столом на стене висело отполированное зеркало, отражавшее мягкий свет светильников и позволявшее мельком увидеть Хризиду, которая свисала с потолка в противоположном углу комнаты. Тригонион вернулся с небольшой шкатулкой. Я подошел к ближайшему светильнику и принялся изучать содержимое.

— Слишком темно? — спросила Клодия. — Я не выношу яркого света, у меня режет глаза.

— Я вижу достаточно хорошо. Могу ошибиться, но мне кажется, это вещество называется «волосы Горгоны». Его изготовляют из корней дикого растения, что растет на берегах Мавритании. Когда-то его нелегко было найти в Риме, но в наши дни он попадается все чаще и чаще. Это очень сильный яд, он действует достаточно быстро и практически не имеет вкуса, так что его можно смешивать с любой пищей.

Клодия закрыла глаза и кивнула.

— Видишь, Тригонион, я говорила тебе, что Гордиан знает. Врач сказал то же самое.

— Он объяснил, какие бывают симптомы?

— Зачем? Я и так их чувствую.

— Головокружение, тошнота, чувство холода, болезненная чувствительность к свету?

Она кивнула, не открывая глаз.

— Как много ты проглотила?

— Самую малость. Как только я увидела выражение на лице Хризиды, я поняла, в чем дело.

Я опять услышал поскуливание в углу комнаты.

— Тихо! — крикнула Клодия.

— Если ты проглотила не больше чем…

— То я выживу, так? То же сказал и врач.

Врач должен быть полным глупцом, чтобы сказать знатной, опасной женщине, что она умрет, если существует хоть малая надежда на то, что она может остаться живой. Знатные не любят, когда им сообщают плохие новости, особенно в том случае, если они вдруг оказываются ложными. Врачу лучше уверить сестру своего хозяина, что она выживет; в случае ошибки он ничего не потеряет. Но в данном случае врач, скорее всего, прав. Я кое-что знал о «волосах Горгоны» и их воздействии на организм, и непохоже, чтобы такая маленькая доза убила ее.

— Раз врач сказал, что тебе полегчает, то я уверен…

— У тебя нет своего мнения? — голос ее прозвучал резко. — Ты узнал яд. Ты должен знать его силу.

— Я знаю по виду много ядов, но мне никогда не приходилось ими пользоваться.

— Конечно же, ты не умрешь! — настойчиво воскликнул Тригонион. Клодия позволила ему укрыть себя одеялом и погладить по руке.

— Я думал, ты предотвратила план покушения, — сказал я.

— Я тоже так думала. Но тот фарс в Сенийских банях был, должно быть, отвлекающим маневром со стороны Целия, тогда как все это время его змея сидела возле самой моей груди! Подумать только, рабыня, которой я доверяла больше всех!

Хризида снова заскулила и закачалась в воздухе в своем углу. Мои глаза привыкли к темноте, и теперь я мог видеть ее более отчетливо. Гладкая обнаженная плоть была испещрена темными полосами.

— Маленькая шпионка скулит, потому что я выпорола ее, — сказала Клодия тихим голосом. — Ее наказание еще только начинается.

— Она призналась?

— Еще нет. Но у Целия должны были быть шпионы в моем доме, как я имею шпионов в его. Кто мог справиться с этой ролью лучше Хризиды? И я застала ее в тот момент, когда она пыталась отравить мою пищу! Если бы я по случайности не вошла сегодня утром на кухню…

— Почему ты думаешь, что этот яд попал сюда от Целия?

Клодия посмотрела на меня таким испепеляющим взглядом, что у меня перехватило дыхание. Был ли знаком Катуллу такой взгляд? Затем она пожала плечами, сморщилась и закрыла глаза.

— От кого еще? — требовательно спросила она слабым голосом. — Мы знаем, что у него уже был яд. Чего я не знала, так это кому из рабов поручено принести его в мой дом. Хризиде, а не Варнаве!

— Ты думаешь, это тот самый яд, который он испробовал на своем рабе?

— Конечно.

— Нет.

Она прикусила губу и пошевелилась под своим одеялом.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Яд, которым Целий убил своего раба, действовал очень быстро. Ты говорила мне об этом сама, и я полагаю, твои шпионы дали тебе на этот счет точные сведения. Раб умер в агонии, ты сказала, пока Целий наблюдал за ним. «Это заняло несколько минут», — так ведь. Это другой яд. Мавританцы говорят, что «волосы Горгоны» подобны змее, свернувшейся кольцами в желудке. После того как эта отрава попадает внутрь, должно пройти время, чтобы она начала действовать.

Жертва какое-то время ничего не чувствует, затем симптомы наваливаются внезапно. Ты сказала, что приняла яд рано утром, а недомогание ощутила лишь к полудню. Это совсем не похоже на быстродействующий яд Целия.

— Ну и что? Он решил прибегнуть к другому яду.

— Возможно. Если позволишь, я заберу этот яд с собой. У меня дома есть немного «волос Горгоны» в запертом ящике, где я держу подобные вещи, — несколько месяцев назад один человек, которого пыталась отравить собственная жена, дал их Экону. Экон вручил яд на хранение мне; он не решился держать его у себя из-за близнецов. Я бы хотел сравнить этот порошок с тем, что хранится у меня…

Клодия заколебалась.

— Только обязательно верни его, — прошептала она, закрывая глаза. — Это улика против Целия.

Наша беседа, видимо, подошла к концу. Клодия повернулась на своем ложе, не в силах найти удобное положение. Хризида вертелась на веревке. Тогда Тригонион наклонился над ухом Клодии и произнес тихим голосом:

— Другая коробка.

Она нахмурилась.

— Госпожа, другая коробка, — сказал он снова.

Гримаса, появившаяся у нее на лице, происходила не от физического недомогания.

— Да, покажи ему. Пусть он сам посмотрит.

Тригонион забрал у меня яд. Он подошел к небольшому столику с косметикой и вернулся, держа на ладони другую шкатулку, наморщив нос и вытянув руку, словно стараясь держать ее как можно дальше от себя. Я сразу же узнал ее.

— Это та самая шкатулка, которую Лициний принес в Сенийские бани, — сказал я.

— Ты уверен? — прошептала Клодия.

— Бронзовая, с выпуклыми шишечками и накладками из слоновой кости. Это точно та самая.

— Злодей! Чудовище! — сказал Тригонион, протягивая шкатулку мне. — Вот, посмотри сам.

— Ее принесли сегодня утром, — сказала Клодия. — Посыльный оставил ее у дверей, на ступенях. Что он себе думает? Хочет помучить меня своей непристойной шуткой, пока я лежу здесь, умирая? — Она, вздрогнув, втянула ртом воздух и начала всхлипывать.

Я взял у Тригониона крохотную коробку и открыл ее. Внутри была жемчужного цвета жидкость с молочным отливом, похожая на лосьон или крем. Я тронул ее пальцем и так вздрогнул, что выронил коробку, выплеснув содержимое на пол. Тригонион, словно завороженный, смотрел на шаровидные капли свернувшегося семени с выражением отвращения на лице.

— Будь он проклят! — Клодия заметалась на ложе. Тригонион бросился к ней. Я отступил назад и натолкнулся на стол с косметикой. Повернувшись, я уставился непонимающим взглядом на притирания и приворотные зелья. Среди них я заметил крохотную глиняную фигурку Аттиса, супруга-евнуха Кибелы, точно такую же я видел в комнате у жены Луция Лукцея. В тусклом свете светильника блеснула его красная шапка и блаженно улыбающееся лицо.

Клодия продолжала стонать и произносить проклятия. Тригонион хлопотал около нее. Упавшая шкатулка лежала на полу, ее содержимое блестело.

Я снова отступил назад. Один из светильников начал гаснуть, и в комнате стало темнее. Я ударился обо что-то твердое, но отпрянувшее в сторону. Веревки заскрипели сзади над моей головой. Вздрогнув, я обернулся и понял, что столкнулся с подвешенным телом Хризиды. В дрожащем свете светильников ее перевернутые глаза и ноздри выглядели так гротескно, что лицо не было похоже на человеческое, а принадлежало, казалось, какому-то непонятному существу. Губы ее шевелились. Я наклонился, пытаясь расслышать, но шепот ее утонул в рыданиях Клодии позади меня:

— Наказать ее! Наказать ее снова!

За тяжелыми драпировками, закрывающими дверь, я услышал шепот и шевеление среди рабов, собравшихся в коридоре. Я смотрел на беззвучно шевелившиеся губы Хризиды, едва понимая, что находится передо мной, затем внезапно пришел в себя. Я шагнул к дверям и вышел за драпировки.

Рабы в коридоре бродили и собирались группами, словно курицы в курятнике. Когда я шел по коридору, навстречу мне попался человек, который большими торопливыми шагами направлялся в комнату Клодии. Это был раб Варнава, сжимавший в кулаке кожаную плетку. Он глядел прямо перед собой, зубы его были крепко стиснуты. На лице не было никаких эмоций, лишь в глазах я успел заметить смешанное выражение решимости и страха.

* * *

Вернувшись домой, я застал Вифанию за изучением своего гардероба в поисках подходящего платья для пира у Клодии.

— Как ты думаешь, зеленая стола или голубая? А ожерелье — сердоликовое или лазуритовое, что ты подарил мне в прошлом году?

— Боюсь, что в этом году пир все-таки не состоится.

— Почему?

— Клодия больна. — Объяснять, что произошло в доме у Клодии, было выше моих сил.

— Может быть, ей станет лучше к утру, — сказала Вифания, нахмурившись.

— Возможно. Посмотрим, явится ли она на суд завтра утром.

— Да, суд! Она же не может пропустить его. Ей придется выздороветь, и пир все-таки состоится. Она связывает с ним слишком много планов.

— С судом?

— С пиром, глупый.

Я кивнул.

— От Экона ничего?

— Ничего.

Внезапно я вспомнил, что забыл в доме у Клодии коробочку с «волосами Горгоны», которую собирался взять с собой, чтобы сравнить с ядом, который хранился у меня. Возвращаться за ней я не собирался. Сейчас мне было не до нее.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Пророчество Вифании оказалось безошибочным. Утром, когда мы пришли на Форум, чтобы присутствовать при открытии суда, Клодия уже находилась там, на большой площади перед Рострами, где сидела за спинами обвинителей среди своей многочисленной свиты. Она была бледна, взгляд безразличный, но кризис, очевидно, миновал. Она посмотрела в нашу сторону и слабо улыбнулась — не мне, понял я, а Вифании, которая кивнула и улыбнулась в ответ. Для меня у Клодии улыбки не нашлось, она лишь подняла бровь, будто спрашивая, нет ли каких-нибудь последних новостей. Я поджал губы и покачал головой. Экон все еще не вернулся, и ни в одну из расставленных мною сетей добыча пока не попалась.

Суд начался в день накануне праздника Великой Матери. В течение шести дней Рим будет праздновать, участвовать в играх и состязаниях, наблюдать за религиозными процессиями и театральными постановками, устраивать частные пиры и публичные церемонии. После праздника члены сената ненадолго соберутся, прежде чем отправиться на традиционные апрельские каникулы по своим имениям. Рим умолкнет, словно огромная водяная мельница, колесо которой остановилось. Накануне всех этих событий в настроениях на Форуме главенствовала смесь спешки и расслабленности — люди лихорадочно торопились завершить последние дела, одновременно предвкушая предстоящие дни отдыха и удовольствий.

Общая атмосфера рассеянности еще больше усиливалась хриплым гулом голосов, который всегда сопровождает крупные процессы, особенно такие скандальные, как этот. Поскольку данное заседание было единственным в нынешнюю сессию, на нем присутствовали все римские адвокаты, а учитывая, какой резонанс в последнее время получили египетский кризис и смерть Диона, большинство сенаторов также сочли нужным явиться на процесс. Предусмотрительные еще на рассвете отправили на Форум рабов со складными креслами, чтобы те заняли им место заранее. Я послал Белбона, чтобы он сделал то же самое для нас с Вифанией. Оглядев скученные ряды, я заметил, как он машет нам с отличного места, которое занял почти вплотную к скамьям, предназначенным для того, чтобы на них заседали судьи. Мы пробрались к нашим креслам. Прежде чем Белбон смешался с толпой зевак и просто любопытствующих, продолжавших собираться в задних рядах, я наказал ему следить, не покажется ли Экон, который мог прибыть в самый последний момент.

Прямо перед нами, по ту сторону судейских скамей, находилась открытая площадка, откуда ораторы должны были произносить свои речи. Налево сидели обвинители со своими помощниками и свидетелями. Там находилась и Клодия. Рядом с ней сидел Варнава, а поблизости я узнал Вибенния Деловые Пальцы и еще несколько человек, принимавших участие в безрезультатной погоне в Сенийских банях.

Напротив обвинителей, справа от нас, стояли скамьи для подсудимого, его защитников, членов семьи, сторонников и лиц, свидетельствующих о достоинствах характера обвиняемого. Родители Марка Целия были одеты во все черное, словно в траур. Глаза его матери припухли и покраснели от слез, а щеки все еще были мокры; подбородок отца покрывала седая щетина, волосы растрепались, что придавало ему вид человека, обезумевшего от волнения. Родители каждого обвиняемого приходили на суд примерно в таком же виде. Будь у Целия дети, они должны были бы предстать в лохмотьях, рыдающими. Этот традиционный способ возбуждать жалость в судьях вел свое начало с таких незапамятных времен, что ни один адвокат не разрешал членам семьи своего подзащитного являться на суд в менее плачевном виде.

Рядом с Целием сидели два его адвоката. Цицерон, с тех пор как я видел его в последний раз, выглядел более поджарым и подтянутым; год горького изгнания подобрал его живот, уничтожил двойной подбородок и придал его глазам яркий блеск. Исчезло тучное самодовольство, овладевшее было им после года консульства и триумфа над Катилиной. Появились повадки осторожного, но в то же время горячего зверя — осторожного, потому что он успел убедиться в способности Рима обернуться против него со всей жестокостью, и горячего, потому что он восторжествовал над своими врагами и снова был на подъеме. Жаркий пыл в его глазах напомнил мне того упрямого молодого адвоката, с которым я познакомился впервые много лет назад, но волевое выражение подбородка и горькая складка вокруг губ принадлежали гораздо более взрослому человеку. Как оратор Цицерон был честолюбив, неразборчив в средствах и блестящ с самого начала своей карьеры — опасный противник в суде. Сейчас он казался настроенным более решительно, чем когда-либо.

Что касалось Марка Красса, то этого самого богатого человека в Риме годы, казалось, в последнее время стали обходить стороной. Он был на несколько лет старше меня, но выглядел скорее на сорок, чем на шестьдесят. Шутили, что Красс заключил с богами договор, согласно которому они делали его с течением времени богаче, а не старше. Если и так, то даже такая сделка не могла удовлетворить его; он выглядел таким же хмурым и недовольным, как обычно. Красс относился к числу людей, которые никогда не могут успокоиться. Это внутреннее беспокойство вело его от триумфа к триумфу на финансовой и политической аренах таким широким шагом, за которым его менее одаренным коллегам, к их горькому негодованию, не удавалось угнаться.

Рядом с двумя старыми лисами Марк Целий выглядел поразительно молодо и свежо, почти по-мальчишески. Долгий сон или иное ободряющее сродство стерли следы вялой апатии, которые я видел на его лице в Таверне Распутства. Целий всегда был своего рода мимом, способным надевать и снимать маски согласно требованию момента, и для этого раза он взял себе роль невинного юнца с лучистым взглядом, блистающего незапятнанной чистотой. Его былая ловкость навлекла на него беду; в последние годы он отошел от своих наставников — Красса и Цицерона, может быть, даже предал их в погоне за своими интересами. Они могли бы по справедливости повернуться к нему спиной, но все раздоры, видимо, нашли свое примирение. Это были три лиса, сидевшие бок о бок.

Я перевел взгляд с защиты на обвинителей. Возглавлял их молодой Луций Семпроний Атратин. Если Целий выглядел юным на фоне своих убеленных годами адвокатов, то Атратин казался совсем еще ребенком. Ему было всего семнадцать, и он только-только получил право выступать публично на законных основаниях. Но юношеская страсть могла серьезно повлиять на римских судей, которые, прослушав за свой долгий судебный срок множество речей, успели устать от фальшивого негодования и неискренних громов и молний, которыми грешили даже самые искусные ораторы. Участие молодого Атратина в обвинении Целия объяснялось длительной семейной враждой; против отца Атратина, Бестии, Целий выступил со своим пресловутым каламбуром насчет «виновного пальца». Попытка Атратина преследовать Целия выглядела благочестивым деянием в глазах римского суда, где преданность роду ценилась очень высоко.

По бокам Атратина сидели еще два обвинителя. Их я знал мало. Луций Геренний Бальб был другом Бестии. Я ни разу не слышал, как он выступает в суде, но зрелище хорошо откормленного мужчины, снующего взад и вперед по Форуму (словно гигантское яйцо, завернутое в тогу, как однажды заметил Экон), прочно запечатлелось в моей памяти. Третьим обвинителем был Публий Клодий — не брат Клодии, а один из его вольноотпущенников, который, по обычаю, носил его имя; таким образом Клодии были представлены среди обвинителей непрямым путем, как они, судя по всему, и рассчитывали, — не по крови, а лишь по имени.

Гней Домиций, председательствующий судья, взошел на свое место. Прочие судьи были приведены к присяге. Разбирательство началось с формального провозглашения обвинений.

Всего обвинений было пять. Первые четыре касались покушений на иноземных сановников, которые пользовались священной неприкосновенностью; покушения на них формально приравнивались к покушению на их покровителя, Римское государство, и поэтому обвинение квалифицировало их как политический терроризм. Обвинения были серьезны: согласно им Марк Целий организовал нападения в Неаполе с целью запугать только что прибывших александрийских послов; затем поднял мятеж против делегации в Путеолах; далее устроил поджог дома Паллы, направленный против послов, следовавших в Рим; наконец, пытался отравить Диона, главу египетской делегации, а впоследствии принял участие в его убийстве.

К этим обвинениям было добавлено еще одно, новое: Целий обвинялся в попытке отравить Клодию. Многие зрители, в том числе и Вифания, восприняли это с большим удивлением.

— О чем они говорят? — прошептала она.

Я пожал плечами и притворился неосведомленным.

— Ты же говорил, что она заболела, а не отравилась!

Я приложил палец к губам и кивнул в сторону скамьи подсудимого, где поднялся Красс, чтобы внести замечание.

— Следует довести до сведения председательствующего здесь Гнея Домиция и прочих судей, что последний пункт является новым, выдвинутым лишь вчера. В отношении его защита не получила установленного обычаем срока, чтобы подготовиться к отводу столь серьезного обвинения. Поэтому мы имеем право опротестовать присоединение этого пункта к остальным и настаивать на том, чтобы он стал предметом особого заседания, а если он все же будет включен в список обвинений на этом суде, мы будем требовать, чтобы нынешнее разбирательство было отложено. Далее, учитывая, что данный суд посвящен разбору исключительно политического дела, представляется неудобным рассматривать на нем обвинение в предполагаемой попытке отравления частного лица. Однако, поскольку обвиняющая сторона полагает, что этот пункт имеет прямое отношение к остальным, и поскольку мой высокоценимый друг и коллега Марк Цицерон подсказывает мне, что он полностью готов защищать нашего клиента и от этого обвинения, мы не станем возражать, чтобы этот пункт был включен в повестку дня нашего суда.

Красс серьезно кивнул председательствующему и судьям и сел на место. На лице Цицерона я увидел короткую ухмылку, которую тот едва сумел подавить. Я хорошо знал, что означает эта гримаса: великий оратор был чем-то весьма доволен. Означало ли это, что он был втайне доволен тем, что обвинение в отравлении Клодии включено в список прочих обвинений? Что за хитроумный трюк он готовил на этот раз?

После завершения формальностей суд начался. Первыми должны были говорить три обвинителя, за ними — Целий и его адвокаты. После их речей свидетели с обеих сторон должны будут дать свои показания. Учитывая количество ораторов и многочисленность обвинений, можно было с уверенностью сказать, что суд продлится дольше одного дня.

Римский суд лишь на первый взгляд имеет отношение к установлению вины или невиновности. Все суды в Риме в той или иной мере — политические, а суды по обвинению в политическом терроризме — тем более. Римские судьи являются не просто гражданами, которые пытаются выяснить правду относительно какого-то определенного деяния; они выступают в качестве государственного комитета, и цель их состоит в вынесении не только морального, но и политического суждения. Суд, как правило, рассматривает всю жизнь обвиняемого как целое — его репутацию, семейные связи, политические пристрастия, интимные отношения, добродетели и недостатки характера. Цицерон сам открыто провозгласил на одном суде за год до своего изгнания: «Вынося вердикт, судьи должны принять в соображение благополучие сообщества и нужды государства».

Кроме того, всякому известно, что на судей большее впечатление производят речи ораторов, чем следующие за ними показания свидетелей. «Словесные аргументы перевешивают свидетелей», — как часто говорил Цицерон. Выводы, которые хороший оратор извлекает из доказательств, заключенных в высказываниях очевидцев («Исходя из этого, мы должны сделать вывод о том, что…»), являются более убедительными, чем самые недвусмысленные слова любого свидетеля, будь они произнесены под клятвой или, в случае с рабами, под пыткой.

Атратин поднялся, чтобы выступить с первой речью. Его чистый молодой голос звучал удивительно хорошо, а ораторское красноречие если и не было отполировано до головокружительного блеска, зато опиралось на искренность чувств.

Атратин почти целиком остановился на характере Целия — на его хорошо всем известном беспутном образе жизни, его расточительности, на тех заведениях, пользующихся дурной славой, завсегдатаем которых бывал Целий. Праведное возмущение Атратина прозвучало бы принужденно и фальшиво из уст более взрослого оратора, но Атратин был молод и имел достаточно незапятнанную репутацию, чтобы ему можно было верить, когда он обрушивался на пороки Целия.

Целий недостоин доверия, говорил Атратин. Ни один благоразумный человек не станет поворачиваться к Целию спиной, чтобы тот не начал клеветать и насмехаться над ним, как он оклеветал и выставил на посмешище своих прежних наставников за их же спинами, тех, кто сейчас ближе всего находится к нему; его печально известное неуважение к этим людям служит досадным уроком всем присутствующим в суде, за исключением, пожалуй, их самих. Теперь, когда он попал наконец в серьезную беду, сам справиться с которой уже не в состоянии, этот неблагодарный грубиян воспользовался незаслуженно счастливой возможностью прибегнуть к услугам старших, которых он ранее предал, — не только своих бывших наставников, но также и собственного отца, которого забросил, чтобы вести самостоятельную жизнь на Палатине, полную низких пороков, подальше от отцовских глаз, и насмехаться при этом над скромным домом на Квиринальском холме, откуда он убежал и куда невольно вынужден был вернуться в нынешних стесненных обстоятельствах. Существуют, однако, более искренние способы выразить уважение к собственному отцу, убедительно произнес Атратин с многозначительной улыбкой, сделав паузу, чтобы никто не пропустил намека на пример, который он являл собственной персоной.

Равным образом ни одной благоразумной женщине не следует поворачиваться к Целию спиной, сказал он, потому что этот негодяй способен на нечто гораздо худшее, чем просто клевета и оскорбления, — как станет видно из речи другого оратора, который будет говорить о предпринятой Целием попытке отравить Клодию.

Атратин играл на беспутном образе жизни Целия и на его дурной репутации снова и снова, переворачивая эти темы, как человек вертит в руках драгоценный камень, чтобы рассмотреть, как отражают свет все его грани. Таким способом он надеялся возбудить в судьях гнев, воззвать к их чувствам и заставить их смеяться.

В политике, сказал он, Целий заигрывал с делом развращенного бунтовщика Катилины. Интимная его жизнь отмечена случаями насилия над женами римских граждан; для подтверждения этого будут вызваны свидетели. Свидетели также предстанут для того, чтобы подтвердить жестокость, свойственную характеру Целия; все знают о сенаторе по имени Фуфий, которого Целий избил во время выборов на должность понтификов на глазах у целой толпы устрашенных наблюдателей. А если этих указаний на порочную натуру Целия недостаточно, то примите во внимание, как он чванится, напускает на себя напыщенный вид и плюется речами, когда выступает обвинителем на процессах других людей или участвует в спорах в сенате. А вызывающий цвет полос на его сенаторской тоге! Там, где каждый придерживается традиционно скромных, почти черных тонов, он надевает кричаще-яркие, откровенно пурпурные ткани. Вот я вижу, как при упоминании о его неуместных привычках в одежде некоторые из судей кивают своими седыми головами.

Но хуже всего — потому что именно этот порок представляет собой наибольшую опасность для благополучия республики — расточительность, с которой Целий обращается с деньгами. В этой привычке Целия представлена худшая сторона целого поколения, к которому он принадлежит и которое легко можно отличить по этому признаку от благоразумных людей более старшего возраста, к которым принадлежат судьи, и от менее опытных, но более достойных молодых людей, к которым принадлежит сам Атратин, взирающий на мотовство таких людей, как Целий, со страхом и отвращением. Что станет с республикой, если таких людей не остановить? Они тратят целые состояния на безнравственные удовольствия и огромные суммы — на подкуп избирателей, развращая всех и каждого, с кем они общаются. Затем, обанкротившись, что в конце концов неизбежно должно произойти, эти люди, лишившиеся в результате своего распущенного поведения каких бы то ни было моральных устоев, без колебаний идут на самые ужасные преступления, чтобы пополнить свой кошелек. Чтобы запустить руки в египетское золото, Целий обагрил их египетской кровью. Сделав это, он запятнал кровью достоинство и честь Римского государства.

— Если когда-либо существовало дело, взывавшее бы к суду со столь печальной настойчивостью, то оно перед нами. И если когда-либо существовал человек, который заслуживал бы полного осуждения таким судом, то это Марк Целий, — такими словами завершил Атратин свое выступление.

Я повернулся к Вифании и спросил, что она думает.

— На мой вкус, он слишком молод, — сказала она. — Но голос у него приятный.

Следующим говорил вольноотпущенник Публии Клодий. В своей речи он касался первых трех обвинений, предъявленных Целию. Там, где Атратин выказывал брезгливое отвращение, когда ему нужно было запятнать себя перечислением преступлений Целия, Клодий нападал со вкусом человека, в руках у которого оказалась раскаленная кочерга. Он, не колеблясь, прибегал к грубым выпадам и тычкам, но время от времени отступал назад, словно уверенный в способности своего оружия наносить раны даже на расстоянии. Пароксизмы отвращения подчеркивались резкими остановками, в продолжение которых Клодий оставался неподвижен и бесстрастен, в тех местах выступления, где можно было ожидать наиболее ядовитых комментариев, в результате чего слушатели начинали задыхаться от смеха. Технически это была головокружительно выстроенная речь.

Добродетели и пороки характера Целия могли быть в конечном итоге делом вкуса, заявил он, особенно в то время, когда столько римлян оказались печальным образом отмечены подобными душевными качествами, но о преступлениях, совершенных против александрийских послов, говорят факты. Сто самых уважаемых мужей Египта прибыли в Рим, чтобы обратиться с петицией к сенату. Как члены посольства, они находились под защитой богов и государства. Несмотря на это, они были встречены сменявшими друг друга насилием, запугиванием, огнем и наконец убийством. Слух об этом скандале распространился от Геркулесовых столпов до парфянской границы, подрывая престиж Рима, его подданных и союзников, а также нанося ущерб и без того непрочным отношениям с изменчивым Египетским царством.

Места и даты трех нападений были хорошо задокументированы. Обвиняющая сторона собирается представить свидетелей, которые клятвенно подтвердят, что в каждом случае — в Неаполе, в Путеолах и в имении Паллы — Марка Целия видели в непосредственной близости от места пребывания послов незадолго до момента нападения в компании с известными наемными убийцами. Далее, другие свидетели подтвердят, что Целий бесстыдно похвалялся на людях своим участием в этих кровавых инцидентах. Каким неразумным должен быть человек, чтобы хвастать тем, что он организовал такие зверства? Разумеется, это мог быть лишь человек с таким развращенным характером, как Марк Целий.

Клодий продолжил свою речь живыми описаниями каждого из нападений, перечисляя кровавые детали, рисуя сцены, полные жалости и ужаса, взывая к теням неотмщенных умерших.

Зачем, спросил он далее, Марк Целий совершил все эти злодеяния? Причина очевидна: из-за финансовой необходимости. Такой человек, как Марк Целий, происходящий родом из скромной, но уважаемой семьи, едва ли смог бы вести тот распутный образ жизни, которым он знаменит, без многочисленных долгов. Суду будут представлены свидетели, которые подтвердят привычку Целия тратить деньги без удержу. Если Целий захочет спорить с этими свидетелями, если ему нечего скрывать, то пусть предъявит суду свои личные расходные книги. Захочет ли он сделать это? А если нет, то почему нет? Потому что, объявил Клодий, в этих книгах откроются выплаты, которые Целий получил за свои успехи в деле запугивания александрийских послов. Для того чтобы иметь возможность покупать свои отвратительные удовольствия, Целий продал доброе имя всего римского народа. Негодование Клодия достигло почти громогласного пика, поддержанного сочувственным топотом толпы. Он вернулся на свою скамью, утирая пот с лица, словно кулачный боец после схватки.

Я повернулся к Вифании и поднял бровь:

— Ну?

— Всем известно, что вольноотпущенники стараются изо всех сил, — сказала она. — Но все эти громы и размахивания руками лишь раздражают меня.

— Я заметил, как ты ерзала во время его речи. Переживаешь за своего любимого Марка Целия?

— «Ораторские выступления всегда хороши, когда не хватает фактов», — сказала она. Я посмотрел на нее с изумлением, как делал всегда, когда она неожиданно цитировала какую-нибудь старинную римскую поговорку. Вполне естественно, конечно, что она набиралась таких вещей от меня или в результате посещения судебных процессов, но странно слышать, как она произносит их с александрийским акцентом. — И потом, — продолжила она, — пока что они ничего не сказали ни о смерти Диона, ни о попытке отравить Клодию.

— Думаю, сейчас мы это услышим.

Луций Геренний Бальб взобрался на ростры, чтобы завершить обвинительные выступления. Если Атратин играл рассерженного юнца, Геренний был суровым, умудренным дядькой почтенного возраста, который выступил с увещеваниями, браня характер Целия с не менее скандальных точек зрения. Он начал и закончил свою речь перечислением затверженных наизусть пороков Целия. В промежутке он коснулся смерти Диона и «случайного спасения» некой римской дамы, которая имела несчастье знать о преступлениях Целия.

Эта дама, сказал он, подтвердит, что давала Целию денег взаймы, которые он попросил у нее под тем мнимым предлогом, будто ему необходимо устроить какие-то игры в родном городе ради своей политической карьеры, тогда как на самом деле никаких игр там не было. Полученные от нее деньги он использовал, чтобы подкупить рабов в доме Луция Лукцея и попытаться отравить Диона ядом, чтобы таким образом положить конец значительно поредевшей александрийской делегации, уничтожив ее главу. Этот план не удался, но Дион, напуганный опасностью, перебрался в другой дом, где в конце концов и нашел свой конец. От чьих рук — это должно быть известно каждому человеку в суде: от рук Публия Асиция. Ничего не значит, что Асиций был оправдан на собственном процессе; всем известно, что обвинительная сторона и защита сговорились, чтобы решить дело в пользу Асиция. Целий и Асиций, партнеры по многочисленным порокам, были партнерами и в этом жестоком убийстве — суду будут предъявлены свидетели, которые видели эту парочку возле самого дома, где остановился Дион, в ночь убийства. Александрийское посольство, словно дерево со многими ветвями, было безжалостно уничтожено, ветвь за ветвью, пока не остался один ствол. Целий не успокоился, пока и ствол не оказался срублен.

На этом месте Геренний выступил с панегириком Диону, перечислив его многочисленные заслуги и достижения, вспомнив людей, у которых хватило храбрости принять его под своей крышей в дни его отчаянного положения, выразив свою печаль по поводу утраты такого замечательного философа и устыдившись того, что именно в Риме Дион нашел свою смерть от рук убийцы.

