Стивен Сейлор

Гладиатор умирает только один раз

Сборник рассказов

Natura inest in mentibus nostris insatiabilis quaedam cupiditas veri videndi.

Природа внушает нам неутолимое желание увидеть истину.

Марк Тулий Цицерон. «Тускуланские диспуты»

Предисловие первое

Гордиан Искатель, сыщик Древнего Рима, впервые был представлен в романе под названием «Римская кровь», опубликованном в 1991 году.

В течение восьми последующих романов и восемнадцати рассказов из серии «Roma sub rosa» Гордиан прошел жизненный путь с тридцати до шестидесяти одного года. Его наложница, Бетезда, стала его женой, и его семья увеличилась за счет дочери, двух приемных сыновей (один родился рабом) и четырех внуков («типично римская нормальная семья», как прокомментировала классический историк Мэри Берд в своей известной книге. Литературное.

Он близок с самыми известными мужчинами и женщинами своего времени, включая Цезаря, Цицерона, Марка Антония, Помпея, Красса и Клеопатру. Он принимал участие (обычно за кулисами) во многих самых важных событиях своей эпохи, становясь свидетелем последних десятилетий Римской республики, когда она распадалась на гражданские войны, которые в конечном итоге привели к возникновению империи Цезарей.

На протяжении всего этого приключения и исследования Гордиана отслеживались читателями на пятнадцати языках, и изрядное количество этих читателей (благодаря изобретению электронной почты) сочли целесообразным связаться с его создателем с комментариями, вопросами, словами поддержки и т. д. и уведомление о случайных типографских ошибках.

Первые девять рассказов о Гордиане (все из которых происходят в восьмилетний период между первыми двумя романами, «Римская кровь» и «Руки Немезиды») были собраны в сборник под названием «Дом весталок». С тех пор, как эта книга была опубликована, было написано еще девять рассказов; читатели найдут их собранными на этих страницах. Как и рассказанные в «Доме весталок», все эти истории происходят в начале карьеры Гордиана. Часто рядом с ним, быстро подрастающий, оказывается Экон, немой мальчик, которого он встретил и усыновил в «Римской крови». Также здесь находится Бетезда, иудейско-египетская наложница Гордиана, которая со временем становится его женой. С Гордианом часто беседует его лучший друг и покровитель Луций Клавдий. Здесь также несколько раз появляется Цицерон — великий лев римских судов, и в начале и конце книги, Серторий, повстанческий полководец, создавший в Испании конфронтирующее римское государство. Две выдающиеся фигуры поздней Республики, которые очень мало фигурировали в романах, Лукулл и Катон, появляются в финальной истории сборника.

Одна из особенностей рассказов Гордиана — это возможность исследовать различные аспекты римской жизни и истории, которые просто не упоминаются во многих подобных романах. На этих страницах читатели узнают о гладиаторских боях, гонках на колесницах и роли римского цензора, а также некоторые любопытные факты о римской еде — приготовлении гарума (рыбно-соленый соус, незаменимый для римской кухни), происхождении знаменитой эпиграммы Цицерона о куске пирожного и первом появлении вишни в Риме. (Относительно этого последнего, несколько щекотливого предмета см. Подробности в исторических заметках в конце книги.)

Предисловие второе

Действие большинства историй происходит в изобилующем пороками, бесконечно захватывающем и очень красивом городе Риме, но исследования Гордиана также переносят его в Испанию, Сицилию, Неаполитанский залив и даже через всю Италию.

Рассказы представлены в хронологическом порядке. В конце книги читатели найдут подробную хронологию, которая включает в себя все рассказы и романы, а также некоторые примечания к историческим источникам.

Почему эта серия романов и рассказов Гордиана названа «Roma sub rosa» (Рим под розой)? В Древнем Египте роза была эмблемой бога Гора, которого позже греки и римляне стали считать богом тишины. В Древнем Риме обычно роза, висящая над столом совета, означала, что все присутствующие поклялись хранить тайну. «Sub rosa» (буквально «под розой») стало означать «то, что совершается втайне». Таким образом, «Roma sub rosa» — история тайн Рима или тайная история Рима глазами Гордиана.

Рассказ первый

Жена консула

— Честно говоря, — проворчал Луций Клавдий, уткнувшись носом в свиток, — если читать эти заметки в Ежедневных известиях Сената, то можно подумать, что Серторий просто непослушный школьник, а его восстание в Испании — безобидная шутка. О чем только думают консулы? Осознают ли серьезность ситуации? Когда они примут меры?

Я откашлялся.

Луций Клавдий опустил свиток и приподнял густые красно-рыжие брови.

— Гордиан! Слава богам, ты пришел вовремя! Присаживайся.