Что же до последнего обвинения против Целия, а именно обвинения в попытке безжалостно умертвить при помощи яда знатную римскую даму, наследницу одного из самых древних и гордых родов города, вдову одного из самых выдающихся его жителей, эта дама присутствует на суде и, если силы позволят ей, сама засвидетельствует о замышлявшемся против нее ужасном плане.

Прежде всего Целий в свое время вступил в союз с братом этой дамы — один из его непостоянных, переменчивых союзов — и таким образом познакомился с самой дамой. Печальный день для нее! Молодой и привлекательный на вид, Целий очаровал ее, что, можно сказать наверняка, не составило для него труда — доказательством этого служит хотя бы тот факт, что ему удалось настолько обворожить двух человек, которых он когда-то предательски ударил ножом в спину, что сегодня они говорят в его защиту! Используя все свое обаяние, Целий сумел втереться в доверие к этой даме и выманить у нее взаймы крупную сумму денег. Позже ей пришлось пожалеть о своей доверчивости, и не только потому, что этот негодяй не вернул ей денег, — что так типично и с самого начала предсказуемо! — но и потому, что она со все возрастающим ужасом начала понимать, на что Целий употребил ее деньги. Египетские запасы подошли к концу, а миссия его все еще не была выполнена, и вот он использовал ее золото, чтобы подкупом заставить рабов одного человека отравить Диона. Осознав это, дама была шокирована до глубины души. Испытывая отвращение к непристойностям Целия и его наклонностям убийцы, рассерженная на то, что он обманом заставил ее оплачивать свои преступления, она решилась принять меры; эта дама согласилась выступить на нашем суде свидетельницей. Это смелый поступок — сделать себя врагом убийцы, и, как выяснилось, он чуть не стоил ей жизни. Чтобы заставить ее замолчать, Целий решил прибегнуть к яду.

— Тем из нас, кто часто посещает суды, знакома эта печальная схема, — сказал Геренний, понижая голос до доверительного тона. — Стоит человеку один раз скатиться до того, чтобы подсыпать яд другому человеку, как рано или поздно он снова прибегнет к этому. Отравительство становится привычкой, тайным пороком, подобным некоторым другим вещам, которыми люди занимаются в темноте. Отравитель, если только его не остановит закон или боги, будет совершать свои низкие преступления снова и снова.

Так, впав в этот порок, пытаясь отравить Диона, — если только это было его первое отравление! — Целий, естественно, решил прибегнуть к яду, чтобы избавиться от опасной для него дамы. Но прежде он испытал средство убийства на одном из своих рабов (не на одном из старых, доверенных рабов, разумеется; для проверки яда Целий приобрел специального раба, как обычно покупают дешевое платье, чтобы пустить его на тряпки, а потом выкинуть прочь. Если Целию придет в голову отрицать этот факт, то пусть он предъявит суду этого раба живым и здоровым). Затем Целий вступил в сношения с несколькими рабами из дома этой дамы (как типичный отравитель, действуя по испытанной схеме) и попытался подкупить их, чтобы они подсыпали своей хозяйке яд. Но преданные рабы выдали даме его план, и она благоразумно решила устроить ловушку агенту Целия, когда он должен был передать рабам смертельную отраву.

Далее Геренний дал неприкрашенное описание бедствия, произошедшего в Сенийских банях, вызвав смешки среди слушателей; эта история успела стать известной. Подтвердить этот инцидент в качестве свидетелей, сказал он, смогут рабы, которых Целий пытался подкупить. Для того чтобы не подвергать их унизительной пытке и наградить за преданность, дама отпустила их на свободу, и они, таким образом, будут свидетельствовать в качестве вольноотпущенников.

Геренний с негодованием вздохнул:

— План Целия отравить Диона не удался. Также не удалась и его первая попытка отравить даму. Но Целий не оставил своих стараний! Всего несколько часов назад эта дама находилась на волосок от смерти благодаря неутомимым, коварным усилиям Целия убить ее. Посмотрите на нее, на это бледное лицо, на эти потухшие глаза, на беспомощную дрожь ее тела! Достаточно лишь увидеть ее, чтобы понять, что произошло нечто ужасное. «Что же такое ужасное могло произойти?» — спросите вы. Но нет, я воздержусь от перечисления мерзких деталей этой последней, почти ставшей успешной попытки Целия убить ее. Поскольку боги сочли необходимым спасти ее от смертельных планов Целия, пусть сама она и расскажет эту историю. Пусть рассказ об этом невероятном спасении прозвучит из ее собственных дрожащих уст. Мне остается лишь молить богов, чтобы она смогла оправиться и чтобы у нее хватило сил выступить свидетельницей на нашем суде!

В отношении этого последнего из упомянутых преступлений Целия судьям будет предложено также выслушать записанные признания злокозненной рабыни, которая поддалась на искушения Целия и предала свою госпожу. Ее показания как раз в эту минуту извлекаются под пыткой, как того требует закон.

Но по этому делу будет еще и третий свидетель, появление которого станет сюрпризом для многих. Тут Геренний с холодной улыбкой бросил взгляд на скамью, расположенную напротив:

— Полагаю, что показания этого человека представляют особый интерес для защиты. Достопочтенный Марк Цицерон не раз сам называл его «самым честным человеком во всем Риме». Подожди, пока не услышишь, что этот человек расскажет о попытке отравить эту даму, Цицерон! Интересно, что ты тогда скажешь о мерзком убийце, который сидит сейчас рядом с тобой?

Это показалось мне умным, но опасным ходом со стороны Геренния — придержать опасные разоблачения его свидетелей и для большего эффекта дать им появиться лишь в конце разбирательства, вместо того чтобы включить их в свое выступление в начале, где он мог бы придать им необходимую форму и превратить их в тяжкое обвинение. Но зато подобная тактика могла рассчитывать на симпатию, которую вызовет непосредственный рассказ чудом избежавшей яда женщины; кроме того, защита оказалась в невыгодном положении — теперь перед ней стояла задача заранее предугадать и нейтрализовать любые сюрпризы, которые могли повлечь за собой такие свидетельские показания. Кем, подумал я, мог быть этот «самый честный человек во всем Риме»? Я взглянул на Цицерона, чтобы увидеть его реакцию, и обнаружил, к крайнему своему удивлению, что он смотрит прямо на меня.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

— Я ни на йоту не верю в то, что он отравил ее, — сказала Вифания, — не больше, чем я верю тому, что он убил этого египтянина.

После трех долгих выступлений суд разошелся пораньше, чтобы дать возможность ораторам-защитникам последовательно выступить на следующий день. Вифания и я немедленно отправились домой, где она продолжила подготовку к пиру Клодии, хотя до наступления вечера оставалось еще несколько часов.

— Но Клодия настаивает на том, что он это сделал.

— Она ошибается. — Вифания нахмурилась на свое отражение в полированном зеркале, которое держала в руках. — Нет, это ожерелье не подойдет. Дай мне серебряное.

— Тебе придется с чем-то примириться, — сказал я. — Один из них лжет. Жаль, что тебе приходится выбирать между Клодией и Целием. Трудный выбор для всякого!

— В данную минуту я собираюсь выбрать ожерелье, — сказала она. — Вон то серебряное, пожалуйста.

Я принялся осматривать ее туалетный столик и потерялся среди глиняных коробочек с притираниями и небольших стеклянных пузырьков с духами. Мой взгляд натолкнулся на что-то ярко-красное.

— Что это такое?

— Где?

Я поднял маленькую глиняную фигурку Аттиса, в точности похожую на те, что я видел в комнате у жены Лукцея и на туалетном столике у Клодии. Улыбающийся евнух стоял, сложив руки на толстом животе, с красной фригийской шапкой на голове. Вифания увидела его отражение и опустила зеркало.

— Ты не должен прикасаться к нему.

— Откуда это у тебя?

— Его принесли, пока мы с тобой были на суде.

— Я спрашиваю, откуда это у тебя, а не когда его принесли.

— Это подарок.

— Кто тебе его прислал?

Вифания забрала фигурку у меня из рук и поставила обратно на столик, затем вытащила из кучи разложенных на нем предметов длинное серебряное ожерелье и потянулась за зеркалом.

— Ты неисправим. Пойди и скажи Диане, чтобы она помогла мне одеться.

* * *

Мы подошли к дверям дома Клодии в тот момент, когда стало смеркаться — твердые грани мира смягчились и затянулись дымкой, словно память человека, погружающегося в сон. Но несмотря на то, что весь мир готовился впасть в дрему, вечеринка в доме у Клодии была в самом разгаре. Ярко освещенная обеденная комната, расположенная за садом, была наполнена музыкой и разговорами. Рабы как раз начали разводить гостей на предназначенные для них места за обеденными ложами. Гости представляли собой странную смесь безупречно одетых патрициев и неопрятных молодых поэтов, непримиримых политиков и стареющих куртизанок, экзотически выглядевших чужеземцев и даже нескольких галлов. Воздух гудел от пресыщенных жизнью утонченных рассуждений, мода на которые как раз появилась в Риме в те дни.

Вифания стиснула мою руку. На лице ее появилось настолько незнакомое мне выражение, что я не сразу понял, что оно означает: это было выражение паники.

— Что мы здесь делаем? — прошептала она.

— Присутствуем на том, что выглядит как очень респектабельная вечеринка с очень респектабельными людьми.

— Зачем?

— Я думал, это ты настояла, чтобы мы пришли, — сухо заметил я.

— Должно быть, я была не в себе. Пойдем сейчас же домой.

— Но мы еще даже не ели, — запахи, плывущие из кухни, наполнили мой рот слюной. — Мы даже не поздоровались с хозяйкой.

— Именно поэтому давай уйдем прямо сейчас. Будто и не приходили.

— Вифания…

— Это просто безумие. Посмотри на меня.

Я отступил на шаг и сделал то, что она просила.

— Ну и что? Я вижу красивую женщину, безупречно одетую и накрашенную. Ты не похожа ни на одну из присутствующих здесь женщин.

— Вот именно! Всякий сразу скажет, что я не из этого круга!

— Почему нет?

— Потому, что я даже не римлянка.

— Разумеется, ты римлянка. Ты же моя жена.

— Мы не богаты.

— Никто не скажет этого по твоим драгоценностям.

— А мой акцент?

— Он лишь придает тебе загадочности.

— Я самая старая из всех женщин, что собрались здесь.

— Ты самая красивая из всех женщин, что собрались здесь.

— Он абсолютно прав, знаешь.

Я повернулся и увидел рядом с собой Катулла с чашей вина в руке и довольной ухмылкой на лице.

— Гратидиан, я не ожидал увидеть тебя здесь.

— Нас пригласила Клодия, — немного настойчиво сказала Вифания.

— Вы не поверите, но она пригласила и меня, — сказал Катулл. — Вопреки себе, я уверен, или вопреки своему брату уж во всяком случае. Но его здесь нет, — он занят подготовкой к завтрашнему празднику, — а я здесь, так что, ну его к Аиду! Пусть ничто не нарушит моего триумфального возвращения в палатинское общество! Что за сборище кровопийц, развратников и неудачников! — Катулл обвел взглядом толпу, ухмылка его стала язвительной. — Что за пестрый зверинец устроила здесь Клодия: худшие поэты и самые бесчестные политики Рима; обанкротившиеся аристократы и непристойно богатые бывшие рабы; красивые мальчики и невзрачные проститутки. Я сказал «невзрачные»? Безобразные настолько, чтобы превратить в камень любого мужчину — я не имею в виду ничего неприличного. А здесь, передо мной самый честный человек во всем Риме в сопровождении… — он сделал паузу, и выражение его лица стало чуточку серьезнее, — как ты сказал, Гордиан, самой красивой женщины из здесь присутствующих.

— Моя жена, — сказал я. — А это, Вифания, Гай Валерий Катулл, вернувшийся в Рим после года государственной службы в Вифинии.

Вифания кивнула со знающим видом.

— Тот самый поэт, — сказала она.

Катулл вскинул брови:

— Я настолько знаменит? Или ты сплетничал обо мне за моей спиной, Гордиан?

— Нет, — сказал я, пытаясь как-то остановить загадочную улыбку, появившуюся на губах Вифании, и спрашивая про себя, что еще успела поведать ей Клодия за время их первой и единственной встречи. По крайней мере, Вифания, казалось, взяла себя в руки, что уже хорошо.

Появился раб, который провел нас к нашим местам. Ложа стояли U-образными группами вокруг пиршественного стола. На каждое ложе приходилось два сиденья, на которых было достаточно места как для того, чтобы сидеть, так и для того, чтобы лежать. Как оказалось, Катуллу было отведено место рядом с нами, справа от меня. Какое-то время рядом с ним никого не было. Специально ли Клодия поместила нас рядом друг с другом или это произошло оттого, что мы были включены в число гостей последними? Наши ложа располагались в углу комнаты, причем в самом дальнем от места хозяйки пира. Это меня устраивало, так как позволяло Вифании не чувствовать себя выставленной напоказ. Но Катулл был недоволен. Я услышал, как он пробормотал про себя: «Ну вот, опять меня сослали в Вифинию».

Сенатор по имени Фуфий оказался на ложе слева от Вифании. Это был тот самый человек, которого, по словам Атратина, Целий избил во время выборов и который должен был служить свидетелем обвинения на суде. Фуфий пришел в сопровождении очень молодой куртизанки. Вифания вскинула бровь, и я прочел ее мысли: девушка была едва старше Дианы. Но Вифания несколько смягчилась, когда сенатор оглядел ее оценивающим взглядом и удостоил одобрительной улыбки.

Клодии все еще не было в пиршественном зале, и ее ложе оставалось незанятым. Катулл быстро оглядел лица тех, кто все еще толпился вокруг стола, не присаживаясь.

— Кто сегодня займет почетное место рядом с хозяйкой? Ну-ка, посмотрим: муж Квинт прозябает в Аиде, брат Публий занят скороспелыми приготовлениями к завтрашнему празднику, а любовник Целий — ах да, его же обвиняют в убийстве, не так ли? Кажется, яд? Что ж, полагаю, мы не будем грустить по поводу отсутствия отравителя за нашим столом, каким бы потрясающим жеребцом он ни был. И все же кому-то нужно разделить ложе с нашей царицей. Думаю, вряд ли это будет кто-то еще из ее братьев; Публий сойдет с ума от ревности. Возможно, тот арендатор-вольноотпущенник, что говорил сегодня на суде. У него хоть имя как у Публия, если не внешность, и мы уже убедились, что он способен заменить своего хозяина, по крайней мере на суде. Но как-то трудно представить, чтобы он лежал, пристроив голову к ней на колени, пока она опускает ему в рот изжаренные в масле воробьиные мозги. Ага, Вот и она, наша Лесбия. Всемилостивая Венера! Где она взяла такое платье?

— Через него же все видно, — пробормотала Вифания.

— Случайно мне известно, что такую ткань делают на острове Кос, — сказал я, хвастаясь своей осведомленностью. — Нечто новое в искусстве тамошних знаменитых шелкоделов.

— А я еще думал, что ты не ее любовник, — прорычал Катулл. Он меня снова дразнил или на этот раз был серьезен? Внезапно он громко рассмеялся своим лающим смехом, так что несколько голов повернулись в нашу сторону. — О нет, только не Эгнатий, — прошептал он. — Я думал, у нее с ним все кончилось.

Клодия заняла свое место. Рядом с ней на ложе возлег высокий мускулистый молодой человек с густой черной бородой и ослепительной улыбкой. Я узнал в нем одного из посетителей Таверны Распутства.

— Очень миловидный, — сказала Вифания.

— Если бы жеребец мог стоять на задних ногах и улыбаться, он был бы вылитый Эгнатий, и женщины называли бы его миловидным, я полагаю. — Катулл прикусил верхнюю губу. — Проклятый кельтибер с дурным запахом изо рта и сверкающей улыбкой. Но разве не у всех кельтиберов самые белые зубы в мире? Знаешь, как они этого добиваются?

Вифания наклонила голову в немом вопросе.

— Если Эгнатий сегодня царь нашего пира, то вот что я тебе скажу: проверь свою чащу для вина прежде, чем пить из нее.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Вифания.

Катулл прочистил горло:

Эгнатий, чтоб хвастнуть зубами белыми,

Всегда готов смеяться. Скажем, суд идет…

Тут он рассмеялся и прикрыл рот рукой, пока не смог сдержать смех. Сенатор со своей куртизанкой наклонились поближе, чтобы лучше слышать.

— Нет, подождите, я начну сначала. Я немного изменю, специально для нынешнего вечера. Сейчас, дайте подумать… — Он хлопнул в ладони: — Да:

Эгнатий, чтоб хвастнуть зубами белыми,

Всегда готов смеяться. Завтра Цицерон

В суде заставит плакать всех без роздыха, —

Один Эгнатий лишь, оскалив рот, по-прежнему

Смеяться будет. А когда из города

Прогонят отравителя несчастного

И зарыдает мать над сыном над единственным —

Что ж наш Эгнатий? Где бы что бы ни было —

Смеется он. Манеру эту странную

Ни милой, ни изящной не могу назвать.

И вот что я скажу тебе, Эгнатий мой:

Кто б ни был ты — сабинец, или римлянин,

Тибурец, скряга-умбр, или толстяк этруск,

Иль черный ланувиец, пасть ощеривший,

Иль транспаданец (вспомним земляков своих!) —

Кто б ни был ты, любезнейший, скажу тебе:

Нельзя смеяться по любому поводу.

Нет ничего нелепей, чем нелепый смех.

Но ты — ты кельтибер. А в Кельтиберии

Уж так заведено — мочою собственной

Там чистят зубы и полощут рот.

И кто из кельтиберов белозубее,

Тот, значит, и мочу хлебал прилежнее.

Пожилой сенатор зааплодировал. Его куртизанка захихикала. Вифания выдавила кривую улыбку и прошептала мне на ухо:

— Все его стихотворения такие вульгарные?

— Судя по тем отрывкам, что я слышал, все.

— Наверняка ого любовные стихи не такие, — вздохнула она, задумчиво глядя перед собой. Ей понятно, чем Клодию мог привлечь Марк Целий, но Катулла она привлекательным не находила.

В этот момент появился сосед Катулла по ложу. Мне следовало догадаться, кто это будет; его присутствие добавило нашей пестрой группе окончательный вид мезальянса.

— Кажется, я успел как раз к концу твоего очередного стихотворения? — насмешливо произнес Тригонион, проскальзывая на свое место. — Как мне повезло.

Катулл нахмурился и фыркнул, но лишь для того, чтобы скрыть гораздо более глубокое возмущение. Подбородок его напрягся и задрожал. Он непроизвольно заморгал. Клодия не только сослала его обратно в Вифинию; она еще посадила его бок о бок со своим кастрированным ручным любимцем. Кажется, кроме меня никто не заметил, что Катулл едва сумел удержаться от слез.

* * *

Когда все расселись, Клодия приветствовала своих гостей очень краткой речью и пообещала, что постарается уделить каждому внимание; какой-то молодой человек с неаккуратно подстриженной бородой и растрепанными волосами за соседним столом встретил эти слова тихим намекающим присвистыванием. Его товарищи принялись шутливо хлопать его по спине, награждая за дерзость. Я увидел, как Катулл поморщился.

Появилась первая перемена блюд, которые состояли из гусиного печеночного паштета, достойного занять место на пиру богов. Чудное фалернское вино смыло все заботы. Вскоре Вифания полностью завладела вниманием сенатора Фуфия, рассказывая ему истории о своей родной Александрии, тогда как заброшенная им куртизанка притворялась, будто занята едой, и недовольно гримасничала. Сенатор, казалось, был искренне заинтересован всем, что рассказывала ему Вифания.

— Сам я никогда не был в Египте, — произнес он, тяжело дыша, — но конечно, когда вокруг о нем сейчас столько разговоров и споров, хочется наконец знать, из-за чего все так всполошились.

Даже Тригонион и Катулл, с гримасами и недомолвками, начали понемногу общаться, хотя бы потому, что ни один из них не мог подолгу держать рот закрытым. Они обменивались колкостями и соревновались в клевете на различных людей, присутствовавших в зале. Правда, они не касались тех, кто мог их услышать, — главное преимущество того, чтобы сидеть с ними рядом, решил я.

Наконец трапеза закончилась, по крайней мере первая трапеза за сегодняшний вечер; позже гостей будут ждать еще еда и вино. Наступило время развлечений. Гости перешли в сад, где перед сценой уже были поставлены раскладные кресла и ложа. Я был рад отделаться от соседства с Катуллом и Тригонионом, но сенатор со следовавшей за ним куртизанкой продолжал держаться рядом с Вифанией. Рабы продолжали ходить среди гостей, предлагая лакомства и деликатесы тем, чей бездонный желудок мог выдержать все, и следили, чтобы чаши для вина не пустовали слишком долго.

Представление началось мимической игрой — одной из тех, когда единственный актер без маски исполняет все роли. Исполнитель был неизвестен в Риме («Только что прибыл в наш город, — объявила Клодия, — после того как заставил смеяться всех от Кипра до Сицилии»), но сценки, которые он показывал, представляли собой стандартный набор непристойных шуток о рабе, возражающем своему хозяину; о свахе, убеждающей мужа, что ему нужна вторая жена; о враче, случайно перепутавшем пациентов и мучающем не того человека серией болезненных процедур. Актер мгновенно обозначал смену костюмов несложными театральными приспособлениями — шарф превращал его в застенчивую молодую девушку, гигантских размеров браслет делал из него богатую даму, а с детским деревянным мотом на боку он становился важным полководцем.

Зрители хихикали при каждом непристойном жесте, встречали смехом любую грубую двусмысленность и заливались хохотом в конце каждой сценки. Актер был очень хорош; Клодия знала, как угодить своим гостям. В перерывах между сценками Вифания сообщила старому сенатору, что мимы появились на улицах и площадях Александрии, где бродячие актеры ставили свои ящики с реквизитом и устраивали импровизированные представления, довольствуясь тем, что подавали им случайные зрители. Это, настойчиво подчеркнула Вифания, был единственный способ посмотреть на выступление настоящего мима, хотя человек, приглашенный Клодией, достаточно хорош для римской аудитории.

Актер закончил последнюю сценку под гром аплодисментов. Перед зрителями появилась Клодия.

— А теперь кое-что особенное, — сказала она. — Один мой старый друг вернулся из своих скитаний по Востоку…

— Как Одиссей? — спросил кто-то из гостей. Я оглянулся и увидел, что это тот самый человек с растрепанными волосами.

— Если Катулл — Одиссей, то кто тогда Пенелопа? Клодия? — спросил один его друзей.

— Надеюсь, что нет, — добавил другой. — Ты же знаешь, что сделал Одиссей с женихами Пенелопы, — он испортил вечеринку и перебил их всех!

— Так вот, как я сказала, — продолжила Клодия, возвышая голос над смехом гостей, — один мой старый друг вернулся в Рим. Должно быть, он стал мудрее, определенно — старше, по крайней мере на один год; кроме того, он привез свои новые стихи, чтобы поделиться ими сегодня вечером с нами. Я говорю о нашем дорогом веронском друге Гае Валерии Катулле, чьи стихи раньше трогали всех нас.

— А также ранили многих из нас! — жалобно произнес чей-то голос.

— Катулл рассказывал, что, будучи на Востоке, он посетил развалины древней Трои. Там он взбирался на покрытый соснами склон горы Ида, где сидел Юпитер, наблюдавший за схватками между греками и троянцами, происходившими на равнине внизу. Катулл нашел место, где похоронен его любимый брат, и совершил над ним обряд поминовения. Также, пока он находился там, ему удалось стать свидетелем того, что доводится видеть немногим. Он был приглашен посетить тайный обряд в храме Кибелы, в том числе церемонию, на которой человек становится галлом, посвящая себя службе Великой Матери.

Я ожидал услышать в этом месте еще более невоздержанные высказывания зрителей, но толпа гостей неожиданно замолкла.

— Пережитое зрелище, рассказал мне Катулл, подвигнуло его сочинить стихотворение в честь Аттиса, супруга Кибелы, ее любовника, отказавшегося от своего мужского естества с тем, чтобы служить ей, и ставшего с тех пор примером и источником вдохновения для всех галлов. Что может быть более уместно накануне праздника в честь Великой Матери богов, чем первое публичное чтение этого стихотворения?

Клодия спустилась со сцены. Катулл занял ее место. Веки его слипались, глаза глядели тускло, и он, казалось, чуть не упал, едва ступив на сцену. Я затаил дыхание, будучи в недоумении, как он вообще сможет выступать перед аудиторией. Он слишком пьян, слишком расстроен, слишком неуверен в себе, слишком слаб. По-видимому, сам он думал о том же. Долгое время он стоял совершенно неподвижно, опустив плечи, пристально глядя себе под ноги, затем на что-то, расположенное выше голов своих слушателей. Был он заворожен гигантской статуей Венеры, стоявшей у нас за спиной, или просто смотрел в пространство?

Но когда он наконец открыл рот и заговорил, голос его был не похож ни на что из слышанного мною ранее. Он был легким и воздушным, но в то же время обладал странной силой, словно тяжелая сеть, наброшенная на аудиторию, подобный шепоту во сне.

Мне доводилось слушать бесчисленное количество ораторов на Форуме, множество артистов на сцене. Их голоса, которыми они пользуются как инструментом, натренированы на то, чтобы издавать высказывания, подходящие к ситуации; слова возникают по их указке, словно рабы, предназначенные для определенной работы. Но в случае с Катуллом все, казалось, было наоборот. Слова командовали декламатором; стихотворение управляло поэтом и использовало для своих целей не только его голос, но и все его тело, придавая нужное выражение лицу, жестикулируя его руками, заставляя его ноги шагать по сцене. Стихотворение жило само по себе, оно могло существовать как вместе с поэтом, так и без него. Присутствие поэта было простой условностью, раз уж ему случилось обладать языком, через который стихотворение могло донести себя до ушей гостей Клодии той теплой весенней ночью в ее саду на Палатинском холме:

Чрез моря промчался Аттис на бегущем быстро челне

И едва фригийский берег торопливой тронул стопой,

Лишь вошел он в дебрь богини, в глубь лесной святыни проник, —

Он во власти темной страсти здравый разум свой потеряв,

Сам свои мужские грузы напрочь срезал острым кремнем.

И тотчас узрев, что тело без мужских осталось примет,

Что рядом твердь земная свежей кровью окроплена,

Белоснежными руками Аттис вмиг охватил тимпан,

Твой тимпан, о мать Кибела, посвящений тайных глагол,

И девичьим пятиперстьем в бычью кожу стала греметь,

И ко спутникам взывая, так запела, вострепетав:

— «Вверх неситесь, мчитесь, галлы, в лес Кибелы, в горную высь,

О, владычной Диндимены разблуждавшиеся стада!

Вы, что новых мест взыскуя, вдаль изгнанницами ушли,

И за мной пустились следом, и меня признали вождем,

Хищность моря испытали и свирепость бурных пучин,

Вы, что пол свой изменили, столь Венера мерзостна вам,

Бегом быстрым и плутаньем взвеселите дух госпожи»!

Это была длинная, странная поэма. Время от времени она переходила в пение, а поэт становился танцором, качаясь и притоптывая ногами, движимый стихотворением, которое владело им. Публика смотрела и слушала, зачарованная.

Поэма рассказывала историю Аттиса, историю его безумия, которое охватило его однажды в густом лесу далеко от дома и побудило кастрировать себя, чтобы посвятить свою дальнейшую жизнь Великой Матери, Кибеле. С кровоточащей раной он собрал вокруг себя поклонников богини и повел эту дикую, экстатическую процессию вверх по склону горы Ида, к ее храму. Они распевали пронзительные песни, били в барабаны, звенели кимвалами, кружились в безумном, исступленном танце с Аттисом во главе, пока последний из них не упал и не забылся глубоким сном без сновидений.

Когда Аттис проснулся, его безумие прошло. Он вспомнил, что он с собой сделал. Ужас охватил его. Он бросился к берегу моря и стал вглядываться в горизонт, сожалея, что вообще покинул родную страну. Мальчиком он был победителем во всех играх, прославленным атлетом, борцом. Отрастив бороду, он стал гражданином — известным, уважаемым, чтимым. Кто же он теперь? Душа, потерпевшая крушение, не имеющая больше возможности вернуться на родину, ни мужчина, ни женщина, часть своего прежнего «я», стерилизованная, ничтожная, ужасающе одинокая. Его фанатическая преданность богине отсекла его от того, что прежде было для него значимым, стоила ему всего на свете, даже собственной человеческой природы.

С вершины горы Ида Кибела услыхала его жалобы. Она посмотрела вниз и увидела Аттиса, рыдающего на берегу. Стало ли Кибеле жалко его, или она действовала из вполне прагматических соображений, посылая на берег своего льва, не для того, чтобы вернуть Аттиса обратно, а для того, чтобы снова свести его с ума, на этот раз отныне и навсегда? Аттис в здравом рассудке был слишком ничтожен, чтобы служить Кибеле, но теперь, когда он лишился своего пола, какая еще жизнь была ему уготована? Поэтому рычащий лев спустился со склона горы, сокрушая все на своем пути, и Аттис снова убежал в лес, к своему безумию и дикому экстазу, назад к жизни преданного, лишенного пола раба Великой Матери.

Катулл задрожал, когда поэма стала понемногу выпускать его из своей хватки. Голос его начал слабеть, так что последние строки он произнес едва слышно:

О Кибела, о богиня, ты, кого на Диндимене чтут!

Пусть мой дом обходят дальше, госпожа, раденья твои, —

Возбуждай других к безумству, подстрекай на буйство других!

Катулл преобразился. Вступая на сцену, он выглядел человеком, одуревшим от вина и жалости к самому себе, мягким и неуверенным. Теперь же лицо его осунулось, а глаза горели, как у человека, выбравшегося из ужасного испытания, измученного до основания своего существа. Покидая сцену, он опять споткнулся, но уже не как пьяный, а как совершенно обессилевший человек.

Сад молчал. Вокруг себя я видел вскинутые брови, неуверенные взгляды, задумчивые кивки, гримасы отвращения. Сидя рядом со сценой, Клодия не мигая глядела на то место, где только что стоял Катулл. Восприняла ли она поэму как дань себе или, наоборот, как оскорбление? Или вообще не думала о себе, слушая стихи очередного молодого человека о всесильном безумии, о забвении достоинства и свободы ради всепожирающей страсти, о состоявшемся неравном, ужасающем союзе простого смертного и надменной, непоколебимой земными переживаниями богиней?

За моей спиной послышались подавленные всхлипывания, будто рыдания женщины, настолько тихие, что я бы ни за что не услышал их, если бы не полнейшая тишина в саду. Я повернул голову. В стороне от других гостей, на ступенях, ведущих в сад, рядом с пьедесталом чудовищно огромной Венеры сидел человек, укрытый тенью статуи. Он обнимал себя за лодыжки, словно пытаясь унять дрожь, и прятал лицо в коленях, но по одежде я узнал Тригониона.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

После выступления Катулла легкомысленная атмосфера вечеринки так и не восстановилась, несмотря на последовавший за ним нескончаемый парад других исполнителей. Среди них было и несколько поэтов, более известных, чем Катулл, который должен был выступить вначале в качестве затравки для остальных. Но никому из тех, кто читал стихи в тот вечер, не удалось произвести на слушателей сколько-нибудь значительного впечатления; по крайней мере, никто из них не произвел впечатления на меня.

Выступали танцоры и жонглеры, а под конец снова вышел уже знакомый нам мим с серией ужасно грубых, но очень смешных сценок. В перерыве между представлениями хозяйка вечера заглянула в наш угол. Она приветствовала Вифанию протянутой рукой и поцелуем.

— Ты получила мой подарок?

— Да, благодарю тебя. Его принесли, когда мы были на Форуме. — Вифания метнула на меня взгляд краем глаза. Клодия кивнула.

— Хорошо. Теперь ты одна из нас. Да, я видела вас обоих на суде. Что ты думаешь, Гордиан? Каковы наши успехи сегодня?

— Думаю, Вифания хорошо сказала об этом утром: «Ораторские выступления всегда хороши, когда не хватает фактов».

Клодия лукаво улыбнулась:

— Так это сказала Вифания? Я-то всегда думала, это был мой предок Аппий Клавдий, тот самый, что… Нет, ничего. Могу я поговорить с тобой наедине? Сенатор, займи эту даму, пока я займусь делами с ее мужем.

Она провела меня из сада в отдельную комнату. Стены ее были выкрашены в ярко-красный цвет и расписаны нимфами и сатирами в духе сельских мотивов.

— Ты выглядишь сегодня гораздо лучше, — сказал я.

— Правда? Мне показалось, что я выгляжу ужасно, когда увидела себя в зеркале сегодня утром. Я даже засомневалась, стоит ли созывать пир, но это был бы мой первый несостоявшийся пир в канун праздника Великой Матери. Даже когда мы с Квинтом были в Цизальпинской Галлии…

— Ты отдала сегодня Хризиду на пытку?

Она посмотрела на меня непонимающим взглядом. Даже при свете светильников, отраженном от красных стен, лицо ее выглядело бледным.

— Вообще-то я привела тебя сюда, чтобы поговорить о более важных вещах, но раз ты спрашиваешь, Гордиан, — да, Хризиду пытали сегодня. Не я сама, разумеется. Прислужники суда. Надеюсь, тебе известно, что рабыня не может свидетельствовать на суде, не подвергнувшись предварительно пытке? Иначе она просто повторит то, что приказала ей говорить хозяйка.

— Невероятно логично.

— Эта сучка пыталась отравить меня. Я застала ее на месте преступления.

— Она созналась?

— Да.

— Она указала на Целия?

— Разумеется. Ты сам услышишь завтра ее показания, их огласят перед моим выступлением.

— Показания, исторгнутые под пыткой.

— У тебя сегодня какой-то нездоровый интерес к пыткам, Гордиан. Неужели тебе не хватило пытки слушать эту ужасную поэму Катулла? Правду сказать, когда он сообщил мне, что у него есть стихотворение, идеально подходящее для праздника Великой Матери… — Она пожала плечами, потом оживилась: — Но, надеюсь, мне не придется прибегать к пытке, чтобы убедить тебя завтра выступить на суде?

— Меня?

— Ну разумеется. А кого еще, как ты думаешь, имел в виду Геренний, когда говорил о человеке, которого Цицерон назвал «самым честным во всем Риме»? Тебе нужно лишь сказать, что ты сам наблюдал в Сенийских банях, а также вчера в моем доме, когда меня пытались отравить.

— А что, если я откажусь это делать?

Она посмотрела удивленно.

— Никто тебя не неволит. Но я думала, ты хочешь, чтобы Целий понес наказание.

— Я хочу узнать, кто убил Диона.

— Это одно и то же, Гордиан. Любому жителю Рима это известно, так почему ты сомневаешься? Ах да, я и забыла, ты же человек, которому нужны доказательства. Тогда тебе следовало бы предъявить суду тех рабов Лукцея, которые участвовали в попытке отравления. Ты говорил, что собираешься разыскать и купить их для меня. Тебе что-нибудь удалось?

— Нет.

— Очень плохо. Они могли бы стать важными свидетелями. Я послала тебе серебро, чтобы ты купил их, верно?

— Я верну тебе серебро.

— Суд еще не окончен. Спешить некуда.

— Я должен ждать, пока мой сын Экон не вернется в Рим…

— Забудь о серебре, Гордиан. Не стоит возвращать его. Ты меня понял?

— Не совсем.

— Считай, что это часть твоей платы… Теперь, разумеется, ты выступишь завтра на суде. Ты должен это сделать.

— Должен?

— Если тебя сколько-нибудь занимает вопрос справедливости. Если ты хочешь, чтобы тень Диона нашла покой.

— Если бы мне было ясно, как умер Дион.

Она вздохнула, выведенная из терпения:

— Асиций и Целий ворвались в дом Копония и закололи беднягу.

Я не слушал ее, считая в голове дни.

— Есть еще шанс, что Экон вернется сегодня вечером или завтра…

— Хорошо. Если он вернется и привезет новости об этих рабах, то мы, вероятно, сумеем приобщить их к делу как свидетелей. Но я уже сказала тебе, забудь о серебре.

Мы говорили каждый о своем, так что я едва услышал ее слова.

— Еще кое-что, — сказал я. — Моя забывчивость. Вчера, когда я уходил из твоего дома, я собирался забрать с собой ту порцию «волос Горгоны», что ты мне показывала, чтобы сравнить ее с ядом, который хранится у меня. Так получилось, что я позабыл… — Я вздрогнул, вспомнив ужасный вид Хризиды, неожиданно смещенной с поста фаворитки, и свой поспешный побег из спальни Клодии. — Могу я забрать «волосы Горгоны» с собой сегодня?

Клодия поколебалась.

— Боюсь, что нет. Их взял Геренний. Он сказал, что предъявит их завтра в качестве улики, когда я буду давать показания. Хотя я и не думаю, что пригоршня яда может произвести на судей такое же впечатление, какое произвел бы окровавленный кинжал или что-нибудь в этом роде. Это так важно?

— Да нет, думаю, нет. Я лишь хотел убедиться в том, что правильно определил порошок, ради собственного удовлетворения.

— Если бы это могло убедить тебя выступить завтра, то мне жаль, что я его отдала. Впрочем, я могла бы попробовать получить его у Геренния обратно, хотя уже довольно поздно. А утром вряд ли будет время…

Я покачал головой.

— Не стоит беспокоиться.

— Нет? Хорошо. — Она слабо рассмеялась: — Не думаю, что мне была бы по силам еще одна неприятность за сегодняшнюю ночь. Я действительно ужасно устала. Врач Клодия сказал, что последствия отравления будут чувствоваться какое-то время. Действительно, самочувствие мое ужасно. Я не смогла проглотить ни кусочка из того, что подавали сегодня за столом. Мне пришлось принять на веру, что мой повар не подвел. Ну же, Гордиан, скажи, что ты выступишь завтра на суде. Не заставляй меня ложиться в постель с беспокойством по этому поводу. Говорю тебе, ты должен лишь подтвердить то, что видел собственными глазами.

Я посмотрел долгим взглядом на ее огромные зеленые глаза, еще более блестящие от болезни, на гладкую, белую кожу ее горла, плавно закруглявшуюся к груди, на упругие формы ее тела, обернутого полупрозрачным шелком. Я вдыхал ее запах. Что, если бы Целию удалось ее отравить? Она была бы сейчас мертва, уже начала бы разлагаться. Мысль об этом была ужасна, отвратительна: эти блестящие глаза закрыты навечно, это совершенное тело изъедено червями, запах духов заглушен запахом тления.

— Хорошо, я выступлю. Не вижу причины, почему бы мне это не сделать.

Она улыбнулась и поцеловала меня в губы, при этом прижавшись ко мне всем телом, словно прочитала мои мысли и хотела показать, что она еще вовсю жива и способна согреть своим прикосновением. Из сада донеслись отрывки поэтической декламации, прерываемые смехом и аплодисментами.

Клодия оторвалась от моих губ и отступила назад.

— Лучше вернуть тебя Вифании, пока она сама не отправилась нас разыскивать. Я слыхала, что египетские женщины необычайно ревнивы.

* * *

Вечеринка Клодии не имела формального завершения, по крайней мере я не стал его дожидаться. После заключительного выступления мима началась еще одна трапеза, за которую гости уселись в новых сочетаниях. Наконец те, кто досыта наелся, напился, наговорился и насмеялся, начали пробираться к выходу. Мы с Вифанией были в числе первых. Катулл и Тригонион, казалось, куда-то исчезли.

— У тебя такой задумчивый вид, — сказала Вифания по дороге домой.

— А ты выглядишь чрезвычайно самодовольной. Тебе понравилось?

— Дело не в удовольствии, — неожиданно надменно проговорила она.

— А что имела в виду Клодия, когда обратилась к тебе?

— Когда?

— Она спросила, получила ли ты маленькую фигурку Аттиса. Ты ответила, что получила, и тогда она сказала: «Хорошо, теперь ты одна из нас».

— Она так сказала?

— Вифания, я сегодня не в том настроении, чтобы меня дразнить.

— Она просто хотела сказать, что я вошла в круг женщин, известных на Палатине. То есть в круг тех, с кем считаются. Благодаря ей, Клодии.

— И это все, что она имела в виду?

— Что ты хочешь сказать: «И это все»? Подумай только, откуда я родом, кто я вообще такая. Я так боялась, когда мы переехали из нашего имения обратно в Рим, в этот дом, к этим соседям. Разумеется, я всегда старалась, чтобы ты не заметил, но я была очень напугана. Поначалу они обходились со мной очень плохо.

— Обходились с тобой плохо?

— Не замечали меня, просто игнорировали. Но теперь все изменится. Другие женщины будут обращаться со мной не как прежде. Они будут считать, что я стала одной из них.

Это показалось мне весьма сомнительным, но я пожал плечами:

— Почему бы и нет. Кажется, в наши дни в Риме все стало возможно.

Вифания почему-то обиделась на меня и до самого дома не сказала больше ни слова.

Диана все еще не ложилась, ожидая нашего возвращения. Она потребовала, чтобы Вифания рассказала ей о вечеринке во всех подробностях. Пока они обсуждали, что было надето на женщинах на пиру и какие у них были прически, я проскользнул в нашу спальню.

Сняв тогу, я облачился в домашнюю тунику. Я не стал гасить светильник, чтобы Вифании не пришлось ложиться в темноте. Забравшись на ложе, я закрыл глаза, подставив их свету колеблющегося пламени, но заснуть не мог. Я слишком много съел, слишком много выпил, выслушал слишком много стихов. Из коридора до меня доносились приглушенные звуки смеха Дианы и Вифании. Эти звуки напомнили мне об отдаленном смехе в саду, пока Клодия целовала меня…

Я о чем-то просил ее, не так ли? Ах да, яд! «Волосы Горгоны», чтобы я мог сравнить его с порошком, который Экон дал мне на сохранение. Опять я вернулся домой без него. На самом деле, конечно, мне ни к чему сравнивать; я достаточно хорошо помнил, как выглядел тот порошок. Я рассматривал его при свете светильника, пока Хризида крутилась в углу комнаты и всхлипывала…

Я ворочался на ложе, решив во что бы то ни стало заснуть, но смех, доносившийся из комнаты Дианы, мешал мне, и мысли мои бесконечно извивались на одном месте, словно Хризида, подвешенная к потолку вниз головой. Наконец я встал и протянул руку за светильником.

Неподалеку от нашей спальни в том же коридоре находилась небольшая кладовая, забитая старыми коврами, складными креслами и деревянными ящиками. После недолгих поисков я разыскал в этой путанице свой ящик с замком. Пока я пытался вспомнить, куда делся ключ, я понял, что он мне не нужен. Небольшой замок на ящике был взломан.

Вернувшись вместе с ящиком в спальню, я пододвинул его поближе к светильнику, чтобы получше разглядеть его содержимое.

Там лежало немного: покрытый запекшейся кровью кинжал, важный для другого суда, несколько писем и еще несколько вещиц на память, которые я не хотел никому показывать. Среди прочего находилась и маленькая шкатулка, которую Экон просил меня сохранить для него, поскольку сам он опасается держать яд в одном доме со своими близнецами.

Я поддел крышку шкатулки за край, и она открылась. Поначалу я вздрогнул, решив, что по неосторожности просыпал содержимое, затем понял, что там ничего нет.

Шкатулка была пуста. В ней находились лишь остатки яда, приставшие по углам, идентичные тому желтому порошку, который показывала мне Клодия.

Что это могло значить?

Я отложил шкатулку и снова осмотрел свой ящик, решив, что яд мог просыпаться у него внутри. Желтого порошка там не было, но зато я обнаружил кое-что еще, маленький предмет, который легко можно было не заметить при поверхностном осмотре: серьгу. Незатейливую, в виде небольшого серебряного крючка с зеленой стеклянной бусиной в качестве украшения. Я узнал ее сразу: это была половина одной из старых пар, принадлежавших Вифании.

Кончик крюка серьги был погнут. Я еще раз осмотрел поломанный замок на ящике: металлическая поверхность покрыта маленькими царапинами, замочная скважина крохотная; крючок серьги — идеальный инструмент, подходящий для манипуляций с язычком замка.

Все ясно: серьгой воспользовались, чтобы взломать замок.

Я сидел и не мигая смотрел на серьгу, на ящик и на пустую шкатулку, сперва недоуменно, затем ошеломленно и наконец в ярости.

Диана и ее мать вздрогнули, когда я отбросил драпировку и вошел к ним в комнату. В вытянутой руке я держал пустую шкатулку.

— Кто может мне это объяснить? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо.

Они обе смотрели так, словно едва узнавали меня. Узнал бы я сам себя в зеркале в тот момент? Ни одна из них не сказала ни слова.

— Я спрашиваю, кто может мне это объяснить? — повторил я. Они смотрели на меня, как завороженные. — Очень хорошо. Объяснять тут нечего. — Я разжал ладонь и показал им серьгу. — Должно быть, ты очень торопилась, Вифания, раз оставила это внутри. Это беспечно, очень беспечно. Или ты не думала, что в конце концов я ее обнаружу?

Она недоуменно смотрела на серьгу.

— Пожалуйста, Вифания, только не надо делать вид, что ты ее не узнаешь. Даже я узнал ее, хоть ты и говоришь, что я никогда не замечаю драгоценностей! Она из той пары, что ты носишь уже много лет, — вздохнул я, неожиданно больше опечаленный, чем сердитый. — Неужели ее расположение значило для тебя так много? Неужели ты не знала, для чего ей нужен яд — обмануть не только суд, но прежде всего обмануть меня! — Я с треском закрыл шкатулку и швырнул серьгу на пол. Диана вздрогнула и прижалась к матери, напуганная. На мгновение мне стало стыдно, затем гнев мой вернулся. Я начал мерить шагами комнату.

— Она одурачила и тебя, разве ты не понимаешь? Пригласила на свой пир, подарила ту мерзкую статуэтку, заставила думать, будто ты принадлежишь к их кругу. Делилась с тобой своими постыдными секретами, нашептывая их за моей спиной в нашем саду! Уж она сочинила все, что ты хотела от нее услышать, я не сомневаюсь! Она в этом мастерица. Если она проделывает это со своими любовниками, так почему не с тобой? Неужели ты думала, что она действительно хочет стать твоей подругой, что эта женщина, рассказывающая о своих предках так, словно они боги, снизойдет до сплетен с женщиной, рожденной рабыней?

Я прекратил ходить, пытаясь совладать со своей яростью, но в результате распалялся все больше. Я сжал шкатулку в руке с такой силой, что острый край ее впился мне в руку.

— Жена, ты обманула меня! Ты отрицаешь это?

Вифания не отвечала.

— Ты намеренно обманула меня! Ты будешь это отрицать?

— Мама… — сказала Диана, схватив Вифанию за руку. Вифания закрыла ладонью лицо девочки и прижала к своей груди, чтобы не дать ей говорить.

— Ты отрицаешь это! — закричал я.

Вифания наконец посмотрела мне в глаза проницательно и невозмутимо.

— Нет, муж мой. Я не отрицаю этого.

— Так ты обманула меня?

— Да.

Мы смотрели друг на друга в течение долгой минуты. Вифания даже не моргнула. Я швырнул шкатулку об пол и в ярости вышел из комнаты. Мои крики разбудили Белбона, который поспешил за мной, когда я выскочил за порог дома на полночную улицу.

* * *

Правила вежливости предписывают стучать в дверь ногой, но в ту ночь я забарабанил в дверь дома Клодии кулаком. Грохот разнесся в спокойном ночном воздухе, перебудив, должно быть, всех соседей, подумал я, однако рабы не отвечали довольно долго. Может быть, шум напутал их или они приняли меня за пьяного буяна? Наконец дощечка, закрывавшая глазок в двери, отодвинулась, и оттуда на меня уставилась пара глаз. Даже в темноте я узнал их по сросшимся над переносицей бровям.

— Мне нужно видеть твою хозяйку, Варнава.

— Уже поздно. Ты можешь поговорить с ней завтра на суде.

— Нет, сейчас.

Глаза бесстрастно изучали меня. Я осознал, какой у меня должен быть вид, в ночной тунике, с растрепанными волосами. Глазок закрылся. Я ходил взад-вперед перед узким порогом, пока Белбон, стоя на улице позади меня, зевал и поеживался.

Наконец дверь открылась. Я ступил внутрь, но Варнава запер ее перед самым носом Белбона.

Он провел меня через переднюю, вниз по лестнице и через сад. При свете нескольких тускло горящих светильников я разглядел, что в саду есть люди. По темным углам шевелились и шептались пары. Внезапно, словно молодая олениха в лесу, нам перебежала дорогу обнаженная девушка, двигаясь большими скачками. Я узнал в ней ту, что была на пиру с сенатором Фуфием. Повернув голову в нашу сторону, она рассмеялась от неожиданности, а затем исчезла. Мгновение спустя в погоню за ней последовал сам Фуфий, голый и пьяный.

Варнава провел меня в красную комнату за садом. Установив светильник на небольшой стол, он вышел. Я успел как следует изучить нимф и сатиров, нарисованных на стенах, прежде чем в дверях появилась Клодия. Волосы ее свисали на плечи. На ней было прозрачное белое одеяние, подпоясанное только на талии, так что на груди края расходились. Обнаженная плоть сверкала в свете светильника, отраженного от красных стен. Она устало улыбнулась.

— Если ты хотел остаться, Гордиан, зачем нужно было уходить? Ах да, чтобы отвести домой Вифанию. Ну вот ты вернулся. Кто-то на пиру привлек к себе твое внимание? — Она шагнула ко мне волнообразным движением, глаза ее были полуприкрыты веками, на губах играла легкая улыбка.

— Ты пытала сегодня рабыню без всякой причины.

Веки ее сделались тяжелее. Улыбка замерла.

— Опять? Прошу тебя, Гордиан, человек в твоем возрасте должен успеть привыкнуть к жестокостям этого мира.

— Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть. Ложь, обман, заговор.

— О чем ты говоришь?

— О подкупе, разумеется. Твое серебро предназначалось для этого, не так ли? Не для покупки рабов-свидетелей, а для самой откровенной взятки, не больше и не меньше, — так чтобы, когда придет время, я сделал все, что ты прикажешь. Человек, чьей честностью похвалялся сам Цицерон, — вот для чего я нужен был тебе в первую очередь; ты ведь рассчитывала, что так или иначе сумеешь подчинить меня себе. Ах, да: мы предъявим Цицерону этого человека в последний день суда. Пусть себе Цицерон произносит свои головокружительные речи, мы просто выставим человека, о котором Цицерон говорил, что это сама воплощенная честность, чтобы теперь Цицерон выглядел идиотом. И ты думала, что можешь купить меня за серебро? Или тебе ни разу не доводилось встречать человека, которого не могут купить ни серебро, ни твоя улыбка?

— Послушай, Гордиан, уже очень поздно…

— …и поздно просить, чтобы я участвовал на суде в твоем замысле. Эта предполагаемая передача яда в Сенийских банях — она тоже была разыграна тобой?

— Не говори ерунды!

— Может, это была часть твоего плана, может и нет. Но независимо от твоих намерений, кое-что не удалось. Улики против Целия, которые ты надеялась собрать или изготовить, не обнаружились. Ты понимала, что голословное утверждение о том, что Целий хотел отравить тебя, может не произвести должного впечатления на судей. И ты придумала новый план. Откуда ты узнала, что у меня в доме хранится яд? Или Вифания случайно обмолвилась об этом, а ты сразу увидела, как его можно использовать?

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь. И потом, Гордиан, уже поздно…

— Скажи, ты просто симулировала симптомы? Врач твоего брата мог сказать тебе, как это сделать, после того как ты показала ему яд, который тебе удалось раздобыть. Или ты действительно проглотила немного порошка, положившись на его совет относительно дозы, — не слишком много, чтобы убить, конечно, но в самый раз, чтобы вызвать недомогание, — и тогда разыграла великолепный спектакль, который обманул меня также, как и всякого другого. Да, пожалуй, было именно так, это больше похоже на тебя — до предела использовать свои драматические наклонности, пройти по краю опасности, разыграть все с максимально возможной достоверностью. Но ради достоверности передать в руки палачей несчастную девушку — это уже чересчур, Клодия, даже для тебя. Разумеется, ты могла быть уверена, что она расскажет им то, что тебе нужно, поскольку после суда снова попадет в твои руки, и тогда, если она что-то сделает не так, ты сможешь расправиться с ней еще ужаснее. Этот идиотизм, заставляющий пытать рабов, чтобы дознаться правды…

— Ты совершенно сошел с ума, Гордиан. Ты бредишь.

— Понятно теперь, почему я внезапно почувствовал такое просветление в первый раз, когда увидел тебя. Правду говорят: ты набрасываешь чары. Я думал, что достаточно защищен от них, но только глупец мог так полагать, и за это ты вдоволь наигралась мною. Но теперь мои глаза раскрылись, и мне остается лишь изумляться, насколько далеко заходит твой план по уничтожению Марка Целия. Если обвинения в попытке отравить тебя выдуманы, то не выдуманы ли и обвинения в убийстве? Как насчет Диона — «этого бедняги», как ты его называешь? Может быть, именно ты приложила руку к его гибели — лишь для того, чтобы вменить это в вину Марку Целию?

— Невероятно! Да когда Дион умер, мы с Целием были еще…

— Значит, тогда Целий, вероятно, действительно принимал участие в убийстве. Но кто подтвердит, что за всем этим не стоит в конце концов твой брат, что они с Целием по-прежнему не союзники, а вы с Целием по-прежнему не любовники? А эти деньги, которые ты дала Целию и которые он, по твоим словам, использовал, чтобы отравить Диона, — возможно, ты отлично знала, что он собирается с ними делать; возможно, весь этот план с самого начала был придуман тобой, а Целий — просто очередная твоя марионетка. Мои глаза раскрылись, Клодия, однако все становится более и более запутанным. В свете моего растущего непонимания мне не стоит, кажется, выступать завтра на суде в твою пользу, а? Уж во всяком случае, не на стороне обвинения. Возможно, я дам показания в пользу защиты — да, пусть Цицерон вызовет самого честного человека во всем Риме, чтобы тот рассказал, как Клодия чуть не заставила его выставить Марка Целия заведомым отравителем.

— Ты не посмеешь!

— Я не посмею? Тогда тебе стоит отказаться от этой идеи с отравлением. Разорви показания, которые Хризида дала под пыткой. Не вздумай даже упоминать о «волосах Горгоны», когда будешь говорить на суде. Ты поняла? Потому что, если ты сделаешь это, я сам вызовусь выступать и опровергну все, что ты скажешь. Как будет выглядеть твое обвинение против Целия, когда всем станет ясен твой собственный план? Подходящее, потрясающее разоблачение, которое, как и обещал Геренний, станет кульминацией суда!

Глаза Клодии сверкали, губы дрожали. Ярость отразилась на ее лице и потускнела, когда она сделала попытку справиться с ней. Опять меня поразил ее бледный и измученный вид — неужели она действительно сумасшедшая и намеренно отравила себя? Неужели идея уничтожить Целия подчинила себе все ее существо? Что же тогда эта любовь, которая заканчивается такой ненавистью и безумием? Но самым загадочным, по крайней мере для меня, было другое: тело ее дрожало от последствий намеренно вызванного отравления, двуличие ее обнаружено, план использовать меня провалился — и все же как могла Клодия продолжать казаться мне такой невероятно красивой? Красивой настолько, что я не мог глядеть на нее и мне пришлось повернуться к ней спиной и уставиться в пространство, на возбужденных нимф и сатиров, скакавших по стене под воздействием беспечной, безвинной, безвредной страсти?

— Возмутительно, — пробормотала она наконец. — То, что ты говоришь, — совершенно возмутительно. Нет, что это я? Это абсурд. Это сумасшествие. Целий как-то добрался до тебя? Или Цицерон? Почему ты вдруг стал моим врагом, Гордиан?

— Я говорил тебе с самого начала, что единственный мой интерес в этом деле — обнаружить убийцу Диона. Я не собирался становиться твоим инструментом, при помощи которого ты могла сорвать зло на своем бывшем любовнике. Полагаю, ты привыкла к тому, что мужчинам нравится, когда ты используешь их, но у меня к этому никогда не было охоты, Клодия.

— Да, я поняла это с самого начала, — она говорила тихим, усталым голосом. Даже стоя спиной, я почувствовал ее приближение. Я ощутил шеей тепло ее дыхания. — Вот почему я никогда и не пыталась воздействовать на тебя такими методами. Ты бы сразу увидел их насквозь и отнесся бы к ним с презрением. Ты необычный человек, Гордиан. Я не привыкла встречаться с такой силой, с такой цельностью — да-да, именно так, как говорил Цицерон. Счастливица Вифания! Так что я никогда не пыталась соблазнять тебя, Гордиан. Я отвергала эту мысль, зная, что она оскорбит тебя. Хотя искушение чувствовала не однажды…

Я набрал побольше воздуху и повернулся к ней лицом. Выражение ее лица было удрученным, горьким, совершенно убедительным.

— Клодия. Ты удивительная женщина. Никогда не изменишь себе, верно?

Я ожидал вспышки гнева или намека на усмешку, но выражение ее лица сделалось еще более недоумевающим, еще более болезненным.

— Удивительная! — прошептал я.

Я шагнул мимо нее, внезапно решив покинуть ее дом, опасаясь, что совершу что-нибудь, о чем позже мне придется пожалеть. Но в дверях стоял, скрестив руки, высокий, впечатляюще мускулистый молодой человек в одной только короткой набедренной повязке. Катулловский пасквиль оказался необычайно, до жути точным. Даже сейчас, загораживая мне выход из комнаты, Эгнатий-кельтибер сохранял на своем лице усмешку.

— Кто этот червь? — спросил он. — Размазать его по стене?

— Заткнись, ты, глупец! — прорычала Клодия. — Убирайся с его пути.

Эгнатий отступил в сторону. Проходя мимо, я наморщил нос. До меня донесся запах прокисшего вина, но я сделал вид, что ощутил нечто другое.

— Это мочой от тебя воняет, что ли?

Усмешка кельтибера наконец треснула.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Белбон ждал меня перед входной дверью. Не говоря ни слова, я двинулся вдоль по улице и лишь потом понял, что идти мне, собственно, некуда. О возвращении домой, к Вифании, не могло быть и речи. Я мог бы отправиться к Менении, но что подумала бы моя невестка, если бы я пришел посреди ночи проситься на ночлег? Если бы хоть Экон был дома.

Внезапно Белбон зарычал и оттащил меня в сторону. Тревога его была вызвана фигурой, скрывавшейся в темном дверном проеме. Бедный Белбон решил, что это грабитель или убийца. Но я-то знал, в чем дело.

Я покачал головой отчасти от отвращения, отчасти от облегчения.

— Катулл! Неужели ты не нашел себе места получше в такой час ночи?

— Нет. Как и ты, видимо. — Он выступил из проема, так что стало видно его лицо, такое же отчаявшееся и проникнутое болью, как лицо Клодии в тот момент, когда я расстался с ней. Мы уставились друг на друга, залитые лунным светом.

— Надеюсь, я выгляжу не так ужасно, как ты, — сказал Катулл.

— Я хотел сказать то же самое о тебе.

Ему удалось выжать из себя улыбку.

— Что будем делать?

— Ждать восхода солнца, полагаю.

— А до тех пор? Куда мы пойдем?

— Куда же еще?

* * *

Накануне праздника посетителей в Таверне Распутства было хоть отбавляй. Нам повезло, мы нашли место и сели.

— Не нравится мне это место, хозяин, — сказал Белбон.

— Зато кое-кому из девушек, похоже, ты понравился, здоровяк, — отмстил Катулл. Белбон неуверенно оглянулся вокруг.

— Надеюсь, мы не наткнемся здесь снова на Целия с его приятелями. — Я оглядел толпу сквозь желтый туман, создаваемый светом и дымом светильников.

— Здесь? В разгар суда? — Катулл рассмеялся лающим смехом. — Не думаю. Скорее всего, он сидит сейчас дома с папой и мамой, напевает похоронные плачи и перетряхивает свой гардероб в поисках какого-нибудь старья, подходящего для завтрашнего заседания. «Ох, папа, я знаю, что должен казаться несчастным, но что же мне делать, если я выгляжу молодцом в любом платье?»

Даже на лице Белбона появилась улыбка. Нам принесли вино. Катулл жадно выпил свою чашу и вытер ладонью рот.

— Так что ты делал в ее доме в одной старой ночной тунике?

— Катулл, прошу тебя! Ни слова больше этой ерунды о ней… и обо мне.

— Тогда зачем ты туда ходил?

— Между нами оставалось одно незаконченное дело.

— Посреди ночи?

— Дело было спешное.

Он хмыкнул, затем крикнул рабу, чтобы он принес еще вина.

Я вращал вино в своей чаше.

— Если Целий виновен во всех этих преступлениях против александрийского посольства, разве этого недостаточно? Что же побуждает ее плести против него новые обвинения? Ты знаешь ее лучше, чем я. Смогла бы она по-настоящему отравить себя, чтобы все подумали, будто ее отравил Целий?

— Ты говоришь загадками, — пробормотал Катулл.

— Это Клодия водит нас обоих за нос своими загадками.

— Лесбия! — настойчиво сказал он.

Я пристально посмотрел на свое вино и почувствовал тошноту.

— Если уж мне предстоит выпить это, то пусть хоть будет побольше воды.

— Тогда нам придется послать твоего раба за свежей водой к Аппиеву акведуку.

— Ты хочешь сказать, к акведуку, который выстроил для нас ее предок? — спросил я.

— Именно! — ухмыльнулся Катулл. — Затем мы можем выйти на дорогу, которую так любезно проложили для нас ее предки…

— И совершить жертвоприношение богам в одном из храмов, которые они для нас воздвигли.

Катулл засмеялся.

— Вижу, она выступила перед тобой с большой речью по поводу подвигов своих предков и их непревзойденной щедрости. Рим так и остался бы мелкой деревушкой на берегу Тибра, если бы не все эти Аппии Клавдии на заре истории.

— Похоже, именно так думает Клодия — то есть Лесбия.

— Но держу пари, она не стала рассказывать тебе о том Аппии Клавдии, что пытался изнасиловать Вергинию.

— Нет. Это какой-то скандал?

— Ну, этот случай не относится к числу тех величественных легенд о предках, которые Клодии любят рассказывать первому встречному незнакомцу. Но история эта правдива и говорит о Лесбии больше, чем вся болтовня об акведуках и дорогах.

— Расскажи.

Катулл замолчал, подставив чашу рабу, но рука его так дрожала, что вино расплескалось на пол.

— Похоже, тебе уже достаточно, — сказал я.

— Похоже, ты прав.

— Все, что мне сейчас нужно, это хорошая постель.

Катулл отрыгнул и кивнул головой.

— Мне тоже.

— Где ты живешь?

— Я снимаю жилье в одном доме на Палатине. Там только одно ложе и книги. Хочешь, чтобы мы пошли туда?

— А ты разделишь со мной свою постель?

— Ты будешь не первым! — засмеялся Катулл. — Возьми с собой своего раба в качестве сторожевой собаки. Он будет спать на полу в прихожей и лаять, если услышит, как ты кричишь «насилуют!».

* * *

Жилище Катулла на Палатине было обставлено в точном соответствии с его описанием. Возле стены стояло огромное спальное ложе. Напротив, у другой стены, находился шкаф с ячейками для рукописей.

Он заметил, что я разглядываю в тусклом свете светильника небольшие ярлычки, прикрепленные к свиткам.

— Там в основном греческие поэты, — объяснил он, снимая тогу. — Книги и постель. Все, что нужно человеку. Все остальное лишь отвлекало бы меня от действительности.

— От чтения книг?

— Или от использования постели. — Он накинул на себя тунику и упал на ложе. — Ну давай, здесь хватит места для двоих. Хотя должен предупредить, что я достаточно пьян и могу напасть на тебя.

— Я пожилой человек с негнущимися суставами и седой бородой.

— Да, но запах от тебя идет такой, что устоять невозможно.

— Что?

— От тебя пахнет ее духами.

— А от тебя разит вином, Катулл. Впрочем, это лучше, чем мочой.

— Что?

Я коротко рассказал о своем столкновении с Эгнатием, думая, что ему будет интересно узнать, как я использовал одно из его стихотворений для прощального выстрела. Лишь когда останавливаться было поздно, я понял, что совершил ошибку.

— Так значит, сейчас он с ней, в эту самую минуту, — сказал он, скрипя зубами. — Эгнатий и Лесбия. Проклятье им обоим!