Я поискал стул и вспомнил, где нахожусь. В саду Луция Клавдия посетители не искали на что присесть. Они просто садились, и под них подставляли стул. Я ступил на солнечное пятно, где грелся Луций, и подогнул колени. В тот же момент стул оказался под моим весом.

— Что-нибудь выпьешь, Гордиан? Я сам наслаждаюсь чашкой горячего бульона. Для вина слишком рано, даже чтобы просто утолить жажду.

— Уже полдень, так что вряд ли рано, Луций. Во всяком случае, не для тех, кто встает с рассветом.

— С рассветом? — Луций скривился от такой неприятной мысли. — Тогда тебе чашу вина? И слегка закусишь?

Я поднял руку, чтобы отмахнуться от предложения, и обнаружил, что в ней оказалась серебряная чаша, в которую хорошенькая рабыня уже наливала фалернского вина. Слева от меня появился небольшой столик-тренога, на котором стояла серебряная тарелка с тиснеными изображениями танцующих нимф, наполненная оливками, финиками и миндалем.

— Ознакомься немного с Известиями! Я только закончил читать про спортивные новости, — Луций кивнул на груду свитков на столе рядом с ним. — В них говорится, что белые наконец-то собрались вместе в этом сезоне. Новые колесницы, новые лошади. Это должно дать им шанс обыграть красных и выиграть призы в завтрашних скачках.

Я громко рассмеялся.

— Какую беззаботную жизнь ты ведешь, Луций Клавдий! В полдень валяешься в саду, читая свой личный экземпляр Ежедневных известий.

Луций приподнял бровь.

— Это просто разумно, если хочешь знать. Кому охота толкаться в толпе на Форуме, щурясь и глядя мимо всяких зевак, чтобы прочитать новости на досках объявлений? Или, что еще хуже, слушать, как какой-нибудь клоун читает вслух, вставляя свои собственные остроумные комментарии.

— Но в этом весь смысл Известий, — возразил я. — В этом и заключается общественная деятельность. Люди отдыхают от шума и суеты Форума, собираются вокруг досок для объявлений и обсуждают то, что их больше всего интересует — новости войны, браки и рождения, гонки на колесницах, любопытные предзнаменования. Это одно из удовольствий городской жизни — смотреть новости и спорить с согражданами о политике или лошадях.

Луций вздрогнул.

— Нет, спасибо! Мой способ лучше. Я отправляю пару рабов на Форум за час до выставления обозрения. Как только появляются Известия, один из них читает их вслух от начала до конца, а другой записывает под диктовку стилусом на восковых дощечках. Потом они спешат домой, переписывают слова на пергамент, и, когда я встаю, мой личный экземпляр Известий уже ждет меня в саду, когда чернила все еще сохнут. Солнце. Удобное кресло, солнечное место, сытная чашка бульона и мой собственный экземпляр Ежедневных известий — говорю тебе, Гордиан, нет более цивилизованного способа начать день.

Я положил в рот миндаль.

— Мне все это кажется довольно антиобщественным, не говоря уже о экстравагантности. Стоимость одного пергамента!

— Прищуривание от восковых табличек вызывает у меня напряжение глаз, — Луций отпил бульон. — В любом случае, я не просил тебя здесь критиковать мои личные удовольствия, Гордиан. В новостях есть кое-что, чтобы я хотел, и ты увидел.

— Что, новости о том, что мятежный римский генерал терроризирует Испанию?

— Квинт Серторий! — Луций переместил свою статную фигуру. — Вскоре он получит под свой контроль весь Пиренейский полуостров. Местные жители ненавидят Рим, но обожают Сертория. О чем могут думать наши два консула, не оказывая военной помощи правительству провинции? Децим Брут — старый книжный червь, я скажу тебе, не боец; трудно представить, чтобы он возглавил экспедицию. Но его товарищ-консул Лепид — ветеран войны; сражался за Суллу в гражданской войне. Как эти двое могут сидеть, сложа руки за спиной, пока Серторий создает себе собственное государство в Испании?

— Это все написано в Ежедневных новостях? — спросил я.

— Конечно, нет! — Луций фыркнул. — Ничего, кроме официальной линии правительства: ситуация под контролем, нет причин для беспокойства. Ты найдешь больше подробностей о непристойных заработках возничих, чем об Испании. Чего еще ты можешь ожидать? Ежедневные новости озвучиваются правительством. Деци, вероятно, сам диктует каждое слово военных новостей.

— Деци?

— Децим Брут, конечно, консул, — имея древние патрицианские связи, Луций имел привычку коверкать имена даже самых уважаемых граждан. — Но ты отвлекаешь меня, Гордиан. Я не собирался говорить с тобой о Сертории. О Дециме Бруте, да; а о Сертории, нет. Вот, взгляни на это.