— Ты начал рассказывать мне в таверне историю, — сказал я, чтобы отвлечь его.

— Историю?

— О скандале, произошедшем с одним из ее предков. С каким-то Аппием Клавдием. Не с тем, что строил храмы и акведуки…

— Ах да, с тем, что пытался изнасиловать Вергинию. Единственный предок, о котором род Клавдиев вспоминать не любит. Однако нынешнее поколение их потомков больше похоже на него, чем на всю эту вереницу безупречных добродетелей на пьедесталах. Ты спрашивал, может ли она пойти на такое безумие, как отравить себя, чтобы досадить любовнику. Конечно, может. Это у нее в крови.

— В крови?

— Слушай. Я расскажу тебе эту историю. Это было давно, на заре республики, после того, как с царями было покончено, но еще до того, как патриции и плебеи научились мирно уживаться друг с другом. Точные даты путаются у меня в голове, — я поэт, а не историк! — но это было в то время, когда десяти сильнейшим мужам удалось захватить власть над государством. Они называли себя децимвирами и установили режим жесточайшего правления. Ради блага Рима, разумеется, — чтобы преодолеть кризис и предотвратить растущую опасность и так далее и тому подобное.

— И Аппий Клавдий был одним из этих децимвиров?

— Да. Ну вот, а в то же самое время в Риме жила одна молодая красивая девушка по имени Вергиния, дочь человека, которого звали Вергиний. Она была девственницей, посватанной за одного молодого политика с блестящим будущим. Но как-то Аппий Клавдий увидел ее, когда она шла в школу для девушек на Форуме, и им овладела безумная похоть. Он преследовал ее повсюду, на улицах и на рынках, пытаясь увести ее из-под бдительного взора старой няньки, задумав соблазнить девушку. Но Вергиния была добродетельна и не хотела иметь ничего общего с развратником. Она отказала ему напрямую, но чем яростнее она отвергала его, тем сильнее он распалялся.

Наконец он задумал план, как ему овладеть ею, хотя бы для того, чтобы успеть подержать в руках всего один раз. Он выждал, когда отец ее отбыл из города на военную службу, и дал необходимые указания одному из своих прислужников по имени Марк. Однажды утром, когда Вергиния шла в школу на Форум в сопровождении своей няни, Марк со своими людьми схватили ее. Народ вокруг был шокирован и хотел знать, что происходит. Марк заявил, что эта девушка — его рабыня и что он предъявляет свои права на нее. Люди прекрасно знали, что отцом Вергинии был Вергиний, но они также знали, что Марк — прислужник Аппия Клавдия, и они испугались, так что когда он поднял шум по поводу справедливости, законности и своих прав, ему позволили увести Вергинию и представить ее трибуналу, чтобы тот рассудил дело по закону.

Разумеется, единственным судьей трибунала был не кто иной, как децимвир Аппий Клавдий. Его прислужник Марк заученно рассказал нелепую историю: будто бы Вергиния была дочерью вовсе не Вергиния, а одного из рабов этого Марка, будто она была выкрадена из его дома еще ребенком и будто Вергиний воспитал ее как собственную дочь. Марк заявил, что представит доказательства своих слов позже. Суть дела заключалась в том, что девушка была рабыней, его рабыней, и он предъявлял на нее права, которые имел согласно закону.

Заседая в трибунале, Аппий Клавдий сделал вид, будто слушает все это в первый раз, тогда как, разумеется, он сам и был автором этого плана. Легко можно представить, что губы его шевелились в один лад с губами Марка, который произносил слова, написанные Аппием! Наконец он объявил, что положение девушки может определить только формальное заседание суда. Друзья Вергинии объяснили, что отец ее занят на военной службе и вернется в Рим лишь на следующий день. Аппий Клавдий согласился отложить слушание дела до завтра. До суда, приказал он, девушка останется на попечении у Марка. Как закричала Вергиния! Толпа зароптала в негодовании, няня девушки упала в обморок, но Аппий Клавдий указал на то, что по закону Марк не может передать попечение над девушкой никому, кроме ее отца, но, поскольку Вергиния нет в городе, она, следовательно, должна оставаться у Марка, пока не появится ее отец и не предъявит на нее свои права. Вергиния должна провести ночь у Марка — то есть у Аппия Клавдия. Так и видишь, как старый лис, сидя в трибунале, истекал слюной от удовольствия, играя под тогой с самим собой!

Постановление было безумным, и вокруг слышались ропот и возгласы негодования, но никто не решился выступить против открыто. Такими трусливыми людей сделала власть децимвиров. Марк пошел к себе домой, волоча за собой рыдающую Вергинию.

Но в этот момент на сцене появился молодой жених Вергинии, начинающий политик, и выступил с гневной речью, в которой обвинил Аппия Клавдия в том, что тот, используя закон по своему усмотрению, превратил всех жителей Рима в своих рабов ради удовлетворения похоти. Молодой человек поклялся, что скорее умрет, чем позволит своей невесте провести ночь в каком-нибудь другом доме, кроме дома ее отца. Девушка девственница, и жениться он собирался на девственнице.

Его речи разбудили ярость толпы. Аппий Клавдий вызвал вооруженных ликторов навести порядок и пригрозил арестовать молодого оратора за подстрекательство толпы к бунту. Но для того, чтобы окончательно не выпустить ситуацию из-под контроля, Аппий Клавдий согласился отпустить девушку на ночь в дом отца с ее дядей, с которого взял большой залог серебром, чтобы быть уверенным, что утром она появится на слушании дела.

На следующее утро весь город проснулся в лихорадочном возбуждении. Вергиний, вернувшийся со своей службы, появился на Форуме, ведя дочь за руку, — сам в трауре, она в рубище, — в сопровождении всех женщин семьи, жалобно причитавших. Состоялся суд, или нечто наподобие суда, где каждая сторона выставила свои доказательства, а единственным судьей был Аппий Клавдий. Свидетельства и здравый смысл не имели на этом суде никакой цены. Вердикт был вынесен еще до начала заседания. После того как дебаты были завершены, Аппий Клавдий объявил, что Вергиния является рабыней Марка, а не дочерью Вергиния. Марк волен забрать свою собственность.

Толпа была ошеломлена. Никто не мог произнести ни слова. Марк стал проталкиваться вперед, чтобы забрать Вергинию. Женщины рыдали. Вергиний погрозил кулаком Аппию и выкрикнул: «Я готовил свою дочь для брачной постели, а не для твоего борделя! Ни один человек, носящий меч, не потерпит подобного надругательства!»

Аппий Клавдий был готов к этому. Он объявил, что узнал об опасном заговоре против власти децимвиров, поэтому под рукой у него находится отряд вооруженных ликторов, чтобы навести порядок. Он вызвал их и приказал пустить в ход мечи, чтобы Марк мог завладеть своим имуществом. Каждый, кто воспрепятствует этому деянию правосудия, будет убит на месте, как возмутитель общественного порядка. Марк прошел, прикрываясь стальным кордоном, и завладел Вергинией.

Вергиний, казалось, потерял всякую надежду. Со слезами на глазах он обратился к Аппию Клавдию: «Наверное, я действительно ужасно ошибался все эти годы. Да, возможно, ты прав, и девушка эта не моя дочь. Позволь мне переговорить с ней и с ее няней наедине. Если мне удастся примириться с этой ошибкой, я отдам ее тебе без всякого сопротивления». Аппий даровал ему позволение, хотя теперь, зная о последствиях, хочется спросить почему. Возможно, ему хотелось придать особую пикантность акту овладения девушкой, оттягивая момент, когда она окончательно окажется в руках у Марка, и он ничего не имел против продления суда еще на несколько минут.

Вергиний отвел дочь на небольшую улицу рядом с Форумом, забежал в лавку мясника, схватил с прилавка нож и бегом вернулся к Вергинии. Прежде чем кто-нибудь успел остановить его, Вергиний поразил дочь прямо в сердце. Она умерла у него на руках, содрогаясь в конвульсиях и выплевывая кровь, пока он гладил ее волосы и шептал: «Это единственный способ освободить тебя, дитя мое, единственный способ». Шатаясь, он вернулся на Форум, держа на руках ее тело. Толпа расступалась перед ним, затихшая от ужаса, так что крик Вергиния разнесся по всему Форуму: «Ее кровь на твоих руках, Аппий Клавдий! Проклятие за пролитую кровь моей дочери-девственницы падет на твою голову!»

Катулл замолчал. Я глядел в темноту над нашими головами.

— Ничего себе история, — сказал я наконец. — А что было дальше?

— Вергиний и тот молодой человек, который собирался стать его зятем, подняли мятеж. Власть децимвиров низвергнули. Аппий Клавдий был арестован.

— Он понес наказание?

— Он убил себя в тюрьме, ожидая суда.

— Неудивительно, что Клодии не любят похваляться этим событием. Но я не пойму, какое отношение эта история имеет к Лесбии.

— Не поймешь? Разве ты не видишь, что в их крови течет то же самое безумие? Да, в прошлом у Клодиев много славных моментов, связанных со строительством, созиданием, славой и триумфами. Но есть и другой аспект, есть нездоровая тяга к навязчивости, неспособность видеть дальше той вещи, которую они желают, но которой не имеют. Если уж им случилось захотеть чего-нибудь, они сделают все, чтобы завладеть этим. Абсолютно все! А если их извращенный разум увлечет их на неверную дорогу, не жди, что они смогут понять ошибку и повернуть назад. Нет уж, раз решившись, они будут следовать выбранным путем, пусть даже он приведет их к катастрофе. И все это во имя любви! Они готовы поставить все на один неверный шанс, надеясь, что при броске костей им выпадет Венера.

— Ты уверен, что говоришь о Клодии? Или ты описываешь себя, Катулл?

Он надолго замолчал, прежде чем ответить:

— Я думаю, что не полюбил бы ее так сильно, если бы мы не были с ней определенным образом похожи.

Он опять надолго замолчал, и я уже решил было, что он заснул, как вдруг он пробормотал:

— Цицерон будет говорить завтра.

— Что?

— На суде.

— Да.

— Ей надо было трижды подумать, прежде чем выступать против него. Цицерон опасный человек.

— Я знаю. Я видел, что он сделал с Катилиной после того, как всерьез вознамерился его уничтожить. И всего этого он добился одними словами.

— Клодия думает, будто все упирается в тело, в половую страсть. Она не понимает власти слов. Вот почему считает мои стихи слабыми. — Он затих, потом снова заговорил: — Цицерон был влюблен в нее однажды. Ты знал об этом?

— Мне доводилось слышать какие-то туманные слухи, но тогда они показались мне ерундой. Чтобы Цицерон полюбил кого-нибудь, кроме себя?

— И все же он был влюблен до безумия. Он был большим другом ее мужа, Квинта. Часто посещал их дом, еще в те времена, когда Квинт был жив и это место было… было достаточно респектабельным, чтобы такой человек, как Цицерон, чувствовал себя там как дома. Клодия тогда была гораздо сдержанней, более благоразумной, во всяком случае. Думаю, ей нравилось заводить романы за спиной мужа — все эти тайные свидания, опасность быть пойманной, порочное удовольствие наставлять рога мужу. Ну и конечно, замужняя женщина может отделаться от своего любовника в ту же минуту, как он надоест ей…

— Но Цицерон? Это нелепо. Он презирает таких людей, как она.

— Разве есть еще такие люди, как Клодия?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Возможно, он презирает ее теперь, но тогда… Это было в худший период замужества Клодии, за несколько лет до смерти ее мужа, когда оба они ругались все время, даже на людях. Особенно на людях. Они устраивали скандалы по любому поводу: романы Клодии, карьера ее брата, деньги, политика. Я всегда думал, что Цицерона в ней больше всего привлекала ее способность к аргументации. Он мог и не принимать во внимание, что она красива, но она была к тому же умна и остра на язык. Роскошная красавица, способная в споре заткнуть Квинта за пояс, — что ж, Цицерон стал восхищаться ею. Время от времени это случается с такими людьми, как он, когда они держат свои естественные страсти запечатанными. Неожиданно они оказываются по уши влюблены в совершенно неподходящую особу. Я подозреваю, что Клодия была слегка заинтригована им — нездоровая тяга противоположностей. Я так и не знаю, что у них из всего этого получилось. Она говорила о близости, но я посчитал, что она просто дразнила меня. Их роман закончился много лет назад, но это лишь делает его еще опаснее для нее теперь.

— Опаснее? — спросил я, не совсем понимая, что он имеет в виду. Я уже почти засыпал.

— Такие люди, как Цицерон, не любят останавливаться на подобных воспоминаниях. Они считают это слабостью. Они предпочитают избавляться от них.

Я попытался представить себе Цицерона в роли любовника — чопорного, угрюмого Цицерона, — но чувствовал себя слишком усталым для мысленных усилий или просто побоялся, что мне приснится дурной сон.

— Завтра — ага, нет, свет уже пробивается сквозь ставни. Небо светлеет, — вздохнул Катулл. — Значит, не завтра, а сегодня. Сегодня начинается праздник Великой Матери, а на форуме кто-то проиграет все.

— Откуда ты знаешь?

Он постучал себя пальцем по уху.

— Боги нашептывают на ухо поэту. Сегодня кто-то будет публично уничтожен. Унижен. Раздавлен навсегда.

— Ты имеешь в виду Марка Целия.

— Кто, я?

— Кого же еще?

Он потянулся, судорожно зевая.

— Дела могут пойти так, а могут и иначе. Даже богам порой приходится ждать, чтобы увидеть.

— Что ты хочешь сказать? — пробормотал я. После этого я, должна быть, заснул, а может, это сделал Катулл, потому что ответа его я не услышал.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

NEXUS[4]

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

После одного или двух часов беспокойного сна я открыл глаза. Утренний свет уже проникал сквозь щели в ставнях, но разбудил меня, я полагаю, храп Катулла.

Я пробрался в переднюю, пинками поднял Белбона и приказал ему как можно скорее отправляться домой и принести мою лучшую тогу. Он вернулся прежде, чем я закончил умываться.

— Наверное, кто-то просидел всю ночь начеку у двери, — сказал я, пока он помогал мне одеваться.

— Да, хозяин.

— Есть что-нибудь от Экона?

— Нет, хозяин.

— Совсем ничего?

— Ничего, хозяин.

— Твоя хозяйка уже встала?

— Да, хозяин.

— Что ей пришлось тебе сказать? Какое-нибудь сообщение для меня?

— Нет, хозяин. Она не произнесла ни слова. Но вид у нее…

— Да, Белбон?

— Вид у нее более недовольный, чем обычно, хозяин.

— Правда? Пошли, Белбон, нам надо спешить, чтобы успеть к началу заседания. Наверняка мы найдем по дороге, где перекусить. В праздник на улицах всегда много торговцев.

Когда мы собрались выйти из дома, на пороге спальни появился Катулл с осунувшимся лицом и воспаленными глазами. Он заверил меня, что будет на Форуме еще до начала суда, но мне показалось, что сперва ему придется восстать из мертвых.

Мы с Белбоном пришли как раз к тому моменту, когда защита начала свое выступление. Поскольку на этот раз никто из рабов не занял нам мест, мы оказались в задних рядах толпы, которая сегодня была еще больше, чем накануне. Мне пришлось становиться на носки, чтобы видеть, зато слышать я мог без помех. Хорошо поставленный ораторский голос Марка Целия гремел над площадью.

Подобно тому как Атратин, самый молодой из обвинителей, начинал речи вчера, так и молодой Целий первым начал собственную защиту; подобно тому как Атратин посвятил свое выступление характеру обвиняемого, то же сделал и Целий. Неужели это был тот потерявший стыд искатель чувственных удовольствий, смазливый юнец-убийца, которого нарисовало вчера обвинение? Никто не сказал бы этого сегодня, судя по внешнему виду и манерам Целия. Он был одет в тогу настолько ветхую и заношенную, что даже бедняк не решился бы показаться в ней на людях. Должно быть, Целий достал ее из заплесневевшего сундука в кладовой отца.

Манеры его были столь же скромны, сколь потерты одежды. Пламенный молодой оратор, известный быстрой манерой речи и разящими выпадами, говорил в этот день спокойными, размеренными, продуманными фразами, пронизанными уважением к судьям. Он объявил себя невиновным во всех преступлениях, в которых его обвиняли; эти ужасные, фальшивые выдумки выдвинуты против него людьми, которые прежде были его друзьями, а теперь стали врагами, и единственная их цель теперь заключается в том, чтобы уничтожить его ради собственного удовлетворения. Вряд ли стоит упрекать человека в том, что его предают ложные друзья; тем не менее Целий сожалел о своей недальновидности, в свое время заставившей его водиться с такими людьми, поскольку теперь он увидел, сколько горя и страданий это причинило его отцу и матери, которые находятся сегодня рядом с ним, облаченные в траур и едва сдерживающие слезы. Он сожалел также о том бремени, которое данный суд наложил на его преданных друзей, возлюбленных наставников и доверенных адвокатов, Марка Красса и Марка Цицерона, двух по-настоящему великих римлян, чьему примеру он, по общему признанию, не сумел последовать, но к которым он обратится с новым воодушевлением после того, когда суд по его делу будет прекращен, при условии, что судьи в своей мудрости предоставят ему такой шанс.

Целий был почтителен, но не подобострастен; скромен, но не напуган; тверд по поводу своей невиновности, но не самоуверен; огорчен злобностью своих врагов, но не мстителен. Он являл собой образец честного гражданина, на которого возвели ложное обвинение и который уверенно прибегает к защите почтенных институтов законности в поисках справедливости.

Я почувствовал легкий удар по плечу и, обернувшись, увидел налитые кровью глаза Катулла.

— Полагаю, я еще не пропустил главной крови и желчи, — сказал он.

— Пока это больше походит на молоко и мед, — усмехнулся какой-то человек, стоявший рядом. — Этот бедняга Целий и мухи не обидит!

Стоявшие вокруг люди засмеялись, так что на них зашикали со всех сторон те, кто хотел расслышать каждое слово произносимой в этот момент речи.

— Молоко может прокиснуть, — прошептал Катулл мне на ухо, — а в меду порой можно обнаружить пчелу с разящим жалом.

— Что ты хочешь сказать?

— Целий лучше орудует мечом, чем щитом. Жди и слушай.

Действительно, вскоре тон речи Целия начал меняться, словно он, исчерпав необходимый запас скромности, решил, что настало время переходить в наступление. Переход этот произошел так постепенно, сарказм, пронизавший его речь, был так тонок, что решительно невозможно было сказать, когда выступление Целия перешло из кротких заверений в собственной невиновности в острые выпады против обвинителей. Он стал нападать на вчерашних ораторов, указывая, что они строили свои доказательства на слухах и на косвенных уликах, что им недостает логики, что они очерняют его преднамеренно. Обвинители под воздействием его слов стали выглядеть не столько мстительными, сколько незначительными и немного абсурдными, в немалой степени потому, что сам Целий сумел сохранить ауру безупречного достоинства, пока хулил логику и побудительные мотивы их речей, а также изощрялся в злобных каламбурах на их счет.

— Вот они, жала в меду, — прошептал Катулл.

— Откуда ты знал?

Он пожал плечами:

— Ты забыл, как близко я знаком с Целием. Я мог бы заранее перечислить тебе все основные этапы его речи. Например, сейчас он перейдет к ней. — Катулл посмотрел на скамью, где сидела Клодия, и сардоническая улыбка исчезла с его губ, так что в конце концов он стал выглядеть таким же хмурым, как она.

Действительно, Целий продолжил речь, обратив свои замаскированные нападки против Клодии, хоть и не называя ее по имени. За спиной обвинителей и их фальшивых доводов, сказал он, находится некто, кто желает причинить ему вред, а вовсе не раздосадован примененным ущербом, как пытается доказать. Судьи должны знать, кого он имеет в виду — «Клитемнестру-квадрантию». Эта грубая шутка, указывавшая, что Клодия была одновременно мужеубийцей и дешевой шлюхой, вызвала взрыв хриплого хохота. Где я слышал ее раньше?

— Я не стану утверждать, что незнаком с этой дамой, — заявил Целий. — Да, я знаю ее — точнее, знал — довольно хорошо. К собственному стыду, увы, и к собственному ужасу. А также к ничтожной для себя выгоде; подчас Кос в обеденной комнате оказывается Нолой в спальне, — эти слова также вызвали смех и даже похвальные аплодисменты. Шутка была многозначной, и жгучесть ее лишь усиливалась скрытым смыслом. Косом назывался остров, где вырабатывали прозрачный шелк, из которого были сшиты одежды Клодии, и, следовательно, здесь содержался намек на открытую, вульгарную распущенность; Нола известна своей неприступной крепостью, которая устояла не только перед Ганнибалом, но и перед осадой, которую в свое время возглавлял отец Клодии. Слово «Кос» также было созвучно слову coitus, половое совокупление, а слово «Нола» — слову nolo, то есть не-совокупление. Иначе говоря, похотливые обещания, которые дама давала за обедом, оборачивались холодным отказом в спальне. Всего одной остроумной фразой, да еще не сказав ничего явным образом, Целию удалось намекнуть на то, что Клодия не соблазняла мужчин, а только дразнила (не оправдывая расходов даже на квадрант!), указать на то, что он никогда в действительности не спал с нею, а также напомнить судьям об одной из военных неудач ее отца, а именно о провале осады Нолы. Спустя несколько мгновений аплодисменты взорвались с новой энергией, когда большее число слушателей осознало сжатую силу высказывания Целия.

Я заметил, что Катулл не смеется и не аплодирует.

— Ужасно остроумно, — сказал я, удивляясь, не пропустил ли он каламбура.

— Спасибо, — пробормотал он, по всей видимости, не слушая меня. Глаза его были устремлены на Клодию, которая всем своим видом выражала неудовольствие. Катулл грустно улыбнулся.

Тем временем Целий принялся развивать удачную метафору. Подобно тому как человек может побывать в окрестностях Нолы, так и не проломив ее стен (последняя вспышка аплодисментов от тех, кто только теперь уловил соль шутки), он также может оказаться в окрестностях Неаполя или Путеол, не будучи виновным в организации нападений на чужеземных гостей; или совершить невинную ночную прогулку по Палатину, и в мыслях не имея покушаться на убийство чужеземного посла.

— Неужели мы дошли до такого? — вопросил Целий. — Неужели теперь вина устанавливается не согласно доказательствам, а согласно лишь географическому соседству? Неужели врагам какого-нибудь человека достаточно лишь проследить за его перемещениями, затем заметить любое преступление, произошедшее неподалеку от того места, где он был, после чего обвинить его в этом преступлении, упирая на то, что у него нет алиби? Представляется невероятным, чтобы даже самые неопытные адвокаты ожидали, будто римские судьи станут рассматривать «доказательства» такого рода всерьез. Выводы следует строить на том, что видели, а не на том, чего не видели; на том, что известно, а не просто «предполагается».

Он извлек небольшой предмет из складок своей тоги. Несколько зрителей в передних рядах громко рассмеялись, когда им удалось разглядеть, что это такое.

— Например, — продолжал он, поднимая предмет над головой так, что он заблестел на солнце, — если какой-нибудь человек видит простую маленькую шкатулку наподобие этой, что он должен предположить относительно ее содержимого? Что это может быть та или иная лечебная мазь, или косметическая пудра, или смешанные с воском духи — словом, что-нибудь такое, что каждый может взять с собой, направляясь в бани. Точнее, так предположит благоразумный человек. Человеку с нездоровым складом ума может взбрести в голову, будто в этой коробочке содержится что-нибудь еще, например яд. Особенно если этот человек — женщина — сам достаточно знаком с ядами.

С того места, где я стоял, невозможно было разглядеть, что именно Целий держит в руке. Должно быть, лишь благодаря воображению я решил, что шкатулка, о которой идет речь, сделанная из бронзы, с маленькими шишечками и накладками из слоновой кости, блестевшими в солнечных лучах, — в точности такая же, какую Лициний, доверенное лицо Целия, приносил в Сенийские бани, и точно такая же, что была оставлена на ступенях дома Клодии в тот день, когда она лежала больная в своей спальне.

По толпе снова пронесся смех. Я посмотрел на Клодию. Глаза ее горели, губы были крепко сжаты.

— Воображению особо похотливому в этой невинной маленькой шкатулке может почудиться нечто еще более возмутительное — знак истраченного желания, возможно, отправленный разочаровавшимся любовником, уставшим штурмовать стены Нолы, — эти слова были встречены откровенным громовым хохотом. Должно быть, история о шкатулке и ее неприличном содержимом каким-то образом стала известна в городе. Кто мог пересказать эту скандальную историю — какой-нибудь раб из дома Клодии? Или тот человек, который послал ей шкатулку? По выражению на лице Клодии было понятно, что открытый намек Целия на полученный ею непристойный дар застал ее врасплох и что грубое веселье зрителей по этому поводу оскорбляет ее еще больше. Целий, так ни разу и не взглянувший в ее сторону, убрал шкатулку и вкрадчиво улыбнулся.

— Хозяин! — Белбон потянул меня за тогу.

— Белбон, я слушаю.

— Но хозяин, он здесь!

Я обернулся, готовый резко осадить упрямого раба, как вдруг почувствовал прилив радости. Совсем недалеко от нас, в последних рядах слушателей Экон, стоя на носках, вглядывался в то, что творится впереди.

— Ну, Белбон, остроглазый негодник! Давай, он никогда не найдет нас в такой толпе. Мы сами доберемся до него.

— Ты что, уходишь? — спросил Катулл.

— Я вернусь.

— Но сейчас будет самое интересное.

— Запомни для меня все шутки, — сказал я.

Мы добрались до Экона как раз в тот момент, когда он стал пробиваться сквозь толпу вперед. Туника его была вся в грязи, а на лице видны были подтеки пота, как можно было ожидать от человека, проделавшего трудный путь верхом из Путеол. Вид у него был осунувшийся, но, когда он увидел нас, глаза его загорелись, а на губах появилась слабая улыбка.

— Папа! Нет, не надо меня обнимать, пожалуйста. Я весь грязный. И у меня все болит! Я скакал всю ночь, зная, что суд уже начался. Он еще не окончен, верно?

— Еще нет. Сегодня предстоит целый день речей.

— Хорошо. Значит, еще есть время.

— Время для чего?

— Чтобы спасти Марка Целия.

— Если его нужно спасать, — сказал я, думая, что Целий и без того великолепно защищает себя. — Если он заслуживает, чтобы его спасали.

— Я знаю только, что он не заслуживает наказания за смерть Диона.

— Что ты говоришь?

— Целий не убивал Диона.

— Ты уверен?

— Да. Я отыскал ту рабыню, Зотику, которая была с Дионом в ночь, когда он умер…

— Но если не Целий и не Асиций, то кто?

— Я привез девушку с собой… — Внезапно на лице у Экона отразилась крайняя усталость.

— Так это она убила Диона? — нахмурился я. Мы уже обсуждали эту возможность раньше и отвергли ее как несостоятельную.

— Нет.

— Но она знает кто?

— Не совсем. — Почему Экон не смотрит мне в глаза? — Могу сказать лишь, что интуиция тебя не подвела, папа. Ключ был в этой девушке.

— Ну? Так что ты выяснил?

— Думаю, тебе лучше поговорить с ней самому, папа.

Толпа у нас за спиной засмеялась над чем-то, затем еще раз, уже громче. Я оглянулся через плечо.

— Целий как раз добрался до сути своей речи. Затем будет говорить Красс, потом — Цицерон.

— И все же, я думаю, тебе лучше пойти, папа. Быстрее, пока суд не зашел слишком далеко.

— Ты не можешь просто сказать мне, что тебе стало известно?

Его лицо потемнело.

— Не думаю, что это стоит делать, папа. Это было бы нечестно.

— По отношению к кому? К этой рабыне?

— Прошу тебя, папа! Пойдем со мной. — Выражение его лица убедило меня. Что за ужасный секрет так вывел из себя моего сына, который видел все пороки и все двуличие, на которые только способен Рим?

* * *

Экон оставил девушку в своем доме в Субуре. Мы почти бежали, пробираясь через улицы, забитые торговцами с лотками еды, акробатами и скоморохами.

— Где ты нашел ее? — спросил я, уступая дорогу группе пьяных гладиаторов, попавшихся нам навстречу. Проходя мимо, они огрызнулись на Белбона.

— В одном из городков на холмах, расположенных на дальнем склоне Везувия, в нескольких милях от Путеол. Это отняло много времени. Сперва мне пришлось разыскать хозяина борделя, купившего партию рабынь, в которой была и Зотика. Тебе когда-нибудь приходило в голову, сколько там подобных заведений? Один за другим они говорили мне, что никогда не видели Зотику, и даже за эти сведения каждый хотел получить мзду, и, даже получив ее, они, казалось, лгали мне, просто чтобы выразить свое презрение. Наконец я нашел человека, который ее приобрел. Но она оказалась бесполезной для него, сказал он. «Более чем бесполезной — никто не хочет девушку, покрытую шрамами, — сообщил он мне, — даже самые последние бедняки». Кроме того, она стала дикой.

— Дикой?

— Это он так выразился. Думаю, человек его положения привык мерить рабынь мерками, которые большинству из нас незнакомы или бывают знакомы нечасто. Ее разум повредился. Может быть, она всегда была помешанной, я не знаю. Полагаю, что поначалу в доме Копония с ней обходились хорошо, хотя остальные рабыни не очень-то ее жаловали. Затем появился Дион. Девушка была невинной, наивной, может быть, даже девственницей. Она, видимо, и понятия не имела, какие планы строил насчет нее Дион. Она не могла понять, почему он наказывает ее, тогда как она не знала за собой никаких проступков. Поначалу она молчала о том, что происходит, слишком боялась Диона, чтобы протестовать, слишком стыдилась, чтобы рассказать кому-нибудь. Когда она наконец стала жаловаться другим рабыням, некоторые из них пытались вступиться за нее, но Копоний не хотел занимать себя этим. Затем, после того как Диона убили, Копонию было не так-то просто от нее избавиться. С тех пор девушку продавали с рук на руки, ее оскорбляли, с ней плохо обращались, ею пренебрегали. Должно быть, все это было просто кошмаром, от которого она никак не могла проснуться. Разумеется, это как-то сказалось на ее разуме. Порой она бывает в полном рассудке, а порой… ну, ты увидишь. Так что теперь в качестве рабыни она не годится ни на что. Когда я наконец отыскал ее, она жила в полях, за какой-то сельской усадьбой. Хозяин усадьбы купил ее, чтобы она помогала на кухне, но оказалось, что она не способна даже на это. «Эта девушка умеет только кусаться и царапаться, — сказал он мне. — Она кусается и царапается без всяких причин, словно египетская кошка. Даже побои не могут усмирить ее». Никто в округе не хотел купить ее, так что нынешнему ее хозяину ничего не оставалось, как предоставить ее самой себе, подобно слишком старым или покалеченным рабам, которые сами заботятся о пропитании. Мне даже не пришлось платить за нее. Достаточно было отыскать ее и заставить поехать со мной. Я думал, что завоевал ее доверие, но даже тогда она дважды пыталась убежать — в первый раз около Путеол и второй — возле самого Рима сегодня утром. Теперь видишь, почему я так долго добирался домой. А я еще думал, ты послал меня по легкому делу, папа!

— Если девушка рассказала тебе все, что нам нужно, может быть, стоило ее отпустить?

На лицо Экона опять набежала тень.

— Нет, папа. Я бы не смог повторить тебе ее историю. Мне пришлось вернуть ее в Рим, чтобы ты услышал все сам.

Менения ждали нас у дверей, скрестив руки на груди, с необычно угрюмым для нее лицом. Я подумал, она сердится на Экона за то, что он, едва успев завезти домой рабыню, тут же бросился разыскивать меня — молодые жены обычно ожидают большего внимания от мужей, вернувшихся из поездки домой. Затем я понял, что ее рассерженный вид предназначался мне. Что я натворил, кроме того что поссорился с женой и не явился домой ночевать? По идее Менения пока еще не могла узнать об этом — или могла? Временами мне казалось, что земля под городом испещрена тайными туннелями, по которым день и ночь взад-вперед бегают вестники, перенося новости между женщинами Рима.

Экон запер девушку в небольшой кладовой за кухней. При виде нас она спрыгнула с деревянного сундука, на котором сидела, и в страхе прижалась к стене.

— Думаю, она испугалась Белбона, — сказал Экон.

Я кивнул и выслал его из комнаты. Девушка расслабилась, но лишь немного.

— Тебе нечего бояться. Я ведь тебе уже говорил это, верно? — сказал Экон голосом скорее безнадежным, чем успокаивающим.

В лучших обстоятельствах рабыня Зотика могла быть по крайней мере достаточно миловидна. На мой вкус, она была слишком молода, худа и костлява, как мальчишка, но высокие скулы и черные брови выдавали в ней нежное женское начало. Но теперь, с давно немытыми и торчащими во все стороны волосами, с темными кругами под глазами, ее трудно было представить себе в качестве предмета чьего-либо желания. Определенно, ей нечего делать в борделе. Она больше похожа на тех скрытных, заброшенных детей, которые рыскают по улицам города в поисках пищи и бегают стаями, как дикие звери.

Экон вздохнул.

— Ты что-нибудь ела, Зотика? Я велел жене накормить тебя.

Девушка замотала головой.

— Я слишком устала, чтобы есть. Я хочу спать.

— Я тоже. Скоро ты сможешь поспать. Но теперь я хочу, чтобы кое-кто поговорил с тобой.

Девушка осторожно посмотрела в мою сторону.

— Это мой отец, — продолжал Экон, хотя я подумал про себя, что могло означать это слово для ребенка, который, вероятно, никогда не знал отца. — Я хочу, чтобы ты рассказала ему то, что уже рассказывала мне. О том человеке, что остановился в доме твоего хозяина здесь, в Риме.

Одно упоминание о Дионе заставило ее задрожать.

— О том, как он умер, ты хочешь сказать?

— Не только. Я хочу, чтобы ты рассказала ему все.

Девушка обреченно уставилась в пространство.

— Я так устала. У меня болит в желудке.

— Зотика, я привез тебя сюда, чтобы ты рассказала моему отцу о Дионе.

— Я никогда не называла его так. Я не знала его имени до тех пор, пока ты не сказал мне.

— Он пришел в дом твоего хозяина и прожил там какое-то время.

— Пока не умер, — понуро сказала она.

— Он обижал тебя.

— Почему хозяин позволял ему это? Я не думала, что хозяин знает, но он знал. Ему просто было все равно. Потом, когда я оказалась испорчена, ему пришлось избавиться от меня. Больше я никому не была нужна.

— Посмотри на ее запястья, папа. Веревки оставили на них шрамы.

— Это потому что я дергала их, — пробормотала девушка, потирая запястья. — Он крепко связывал их веревкой, а затем вешал меня на крюк.

— На крюк? — спросил я.

— В его комнате на стенах были металлические крюки. Он связывал мне запястья, поднимал мои руки и вешал меня на крюк, так что я едва доставала до пола пальцами ног. Кожа на запястьях кровоточила. Веревка врезалась еще больше, когда он поворачивал меня спиной. Он обычно пользовался мной спереди, а потом сзади. Бил, щипал и колол. Засовывал мне что-нибудь в рот, чтобы я не кричала.

— Тебе надо бы поглядеть на ее шрамы, папа, но мне стыдно заставлять ее поднимать одежду. Ты понимаешь, что она говорит о Дионе. — Экон посмотрел на меня обвиняюще, словно я виноват в тайных пороках человека, которым восхищался столько лет. На мое лицо набежала краска.

— Крюк, — прошептал я.

— Что?

— Крюк.

— Да, папа, только вообрази!

— Нет, Экон, тут кое-что еще…

— Да, еще. Продолжай, Зотика. Расскажи ему про ту последнюю ночь.

— Нет.

— Тебе придется. Потом мы оставим тебя в покое, обещаю. Ты будешь спать столько, сколько захочешь.

Девушка пожала плечами.

— Он пришел, одетый… — Она сделала жалкое лицо и вздрогнула. — Как женщина. Вид у него был ужасный. Он приказал мне идти в его комнату. Он заставил меня снять одежду. «Это будет тряпка, — сказал он. — Сотри с меня весь грим». Он сидел в кресле, пока я очищала его лицо. Он то и дело останавливал меня, ласкал, совал руки мне между ног, заставлял наклоняться — словом, вел себя как обычно. — Девушка замотала головой и обняла себя руками. — Но затем он оттолкнул меня, состроил гримасу и схватился за живот, дополз до постели и заставил меня лечь рядом. Потому что ему холодно, сказал он. Но мне он показался очень горячим. Он прижался к моему обнаженному телу, и мне казалось, что у меня будут ожоги в тех местах, где он меня касался. Затем он начал дрожать, так что у него клацали зубы, и тогда он велел укрыть его всеми одеялами. Он приказал мне уменьшить огонь светильника, потому что свет резал ему глаза. Он хотел встать с постели, но у него слишком кружилась голова. Я спросила, не пойти ли мне за помощью, но он сказал, что не надо. Он был страшно напуган, даже сильнее рабов, которых должны пороть кнутом. Он был так напуган, что я даже почти перестала ненавидеть его. Он укрылся одеялами и принялся ворочаться на постели, хватая себя руками, кусая пальцы. Я стояла в самом дальнем углу, обнимая себя руками, потому что похолодало, а я была голой. Затем он перевернулся на бок, и его вырвало на пол. Это было ужасно. Он закрыл глаза и стал хрипеть и ловить ртом воздух. Затем он затих. Спустя немного времени я потрясла его, но он не просыпался. Я села на постель и долго сидела, глядя на него, боясь пошевелиться. Затем все было кончено.

— Что ты имеешь в виду, сказав «кончено»?

Она в первый раз посмотрела мне в глаза.

— Он умер. Я видела, как он умирал.

— Ты уверена в этом?

— Все его тело внезапно охватила страшная судорога. Он открыл глаза и распахнул рот, словно собираясь закричать, но вышло лишь ужасное хрипение. Я спрыгнула с постели и прижалась к стене. Казалось, он обратился в камень и застыл в такой позе — с широко раскрытыми глазами и ртом. Немного погодя, я подошла к нему и приложила ухо к груди. Сердцебиения не было. Если бы вы видели его глаза — сразу было понятно, что это глаза мертвого человека.

— Но колотые раны, — сказал я. — Выбитое окно, беспорядок в комнате…

— Дай ей закончить, папа. — Экон кивнул девушке, чтобы она продолжала.

— Я не знала, что делать. — Подбородок ее задрожал, она вытерла рукой глаза. — Я думала лишь о том, что хозяин взвалит вину на меня и накажет. Он мог подумать, что это я как-то убила этого старика. Поэтому я вытерла рвоту своей одеждой, которая и так превратилась в тряпку после того, как я очистила его лицо от косметики. Затем я выскользнула из комнаты.

— И в коридоре тебя заметил караульщик Филон, — сказал я, — голую и плачущую, держащую в руках комок одежды. Он подумал, что Дион закончил с тобой раньше, чем обычно. Но Дион был уже мертв. Ты говорила об этом хозяину?

Она задрожала и покачала головой.

— Но почему?

— Всю ночь я пролежала без сна в помещении для рабынь, думая лишь о том, что случилось. Хозяин решит, что это я отравила старика. Но это не я! Но хозяин подумает, что я, и что тогда со мной будет? Я плакала и плакала, пока другие рабыни не принялись шипеть на меня, чтобы я замолчала и уснула. Но как я могла спать? Затем в комнате старика поднялся страшный шум. Весь дом был поднят на ноги. Они вломились в комнату и обнаружили его. Теперь они доберутся до меня, подумала я. Они убьют меня прямо сейчас, на этом месте! Сердце мое билось так сильно, что я думала, будто умираю. — Она всхлипнула, затем поджала губы в кривой улыбке. — Но произошло что-то невероятное. Никто не сказал мне вообще ничего. Они решили, что старика кто-то заколол. Убийцы ворвались в комнату после того, как я оттуда ушла, сказали они, и зарезали его кинжалом. Я не знала, что подумать. Но хозяин так и не стал меня ни в чем винить, поэтому я никому не рассказывала, что тогда случилось. Теперь, когда старик умер, я думала, все пойдет, как и прежде. — Улыбка ее исчезла. — Но все изменилось. Хозяин продал меня. Мое положение становилось все ужаснее и ужаснее…

— Теперь ты в безопасности, — мягко сказал Экон. Девушка прислонилась к стене и закрыла глаза.

— Прошу вас, не спрашивайте меня больше. Я так хочу спать…

— Больше не будем, — согласился Экой. — Побудь здесь. Я пришлю рабыню, и она проводит тебя.

Мы оставили ее тихо плакать и бормотать что-то про себя, вжавшись головой в стену, словно желая слиться с ней. Я вышел вслед за Эконом в сад.

— Что это значит?

— Это значит, что Дион был отравлен, папа.

— Но раны…

— Его кололи кинжалом уже после того, как он умер. Ты сам заметил, как мало крови вытекло из столь многочисленных ран, как тесно были расположены раны и что не было никаких следов того, что он пытался бороться. Все это потому, что он был уже мертв.

— Но кто-то все же ворвался в комнату той ночью и устроил в комнате беспорядок. Кто-то заколол его. Зачем?

— Возможно, это был сам Тит Копоний, который не хотел, чтобы стало известно, будто Диона отравили в его доме, и решил инсценировать нападение. Но дело не в этом, верно?

— Что ты имеешь в виду, Экон?

— Существенно то, что Диона отравили.

— Но как? Где? Кто? Мы знаем, что он не прикасался к пище в доме Копония. И лишь незадолго до смерти он вышел из моего дома с полным желудком. С его осторожностью он просто не мог больше ничего съесть в тот вечер.

— Именно так, папа.

— Экон, скажи, на что ты намекаешь?

— Не нужно кричать, папа. Ты думаешь сейчас о том же.

Я прекратил ходить. Мы посмотрели друг на друга.

— Возможно.

— Симптомы, которые описывала девушка: если это был яд, то как ты думаешь…

— «Волосы Горгоны», — сказал я.

— Да, я полагаю так же. Несколько месяцев назад я давал тебе на сохранение порцию этого яда. Я не хотел держать его здесь, под носом у близнецов. Ты помнишь?

— О да, — сказал я. Во рту у меня пересохло.

— Он все еще у тебя? Он там, куда ты его положил?

Мое молчание выдало ему ответ. Экон медленно кивнул.

— Последний раз Дион ел в твоем доме, папа.

— Да.

— Значит, там он и был отравлен.

— Нет!

— Кто-то воспользовался «волосами Горгоны», которые я тебе давал? Яд все еще у тебя или нет?

— Клодия! — прошептал я. — Значит, она все-таки не притворялась, что отравлена. Значит, «волосы Горгоны», которые она показывала мне, действительно были от Целия. Разумеется, не от Вифании — если яд, лежавший у меня в доме, уже был использован по назначению…

— Что ты там шепчешь, папа?

— Но Целий не мог убить Диона, если тот сначала был отравлен. Ты прав, он не виновен, по крайней мере в этом преступлении…

— Я не слышу, что ты говоришь, папа. — Экон покачал головой, усталый и раздраженный. — Единственное, чего я не могу понять, так это зачем кому-то у тебя в доме могло понадобиться подсыпать Диону яд. Кто, кроме тебя, вообще знал его и тем более у кого могли быть причины желать ему смерти?

Я думал о своем старом египетском учителе, который любил потихоньку связывать молоденьких рабынь и издеваться над ними, а особенно любил подвешивать их на крюк. Я вспомнил женщин в своем саду, обменивающихся секретами о мужчинах, совершивших над ними насилие, когда они были молоды. Я думал о тех временах, когда Вифания была еще рабыней в Александрии, и о ее сильном, знатном хозяине, который обходился с ее матерью так жестоко, что в конце концов убил ее, и сделал бы то же с Вифанией, не окажи она ему сопротивление и не продай он ее на невольничий рынок, где молодой римлянин, увлеченный ее красотой, опустошил кошелек, чтобы приобрести ее, даже не подозревая, что впоследствии увезет ее в Рим и сделает своей женой, возложив на нее обязанность подавать еду гостям и, в частности, выложить первую щедрую порцию такому уважаемому посетителю, как Дион Александрийский…

Вчера я сказал ей: «Ты намеренно обманула меня. Ты это отрицаешь?» И она ответила: «Нет, муж мой. Я не отрицаю этого».

— И я думал, что все понял!

— Папа, скажи толком…

— Пусть поможет нам Кибела. — Я покачал головой. — Я думаю, что знаю ответ, Экон.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Экон требовал от меня объяснений, но я лишь покачал головой. Мы в молчании проделали обратный путь до форума через запруженные народом улицы Субуры. Небо было безоблачным, и палящее солнце висело прямо над головой, заливая резким, ослепительным светом мир без теней. Так ярко освещенные предметы становились превратно нечеткими. Грани сливались, и перспектива не имела глубины. Толпы людей, снующих перед нами по своим праздничным делам, были, казалось, безликими. Я всматривался в лица, не в силах разглядеть их как следует. Старые или молодые, женские или мужские, улыбающиеся или нахмуренные, стоявшие спокойно или прокладывавшие себе путь через толпу — все, смешавшись воедино, казались равно странными. Весь город был нереален, словно немного абсурдный сон. Чувство это только усилилось, когда мы вступили на форум и присоединились к огромному скопищу людей, собравшемуся, чтобы посмотреть на суд Марка Целия.

Катулл был там, где я оставил его.

— Ты пропустил кульминацию выступления Целия! — сказал он. — Он только что сделал это в маленькую шкатулку, чтобы показать как. Да нет, я шучу! Но все равно, слушатели остались довольны. У Целия есть одно хорошее качество — он всегда старается ублажить всех, с кем имеет дело, а не только самого себя. Ни судьи, ни зрители не остались тосковать и мучиться неудовлетворенными желаниями под стенами Нолы, так сказать.

Я тупо смотрел на него не в силах понять, о чем он говорит. Он тем не менее продолжал болтать:

— Затем ты пропустил всю речь Марка Красса. Впрочем, большой беды в этом нет. Эта речь не ублажила никого! Похоже, Красс пытался снять с Целия подозрения во всех этих убийствах по пути из Неаполя, но, на мой взгляд, Красс никогда не умел хорошо говорить. Ему не хватает легкости. Слова, слова, слова, и ни одной запоминающейся шутки. Ему бы уж держаться своего дела, копить груды денег и просто подкупать судей, вместо того чтобы утомлять их до смерти тяжеловесной риторикой. Насколько Целию удалось выставить себя невиновным, настолько Красс снова заставил выглядеть его виноватым! Так что все теперь в руках Цицерона. Это кто с тобой?

— Мой сын, — рассеянно произнес я и представил Экона.

— Ну что ж, вы оба как раз поспели к настоящей речи. Цицерон собирается начать. Ну-ка, давайте проберемся поближе…

Нам удалось продвинуться значительно ближе к месту выступлений, так что я мог ясно видеть человека, выступившего перед судьями. Худощавый и хрупкий в ту пору, когда я впервые встретил его много лет назад, Цицерон стал толстым и неповоротливым за годы процветания. Политический триумф, которого он достиг во время своего консульства, сменился почти полным поражением, когда врагам удалось изгнать его из города; встречное постановление суда, которого удалось добиться его друзьям, вернуло его обратно в Рим, но не прежде, чем великий человек провел в ссылке восемнадцать месяцев, в течение которых большая часть его имущества была уничтожена городской чернью. За месяцы, прожитые вдали от Рима, Цицерон похудел от беспокойства — по крайней мере так про него рассказывали. Судя по тому, как плотно облегала его фигуру тога, когда он с важным видом выступил перед судом, мне показалось, что он быстро успел восстановить и объем талии, и внушительную осанку.

Клодий одно время был союзником Цицерона, а потом стал его злым духом. Даже сейчас Клодий пытался помешать Цицерону отстраивать его разрушенный дом на Палатине, утверждая, что имущество Цицерона было конфисковано государством по закону и отдано на религиозные нужды, и, следовательно, не могло быть возвращено прежнему владельцу. Два заклятых врага вели друг с другом войну на любом поле, где им доводилось встречаться, — в здании сената, в суде, при чтении предзнаменований жрецами и авгурами. Ненависть, полыхавшая между ними, могла быть потушена только смертью.

Одной этой причины Цицерону было достаточно, чтобы ненавидеть Клодию, так как она, по-видимому, была самой стойкой сторонницей своего брата и активным действующим лицом всех его замыслов. Но что же до тех смутных слухов, которые пересказал мне Катулл, о существовании бурного романа между Клодией и Цицероном еще в те дни, когда ее брат и Цицерон были союзниками? Возможно, причина, по которой Цицерон ненавидел Клодию, не имела ничего общего ни с политикой, ни с Клодием. Возможно, этим можно объяснить то, что он сделал ей в тот день. Или, может быть, как хороший адвокат он просто приложил все усилия, чтобы отвести от Марка Целия выдвинутые против того обвинения.

Наблюдая за тем, как Цицерон произносит последнюю речь в этом суде — одну из лучших в своей карьере, как потом будет признано, я чувствовал себя так, словно присутствовал на спектакле. Как и в спектакле, действие казалось отделенным от меня, диалоги — протекающими независимо от моей воли; я был зрителем, бессильным остановить разворачивающиеся события или вмешаться в их ход. Но драматург обычно стремится пролить свет на какую-нибудь истину — бытовую, комическую, величественную или трагическую. В чем состояла истина этой странной пьесы? Кто был здесь негодяем, а кто — трагическим героем? Мне казалось, что я слежу за постановкой, в которой события с ходом действия становятся все более запутанными и абсурдными, пока наконец не осталось никакой возможности выбраться из этого бреда без помощи бога или вестника, который прочитал бы речь, расставлявшую все на свои места. Но вестник с сообщением из внесценического мира уже прибыл: Экон приехал с юга и привез с собой девушку-рабыню. Теперь я знал правду о смерти Диона, но никому на сцене она не была известна — ни Цицерону, ни Целию, ни Клодии. Для меня же сообщить то, что я знал, сыграть роль deus ex machina было невозможно. Не мог же я обвинить в убийстве собственную жену!

Я мог только наблюдать, беспомощный и немой, за тем, как схватка между Целием и Клодием близится к кульминации. Яд, обман и фальшивые обвинения уже были использованы для нападений и контрнападений. Теперь Цицерон, подобно старому седовласому полководцу, выступил вперед, чтобы нанести последний удар. Слова послужат его оружием. «Она не понимает власти слов», — сказал про Клодию Катулл. Теперь ей предстоит убедиться в своей ошибке перед лицом всего Рима.

— Судьи, — начал Цицерон, уважительно наклоняя голову и оглядывая длинные ряды присяжных, переводя взгляд от лица к лицу. — Если бы здесь сегодня присутствовал кто-нибудь, незнакомый с нашими судебными законами и обычаями, он, должно быть, подивился бы ужасной срочности нынешнего заседания, приняв во внимание, что все остальные общественные дела отложены на время праздников и лишь один-единственный этот процесс идет посреди всеобщих торжеств и игрищ. Такой наблюдатель, несомненно, решил бы, что подсудимый должен быть воистину опасным человеком, закоснелым негодяем, виновным в преступлении настолько ужасном, что целому государству грозит неминуемая гибель, если проступки его не будут рассмотрены немедленно!

Такому наблюдателю следовало бы объяснить, что у нас есть особый закон, направленный против преступлений, угрожающих государству. Когда мятежные римские граждане берутся за оружие, чтобы подвергнуть осаде сенат, или напасть на должностных лиц, или попытаться разрушить государственные формы правления, мы обязаны отдать таких людей под суд закона, невзирая ни на какие праздники. Очевидно, что наблюдатель наш не станет порицать такой закон, направленный на сохранность самого государства. Но он тогда захочет узнать, какие именно обвинения предъявляются в данном случае. Представьте же себе его удивление, когда ему сообщат, что о преступлениях или ужасных злодеяниях речь в нынешнем суде не идет вовсе. Вместо этого талантливого, деятельного, приятного на вид юношу обвиняет сын человека, которого этот юноша сам в свое время привлекал к суду. Более того, вся обвиняющая сторона действует по указке и за счет средств обыкновенной шлюхи.

Толпа слушателей разом затаила дыхание. Раздалось несколько отдельных взрывов хохота, прозвучавших особенно громко в наступившей тишине. Целий использовал причудливые сравнения с Клитемнестрой и прибегал к туманным каламбурам по поводу Коса и Нолы. Он даже показывал шкатулку и намекал на историю коробки, наполненной семенем. Но Цицерон с первых же слов своей речи открыто назвал Клодию проституткой. Этим он сразу определял дальнейший ход своего выступления и предупреждал: назад дороги нет. Я пытался увидеть реакцию Клодии, но стоявшие впереди люди загораживали ее.

— Что же подумает обо всем этом наш гипотетический наблюдатель? — продолжал Цицерон. — Несомненно, он решит, что главного обвинителя следует извинить за то, что он выступил в таком грязном деле — Атратин еще очень молод и неопытен, а его чувство сыновнего долга вполне понятно. Далее наш наблюдатель решит, что женщине, о которой идет речь, следует научиться сдерживать вспышки своего злобного раздражения или, по крайней мере, ограничивать их пределами своей спальни. Кроме того, добрые судьи, он подумает, что вы необычайно трудолюбивы, раз одни, посреди всеобщего отдыха, предаетесь делам!

Эти слова вызвали взрыв одобрительного смеха в первых рядах судей и разрядили общее напряжение, за исключением того, что царило среди обвинителей. Мне наконец удалось разглядеть Клодию — ее лицо застыло и походило на маску.

Цицерон перешел к описанию характера Целия. Он отверг предположение, будто какие-то политические разногласия могли послужить причиной разрыва между ним и его юным протеже. Все это теперь позади. Если Целий и наделал ошибок, он имел на это право, как имеет право на ошибки каждый молодой человек, если только в целом он ведет себя последовательно и честно.

— Ах да, обвинители тут попрекали Целия долгами — что долги, мол, делают его подверженным дурным влияниям и ведут к преступной жизни. Обвинители требовали даже, чтобы Целий представил суду свои расходные книги. Я отвечу на это кратко: нет у него никаких личных расходных книг! Такой молодой человек, как Целий, который находится еще под властью отца, не ведет собственного учета расходов. Обвинители утверждали, что Целий занимал деньги направо и налево, но предъявить каких-либо доказательств не смогли. Еще они тут говорили, что Целий якобы живет не по средствам, снимая роскошную квартиру на Палатине в доме Клодия за огромную сумму (по их словам) в тридцать тысяч сестерциев в год. Но цифра эта нелепа! Десять тысяч гораздо ближе к истине. Вы легко сможете понять причину такой ошибки, если примете во внимание, что Клодий недавно надумал продавать этот дом и хочет любым способом выручить за него больше, чем тот стоит. Обвинение делает Клодию большую услугу, раздувая тут величину арендной платы, чтобы какой-нибудь глупец выложил за этот дом цену в три раза большую, чем стоит эта крысиная нора!

Толпа захохотала. Цицерон затряс головой в притворном испуге, но сам, казалось, едва удерживается от улыбки по поводу своего остроумия. Серьезное разбирательство по поводу насилия над чужеземными послами внезапно превратилось в расследование злобной женской мстительности и нечистоплотных операций с недвижимостью. Тут судили Целия за убийство или Клодиев за их пороки? Толпа, казалось, с удовольствием была готова следовать за Цицероном, пока его слова развлекали ее.

— Вы упрекаете Марка Целия за то, что он переехал из дома отца в эту квартиру на Палатине, словно это свидетельствует о том, что Целий плохой сын, тогда как он сделал это именно с отцовского благословения. Вы намекаете на то, что он замыслил этот переезд для того, чтобы ему легче было устраивать разнузданные пирушки, тогда как он начинал политическую карьеру и должен был жить поближе к форуму. Но вы абсолютно правы, когда говорите, что со стороны Целия было ошибкой переехать в эту квартиру на Палатине. Источником каких горестей оказалось это место! Именно тогда начались все его несчастья, — точнее, именно тогда поползли все эти злобные слухи, — когда наш юный Ясон пустился в путешествие по бурному жизненному морю и оказался в близком соседстве с этой палатинской Медеей.

«Палатинская Медея» — мне уже доводилось слышать это выражение, как доводилось мне слышать и шутку по поводу «Клитемнестры-квадрантии» еще до того, как ее произнес Целий. Правильно, так говорил Катулл в ночь, когда впервые повел меня в Таверну Распутства. «Кто придумал ей такие имена?» — спросил я его тогда. «Я! Я просто взял и выдумал их, из собственной головы. А что ты думаешь? Мне нужны свежие находки, чтобы привлечь ее внимание…»

Я повернулся и посмотрел на Катулла, который не отрываясь глядел прямо перед собой.

— Я вернусь к этой Медее и ее роли в этом деле в свое время, — сказал Цицерон с оттенком угрозы в голосе. — Теперь же я уделю несколько слов так называемым свидетелям и их различным выдумкам, которые, по всей видимости, были изобретены специально для того, чтобы поддержать нынешнее обвинение. Одна из этих выдумок касается некоего сенатора Фуфия. Тут говорили, что он явится подтвердить, будто во время выборов понтификов Целий оскорбил его насилием. Если этот сенатор действительно выступит с подтверждением, я спрошу его, почему он не выдвинул свои обвинения сразу после того, как был избит, а ждал до сегодняшнего дня? Выступил ли он сегодня по собственной инициативе или по просьбе людей, которые стоят за спиной обвинения? Если последнее предположение верно, — а мы все знаем, что так оно и должно быть, — то это знак того, как плохо идет дело у постановщиков этой безвкусной драмы, которым удалось принудить всего одного сенатора надеть на себя актерскую маску и читать по написанным ими строчкам!

Не более опасаюсь я свидетелей, которые собираются тут рассказать нам о том, как Целий приставал к их добродетельным женам, когда те по ночам возвращались домой с каких-то пиров. Высоких моральных устоев должны быть эти ночные шатуны, раз столько времени ждали со своими обвинениями! Ведь они не только не прибегли к суду, но даже не попытались встретиться с Целием для разрешения любых возникших обид, так сказать, в домашней обстановке.

Возможно, тут выступят еще какие-то свидетели со своими шокирующими разоблачениями. Но не думаю, что мы услышим хоть что-то мало-мальски вероятное или увидим свидетеля, хоть в малейшей мере заслуживающего доверия. Вам известны так же хорошо, как и мне, судьи, люди из числа подонков общества, которые каждый день ошиваются вокруг Форума и готовы под клятвой подтвердить что угодно, лишь бы им за это заплатили. Если обвинители настаивают, чтобы эти подкупленные актеры приняли участие в нашем разбирательстве, я верю, судьи, что ваш опыт и здравый смысл позволят разглядеть за их ложными заверениями обыкновенную жадность.

Было это игрой моего воображения или Цицерон действительно посмотрел прямо на меня? Так он обошелся с тем неизвестным свидетелем, на выступление которого намекал Геренний, с человеком, чья честность поражала даже Цицерона! Одним предварительным замечанием он записал меня в разряд подкупленных лжесвидетелей. Впрочем, старания его были напрасны. Я и так уже отказался служить загадочным свидетелем Клодии. Но это было в тот момент, когда у меня были причины полагать, что она симулировала отравление, что она взяла яд у Вифании, чтобы обмануть меня. Теперь дело обстояло так, что ее действительно пытались отравить. Я снова взглянул на ее лицо и заметил, каким безжизненным оно казалось до сих пор. Неужели она действительно была на волосок от смерти?

— Что касается меня, — продолжал Цицерон, — то я не стану досаждать вам никакими свидетелями. Факты, относящиеся к этому делу, и так достаточно прочны и непоколебимы. Истина не должна вращаться, как флюгер, в зависимости от показаний того или иного свидетеля. Что толку в «подтверждениях», которые легко извратить, перетолковать или просто перекупить? Я предпочитаю пользоваться рациональными методами, доказывать делом чужие ошибки, отвечать фактами на ложь, подвергать любую улику тщательной проверке рассудком.

Вы только что слышали, как именно таким образом поступал сейчас мой коллега Марк Красс. Он отвел обвинения относительно роли Целия в беспорядках в Неаполе и Путеолах с такой проницательной ясностью, что мне остается только пожалеть о том, что он заодно не разделался и с вопросом по поводу убийства Диона. Но что еще можно сказать об этом деле? Всем нам известен конечный организатор этого преступления. Нам также известно, что он не опасается нашего суда и даже не заботится скрывать это. Ибо человек этот — царь и не подлежит римскому правосудию. Более того, человек, обвинявшийся в том, что он послужил агентом этого царя, — Публий Асиций — уже представал перед судом. Он был признан невиновным. Тут говорят, что приговор этот был добыт подкупом, но я говорю, что это ерунда, а мне следует знать, ведь я сам защищал тогда Асиция. Теперь обвинители стараются заставить нас поверить в то, что Марк Целий тоже был агентом царя, сообщником Асиция в этом ужасном убийстве. Где были обвинители последние несколько месяцев? Могло ли так случиться, что для них осталось тайной то, что Асиций был оправдан? Что за напрасная трата времени, своего и вашего, судьи, пытаться установить какую-то связь между Целием и Асицием, если Асиций уже был признан невиновным?

Тут Цицерон сделал раздраженный жест руками.

— Давайте перейдем к существу дела. Обвинители тут много чего наговорили о характере подсудимого. Я согласен с ними в том, что именно характер должен лежать в центре нынешнего разбирательства, хотя это и необязательно должен быть характер Марка Целия. Вчера, судьи, я заметил, как внимательно вы следили за аргументами моего друга Луция Геренния. Он много говорил о финансовой несостоятельности, необузданной похоти, распущенности и других пороках, свойственных юности. Геренний вообще известен своей мягкостью, терпимостью и любезностью, пристрастием к умеренным и современным взглядам. Но вчера на суде он вдруг превратился в одного из тех хмурых, брюзжащих стариков-наставников, перед которыми мы все дрожали от страха, будучи детьми. Он выбранил Марка Целия так сурово, как никого никогда не бранил самый суровый отец. Он без конца говорил о его невоздержанности и неумеренности, так что, слушая эти слова, даже я содрогался. Уместно ли, спрашивал он, чтобы я защищал человека, который иногда принимал приглашения на обеденные пиры, захаживал в модные сады на берегу Тибра, пару раз в жизни умащался духами и даже в разнородной компании молодых людей посещал Байи? Такие вызывающие проступки воистину не заслуживают прощения!

Но так ли это? Полно, Геренний, я думаю, нам обоим известны люди, предававшиеся в молодости еще более вольному образу жизни, а затем одумавшиеся и ставшие уважаемыми гражданами. Каждый согласится с тем, что молодым людям дозволена некая степень безрассудства. Природа наделила их сильными страстями, и пока они могут удовлетворять их, не разоряя чужих домов, было бы только мудро не препятствовать их естественным потребностям искать себе выход. Вполне понятно, что люди старшего поколения, в том числе и я сам, озабочены неприятностями, которые несут с собой излишки молодых сил. Но кажется мне неподобающим, Геренний, что ты используешь наше объяснимое беспокойство для того, чтобы вызвать подозрения и предубеждения против конкретного молодого человека. Ты перечисляешь целый каталог пороков, чтобы возбудить в нас чувство отвращения, но твои нападки отвлекают нас от конкретной личности Марка Целия. Он не более виновен в этих пороках, чем большинство других молодых людей. И не меньше их заслуживает нашего снисхождения. Нельзя же упрекать его за недостатки целого поколения!

Но давайте вернемся к более конкретным вещам, а именно к золоту и яду. Оба приписываемых подсудимому деяния связаны с одним и тем же лицом: так, золото, как утверждают, он получил от Клодии, и яд собирался употребить против нее. Ну вот, наконец-то мы имеем дело с настоящими обвинениями! Все прочие, заявленные в этом деле, пока что больше походили на слухи и оскорбления, которым место скорее на шумной перебранке, а не на серьезном судебном заседании. Разговоры о том, что Целий совращал чужих жен, что он учинял дебоши и брал взятки и так далее и тому подобное, — все это клевета, а не обвинения, безосновательные домыслы обвинителей, которые в брани и угрозах хватили сверх меры. Но в том, что касается этих двух обвинений — по поводу золота и яда, — тут действительно есть нечто более существенное. Да, я чувствую, что за этими обвинениями должно стоять нечто — точнее, некто, некая персона с вполне определенными целями.