— Обычные общественные сплетни? — я просмотрел свитки. — Сын A обручился с дочерью Б… C посетил Д на его загородной вилле… E делится своим знаменитым семейным рецептом яичного заварного крема, датируемого временами, когда Ромул кормил волчицу, — я хмыкнул. — Все очень интересно, но я не вижу…

Луций наклонился вперед и постучал по свитку.

— Прочти эту часть. Вслух.

«Книжный червь завтра высунется наружу,

Легкой добычей для воробья,

Но куропатка останется голодной.

Светлоглазая Сафо говорит:

Подозрительно, что

Кинжал поражает быстрее молнии.

А еще быстрее: стрела.

Но Венера победит всех!»

Луций сел и скрестил свои мясистые руки.

— Что ты думаешь об этом?

— Я считаю, что это своеобразная тайнопись; какие-то всякая ерунда — сплетни, переданные с помощью кода. Никаких собственных имен, только ключи, которые не имеют смысла для непосвященных. Учитывая упоминание Венеры, я полагаю, что этот конкретный предмет связан с какой-то незаконной любовной интрижкой. Я сомневаюсь, чтобы узнал вовлеченных лиц, даже если бы они были четко описаны. Ты можешь сказать об этом что-то большее? Что все это означает, Луций?

— Кое в чем ты прав. Боюсь, что, по крайней мере кое о чем догадываюсь. Вот почему я и позвал тебя сегодня, Гордиан. У меня есть близкий друг, которому нужна твоя помощь.

Я приподнял бровь. Богатые и влиятельные связи Луция раньше предоставляли мне прибыльную работу, но они также часто подвергали меня большой опасности.

— Кто этот твой друг, Луций?

Он поднял палец. Окружавшие нас рабы молча удалились в дом.

— Осмотрительность, Гордиан. Надо проявлять осмотрительность! Послушай, еще раз с этого места. «Книжный червь…»

— А кого ты имеешь в виду под книжным червем? — заморгал я.

— Децима Брута, консула, — кивнул Луций.

— Читай дальше.

— Завтра книжный червь высунется наружу… Деци завтра отправится в Большой Цирк, чтобы посмотреть скачки из консульской ложи.

Легкой добычей для воробья… Сделай свой вывод из этого, особенно с упоминанием кинжалов и стрел позже!

Я приподнял бровь.

— Ты решил, что существует заговор против консула, на основании заметки с намеками в Ежедневных известиях? Это кажется неправдоподобным, Луций.

— Это не я так думаю. Так думает сам Деци. Бедняга в ужасном состоянии; пришел ко мне домой и поднял меня с постели час назад, отчаянно нуждаясь в совете. Ему нужен кто-то, чтобы разобраться в этом тихо и по-быстрому. Я сказал ему, что знаю только одного человека: Гордиана Искателя.

— Меня? — я нахмурился, глядя на оливковую косточку между указательным и большим пальцами. — Поскольку Известия озвучиваются правительством Рима, несомненно, сам Децим Брут лучше определит, откуда появилась эта новость и что она на самом деле означает. Для начала надо узнать, кто ее написал?

— В этом как раз и проблема.

— Я не понимаю.

— Ты видишь, что тут советует «Сафо»?

— Да.

— Гордиан, послушай, что я тебе скажу. Сами консулы диктуют новости о том, что делается в политике Рима внутри республики и за ее пределами, высказывая свою собственную официальную точку зрения. Более сухие детали — данные о торговле, подсчет поголовья скота и т. д. — собираются чиновниками в конторе цензоров. Спортивные новости приходят от магистратов, отвечающие за Большой Цирк. Авгуры редактируют рассказы о странных вспышках молний, кометах, овощах необычной формы и других знамениях. Но кто, как ты думаешь, следит за общественными новостями — свадьбами и объявлениями о рождении, социальными мероприятиями и «всякой ерунде», как ты это называешь?

— А при чем здесь женщина по имени Сафо?

— Отсылка к поэтессе древнего Лесбоса. Жена консула сама в некотором роде поэтесса.

— Жена Децима Брута?

— Она написала эту ерунду, — Луций наклонился вперед и понизил голос. — Деци думает, что его хотят убить, Гордиан.

— Моя жена… — консул шумно прочистил горло. Он нервно провел рукой по своим серебристым волосам и прошел взад и вперед по большому кабинету, от одного книжного шкафа к другому, его пальцы лениво касались маленьких ярлыков с заголовками, свисавших со свитков. За пределами библиотеки в Александрии я никогда не видел столько книг в одном месте, даже в доме Цицерона.