Ну вот, прежде всего: Целий нуждался в золоте и взял его у Клодии — взял без свидетелей, обратите внимание. Доказательство, как скажет любой человек, особых дружеских отношений, существовавших между ними. Далее: Целий решает убить Клодию, добывает яд, подкупает сообщников и назначает время и место, чтобы передать яд тем, кто должен непосредственно пустить его в ход. Это свидетельствует уже о смертельной ненависти!

Все это дело, судьи, вращается вокруг Клодии, женщины высокого рода — и низкой репутации. Я вышел сюда не для того, чтобы раздувать скандал, и я не нахожу удовольствия в том, чтобы бросать тень на добродетельную римскую даму. Однако, поскольку весь нынешний суд, затеянный против моего клиента, вдохновляется этой женщиной и поскольку я обязан защищать моего клиента, мне ничего не остается, как ответить на обвинения настолько прямолинейно, насколько это в моих силах. И все же, говоря об этой женщине, я постараюсь не заходить дальше, чем нужно, чтобы отвести предъявленные обвинения. Говоря по правде, я чувствую необходимость очень внимательно следить за своими словами, раз всем известно о злосчастной вражде, что существует между мной и мужем этой женщины.

Тут опять раздался взрыв хохота. Цицерон сделал вид, что смутился.

— Я сказал «мужем»? Я хотел сказать «братом», разумеется; сам не знаю, почему я все время ошибаюсь, — он пожал плечами и улыбнулся: — Итак, примите мои извинения, судьи, за то, что я впутываю в это дело женское имя. Вот уж никогда не думал, что мне придется сражаться на суде с женщиной — особенно с этой женщиной, которая, говорят, становится подругой каждого мужчины, с которым встречается.

Он подождал, пока уляжется смех. Толпа опять сместилась, и я снова увидел Клодию. Лицо ее было неподвижно, но даже с такого расстояния я смог уловить тревогу в ее глазах. Только теперь она начала осознавать всю глубину ошибки, которая подвигла ее выставить свои обиды на Целия на публичное обозрение. Цицерон прочистил горло:

— Позвольте мне начать с вопроса к этой даме: следует ли мне отчитать ее в строгой манере наших предков или в более мягком, более умеренном тоне? Если она выберет первое, то мне придется призвать из царства мертвых дух кого-нибудь из тех суровых бородачей, что взирают на нас со своих древних пьедесталов. Почему бы не одного из основателей рода самой этой дамы? Аппий Клавдий Слепой как раз подойдет, поскольку ему не придется страдать, глядя на нее.

Раздался смех, затем возгласы одобрения, когда Цицерон вошел в роль слепого предка, сузил глаза, вытянул руки и заговорил трагическим голосом:

— «Женщина! Какого рода дела могли быть у тебя с таким человеком, как Целий, который гораздо моложе тебя? Почему ты была либо так близка с ним, что дала ему золото, либо столь враждебна ему, что боялась яда? Где твоя гордость, где твое чувство приличия? Разве ты не знала, что твой отец, дядя, дед, прадед, прапрадед, прапрапрадед и отец прапрапрадеда служили консулами? Или ты забыла, что была женой, пока он был жив, Квинта Метелла Целера, человека, который добродетелями превосходил всех прочих людей? Как случилось, что ты, произошедшая из столь великого рода и через брак породнившаяся с другим не менее прославленным родом, связалась с этим юнцом, Марком Целием? Разве он был родичем, свояком, близким другом твоего мужа? Ничего подобного. Какие причины заставили тебя так тесно втереться в его жизнь кроме своенравного желания удовлетворить свой ненасытный аппетит его молодой плотью?»

Продолжая изображать Клавдия, Цицерон покачал головой и стал говорить дальше:

— «Если пример мужей из нашего рода не производит на тебя должного впечатления, то, может, хоть женщины смогут пристыдить тебя. Вспомни о Квинте Клавдии, доказавшей свою чистоту тем, что она спасла корабль, доставивший в Рим статую Великой Матери богов, чей праздник мы отмечаем сегодня. Или о другой Клавдии, знаменитой деве-весталке, закрывшей своим чистым телом отца от ярости толпы. Почему тебя привлекают пороки твоего брата, а не добродетели твоих предков? Для того ли мы, знаменитые Клавдии древности, расстроили мир, предложенный Пирром, чтобы ты изо дня в день заключала союзы позорной любви? Для того ли мы провели воду, чтобы ты пользовалась ею в своем мерзком разврате? Для того ли мы проложили дорогу, чтобы ты разъезжала по ней в сопровождении мужей чужих жен?»

Суровый тон Цицерона быстро пресек смешки в толпе слушателей. Он опустил руки и посмотрел прямо на Клодию, которая ответила ему откровенно злобным взглядом.

— Теперь я говорю от своего имени и обращаюсь прямо к тебе, женщина. Если ты и дальше будешь настаивать на своих показаниях, тебе прежде всего придется объяснить, как такая большая близость между вами вообще могла иметь место. Обвинители по твоему наущению твердят нам во все уши целый список заученных фраз: о развратных оргиях, о попойках на взморье, о ночных пирушках, о танцах на рассвете, о бесконечных пьяных бесчинствах. Или ты думала, что тебе удастся доказать бесчинства Целия без того, чтобы выставить под пристальный взгляд суда собственные бесчинства? Ты безумна, если полагала так. Вижу по твоему лицу, что ты предпочтешь избежать этого неприятного зрелища. Но слишком поздно уже поворачивать назад!

В течение некоторого времени Цицерон и Клодия в упор смотрели друг на друга под пристальным взглядом слушателей. Затем он отступил на шаг назад и смягчил выражение лица. На губах его появилась ласковая улыбка.

— Но я вижу, суровые наставления не очень тебе по душе. Что ж, оставим этих неотесанных предков и их прямолинейную мораль. Я буду говорить с тобой голосом более приятным — попробую вразумить тебя от лица твоего любимого младшего брата. Это будет подходяще. В вашем роде он самый изящный. И никто не любит тебя больше, еще с той поры, когда вы были детьми. Неужели до сих пор его мучают ночные страхи, из-за которых он мочится в постель, если он все еще ложится спать вместе с тобой? Жаль, что он занят сегодня подготовкой праздника и не может быть здесь, рядом с тобой. Но я легко могу себе вообразить, что бы он тебе сказал.

Тут Цицерон жеманно улыбнулся и взмахнул руками в судорожной манере, в то время как толпа визжала от смеха.

— «Ах, сестра, сестра, в какую беду ты впуталась! К чему все эти безумства? Или ты сошла с ума? Да, знаю, знаю, ты приметила юного соседа — молодого, статного, поразившего тебя красивым лицом и глазами. Вид его заставил закипеть твою старую, усталую кровь. Ты захотела видеть его почаще — видеть каждую частицу его тела! Ты думала, тебе несложно будет прибрать его к рукам. Молодые люди всегда нуждаются в деньгах, а ты любишь звенеть нашим наследным достоянием.

Но сестра, сестра, все пошло не так, как тебе хотелось, верно? Есть, оказывается, молодые люди, которых не занимает общество любострастной, стареющей женщины, сколько бы денег у нее ни было. Ну так оставь это! У тебя есть сады на Тибре, куда ты ходишь смотреть на молодых пловцов и оценивать их достоинства. Разве не для того дано тебе это место, чтобы ты каждый день могла находить себе нового любовника? Зачем ты преследуешь именно этого молодого человека, который очевидно пренебрегает тобой?»

Тут Цицерон бросил жеманничать, изображая из себя Клодия, и повернулся к Клодии спиной. Он пересек широкими шагами площадку для выступлений и подошел к скамье подсудимого.

— Теперь настала твоя очередь получить свою порцию наставлений, Марк Целий. — Он погрозил пальцем. Целий тут же принял вид внимательного ученика, подняв брови и изобразив на лице сплошную невинность. — Мне нужно взять на себя роль отца, чтобы отчитать тебя, молодой человек, — но какого отца? Одного из тех стариков с сердцами из железа, который примется бранить тебя за все на свете и приговаривать: «Почему же ты рядом с распутницей поселился? Почему ты соблазнов явных бежать не решился?» Этому суровому и прямому отцу Целий ответил бы, оправдываясь, что ничего непристойного не произошло, сколько бы ни ходило слухов про обратное. Кто из молодых людей нашего города, полного злоречивых сограждан, может избежать нелепой болтовни на свой счет? Достаточно жить рядом с этой женщиной, достаточно, чтобы его видели в ее компании, и вот уже люди полагают худшее. Даже собственный ее брат не может посетить ее без того, чтобы не пустить в ход язык, — я хочу сказать, без того чтобы не заставить языки вокруг болтать без умолку.

Во вред этой женщине я уже ничего говорить не стану. Мое дело — поучать Марка Целия. Давайте предположим, для убедительности, существование некой чисто гипотетической женщины, любое сходство которой с Клодией будет совершенно случайно, уверяю вас. Представим женщину, которая бесстыдно отдается каждому встречному, которая заводит специальный календарь, чтобы упорядочить вереницу своих любовников, которая раскрывает двери своих домов в Риме и в Байях любому похотливому негодяю, которая осыпает дорогими подарками свою конюшню молодых жеребцов на содержании. Вообразим себе богатую, сладострастную вдову, которая ведет себя, как продажная шлюха, даже не заботясь о том, что могут подумать окружающие. Так вот, я спрашиваю вас: можно ли признать развратником человека, который при встрече с ней приветствовал бы эту женщину несколько вольно?

Вообразим себе женщину настолько погрязшую в разврате, что она уже не заботится поиском темноты и укромных мест, для того чтобы ублажать свои порочные наклонности. Она поступает наоборот — выстраивает сцену у себя в саду и оттуда демонстрирует свои особые умения толпе, собравшейся, чтобы полюбоваться ими! Учтите, что я говорю гипотетически, просто в качестве предположения — не надо смеяться! Так вот, в ней — в этой гипотетической женщине — все говорит о вожделении: походка, прозрачные платья, непристойные движения губ, горящий взгляд, неприличные речи, легкость, с какой она обнимает гостей на своих вечеринках, прижимаясь к ним всем телом и целуя их открытым ртом. Эта женщина не просто распутница, но распутница особо похотливая и бесстыдная. Так вот, следует ли всерьез осуждать молодого человека, если он, оказавшись рядом с такой женщиной, последует влечению природы? Чего хотел такой человек — посягнуть на целомудрие или просто удовлетворить желание?

Эта женщина — наша гипотетическая женщина, я хочу сказать, — просто шлюха, а даже самый строгий моралист не будет смотреть слишком строго на то, что молодой человек удовлетворяет свое желание с проституткой. Так уж устроен мир и был устроен всегда, а не в один только наш терпимый век. Даже наши добродетельные предки не запрещали пользоваться проститутками. Когда это осуждалось, когда не допускалось, когда не было разрешено то, что разрешено?

Но мне станут возражать и говорить: «Что же, Цицерон, вот чему ты собираешься наставлять молодого человека, особенно такого молодого человека, который отдан был под твою опеку, чтобы ты обучал его риторике? Распущенности нравов, сомнительным добродетелям, любовным утехам?» Разумеется, нет. Но, судьи, рассудите честно — был ли когда на земле человек настолько возвышенный духом и железный волей, что мог бы отмести все искушения и всецело отдаться добродетели? Человек, ни на йоту не находящий удовольствия в праздности, в любовных или прочих забавах? Покажите мне такого, и я назову его существом нечеловеческой породы! Подобные люди могут быть найдены в наших книгах, повествующих о примерах доблести и добродетели, имевших место в те дни, когда Рим набирал свое могущество, но сегодня тщетно стали бы вы искать таких людей на улицах города. В наши дни даже среди греческих философов, установивших когда-то столь высокие моральные устои (которым, к сожалению, не соответствовали их поступки), вы найдете немногих, кто по-прежнему был бы привержен чистой добродетели; и у них все давно уже обстоит наоборот. Эпикурейцы говорят, что мудрый человек все делает лишь ради удовольствия. Академики выворачивают наизнанку слова и утверждают, что добродетель и удовольствие — одно и то же. Увы, старомодные стоики, единственные, кто следует прямой и узкой стезе добродетели, не пользуются нынче популярностью, и школы их опустели.

Природа сама породила много соблазнов, способных усыпить добродетель и разбудить в человеке страсть к наслаждениям. Она искушает юность всевозможными скользкими путями, но компенсирует это огромной выносливостью и острой чувствительностью. Покажите мне юношу, презирающего великолепие всего, что нас окружает, не имеющего тяги к удовольствиям, которые порождаются обонянием, осязанием и вкусом, и закрывающего уши перед всем приятным; быть может, я и еще немногие будем считать, что боги к нему милостивы, но большинство из вас признает, что они на него разгневаны!

Итак, оставим в покое абсолютную точку зрения! Позволим юности некоторые вольности. Пусть молодость имеет право на глупости. Если юноша обладает сильным характером, эти шалости ему не повредят; в конце концов он перерастет их и как уважаемый человек займет своё место в общественной жизни. Кто станет сомневаться в том, что Марк Целий уже сделал это? Вы уже были свидетелями того, как он вступал в схватку умов со мною здесь, на форуме. Вы только что видели, как красноречиво вел он свою защиту сегодня. Что за превосходный оратор! Уверяю вас по собственному опыту, что такое умение достигается лишь невероятной усидчивостью и внутренней дисциплиной. Марк Целий достиг уже такого этапа своей карьеры, на котором нет больше ни времени, ни предрасположенности к распущенным утехам.

Но вот моя речь как будто перебралась через мели и подводные камни миновала, так что остающийся путь представляется мне очень легким. Давайте вернемся к двум главным обвинениям против Целия. Золото: Целий, говорят нам, взял его у Клодии, для того чтобы подкупить с его помощью рабов Луция Лукцея и отравить Диона. Серьезное обвинение, если учесть, что речь идет о человеке, замыслившем убить чужеземного посла и склонявшего рабов предать смерти гостя своего хозяина, — ужасные преступления!

Но вот что я хотел бы спросить: правдоподобно ли, чтобы Клодия дала это золото Целию, даже не спрашивая, зачем оно ему? Разумеется, нет! Если он сообщил ей, что собирается с помощью этого золота убить Диона, то она — его соучастница. Ты для того пришла сюда сегодня, женщина, чтобы публично в этом сознаться? Чтобы рассказать нам, как ты опустошила свою тайную сокровищницу, как обобрала статую Венеры у себя в саду, украшенную трофеями от всех твоих любовников, чтобы передать награбленную добычу Целию для преступных деяний? Ты и Венеру сделала соучастницей?

Я взглянул на Катулла, потому что краем глаза заметил, как шевелятся его губы, словно читая про себя речь Цицерона одновременно с ним. Заметив мой взгляд, он, вспыхнув, не то улыбнулся, не то скривился и отвернулся в сторону. Я посмотрел на Клодию и успел заметить ее бледное, напряженное лицо, прежде чем толпа вновь закрыла мне обзор.

Цицерон продолжал:

— Если Целий действительно был так близок с Клодией, как на том настаивает обвинение, то он, разумеется, сообщил ей о цели, для которой брал у нее золото. С другой стороны, если они не были близки, значит, она наверняка не могла дать ему это золото вообще! Так как же, Клодия? Ты действительно заняла деньги человеку, собиравшемуся осуществить ужасное преступление, сделав себя также преступницей? Или истина состоит в том, что ты никогда не давала ему в долг никаких денег вообще?

Обвинения, предъявленные здесь, просто не выдерживают никакой критики, и даже не потому, что характер Марка Целия совершенно не соответствует такому отвратительному, коварному плану. Прежде всего Целий для этого слишком умен. Ни один человек, если он в здравом рассудке, не доверит такое значительное преступление рабам другого человека? Мне приходится спрашивать из чисто практических соображений: каким образом Целий должен был войти в контакт с этими рабами Луция Лукцея? Встречался ли он с ними сам — что очень необдуманно — или через посредника? Знаем ли мы, как звали этого посредника? Нет, потому что такого человека не существует. Я могу продолжать и продолжать задавать подобные вопросы. Сколько раз я должен спросить, чтобы вы поняли, насколько неправдоподобны доводы обвинителей, насколько они лишены доказательств?

Но чтобы покончить с этим, давайте выслушаем самого Луция Лукцея, который под клятвой дал свои показания. Напоминаю, что он был не только добрым другом и гостеприимным хозяином Диона, но и является человеком, скрупулезно подмечающим малейшие детали, что может подтвердить любой, знакомый с его историческими сочинениями. Уж наверняка, если бы Лукцей открыл, что кто-то из его рабов сговаривается с посторонними людьми, замыслив отравить его гостя, если бы у него было хоть малейшее подозрение насчет этого, он докопался бы до самого дна заговора. Кто из граждан Рима не сделал бы того же, когда речь идет о его чести? Так давайте же послушаем его показания.

Вперед выступил служащий, чтобы зачитать слушателям записанные показания Лукцея. Цицерон отошел к скамье защитников, где его секретарь, Тирон, протянул ему чашу с водой. Я мысленно вернулся к своему разговору с Лукцеем и вспомнил, как твердо он отрицал наличие хоть малейшей возможности того, что в доме его могло произойти что-то неподобающее, как жена его держалась другого мнения, как кухонные рабы, которые должны были что-то знать, были сосланы в рудники, где они никогда уже никому ничего не расскажут.

Слушатель прочистил горло:

«Я, Луций Лукцей, под торжественной клятвой, принесенной на апрельские календы, заявляю: в течение определенного времени в январе месяце Дион Александрийский, мой достопочтимый друг, был гостем под крышей моего дома; что за это время в моем доме не произошло ничего, что могло бы угрожать его безопасности; что любые слухи, утверждающие обратное, в особенности же слухи, согласно которым кто-то из моих рабов будто бы нарушил долг верности своему хозяину, являются полностью вымышленными; что Дион покинул мой дом по собственному желанию и в хорошем состоянии здоровья; что мне не известно ничего, что могло бы пролить свет на обстоятельства его убийства».

Цицерон снова выступил перед судьями:

— Итак, перед вами дикое, совершенно необоснованное обвинение, проистекающее из дома, запятнавшего себя буйным распутством и развратом, и взвешенное, трезвое заявление из дома безупречных правил. С одной стороны, мы имеем слова не умеющей владеть собой, неистовой, любострастной женщины, с другой — клятвенное заверение одного из самых уважаемых граждан Рима. Неужели стоит колебаться над ответом, какое из двух предпочтительнее?

Теперь по поводу обвинения Целия в замысле отравить Клодию. Признаюсь, я никак не могу свести концы с концами в этой истории. Зачем Целию желать такого? Чтобы иметь возможность не возвращать деньги, взятые в долг? Но разве Клодия требовала вернуть его? Чтобы удержать Клодию от рассказа о том, что ей известно о покушении на жизнь Диона? Но такого покушения не было, как мы только что убедились. Что ж, остается предположить, что вся эта чепуха по поводу золота и заговора против Диона была придумана лишь для того, чтобы создать основание для другой выдумки — о том, что Целий пытался отравить Клодию. Одна небылица сочинена для того, чтобы стать мотивом другой небылицы! Ложь, построенная на лжи, клевета, возведенная на клевете.

Обвинение утверждает, будто Целий еще раз предпринял попытку совершить убийство, подкупив чьих-то рабов, — на этот раз рабов Клодии, чтобы они отравили свою хозяйку. И это после того, как провалился якобы имевший место точно такой план в доме Лукцея! Что же это должен быть за человек, вверяющий свою судьбу в руки чужих рабов не один раз, а дважды? По крайней мере, не отказывайте моему подзащитному в сообразительности!

И кстати, о какого рода рабах мы вообще говорим? В случае с домом Клодии это важно. Как должно было быть известно Целию, если он когда-либо посещал этот дом, отношения между Клодией и ее рабами далеки от тех, что можно назвать нормальными. В таком доме, возглавляемом женщиной, которая ведет себя как проститутка, где ежедневно имеет место невиданное распутство и осуществляются неслыханные пороки, где рабы получают доступ к необычайной близости со своими господами, — в таком доме рабы перестают быть рабами. Они разделяют со своей хозяйкой абсолютно все, включая и ее секреты. Они становятся ее товарищами по распутной жизни. В таком доме люди, которым положено быть внизу, в буквальном смысле слова оказываются сверху.

Я успел заметить, как Клодия буквально съежилась от взрывов хохота, разнесшихся над форумом. Цицерон вытянул руку, успокаивая толпу.

— Подобная манера обращения с рабами имеет, по крайней мере, одно преимущество: таких развращенных, избалованных рабов невозможно подкупить. Целий должен был знать это, если уж он действительно так близок с Клодией, как нам пытаются доказать. Если положение дел в доме Клодии ему было известно, то он наверняка не стал бы пытаться вбивать клин между такой женщиной и ее рабами — это слишком опасно! Если же он ничего об этом не знал, то как он сам мог так сблизиться с этими рабами, чтобы предложить им взятку? Обвинение противоречит само себе.

Теперь об этом якобы существовавшем яде — откуда он взялся, как он был передан и так далее. Обвинение утверждает, что Целий хранил его у себя дома. Он хотел проверить его и для этого приобрел раба. Яд оказался очень сильным. Раб умер почти мгновенно. Этот яд…

Тут речь Цицерона внезапно прервали рыдания. Он сжал кулаки и закатил глаза к небу;

— О бессмертные боги! Почему вы закрываете глаза, когда смертный совершает ужасное преступление? Почему вы позволяете негодяю ходить безнаказанным? — Он судорожно вздохнул и задрожал, словно пытаясь удержать слезы. Гладкая речь наскочила на внезапную остановку. Толпа затихла в неловком молчании.

Цицерон стоял совершенно неподвижно, словно человек, пораженный бурей эмоций, с которыми он тщетно пытается совладать.

— Простите меня, — сказал он наконец хриплым, дрожащим голосом. — Но само упоминание о яде…

Позвольте мне объяснить, судьи. Это был самый горький день в моей жизни — тот день, когда у меня на глазах умер мой друг Квинт. Квинт Метелл Целер, хочу я сказать, человек, чья смерть сделала вдовой эту женщину и дала ей свободу делать все, что вздумается. Что за превосходный человек, посвятивший всего себя служению Риму и обладавший для этого необходимыми силами. Я помню, как видел его в последний раз здесь, на Форуме, когда он шел по делам, совершенно здоровый и в прекрасном настроении, полный планов на будущее. Два дня спустя меня призвали к его смертному ложу, где я нашел его изнемогающим от страданий, едва способным дышать. Разум его уже начал меркнуть, но под конец прояснился. Последние слова его были не о себе, но о Риме. Он остановил взгляд на моем плачущем лице и в невнятных словах попытался предупредить меня о буре, собирающейся над моей головой, о шторме, грозившем опрокинуть все государство. «Цицерон, Цицерон, как ты совладаешь с ними без моей поддержки?» И тогда он тоже заплакал, не от жалости к себе, но от беспокойства из-за будущего, ожидавшего город, который он любил, и друзей, которые лишались его защиты. Я часто думал, как могли бы пойти дела в Риме, будь он сейчас с нами. Удалось бы его шурину осуществить и десятую часть своих преступных замыслов, если бы Квинт Метелл Целер по-прежнему противостоял ему? Опустилась бы его жена по этой порочащей ее кривой, которая в конечном итоге и привела нас сюда?

И сегодня эта женщина имеет дерзость говорить о быстродействующем яде? Откуда у нее такие сведения об этом предмете? Но довольно, кажется! Если она выступит со своими показаниями, ей придется рассказать подробно, что именно ей известно о ядах и как она приобрела такое знание. Когда я думаю о том, что она по-прежнему живет в доме, где умер Целер, когда я думаю, во что обратился этот дом с тех пор, я удивляюсь, как сами стены еще не восстали от отвращения и не похоронили ее под собой!

Цицерон опять надолго склонил голову, по-видимому, обуреваемый эмоциями. Что касается Клодии, то по ее виду в этот момент никто бы не догадался, какой она была красавицей. Кости ее лица, казалось, вот-вот были готовы прорвать кожу. Глаза горели, как угли. Рот был неподвижен — твердая прямая линия зубов между бескровными губами.

— Прошу прощения, судьи, — сказал Цицерон, совладав с собой. — Боюсь, воспоминания о благородном и доблестном друге расстроили меня. Как и некоторых из вас, я вижу. Но давайте уже покончим с этим отвратительным мелочным делом и забудем о нем.

Итак: нам рассказывают, что после испытания яда на несчастном рабе Целий отдал его одному из своих друзей, а именно Публию Лицинию. Вы видите его сегодня здесь, гордо сидящим среди сторонников Целия, нисколько не стыдящимся показать свое лицо, несмотря на всю клевету, которую тут нагородили против него обвинители. Лициний, сказали они, должен был передать яд, лежавший в маленькой шкатулке, рабам Клодии в Сенийских банях. Но рабы выдали этот замысел своей госпоже, поэтому она послала несколько своих друзей, чтобы они притаились в помещении и схватили Лициния как раз в момент передачи яда. Такова версия обвинителей.

Я горячо желал бы узнать, кто эти честные свидетели, которые собственными глазами видели яд в руках у Лициния. До сих пор их имена не упоминались, но это должен быть по-настоящему достойный народ. Во-первых, они находятся в тесных отношениях с такой дамой. Во-вторых, они согласились притаиться в банях посреди дня — дело, достойное самых доблестных мужчин.

Я почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки. Цицерон говорил и обо мне среди прочих. Несмотря на то что он не упомянул моего имени, я почувствовал себя задетым его презрением, выставленным на общее обозрение, и пристыженным. Что же чувствовала сейчас Клодия?

— Но не обращайте внимания на мои слова об этих славных охранниках банных покоев, — продолжал Цицерон, — их дела говорят сами за себя. Нам сказали: «Они спрятались, но сами могли наблюдать все». Уверен, так и было. Такие храбрецы любят наблюдать! «Случайно они дали Лицинию обнаружить свою засаду». Ах несчастные, они преждевременно выскочили — что за постыдная нехватка мужской выдержки! История повествует, что Лициний вошел в бани и уже собирался передать преступную шкатулку, но не успел сделать этого, как наши достойные анонимные свидетели появились из своего укрытия — на что Лициний тут же спрятал шкатулку и сломя голову бросился прочь! — Цицерон покачал головой и состроил гримасу отвращения. — Порой, как бы плохо ни рассказывалась история, в ней сверкают крупицы правды. Возьмем эту жалкую драму, к примеру, поставленную некой дамой, привыкшей сочинять небылицы. Какой бедный сюжет, какое печальное отсутствие концовки! Как могли эти свидетели дать улизнуть Лицинию, когда они стояли по местам и были наготове, а сам он ничего не подозревал? Да и зачем нужно было хватать его в тот момент, когда он должен был передать яд? Как только он бы выпустил шкатулку, он тут же мог заявить, что никогда прежде ее не видел. Почему бы не схватить его в тот момент, когда он входил в бани, не положить бы его на пол и не заставить признаться перед лицом всех находившихся в тот момент свидетелей? Вместо этого Лициний преспокойно убегает со всем разгоряченным отрядом этой дамы на хвосте, этой шайкой спотыкающихся и сталкивающихся друг с другом храбрецов? Налицо результат этой погони — ни шкатулки, ни яда, ни единой улики. Таков конец этой мимической постановки — не настоящей пьесы, а глупого фарса, перешедшего в дурной финал, — кульминации нет, и кучка клоунов вываливается со сцены за кулисы.

Если все же они выступят со своими показаниями, то я заранее предвкушаю возможность познакомиться с труппой этих мимов. Суду предстоит пережить настоящий катарсис! Посмотрим на этих молодых щеголей, которым нравится исполнять роль воинов по указке их госпожи, проводить рекогносцировку с молодых лет всем знакомых Сенийских бань, лежать в засаде, подбираться к противнику, прячась за банными шайками, делая вид, что это Троянский конь. Я знаю таких молодчиков: бойкие и остроумные за обедом — чем больше пьют, тем остроумнее становятся. Но безделье на мягких ложах и болтовня при свете светильников — это одно; сказать правду под прямыми лучами солнца на суде, сидя на твердой деревянной скамье, — это другое. Если они не совладали с банями, то где уж им найти дорогу к месту свидетельских показаний. Я предупреждаю этих так называемых свидетелей: если они решат выступить, я переверну их вверх ногами и вытрясу из них всю дурь, чтобы мы смогли увидеть, что после нее останется. Полагаю, им стоит закрыть рты на замки и найти другой способ завоевать расположение своей госпожи. Пусть они вертятся вокруг нее, выделывают свои фокусы и испрашивают права коснуться песка под ее ногами — но пусть они больше не покушаются на жизнь и гражданские права невиновного! А что насчет того раба, которому Лициний якобы должен был передать яд и который тоже собирается выступить свидетелем? — спросил далее Цицерон. Я стал вглядываться в лица тех, кто сидел на скамьях обвинителей — череда мрачных физиономий — и нашел привратника Клодии Варнаву, который выглядел так, словно проглотил что-то отвратительное. — Нам сказали, что хозяйка только что освободила его и своей рукой сделала новым гражданином Рима — точнее, рукой своего брата, поскольку женщина по закону не имеет права отпускать рабов на свободу. Что стоит за этим деянием? Было это наградой за преданность или платой за услугу, превосходящую те, к которым его обязывает обычный долг повиновения? Или тут более практический расчет? Ибо теперь, когда этот человек стал гражданином, он не может быть подвергнут обычному способу изъятия показаний, применяемому при допросе рабов. Пытка извлекает правду; ни один даже самый лучший актер не способен произносить заученную ложь при виде раскаленных клещей.

Далее, следует ли нам удивляться, что вся эта суматоха по поводу некой шкатулки вызвала к жизни крайне непристойный эпизод, касающийся другой шкатулки и ее содержимого. Полагаю, судьи, вам понятно, что я имею в виду. Сейчас об этом говорит каждый. Каждый подозревает, что эта история правдива. Почему нет, раз эта история прекрасно соответствует распущенному характеру нашей дамы? И каждый находит, что история забавна, хоть и неприлична. Этот подарок едва ли можно назвать неподходящим, если учесть, кому он предназначался. Ну вот, видите, вы и сейчас все смеетесь! Ну что ж, правда это или нет, прилично это или нет, смешно это или нет — не вините в этом Марка Целия. Шутка эта, должно быть, сыграна каким-нибудь юнцом, не столько неостроумным, сколько нескромным.

И опять уголком глаза я заметил, как шевелит губами Катулл. Когда я повернулся, чтобы посмотреть на него в упор, он ответил мне сумрачным взглядом и отошел, потерявшись в толпе.

Лицо Клодии являло собой образец страданий. Цицерон еще раз отхлебнул воды из чаши, поданной Тироном, ожидая, пока уляжется смех.

— Я заканчиваю говорить, судьи. Мое дело сделано. Теперь слово за вами — вам предстоит решить судьбу невиновного молодого человека.

Он перешел к краткому изложению содержания своей речи: коротко повторил основные этапы карьеры Целия, пересказал его добродетели, призвал судей смилостивиться над несчастным отцом юноши и наконец в последний раз облил грязью предъявленные Целию несправедливые обвинения. Я не мог оторвать глаз от Клодии. Я видел женщину, совершенно выведенную из себя, бледную, разбитую, смущенную, полную сожалений. Она выглядела так, словно ее снова отравили, а заодно и облили нечистотами: Медея превратилась в Медузу, судя по бегающим глазам ее друзей, беспокойно ерзавших на скамьях вокруг нее. Они нервно глядели по сторонам, но неизменно отводили лица от Клодии, словно взгляд ее надменных глаз мог превратить человека в камень.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

После выступления Цицерона наступил перерыв, а затем председательствующий на суде Гней Домиций стал выкликать свидетелей, которые должны были дать свои показания. По толпе слушателей пронесся ропот, что заседание суда неплохо было бы перенести еще на один день, учитывая, как много ожидалось свидетельских выступлений. Но когда судьи снова уселись на свои места, то с ошеломлением обнаружили, что большая часть, практически все свидетели из тех, на кого они рассчитывали, отказались появиться перед судом. Кружок молодых людей, заполнявших скамьи вокруг Клодии, исчез. Исчезла и сама Клодия.

Сторонники Целия с трудом скрывали свой триумф. Даже отец Целия в своих рваных траурных одеждах выглядел самодовольным.

Горстка свидетелей, осмелившихся выступить, состояла из разъяренных мужей, чьи жены подверглись оскорблениям со стороны Целия, сенатор Фуфий и даже парочка «охранников банных покоев». Обвинители, явно упавшие духом, опросили их второпях. Цицерон допрашивал их, слегка рисуясь, не напрягая всех сил своего ума, чтобы не показалось, что он тратит его на незначительных противников. Зрители начали расходиться. Кульминацией суда была речь Цицерона, и лишь те из слушателей, чья вера в неожиданные развязки была незыблемой, остались ждать провозглашения вердикта.

Судьи подсчитали поданные голоса и объявили свое решение. Марк Целий был признан невиновным.

Я почувствовал, будто с плеч моих упала гора. Что, если бы они признали его виновным во всех обвинениях, в том числе и в смерти Диона? Смог бы я тогда промолчать? Но они объявили его невиновным; опасность миновала. Но что же насчет замысла отравить Клодию? Цицерон утверждал, что он был выдуман самой Клодией, чтобы отомстить Целию, и судьи с ним согласились. Но что, если Целий действительно пытался отравить ее? Разве не должен был я тогда выступить?

Но момент прошел, и его уже не вернуть. Я сказал себе, что единственным моим намерением с самого начала было узнать правду относительно обстоятельств убийства Диона. Что же касается Целия и Клодии, то каковы бы ни были на самом деле их взаимные интриги, я-то уж точно не имел к ним никакого отношения.

* * *

После того как судейский вердикт был провозглашен, сторонники Целия возликовали и столпились вокруг него. Обвинители и их помощники с хмурым видом исчезли. Некоторые судьи подошли поздравить Целия и воздать должное Цицерону и Крассу за их выступления. Зрители разбежались в поисках зрелищ и представлений продолжавшегося праздника Великой Матери. Рабы принялись собирать складные кресла и уносить их с места суда.

— Куда мы пойдем? — спросил Экон.

— Знаешь, я хочу немного побыть один, — сказал я. — Возьми Белбона с собой. Мне больше не нужен телохранитель. Суд закончен, и теперь мне никто не угрожает.

— Но, папа, сегодня праздник. Люди становятся разнузданными…

— Прошу тебя, Экон, возьми Белбона с собой. А лучше, отошли его домой к Вифании. Мне спокойнее, если он будет там.

— А ты куда пойдешь?

— Еще не знаю.

— Почему бы тебе не отправиться домой самому?

Я покачал головой.

— Пока не могу.

— Папа, что происходит? — он понизил голос. — Если Диона отравили в твоем доме, то кто это сделал? И зачем? Ты знаешь это, верно?

Я покачал головой.

— Мы поговорим об этом позже.

— Но, папа…

— Я проведу ночь в твоем доме, если ты не возражаешь. Прикажи рабам установить для меня ложе.

— Конечно, папа. Ты уверен, что не хочешь, чтобы я пошел с тобой? Мы могли бы поговорить.

— Разговоры мне сейчас не нужны. Мне нужно подумать, а голова моя будет яснее, если я останусь один.

Это оказалось не так. Я бродил по городу, как в тумане, не обращая внимания на то, куда иду, но мысли мои вяло вращались на одном месте.

Зачем Вифания обманула меня? Если бы я случайно не обнаружил правды, призналась бы она мне когда-нибудь? Разумеется, я знал, почему она молчала. Как может женщина признаться мужу в том, что она отравила его уважаемого старого учителя под его же собственной крышей, под самым его носом? Но ведь она разумная женщина. Неужели она не верила, что я смогу ее понять? Почему она никогда ничего мне не говорила о смерти своей матери и о том ужасном, что случилось с ней до того, как она попала ко мне? Неужели она так мало доверяет мне, даже после всех этих лет, прожитых вместе?

Мои собственные чувства ставили меня в тупик не меньше. Меня переполнял гнев или боль? Чего я желал: наказать Вифанию или просить у нее прощения? Я чувствовал себя так, словно сделал что-то неправильное, но не мог сказать, что именно. Я знал, что меня одурачили; Вифании все было известно с самого начала, но она спокойно смотрела на то, как я нащупываю в темноте неверную дорогу. Ей нравилось меня обманывать? Боялась ли она моей реакции, если я узнаю правду? Или она просто полагала, что лучше всего ничего мне не говорить и что так всем будет легче? Она знала, что истина драгоценна для меня, и скрыла ее. Я упрекал ее за это. Под крышей моего дома, у меня на глазах она убила человека, которого ненавидела. Я понимал ее чувства, но все же был шокирован и потрясен чудовищностью того, что она сделала. Вероятно, в конце концов она поступила правильно, не рассказав мне правды.

Я шагал по улицам мимо пирующих компаний и торговцев с лотками, слышал рев огромной толпы в Большом цирке, миновал площадь, где сооружались подмостки для завтрашнего театрального представления. До меня донесся звук тамбуринов, и, подняв голову, я увидел группу галлов, танцевавших на крыше какого-то дома. Со всех сторон до меня долетали обрывки разговоров о только что закончившемся суде: «Так что молодой человек отмазался совершенно… умница Цицерон… даже не думал, что эта женщина такая распутница… теперь Клодии будут осторожнее, прежде чем затевать такое дело еще раз… все хохотали — видел бы ты физиономию этой суки… да кому вообще нужны теперь эти проклятые египтяне?… в других странах таких женщин забрасывают камнями… Я сказал «мужем»? Я хотел сказать «братом», разумеется; сам не знаю, почему я все время ошибаюсь!»… «не просто распутница, но распутница особо похотливая и бесстыдная»… «такое чудовище, как она, следует пойти и отравить немедленно…»

Я все шел. Проходили часы. Небо темнело. Улицы постепенно пустели. А я все шел. Я по-прежнему не знал, куда я направляюсь, пока не очутился там.

Лампа в виде фаллоса над входом горела ярко, обещая тепло и свет внутри. Я постучал в двери Таверны Распутства, и привратник впустил меня.

Как правило, пью я не больше других и обычно меньше, чем большинство из окружающих меня людей. Но в ту ночь мне хотелось напиться. Раб, подносивший вино, с удовольствием помог мне в этом.

В комнате было так шумно, что до меня доносились только обрывки разговоров, которые в основном вращались вокруг суда. Тут и там звучали шутки Цицерона, сказанные им сегодня, украшенные различными непристойностями. История о шкатулке и ее содержимом пересказывалась в многочисленных вариантах, и повсюду вспыхивали жаркие споры, чья версия верней. Вино вызывало в головах непристойные прозрения: «Целий мог трахать эту суку раньше, но сегодня ее как следует трахнул Цицерон!» Все были согласны с тем, что Целий спасся просто чудом, что с Клодией теперь покончено и что все это к лучшему. Я сидел и пил, не делая особых усилий ни для того, чтобы слушать, ни для того, чтобы не слушать, позволяя словам незнакомцев доносится до меня, как им вздумается. Когда чаша моя пустела, я звал раба, чтобы он наполнил ее.

Было уже довольно поздно, когда дверь распахнулась и внутрь ввалилась большая компания. Она почти сплошь состояла из молодых людей, слишком хорошо одетых и ухоженных для такого места. Ясно, что они явились из какого-то другого, более респектабельного заведения. Раздались крики приветствия, а затем всеобщий рев одобрения, когда посетители узнали Марка Целия. Он ответил на это выражение поддержки улыбкой и взмахом руки, затем неуклюже поклонился и чуть не упал. Его друзья Лициний и Асиций подхватили его под руки. Я удивился, но лишь слегка, когда узнал в этой группе Катулла, который казался еще более пьяным, чем Целий.

Целий и его компания устроились в углу комнаты. Он приказал обнести всех присутствующих в таверне лучшим вином, что вызвало новые аплодисменты. Сонное полуночное настроение улетучилось, и в комнате опять установилась громкая праздничная атмосфера. Я мрачно наблюдал за остатками вина в своей чаше и размышлял над тем, сумею ли я проглотить еще хоть каплю. Блеск вина перед моими глазами начал тускнеть, и голова моя закружилась. Когда раб с вином подошел ко мне, я покачал головой и накрыл свою чашу ладонью.

— Что такое? — закричал чей-то голос. — Гордиан не хочет пить вина, которое я предлагаю? Держу пари, оно лучше, чем те помои, которые ты глотал до этого.

Я повернулся и увидел Целия, который глядел на меня через всю комнату, поджав губы в насмешливо-негодующей гримасе.

— Я не хотел тебя оскорбить, — пробормотал я.

— Что-что? Я не слышу! — Целий приложил руку к уху и нахмурился. — Тебе придется подойти ближе.

Я покачал головой.

Целий щелкнул пальцами, и тут же два здоровых телохранителя оказались по обе стороны от меня и, подхватив меня под локти, перенесли через комнату. Там они усадили меня на скамью перед Целием, который смеялся и хлопал в ладоши, словно ребенок, следящий за волшебным фокусом.

— У тебя ужасно веселое настроение сегодня, — сказал я.

— Почему нет? Если бы дело сегодня обернулось плохо, сейчас я сидел бы в лодке, уплывающей на Массилию. — Он состроил гримасу. — Вместо этого я здесь, окруженный друзьями, в сердце самого чудесного города на свете. — Лициний и Асиций сидели по обе стороны от него, Катулл помещался напротив. Остальные члены его компании сгрудились за соседним столом, где шла игра в кости. — Я свободен!

— Свободен? Я думал, Цицерон снова поймал тебя в свой силок. Ты теперь его должник. Он знает, что ты пьянствуешь по ночам, выставляя его лжецом?

— Цицерон? — Целий издал губами непристойный звук. — Не переживай, я знаю, как справиться с ним. Я занимаюсь этим уже несколько лет.

— Ученик управляет своим учителем?

— Что-то вроде этого.

— Ты пустой хвастун, Марк Целий.

— За это меня все и любят! За исключением тебя, возможно. Почему ты не пьешь вино, которым я угощаю?

— Мне на сегодня уже достаточно. Да и тебе, судя по твоему виду, тоже. И тебе, Катулл.

Катулл посмотрел на меня неузнающим взглядом и несколько раз моргнул. Казалось, он достиг той стадии опьянения, когда человека охватывает не тошнота и не слезливость, а простое оцепенение.

— Ты думаешь, мы уже перепили? — спросил Целий. — Да мы только начали. Эй, раб! Еще раз лучшего вина каждому!

— Ты уверен, что можешь позволить себе такое? — спросил я. Целий улыбнулся:

— Все мои долги уплачены.

— Я думал, у тебя нет долгов.

— Ты невнимательно слушал сегодня Цицерона, что ли? У меня нет даже собственных расчетных книг, Гордиан! Все мои траты совершаются от имени отца.

— Ага, вижу. Так, формально говоря, долгов у тебя нет?

— Да, теперь выходит, что так. Но, как я сказал, все мои долги уплачены.

— Даже те, что ты был должен Помпею?

Он колебался всего мгновение.

— Даже эти.

— Но уплачены они были не монетой?

— Нет. Услугами.

Сидевшие рядом с ним Лициний и Асиций замерли.

— Целий! — сказал Асиций. Целий засмеялся:

— Не волнуйтесь, все суды закончились. Твой суд, Асиций, и мой, и мы оба невинны, как ягнята.

— Тебе бы научиться держать язык за зубами, Целий, — огрызнулся Лициний.

— Держать язык за зубами по поводу чего? — спросил я.

— Ну, мои друзья думают, что я слишком много болтаю. Но что с того? Я же свободен!

— Тогда ты, возможно, прояснишь для меня кое-какие детали, — сказал я. Лициний и Асиций беспокойно заерзали, но Целий широко улыбнулся мне.

— Почему нет?

Сидевший рядом с ним Катулл глядел в пространство и шевелил губами, вероятно, сочиняя про себя очередное стихотворение.

— Помнишь, когда мы в последний раз виделись с тобой в этой таверне, Целий? Ты клялся мне тенями своих предков, что это не ты убил Диона?

— Да, помню. Я сказал тебе правду.

— И ты еще клялся, что Асиций также не делал этого.

— Тоже правда.

— Но когда я спросил тебя, где вы были и что затевали в ту ночь, когда Дион умер, ты отказался мне отвечать.

— Как же я мог ответить, когда суд был на носу…

— Целий, заткнись! — крикнул Асиций.

— Я верю, — сказал я, — когда ты говоришь, что не убивал Диона. Я полагаю, он умер от яда. И все же кто-то ворвался в дом Копония в ту ночь, и Диона нашли с колотыми ранами в груди. Можешь ты мне объяснить это, Целий?

— Ты поднял очень интересный вопрос, — сказал Целий, вскидывая одну бровь. — Дело в том, что…

— Целий, глупец, замолчи!

— Расслабься, Асиций. Суд окончен, и Гордиану можно сказать правду. Верно, Гордиан? Поклянись мне тенью своего отца, что никому не откроешь тайну, которую я тебе поведаю.

Я колебался всего мгновение.

— Клянусь.

— Целий, ты идиот! — Асиций вскочил на ноги и в сердцах вышел из комнаты. Лициний остался, тревожно озираясь по сторонам, не подслушивает ли кто. Катулл с пьяным видом глядел в свою чашу.

— Асиций! Вот осел. Всегда был врагом хорошей беседы, — улыбнулся Целий. — Так на чем мы остановились?

— В ту ночь, когда умер Дион…

— Ах, да. Да, это было что-то невероятное. Видишь ли, я действительно собирался убить Диона. Все именно так, как ты полагаешь, я уверен. Царь Птолемей желал разделаться с Дионом, и этого же хотел Помпей. Я был должен Помпею кучу золота, которую никак не мог вернуть. Поэтому мне и выпало прикончить этого старика Диона.

— Так же как и организовать нападение на александрийских послов в Неаполе, когда они высадились на берег?

Целий кивнул.

— И другие нападения — в Путеолах и по пути в Рим. Этих египтян оказалось очень легко напугать. Они так же храбры, как голуби. Но голуби бросаются врассыпную, когда на них нападают, а этих голубей было ужасно много!

— И последним из них был Дион?

— Именно. И из-за этого голубя произошли все неприятности.

Лициний закатил глаза.

— Целий, ты рехнулся!

— Заткнись, Лициний. Когда моя голова меня подводила? Гордиан подобен собаке, которой нужна кость. Он не отвяжется, пока не раскопает всю правду. Раз теперь повредить нам это уже не может, лучше просто сказать ему все, чтобы он нашел себе другую кость. Он поклялся, что будет молчать! Так о чем я говорил?

— Все египтяне сбежали, кроме Диона.

— Ах да. Ну вот, я попытался подкупить кухонных рабов в доме Луция Лукцея, чтобы они отравили его. Я как-то познакомился с этим идиотом Лукцеем на одном пиру и решил, что смогу устроить что-нибудь под крышей его дома. Но рабы все перепутали и отравили раба Диона вместо него самого. Тогда Дион перебрался в дом Копония. Хорошо еще, что Лукцей ничего не заподозрил, а то он мог бы заставить своих рабов свидетельствовать против меня и тогда разрушил бы все.

Пришлось мне иметь дело с домом Копония. Тит не дурак, и рабы его преданы хозяину так, как им и положено. Дион был более осторожен, чем прежде, а Помпей начал всерьез торопить меня. Что ж, нам ничего не оставалось, как наточить кинжалы и предпринять ночной рейд. Мне нужна была помощь, и я позвал Асиция. Он-то как раз и устраивал для меня все нападения на послов на юге. Он уже много лет служит агентом царя Птолемея. Ему гораздо больше меня известно о кинжалах, крови и прочих вещах такого рода.

— Благодари богов, что его нет здесь и он тебя не слышит! — простонал Лициний, закрывая лицо руками. Катулл ковырял пальцем на дне своей чаши. Я кивнул.

— Итак, ты и Асиций…

— Ну да, мы вышли в ту ночь, всерьез намереваясь убить старого Диона. Извини. Я знаю, он был когда-то твоим учителем и все такое. Но египетская политика — отвратительное дело.

— У вас не было сообщников в доме Копония?

— Ни одного. Это было слишком опасно. Его рабы преданы ему, я уже говорил.

— Но вы знали, в какой комнате остановился Дион.

Целий пожал плечами.

— Это было нетрудно. Я сам гостил в его доме.

— Итак, вы двое перелезли через стену, выломали окно, ворвались в комнату к Диону…

— И нашли его лежащим на ложе мертвым, как царя Нума. Я никогда не забуду его лица — рот раскрыт, глаза распахнуты. О да, он решительно был мертв.

— И что дальше?

— Что нам оставалось делать? Помпей послал нас убить Диона, и он знал, что мы должны пустить в ход кинжалы. Я не хотел, чтобы Помпей подумал, будто Дион умер от естественных причин или что его убил кто-нибудь еще. Я хотел расплатиться с долгом! Поэтому мы подошли и пронзили его несколько раз кинжалами — достаточно, чтобы добить его, если он все еще был жив.

— Более чем достаточно, судя по тому, что я слышал.

Целий пожал плечами.

— Затем мы навели в его комнате беспорядок, словно там была борьба, и поскорее убрались. На следующий день все заговорили о том, что Дион был заколот в постели. Помпей был удовлетворен, долг мой списан, и я решил, что с этим покончено. Но Асиций никогда особо не скрывал своих связей с царем Птолемеем. Его враги решили предъявить ему в суде обвинение в убийстве Диона. Птолемей нанял Цицерона, чтобы тот возглавил защиту, и Цицерон вытащил Асиция. Обвинение так и не сумело собрать против него сколько-нибудь надежных доказательств.

— Как и против тебя, кажется.

— Особенно когда на моей стороне выступил Цицерон, — ухмыльнулся Целий.

— Да, вот в чем дело, — сказал я. — Дион был заколот уже после смерти. Никто в доме Копония не заметил несоответствий — совсем мало крови из такого количества ран, все раны нанесены тесно друг к другу, а не покрывают все тело. Никакой борьбы. А рабыня слишком напугана, чтобы рассказать, что она знает…

— Что такое? — спросил Целий. — Ты бормочешь про себя, Гордиан.

— Правда? Дурная привычка. Да, ты успокоил меня насчет Диона. Старый пес оставил эту кость в покое. Но есть еще другая, в которой осталось немного костного мозга.

— Еще? Эй раб, вина!

— Обвинения, предъявленные тебе, касались не только преступлений против александрийских послов и Диона.

— Нет — и очень хорошо.

— Что ты хочешь сказать?

— Ну, Клодия ведь добавила обвинение в попытке отравления в последнюю минуту. Красс сказал, что нам следует опротестовать его. Он сказал, что формально оно было предъявлено слишком поздно и у защиты не было достаточно времени, чтобы подготовиться. Цицерон сказал ему, что он сошел с ума, что это обвинение — дар богов. «Разве ты не видишь? Они же сами дали то, что нам нужно! Теперь у нас есть все основания притянуть Клодию к этому делу — и всему обвинению конец». И он оказался прав, разумеется. Если бы Клодия держалась подальше от этого суда, дела мои были бы гораздо хуже. Но когда Клодия явилась, показала всем свое лицо, выдвинула против меня свое собственное обвинение, Цицерону ничего не стоило обратить гнев судей на ее голову. Вопрос не в том, «убивал ли Целий египтян?», а в том, «зачем эта злобная женщина вылезает со своими обвинениями против бедного юноши?» И сработало замечательно! Обвинение было полностью дискредитировано. Обвинив меня в покушении, Клодия тем самым ослабила все прочие обвинения.

— Да, Целий, — тихо сказал я, — но что насчет сути обвинения?

Катулл внезапно оторвал взгляд от своей чаши и подал признаки жизни. Целий презрительно усмехнулся.

— Гордиан, римский суд признал меня невиновным, ложно обвиненным человеком. Что ты еще хочешь знать?

— Правду, — сказал я, хватая его за руку. Сила моей хватки удивила его. Он опустил чашу. Вино расплескалось. Телохранители Целия кинулись вперед. Он отослал их движением головы и заговорил со мной сквозь стиснутые зубы:

— Гордиан, ты делаешь мне больно. Отпусти меня или я прикажу им отрубить тебе руку.

— Правду, Целий. Она не пойдет дальше меня. Клянусь тебе тенью своего отца.

— Правду? Лициния чуть не схватили с полной шкатулкой яда в Сенийских банях. Ему удалось опустошить ее в одну из ванн, пока он убегал — такой яд пропал зря! Но позже я придумал шкатулке другое применение.

— Целий, заткнись! — Лициний сжал кулаки.

— А вторая попытка? — спросил я. Катулл посмотрел на Целия.

— Правду?

— Говори!

Он вырвал свою руку и потер запястье.

— Вторая попытка почти удалась. Теперь я рад, что ничего не вышло. Цицерон был прав. Мертвая Клодия была бы для меня опаснее, она вызвала бы к себе симпатию. Живая, она стала предметом насмешек и помогла мне, сама того не желая. Так что все получилось к лучшему. Клодия отделалась легким недомоганием, а я завоевал расположение судей.

— Яд, который ты использовал во второй раз…

— Отличался от того, что я намеревался использовать в первый. Я желал ей быстрой смерти, я не хотел, чтобы она мучалась. Но Лициний выбросил его, так что в конце концов мне пришлось попробовать нечто под названием — как он назывался, Лициний?

— «Волосы Горгоны».

— Да, именно. Говорят, он действует дольше, но не менее эффективно. Мне жаль, что Хризида попалась, бедняжка. Она такая нежная, а теперь Клодия взыщет с нее за все.

Катулл заговорил заплетающимся языком:

— Целий, ты же говорил мне…

— То, что ты хотел услышать, Катулл, а ты никогда не желал знать правду, верно? Тебе-то какое дело? Она презирает тебя еще больше, чем меня.

— Целий, ты — лживый ублюдок! — Катулл навис над ним.

Целий отпрянул и поднял руку — знак, что его телохранителям пора вмешаться. Все произошло так быстро, что я воспринял путешествие от скамьи до уличной мостовой как один неясный момент левитации, за которым последовало жесткое приземление на заднюю часть тела. Когда голова моя перестала кружиться, я увидел, что Катулл также сидит на мостовой рядом со мной. Спустя мгновение, он перевернулся на руки и колени, добрался до обочины, и тут его нещадно вырвало.

Немного погодя он подполз ко мне.

— Тебе тоже следует попытаться, — сказал он, вытирая подбородок. — Тебе станет легче.

— Я не хочу, чтобы мне было легче.

— Понравилось жалеть себя, дуралей? Ты говоришь прямо как я. Тебе-то чего печалиться?

— Из-за женщины.

— В твоем-то возрасте?

— Поживи с мое, молокосос, и увидишь. Это никогда не кончается.

— И как только мужчины это выдерживают? — Его краткое облегчение после рвоты вновь сменилось обычной тоской. — Так Целий действительно пытался отравить ее?

— Причем дважды. Он говорил тебе другое?

— Он лгал мне в лицо.

— Надо же, только подумать? А что ты делал в его компании сегодня вечером?

Катулл посмотрел на меня с несчастным видом.

— Не говори, — сказал я, — дай, я сам угадаю. Ты праздновал победу вместе с ним, поскольку помогал ему писать речь. И Цицерону помогал тоже ты.

— Откуда ты знаешь?

— Догадался по твоему лицу сегодня на суде. Ты не мог не радоваться, слушая, как написанные тобой фразы произносят вслух. Все эти имена — «Клитемнестра-квадрантия» и «палатинская Медея» — пришли от тебя. Так же как и упоминание любовных трофеев Клодии, которые она держит в сокровищнице, спрятанной в статуе Венеры. Ты говорил мне, что о них не знает никто, кроме тебя, да и ты обнаружил их только случайно. Я видел ее лицо, когда Цицерон сказал о них. Ты тоже видел. Это было для нее последней соломинкой, в этот момент она сломалась. Он выставил ее обнаженной на суд зрителей, а ты помогал ему. Ты придумал шутки, которые, ты знал, ранят ее больнее всего. Самые жестокие каламбуры, самые грязные метафоры. Ты поэт любви, Катулл, или поэт ненависти?

— А ты как думаешь? Вот слушай:

«И ненавижу ее, и люблю. «Почему же?» — ты спросишь.

Сам я не знаю, но так чувствую я — и томлюсь».

— Прекрати цитировать себя! Зачем ты это сделал?

— А ты не знаешь?

— Я думал, ты любил Клодию. Я думал, ты ненавидел Целия.

— Именно поэтому я помог ему уничтожить ее.

— Ты смеешься надо мной, Катулл!

— Она должна была быть уничтожена. Это был единственный выход. Теперь я могу вернуться к ней.

— О чем ты говоришь, Катулл?

Он схватил меня за руку.

— Разве ты не видишь? Пока она пылала страстью к этому Целию, я не мог и мечтать вновь заполучить ее. Она готова была вынести от него все, любое оскорбление. Но теперь он зашел слишком далеко. Теперь она больше не может любить его, не может после того, что он сделал с ней сегодня на суде. Целий и его адвокаты превратили ее в посмешище всего Рима! Да, я помогал им. Я отправился к Целию на следующее утро после того, как мы встретили его здесь, в таверне. Я сказал, что у меня есть несколько идей, подходящих для его речи. Цицерону очень хотелось заполучить меня в их лагерь. Втроем у нас было достаточно времени, чтобы сочинить речи, и мы добавили к ним шутки, сами удивляясь, как далеко мы заходим. Эта проделка со шкатулкой…

— Только не пересказывай мне ее снова!

— Не скажу, что я горжусь ею. Но это надо было сделать. Ее необходимо было унизить. Она стала слишком самодовольной, слишком гордой, слишком надменной, еще в то время, когда умер Целер и она осталась хозяйкой дома. Теперь она раздавлена, и это единственное, что можно было сделать. Мы взяли все, что составляло ее силу — ее красоту, ее гордыню, ее любовь к удовольствиям, — и обратили против нее. Ее собственные предки были повернуты против нее, именно те, кем она всегда так хвасталась! Теперь она никогда не сможет похвалиться ни одним семейным монументом без того, чтобы у нее за спиной не захихикали. Она не сможет даже вернуться к Клодию, по крайней мере на публике. Ей некуда деться — она вернется ко мне.

Я покачал головой.

— Катулл, ты занимаешься самообманом.

— Ты думаешь? Пойдем со мной прямо сейчас к ней домой. Ты увидишь.

— Нет уж, спасибо. Дом Клодии — последнее место на земле, где мне хотелось бы сейчас оказаться. Нет, это не так. Последнее место — это мой собственный дом. Но это же и единственное место, где я хотел бы сейчас быть.

— Кто здесь противоречит сам себе? — Катулл с трудом поднялся на ноги. — Так ты идешь со мной или нет?

Я покачал головой, которая опять стала кружиться.

— Тогда прощай, Гордиан.

— Прощай, Катулл. И, — он повернулся и посмотрел на меня пьяным взглядом, — удачи тебе.

Он кивнул и заковылял в темноту. Я подождал, пока в голове моей прекратится вращение и попытался определить, в какой стороне находится дом Экона. До Субуры, кажется, неблизко.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

На следующее утро я проснулся поздно. Голова болела так, словно туда запихнули свернутую тогу; я чувствовал на языке шершавый вкус шерсти. Холодная вода, в которую я окунул голову, принесла облегчение. Помог мне также и легкий завтрак. Нетвердым шагом я вышел в сад, расположенный в центре дома Экона, и нашел место, где присесть. Вскоре мимо меня под портиком прошла Менения. Она отметила мое присутствие кивком, но не улыбнулась. Через минуту из дома не спеша вышел Экон и присоединился ко мне.

— Ты пришел вчера ужасно поздно, папа.

— Кто здесь сын и кто отец?

— Можем мы поговорить?

— Думаю, да.

— О Дионе и о том, как он умер. Ты так и не сказал мне вчера, о чем ты думал.

Я вздохнул.

— Ты прав. О яде, который лежал у меня в доме и которым воспользовались, чтобы убить его.

— Но кто это сделал?

Я глубоко вздохнул один раз, затем другой. Мне трудно было произнести вслух это имя.

— Вифания.

Экон посмотрел на меня в упор, менее удивленный, чем я ожидал.

— Зачем?

Я пересказал ему разговор, подслушанный мною у себя дома, состоявшийся между Клодией и Вифанией.

— Должно быть, она говорила о Дионе. Дион был тем знатным уважаемым человеком, которому принадлежала ее мать. Она ни разу не говорила мне об этом. Ни разу! Ни единого слова! Но она, должно быть, узнала Диона в ту минуту, как увидела его.

— А он узнал ее?

— Он смотрел на нее как-то странно, я помню это. Но она была почти ребенком, когда он видел ее в последний раз, и, кроме того, голова его была забита другими вещами. Нет, не думаю, чтобы он понял, кто она такая. Но она наверняка узнала его. Теперь, когда я вспоминаю тот вечер, я вижу, как странно она себя вела. Я-то думал это потому, что я должен был на следующий день уехать! Что кажется мне особенно поразительным — как быстро она приняла решение убить его — ни раздумий, ни колебаний. Она достала яд, приготовила обед, положила особое блюдо гостю и затем смотрела, как он ест, и все это прямо передо мной!

— Тебе необходимо поговорить с ней, папа.

— Я не готов. Я не знаю, что мне сказать.

— Скажи, что тебе известно о ее поступке. Оттолкнись от этого.

— Оттолкнись, словно то, что моя жена — убийца, не имеет никакого значения! Что она скомпрометировала честь моего дома, отравив гостя! Она должна была во всем признаться мне.

— До или после убийства Диона?

— Если уж не до, то, разумеется, после! Вот, видишь, как один только разговор об этом выводит меня из себя? Нет, я еще не готов идти домой. Не знаю, смогу ли я вообще пойти туда.

— Не говори так, папа. Ты должен понять, почему она это сделала. Послушай, я не очень-то удивился тому, что ты мне сейчас рассказал. У меня было достаточно времени подумать на обратном пути из Путеол над тем, как могло случиться, что Дион был отравлен у тебя дома, и кто мог это сделать. Вифания готовит еду, Александрия объединяла их — я высчитал, что она как-то должна была быть причастна к этому. У меня было больше времени на раздумья, чем у тебя, и я решил, что для меня это ничего не изменит. Я был с Зотикой все это время и видел, что этот дикарь сделал с ней. Я не мог жалеть, что кто-то убил его. Если это Вифания и если у нее были такие же основания ненавидеть его, как у Зотики, то в чем ее можно винить?

— Но это же убийство, Экон! Хладнокровное, просчитанное, содеянное втайне. Неужели мое имя и честь моего дома ничего не значат? Мы же не убийцы! — Я поднялся и стал расхаживать по саду. — Разговоры тут не помогут. Мне опять нужно побыть одному. Я должен подумать.

— Но ты же не пойдешь гулять снова?

— Почему нет?

— Тебе не хватит улиц. Куда ты пойдешь?

Неожиданно в голову мне пришла мысль, не связанная с предыдущим разговором.

— Мне нужно покончить с последним делом, которое связывает меня с Клодией. Те деньги, что я дал тебе для поездки на юг, — у тебя должно было остаться довольно много.

— Так и есть.

— Это деньги Клодии. Они были предназначены для подкупа, чтобы я выступил на суде с показаниями в ее пользу, или же для того, чтобы выкупить тех рабов Лукцея. Кто может сказать, что она в действительности имела в виду? Но как бы там ни было, она не получила того, за что платила, верно? Я не желаю, чтобы обо мне говорили, будто я, как Целий, взял у нее деньги и не вернул. Нужно пойти и отдать их, так? Я отнесу их прямо сейчас. По крайней мере, тогда я смогу умыть руки и благополучно отделаться от всего этого.

Экон прошел в дом и вернулся с кошельком, полным монет.

— Кстати, а как Зотика? — спросил я. — Теперь, когда она отдохнула, она немного пришла в себя?

Экон опустил глаза.

— Что-нибудь не так?

— После нашего вчерашнего разговора с ней Менения показала ей место, где она должна была спать, и оставила ее одну. Ошибкой было выпускать ее из запертой кладовой. Когда я вернулся домой с Форума…

— Ох, нет!

— Она убежала, папа. Не скажу, что я очень удивлен. Я говорил тебе, что она одичала, как животное. Сомневаюсь, что мы когда-нибудь увидим ее снова.

* * *

Кратчайший путь к дому Клодии лежал мимо моей собственной двери, поэтому я пошел в обход. День был жаркий, а дорога крутая. Я добрался до места вспотевшим и запыхавшийся.

Постучал в дверь. После долгой паузы постучал еще раз. Наконец глазок приоткрылся. Бесстрастный глаз оглядел меня.

— Мое имя Гордиан, — сказал я. — У меня дело к твоей хозяйке.

Глазок закрылся. Спустя длительное время он открылся снова. Глаз, который теперь уставился на меня, был подкрашен сурьмой. Из-за двери я услышал знакомый, но нежданный голос.

— Все в порядке. Я знаю его. Можно впустить.

Дверь приоткрылась, показывая стоявшего за ней галла Тригониона. Как только я шагнул внутрь, он приказал рабу запереть засов.

— Что за дело могло привести тебя к Клодии? — коротко спросил он, быстрыми шагами направляясь к саду, я следовал за ним. — Она забыла заплатить тебе?

— Наоборот, она переплатила мне; она дала мне денег на расходы, которых я не делал. — Я потряс монетами в кошельке. — Я пришел вернуть их.

Тригонион посмотрел на меня так, словно я был сумасшедшим, затем кивнул и глубоко вздохнул.

— Понимаю. Ты нашел предлог, чтобы вновь увидеть ее.

— Не будь смешным!

— Нет, правда, я вполне тебя понимаю. Но, боюсь, ты не сможешь встретиться с ней.

— Почему?

— Она уехала.

— Куда?

Он заколебался.

— На свою виллу, в Солоний. Она выехала сегодня утром, еще до рассвета. Хотела выскользнуть из города, пока ее никто не видит.

Мы добрались до ступеней, которые вели в сад, и остановились рядом с гигантской Венерой. Мои глаза помимо воли обратились на пьедестал, где, по словам Катулла, она держала в тайнике свои любовные трофеи. Тригонион заметил мой взгляд.

— Она опустошила его, прежде чем уехать. Сожгла все, что могло сгореть. Можешь взглянуть на пепел вон в том светильнике. То, что не горит — драгоценности, ожерелья и прочее — взяла с собой. Чтобы выбросить в море, сказала она.

— Но почему?

Он пожал плечами.

— Как евнуху понять такие вещи? — он пошел к фонтану. Внезапно над садом разнеслось эхо пения, долетавшего из Дома галлов.

— Почему ты не с ними? — спросил я.

— Вскоре я присоединюсь к ним. Она прислала ко мне посыльного посреди ночи, передав, что ей нужна моя помощь. «Я должна уехать, — сказала она. — Я не могу больше оставаться здесь». Она всегда уезжает на юг после окончания праздника Великой Матери, как и большинство богатых людей. Как правило, в Байи. Но на этот раз она не стала ждать конца праздника и не поехала в Байи. «В Солоний, — сказала она. — Это ближе, и там никого не будет. Я не хочу больше никого видеть». — Он грустно улыбнулся. — Я думал, она захочет, чтобы я поехал с ней.

Пение стало слышнее, темп его увеличился. Тригонион прикрыл глаза и задвигал губами, повторяя про себя слова, затем заморгал и стал глядеть на солнечные блики, отражавшиеся в воде фонтана.

— Но она не захотела брать меня с собой. «Мне нужно, чтобы кто-нибудь запер дом после меня, — сказала она. — Я бы попросила Клодия, но он не должен и близко подходить к этому месту. Ты сделаешь это для меня, правда, Тригонион? Убедись, что все окна закрыты ставнями и заперты, убери все хорошие вина, чтобы рабы до них не добрались, отправь несколько моих прощальных писем и все такое». Я сказал: «Да, конечно. Счастливого пути».

Мы вместе изучали ломаную сетку солнечных бликов.

— Перед тем как выйти из дверей, она повернулась и позвала меня по имени. Я подбежал к ней. Она сказала: «Да, и не говори никому, куда я уехала». Я сказал: «Разумеется, не скажу». Но думаю, тебе можно сказать об этом, Гордиан. Ты умеешь хранить секреты. Ты ведь самый честный человек во всем Риме, не так ли? — губы его дрогнули в сардонической усмешке.

— К ней приходил посетитель поздно ночью?

Тригонион недоуменно посмотрел на меня, затем слабо улыбнулся:

— А, ты имеешь в виду того поэта, что читал свою ужасную вещь об Аттисе на последнем пиру? Да, кто-то из рабов рассказал мне, что он стучал в двери посреди ночи, пьяный и настойчивый. Но он выбрал неудачное время. Клодия была не в настроении. Она выслала Варнаву и еще несколько рабов покрепче, и они прогнали его. Думаю, он убрался восвояси, удовольствовавшись разбитым носом.

Я подумал о бедном Катулле, лежавшем с разбитым носом в одиночестве в своей унылой маленькой комнатке, набитой книгами.

— И разбитым сердцем. Она холодная женщина.

Тригонион сурово посмотрел на меня.

— Ты тоже как все остальные. Ты думаешь, она ничего не чувствует. Но она чувствует все. Да и как иначе, учитывая, кто она такая? Она чувствует все. Я вообще удивляюсь, как она это перенесла.

Пение стало усыпляющим, магическим. Блестки солнца на воде слепили глаза.

— А ты, Тригонион? Ты такой же? Все полагают, что ты ничего не чувствуешь, но на самом деле…

Он в упор посмотрел на меня глазами, в которых появились слезы, разрешая мне говорить, но я оставил свою мысль неоконченной.

* * *

Я вернулся в дом Экона тем же окольным путем.

— Может, тебе следует написать письмо Метону? — предложил Экон. — Это всегда помогало тебе разобраться в своих мыслях.

— Не думаю, что было бы разумно посылать куда-либо сведения, уличающие мою жену в преступлении.

— Ты всегда можешь сжечь его, после того как напишешь. Разве ты не поступаешь так довольно часто?

Иногда я думаю, что мои сыновья знают меня слишком хорошо. Я попросил Экона, чтобы он показал мне, где лежат его письменные принадлежности.

Усевшись в небольшом кабинете, я долго глядел на чистый пергамент и наконец написал:

«Моему любимому сыну Метону, служащему под командованием Гая Юлия Цезаря в Галлии, от его любящего отца из Рима, да пребудет с тобой богиня Фортуна.

Я пишу это письмо на апрельские ноны, на второй день праздника Великой Матери…»

Отложив перо, я снова уставился на пергамент. В дверях послышался какой-то шум. Я поднял глаза и увидел Метона, который смотрел на меня.

Боги любят заставать нас врасплох. Нити наших жизней носятся взад и вперед, переплетаясь друг с другом, образуя узор, понять который не дано никому из смертных: мысли мои обратились к Метону, и вот он стоит передо мной во плоти, словно мое желание волшебным образом соткало его из воздуха.

— Клянусь Геркулесом! — прошептал я. — Что ты здесь делаешь?

За спиной его внезапно возник старший брат. Оба они прыснули от смеха.

— Так ты знал, Экон! — сказал я. — Он был уже здесь, когда ты предложил мне написать ему!

— Ну конечно! Я не мог удержаться от такой шутки. Метон прибыл сразу же после того, как ты ушел к Клодии. Когда мы услышали, что ты возвращаешься, я заставил его уйти и спрятаться. Видел бы ты сейчас свое лицо!

— Разыгрывать своего старого отца некрасиво.

— Да, но ты, по крайней мере, улыбнулся, — сказал Экон.

Я отложил пергамент в сторону.

— Как здорово, что ты здесь, Метон. Записать все это на пергамент просто невозможно!

Он улыбнулся и сел рядом.

— Прежде всего я ужасно рад, что приехал.

Я положил ладонь ему на руку и глубоко вздохнул. Я всегда беспокоился за него, зная, каким опасностям он подвергается в Галлии. Но он имел в виду нечто другое.

— Эти беспорядки, неподалеку от Форума, — объяснил он. — Наверняка они все еще продолжаются. Разве ты не видел их, возвращаясь с Палатина?

— Я шел кругом…

— Сегодня там должны были ставить пьесу в честь праздника, — вмешался Экон. — Очевидно, люди из банды Клодия ворвались на сцену и учинили мятеж. Безотлагательная месть за те гадости, что наговорили против него вчера на суде.

— Доверь такому человеку, как Клодий, организовывать праздник, и он непременно использует его для своих мелких нужд, — с отвращением сказал Метон. — Все политики одинаковы. Но что там произошло, на этом суде?

Я попытался объяснить ему все так кратко, как только мог, но спустя минуту Метон поднял руки:

— Это все слишком запутанно. Лучше дай мне план военных действий и назначь число!

Я рассмеялся.

— Но что ты делаешь в Риме? И где Цезарь — здесь?

— Вообще-то он в Равенне, но ты не слышал этого от меня. У него тайная встреча с Крассом. Затем он отправится в Луку, чтобы повидаться с Помпеем. Цезарь хочет подобрать несколько командиров и набрать еще четыре легиона: ему нужна помощь этих двоих, чтобы сенат одобрил расходы и чтобы утихли разговоры о том, что Цезарь забирает себе слишком много власти. Если хочешь знать мое мнение, то они втроем собираются возродить триумвират, и на этот раз действенный. Это неизбежно. Рано или поздно сенат окончательно потеряет всякую способность действовать. Сенат не может управлять собой, не то что целой империей! Теперь он не больше чем помеха, небольшое препятствие на пути у Цезаря. Отгнившая ветвь, которую следует отсечь. Вся эта торговля законами, эти политики, без конца таскающие друг друга в суд, — рано или поздно это безобразие должно прекратиться. Судя по тому, что ты говоришь, суд над Целием — это еще один пример того, как низко пали нравы.

— Но что можно предложить взамен? — спросил Экон. Метон недоумевающе посмотрел на брата.

— Власть Цезаря, разумеется.

— Ты говоришь о диктатуре, подобной той, что была при Сулле, — сказал я, качая головой.

— Или худшей, — сказал Экон. — О правлении царя, подобного Птолемею.

— Я говорю о человеке, который умеет руководить. Я видел собственными глазами, что может делать Цезарь. Все эти мелкие столичные ссоры кажутся просто абсурдными из Галлии, где римляне покоряют мир.

— Едва ли стоит считать мелкими людьми Помпея и Красса, — сказал я.

— Вот почему и нужен триумвират, — сказал Метон. — В качестве временной меры, разумеется. Но только я вам ничего не говорил.

— А что делать с такими людьми, как Клодий и Милон? — спросил Экон. — Или Цицерон, например? Или Целий?

Метон состроил гримасу, показывая, что эти люди не стоят даже презрения. Что сделала с моим сыном служба у Цезаря?

У меня было всего одно мгновение на то, чтобы задуматься над этим вопросом, потому что в следующую секунду в комнату ворвались близнецы, наполнив ее взрывами хохота и блеском золотых волос. Метон мог кое-что знать о плане военных действий, но своим племяннику и племяннице он был не противник. Титания напала слева, Тит — справа. Каждый из них ухватил его за руку и стал взбираться по ней наверх.

— Когда они успели вырасти такими большими? И такими сильными? — засмеялся Метон.

— Полагаю, они намерены тебя побороть, — сказал Экон с досадой.

— Или как минимум обездвижить, — добавил я.

— Им это удалось, — пробормотал Метон. Близнецы триумфально завизжали.

— Лучше тебе сдаться, пока не поздно, — предложил я. — Покоритель Галлии дядя Метон может выдержать гораздо более грубое обращение, чем их старый и слабый дед, и им это известно.

— Сдаюсь! — выдохнул Метон. Близнецы сразу же выпустили его и тут же повернулись, чтобы напасть на меня. К счастью, их атака обернулась безвредными объятиями и поцелуями, которым я уступил без всякой борьбы.

— Что это такое? — спросил я.

— Где? — сказала Титания.

— Вот это драгоценное украшение на твоей тунике?

— «Глаз Горгоны»! — закричал Тит. — Он придает ей волшебную силу, и мне необходимо отобрать его у нее, даже если для этого мне придется открутить ей голову!

— Но откуда он у тебя? — Внезапно во рту у меня пересохло. Это была серьга простой формы, в виде серебряного крюка с бусиной из зеленого стекла — точная копия той, которой был взломан замок на моем ящике и которую затем беспечно бросили на месте преступления после того, как яд был взят.

— Он пришел ко мне с берегов Ливии, где живут горгоны, — сказала Титания. — Он может делать человека невидимым. Так говорит Тит.

— Как эта серьга попала в твои руки? — по тону моего голоса девочка поняла, что мне требуется серьезный ответ.

— Она сама дала ее мне, — сказала Титания. — Она сказала, что потеряла вторую и что эта ей больше не нужна.

— Да кто дал ее тебе?

Титания сказала кто. Сердце мое бешено заколотилось.

— Она правда сделает меня невидимой? — спросила девочка.

— Нет, — мой голос дрожал. — То есть да. Почему нет? Другая серьга сделала же ее невидимой. Для моих глаз, во всяком случае. Она заставила меня думать, что я знаю правду, тогда как я был от нее очень далеко. О Кибела!

Экон нахмурился.

— Папа, о чем ты говоришь?

— Мне нужно домой. Срочно. Кажется, я очень, очень ошибся.

* * *

Дверь мне открыл Белбон. При виде меня он расплылся в улыбке.

— Хозяин! Благодарение богам, ты здесь!

— Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего особенного… Раз ты пришел.

— У нее ужасное настроение?

Белбон закатил глаза вместо ответа и подпрыгнул на месте, когда за его спиной раздался вопрос:

— У кого ужасное настроение? — голос Вифании был подобен ледяному морозу весенней порой.

Я кивком велел Белбону уйти, и он быстро исчез. Мы с Вифанией долго глядели друг на друга в молчании.

— Где ты был? — спросила она наконец.

— Я провел ночь в доме у Экона.

— А ночь перед этим?

— Вообще-то я был в постели с одним пьяным поэтом.

Она фыркнула.

— Ты видел вчерашний суд?

— Да.

— Забавное зрелище, не правда ли?

— Ты была там?

— Конечно. Белбон занял для меня место в первых рядах. Правда, тебя я так и не видела.

— Я стоял сзади. Я тоже не видел тебя.

— Странно, не правда ли, что мы были так близко, но ни разу не заметили друг друга, — взгляд ее немного помягчел. — Целия оправдали. Я рада.

— Я тоже, пожалуй.

— Но то, что они сделали с Клодией, ужасно.

— Да, возмутительно.

— Я хотела остановить их. Я бы остановила их, если бы могла.

— Я чувствовал то же самое.

— Теперь ее уже нет в городе, — сказала Вифания.

— Откуда ты это знаешь?

Вифания увидела выражение моего лица и нахмурилась.

— Не будь таким подозрительным. Уж не думаешь ли ты, что между женщинами существует какой-то тайный заговор? Сегодня утром Клодия прислала сюда раба. Я должна была прийти к ней завтра, и раб передал, что ее не будет дома. Она не сказала, куда направляется, сообщила лишь, что уезжает из Рима немедленно.

Она скрестила руки на груди и прошла в сад. Я пошел следом. Она продолжала стоять ко мне спиной.

— Я прошу у тебя прощения за то, что обманула тебя, муж мой. Тебе известна правда, не так ли?

— Думаю, да.

— Я должна объяснить. Тот человек — Дион, — я едва могу выговорить его имя. В Александрии, еще до того, как ты купил меня…

— Я знаю.

— Откуда?

— Я подслушал, как ты рассказывала об этом Клодии в саду в тот день, когда она была у нас в доме.

Она обернулась через плечо. Ее глаза вспыхнули, когда она поняла, затем снова затуманились.

— Но я ни разу не назвала его по имени! Я следила за тем, чтобы не проговориться Клодии.

— И все же…

Она кивнула и отвернулась.

— Ты должна была сказать мне, Вифания. Ты должна была сказать мне еще очень давно. — Я шагнул ближе и положил руку ей на затылок. Она протянула ладонь и коснулась моих пальцев.

— Так ты понимаешь?

— Я не могу сожалеть о смерти Диона. Стоит мне подумать о том, что он сделал с тобой, с твоей матерью и кто знает каким еще количеством женщин…

— Тогда скажи, что прощаешь меня.

— Сперва прости меня ты, Вифания, за то, что я верил в тебя меньше, чем должен был.

— Я прощаю тебя, муж мой.

— А я прощаю тебя, жена, за то, что ты обманывала меня.

— И за то, что я отравила гостя в твоем доме?

— Ты признаешься?

Она глубоко вздохнула.

— Да.

Я покачал головой.

— Нет. Я не могу простить тебя за отравление Диона.

Она замерла.

— Но я прощаю тебя за то, что ты продолжаешь обманывать меня ложным признанием.

Она повернулась. По тому, как она вглядывалась мне в лицо, выискивая на нем следы того, что мне известно, я понял, что наконец действительно нашел правду.

* * *

Немного времени спустя я сидел в своей библиотеке, глядя через открытое окно в сад. Виноград и цветы исходили цветом. Пчелы и бабочки порхали в ярком солнечном свете.

В дверях показалась Диана.

— Ты звал меня, папа?

— Да.

Она попыталась сохранить серьезное выражение, но не смогла и просияла:

— Мама сказала, что Метон вернулся.

— Да, ненадолго. Он сейчас в доме у Экона. Скоро они все придут к нам обедать.

— Мне так хочется его снова увидеть!

Я кивнул и понял, что не могу взглянуть на нее. Вместо этого я следил за бабочками и пчелами.

— Мама сказала тебе, о чем я хочу с тобой поговорить?

— Да, папа, — голос ее внезапно окреп, как у ее матери, когда она хотела показать, что никакие доводы не заставят ее поколебаться.

— Когда мама впервые рассказала тебе о Дионе? О том, что он сделал ей?

— Много лет назад, папа. Как только я стала достаточно взрослой, чтобы понимать.

— И при этом она ни разу не рассказала об этом мне!

— Это было строго между нами, папа. То, что мать может рассказать только своей дочери. У мужчин тоже бывают секреты, которыми они никогда не делятся с женщинами.

— Наверное. Итак, когда Дион в тот день пришел к нам домой…

— Когда ты представлял его, я понятия не имела о том, кто он такой. Мама никогда не говорила мне имени этого человека, лишь рассказывала, какой он плохой. Но когда я сообщила маме, как зовут нашего посетителя и откуда он прибыл, то увидела по ее лицу — случилось что-то ужасное. И я сразу поняла. «Это он, верно?» — спросила я. Она не была уверена, поэтому сама пошла посмотреть.

— Да, я помню, как вы обе смотрели на него, и как он смотрел на вас. Неудивительно, что он вздрогнул, увидев вас, особенно если учесть, что вы стояли бок о бок! Ты так похожа на маму в молодости. Я заметил все взгляды, какими обменялись вы трое, и все же ничего не понял — как собака, следящая за выступлением оратора. И подумать только, именно я предложил, чтобы вы обе приготовили Диону что-нибудь поесть! Это твоя мать велела тебе принести яд?

— Нет, папа. Я додумалась до этого сама. Я знала, где лежал яд…

— Конечно, знала, ведь я сам предупредил тебя, когда принес его от Экона. Так опасно, подумал я, хранить яд в доме, где живет ребенок. Но о такой опасности я и не помышлял! Но мама должна была увидеть, когда ты подсыпала яд в еду, предназначенную для Диона.

— Нет. Я сделала это, пока она стояла спиной, а затем я настояла, что сама буду подавать за столом.

— Так ты все устроила сама! В мгновение ока ты приняла решение убить человека, затем добыла яд, высыпала его в пищу и…

Диана опустила глаза.

— И все сама!

Она кивнула. Я покачал головой.

— Когда Вифания отдала тебе свои старые серьги с зелеными бусинами?

Диана вздохнула.

— Давным-давно, папа. Они ей надоели, и стекло было поцарапано, поэтому она позволила мне их носить. Я надевала их время от времени.

— А я ни разу не заметил. Да, конечно, Вифания носит высокую прическу, а у тебя уши закрыты волосами, как у девочки…

— Забавно, но я не могу вспомнить, чтобы они были на мне в тот день. Я даже не помню, как воспользовалась одной из них, чтобы открыть замок на ящике и достать яд, но должно быть, так и было. Будто все это происходило в забытьи. Я потеряла серьгу. Я искала ее повсюду, заглядывала везде, но только не в твой ящик. Наконец я прекратила поиски и отдала оставшуюся серьгу Титании.

— Да, Титания сказала мне, — я покачал головой. — Ты оставила замок сломанным. Ты даже не попыталась подменить пропавший яд чем-нибудь отдаленно похожим на него. — Я нахмурился. — Это одно должно было подсказать мне, что Вифания здесь ни при чем. Она обязательно уничтожила бы следы! Ты же вела себя как ребенок, Диана, полагая, что можно оставить такие улики и не быть пойманной. Когда ты рассказала об этом маме?

— На следующий день после того, как у нас побывала Клодия.

— Почему ты ждала так долго? Я не удивляюсь, что ты ничего не рассказала мне, но я полагал, что у тебя нет секретов от мамы.

— Я собиралась рассказать ей сразу после того, как Дион покинул наш дом. Я хотела сделать это. Но внезапно испугалась. И не знала, что делать. На следующий день, когда ты уехал, мы узнали, что Дион умер. Я видела, что маме это доставило удовольствие, хотя она и не сказала ни слова. Но все говорили, что Диона закололи кинжалами, а если так, то как я могла отравить его? Может быть, тот порошок был безвреден, подумала я, может, это был не яд, а какая-нибудь приправа. Может быть, все это мне только приснилось. Все это казалось таким странным. Я не знала, что делать. Я просто решила выкинуть все из головы и поскорее забыть.

Я кивнул.

— Значит, Вифания не знала правды до самого визита Клодии. Все ее заверения в том, что Целий невиновен, были лишь ее мнением! Она также была уверена, что Целий ни за что не отравил бы Клодию. Что ж, она ошиблась в обоих случаях — Целий из кожи вон лез, чтобы убить и Диона, и Клодию. Так-то Вифания судит о характерах. И мне поделом за то, что я восхищался Дионом! Что заставило тебя наконец рассказать все ей?

— То, что я услышала, как она рассказывает Клодии о том, что случилось с ней и с ее матерью, когда она была еще ребенком. Я поразилась, что она может говорить об этом с кем-то еще, кроме меня. Это заставило меня расплакаться. Вот почему я наконец решилась рассказать ей о том, что я отравила Диона, не потому что я гордилась своим поступком, а потому что не хотела иметь от нее никаких секретов. Поэтому в тот вечер, когда Клодия ушла, я рассказала ей все. Она сказала, что больше никому об этом я не должна говорить. «Даже папе?» — спросила я. «Особенно ему!» — ответила она.

Но через пару дней, после того как вы вернулись из дома Клодии, мама пришла в мою комнату, чтобы рассказать о вечеринке, как вдруг ты ворвался к нам и начал кричать на нее. Ты искал яд и обнаружил, что замок сломан, а коробка из-под яда пуста. Ты швырнул серьгу на пол — тут я внезапно поняла, где я ее потеряла. Но то, что ты говорил, звучало бессмысленно. Кажется, ты решил, что мама украла яд, чтобы зачем-то передать его Клодии…

Я застонал и покачал головой.

— Я обвинил ее в том, что она обманула меня, и она признала это — но мы говорили о разном! Я думал, что она отдала яд Клодии за моей спиной, но обман состоял в другом — она знала, что ты отравила Диона, и скрыла это от меня.

Диана кивнула.

— После того как ты в ярости ушел из дома, мама сказала мне: «Если он узнает правду, держи рот на замке. Я все возьму на себя». Но ты узнал, что это была я, правда, папа? — она говорила без сожаления, с оттенком гордости — о том, как Вифания прикрыла ее собой, и о том, как я узнал правду.

Я посмотрел ей в лицо, и при мягком дневном свете, льющемся из сада, увидел девочку с блестящими черными волосами и зачатками женской красоты.

— Не знаю, как мне поступить с тобой, Диана. Ты для меня загадка, как и твоя мама. Зачем ты это сделала? Что дало тебе силы пройти через такое?

— Как ты не понимаешь, папа? Помнишь, как мы сидели с тобой в этой комнате и ты дал мне прочитать свое письмо к Метону? Ты написал в этом письме о своей работе, о том, как ты расследуешь смерть Диона. Я спросила у тебя, почему ты непременно хочешь знать, кто его убил. Ты говорил тогда о душевном спокойствии. Ты сказал мне: «Если с кем-нибудь, кто был близок тебе, поступят несправедливо, разве ты не захочешь отомстить за него, чтобы возместить причиненный вред, если это будет в твоих силах?» Конечно же, папа! Именно это я и сделала. Я сделала это ради мамы. Ради моей бабушки, которую я никогда не знала. Неужели ты заставил бы меня отказаться от такого поступка, если бы это было возможно? Если можно было бы повернуть время вспять, неужели ты хотел бы, чтобы я осталась безучастной?

Я изучал ее лицо, смущенный, и пытался вспомнить свои обычные представления о том, что такое убийство и правосудие, справедливость и зло.

— Разве сам ты сделал бы не то же самое, папа?

На мгновение завеса тайны приподнялась. Глаза, которые глядели на меня, были так же знакомы и лишены секретов, как отражение моих собственных глаз в зеркале. Плоть от плоти, кровь от крови. Я положил руки ей на плечи и поцеловал в лоб. Из сада донеслись звуки, возвестившие, что семья собралась на обед: Экон, Менения, Метон и всепобеждающие близнецы. Я отодвинулся, еще раз посмотрел Диане в глаза и с сожалением обнаружил, что завеса вернулась на свое место. Она снова стала для меня загадкой — самостоятельное, замкнутое в себе существо, бытующее в космосе: вне моего влияния, вне моего понимания. Момент близости промелькнул, как это всегда бывает с такими моментами, словно музыка, которая, заполняя пустоту, разливается и исчезает в мгновение ока.

ОТ АВТОРА

Спустя тринадцать лет многие персонажи, принимавшие участие в суде по обвинению Марка Целия, будут, по выражению Т. П. Уайзмана, «эффектно мертвы» — Клодий погибнет во время схватки с отрядом головорезов Милона (на следующий день разъяренная толпа сожжет здание сената); Красс вместе с двадцатью тысячами своих солдат погибнет в кровавой резне, которой завершится его неудачный поход за воинской славой в парфянские земли; Помпей падет жертвой бурных событий гражданской войны; Цицерон найдет случайную смерть в дни мира. Попытки республиканского судопроизводства справиться с «политическим насилием» потерпят крах, как потерпят крах и старания Красса, Цезаря и Помпея сформировать триумвират, способный справиться с обстановкой; дело закончится властью Августов.

Царь Птолемей тоже умрет, предоставив своим детям (в том числе и прославленной Клеопатре) еще какое-то время сражаться друг с другом за обладание Египтом и отражать попытки римлян установить над страной свою власть.

Что касается Марка Целия, то он слишком часто переходил от одного покровителя к другому, пока наконец не выступил против слишком сильного врага. Не сумев убедить гарнизон солдат взбунтоваться против Цезаря в ходе гражданской войны, он пал жестокой смертью, и его честолюбивые замыслы были похоронены вместе с ним.

До наших дней сохранилась его красочная переписка с Цицероном, благодаря которой он стал любимой фигурой таких историков, как Гастон Боссиер («В исторический период, который мы изучаем, не было, пожалуй, более любопытной фигуры, чем Целий») и У. Уорд Фаулер (называвший Целия «наиболее интересным человеком своего времени»). Живший много раньше них, еще в I в., комментатор Квинтилиан сохранил для нас мнение первого поколения потомков: Марк Целий «заслуживал более холодной головы и более длинной жизни».

Катулл умер быстрее всех, в 54 г. до н. э., от неизвестных причин. Ему было около тридцати лет.

А что же Клодия? После суда она сошла со сцены (из чего я подозреваю, что Гордиан так больше никогда и не увидел ее).

Мы обнаруживаем ее следы девять лет спустя в одном из писем Цицерона к его другу Аттику, который, видимо, был ее старым приятелем.

Намереваясь приобрести недвижимость, где он мог бы провести остаток дней, удалившись на покой («Место, где можно спокойно ждать старости», по выражению Аттика, на что Цицерон откровенно ответил: «Место, где меня похоронят»), Цицерон попросил своего друга узнать относительно нескольких садов вокруг Рима, которые могли быть выставлены на продажу. Вот его слова: «Сады Клодии мне нравятся, но думаю, они не продаются». И еще, несколько дней спустя: «Ты что-то говорил насчет Клодии. Где она сейчас и когда приезжает? Ее сады я предпочту любым, кроме тех, которыми владеет Оттон. Но, полагаю, она не станет продавать их: она любит это место и не нуждается в деньгах; а как трудно устроить то, другое дело, ты и сам хорошо знаешь. Но молю тебя, давай постараемся придумать, как бы нам заполучить то, что я хочу».

Последнее упоминание о Клодии, насколько я могу судить, содержится в письме от 15 апреля 44 г. до н. э., в котором Цицерон просит Аттика: «Clodia quid egerit, scribas ad me velim» («хорошо бы ты написал мне, что поделывает Клодия»). Может быть, Цицерон хотел уточнить какие-нибудь дошедшие до него слухи? Или он интересовался Клодией просто от скуки? Мы этого не знаем.

ХРОНОЛОГИЯ

Ниже перечислены некоторые важные события, предшествующие действию романа «Когда Венера смеется», которое начинается в середине января 56 г. до н. э.

90 г. до н. э.

Гордиан живет в Александрии.

80 г. до н. э.

Царь Египта Сотер умирает; ему ненадолго наследует Александр II, которого сменяет Птолемей Авлет. Сулла правит Римом как диктатор; Цицерон произносит свою первую речь в защиту Секста Росция; разворачиваются события, описанные в романе «Римская кровь» («Roman Blood»).

76 г. до н. э.

Умирает Аппий Клавдий (отец Клодия и Клодии).

75 г. до н. э.

Римский сенат предпринимает первую попытку признать законным подложное завещание Александра II, отказавшего Египет в пользу Рима.

72 г. до н. э.

Второй год продолжается восстание рабов под руководством Спартака; разворачиваются события, описанные в романе «Оружие Немезиды» («Arms of Nemesis»).

68 г. до н. э.

Клодий затевает мятеж в армии Лукулла.

65 г. до н. э.

Красс в должности цензора предпринимает неудачную попытку объявить Египет провинцией Рима, обязанной платить дань.

63 г. до н. э.

Цицерон становится консулом; разворачиваются события, описанные в романе «Загадка Катилины» («Catilina’s Riddle»). Цезарь и Помпей при помощи законопроекта Руллы пытаются востребовать дань с Египта, осуществлению чего препятствует Цицерон.

62 г. до н. э.

Муж Клодии, Квинт Метелл Целер, становится наместником Цизальпинской Галии. Клодий срывает праздник Великой Матери богов.

61 г. до н. э.

Клодий обвиняется по суду за скандал во время праздника Великой Матери. Суд оправдывает его.

59 г. до н. э.

Целий обвиняет через суд Антония (Цицерон выступает защитником). Цезарь, будучи консулом, добивается для царя Птолемея звания «Друг и союзник римского народа» в обмен на тридцать пять миллионов динариев. Царь Птолемей устанавливает высокие налоги в Египте, чем вызывает гнев населения. Клодий записывается в плебеи, чтобы выставить свою кандидатуру на выборах трибуна. Клодия становится вдовой в результате смерти Квинта Метелла Целера.

58 г. до н. э.

Клодий становится трибуном. Цицерон вынужден бежать в изгнание (март). Римляне отбирают у Египта остров Кипр. Царь Птолемей бежит в Рим.

57 г. до н. э.

Цицерон возвращается из изгнания (сентябрь). Целий поддерживает кандидатуру Бестии на выборах претора. Делегация из ста александрийцев, возглавляемая Дионом, прибывает в Италию.

Примечания

1

Смерть, обычно насильственная смерть; убийство.

2

Вина или проступок; преступление.

3

Богиня ночи, сестра Эроса; слепота; мрак.

4

Соединение, сплетение.

Content

Стивен Сейлор
Когда Венера смеется

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ NEX

ГЛАВА ПEРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ NOXIA

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ NOX

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ NEXUS

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ОТ АВТОРА

ХРОНОЛОГИЯ

Примечания