Дом консула находился недалеко от Форума, всего в нескольких минутах ходьбы от дома Луция Клавдия. Меня сразу же приняли; благодаря Луцию мой визит был ожидаемым. Децим Брут отпустил группу своих секретарей и провел меня в свой личный кабинет. Он обошелся без формальностей.

— Моя жена… — он снова откашлялся. Децим Брут, высший судья республики, привыкший произносить предвыборные речи на Форуме и речи в судах, казалось, не мог начать.

— Она определенно красивая, — сказал я, глядя на портрет, украшавший одно из немногих мест на стене, не закрытых книжными шкафами. Это была небольшая картина, выполненная цветным воском на дереве, но она доминировала в комнате. С картины смотрела молодая женщина удивительной красоты. Нити жемчуга украшали каштановые волосы, схваченные заколками с жемчужными насадками на ее голове. Еще несколько жемчужин свисали с ее ушей и вокруг горла. Целомудренная простота ее украшений контрастировала с блеском ее зеленых глаз, вызывающим, отстраненным, почти хищным.

Децим Брут подошел к картине. Он приподнял подбородок и прищурился, приблизившись так близко, что его нос практически задел воск.

— Красивая, да, — пробормотал он. — Но художник не запечатлел даже частичку ее красоты. Я женился на ней именно за это, за это и за сына. Семпрония подарила мне и свою красоту, и мальчика. А ты знаещь, почему она вышла за меня замуж?

Консул смущенно подошел ближе и пристально посмотрел на меня. С каким-нибудь другим мужчиной я бы воспринял такое пристальное внимание как запугивание, но близорукий консул просто пытался рассмотреть мое выражение лица.

Он вздохнул.

— Семпрония вышла за меня замуж из-за моих книг. Я знаю, это звучит абсурдно — женщина, которая любит читать! — но вот оно: она не давала согласия на брак, пока не увидела эту комнату, и это повлияло на ее решение. Хотела прочитать здесь каждый том, так как их у меня больше, чем было у нее! Она даже сама немного пишет — стихи и все такое. Ее стихи слишком… страстны… по-моему.

Он снова прочистил горло.

— Семпрония, видите ли, не такая, как другие женщины. Иногда мне кажется, что боги подарили ей душу мужчины. Она читает, как мужчина. Она разговаривает, как мужчина. У нее свой пестрый круг друзей-поэтов, драматургов, есть среди них есть и сомнительные женщины. Когда Семпрония разговаривает с ними, остроты так и сходят с ее языка. Кажется, она даже думает так. В любом случае, у нее всегда есть свое мнение. Мнение обо всем — искусстве, гонках, архитектуре, даже политике! И у нее нет стыда. В компании своего маленького круга она играет на лютне — должен признать, даже лучше, чем наша обученная рабыня. И она танцует для них, — он поморщился. — Я сказал ей, что такое поведение неприлично, совершенно неподходящее для жены консула. Она ответила, что, когда она танцует, то боги и богини управляют ею и ее телом, и ее друзья понимают то, чего не постигаю я.

Он вздохнул.

— Должен отдать ей должное: она неплохая мать. Семпрония хорошо поработала, воспитывая маленького Децима. И, несмотря на свою молодость, она безупречно выполняла свои обязанности в качестве жены консула. И она не позорила меня публично. Ее… эксцентричность… ограничивается только этим домом. Но…

Он, казалось, выдохся. Его подбородок упал на грудь.

— Одна из ее обязанностей, — подсказал я ему, — следить за общественными новостями в Ежедневных известиях, не так ли?

Он кивнул. Он на мгновение покосился на портрет Семпронии, затем повернулся к нему спиной.

— Луций объяснил тебе причину моего беспокойства?

— Только самым осторожным образом.

— Тогда я буду откровенен. Пойми, Искатель, тема… очень деликатная. Луций сказал мне, что ты можешь держать язык за зубами. Если я ошибаюсь, если мои подозрения не обоснованы, я не могу распространяться такой новостью о моей глупости по всему форуму. А если я прав — если то, что я подозреваю, правда, — я также не могу позволить себе раздуть такой скандал.

— Я понимаю, консул.

Он подошел поближе, посмотрел мне в лицо и остался удовлетворенным.

— Ну, тогда… с чего начать? Думаю, с этого проклятого возничего.

— Возничего?

— Диокл. Ты слышал о нем? — Я кивнул. — Он ездит за красных.

— Не знаю. Я не слежу за спортом. Но мне сказали, что Диокл довольно знаменит. И богат, даже богаче, чем актер Росциус.

— Какой позор, что гонщики и актеры в наши дни могут стать богаче сенаторов. Наши предки были бы в ужасе!

Я засомневался, что мои собственные предки так же расстроились бы, как Децим Брут, но я кивнул и попытался вернуть его к теме.

— Этот Диокл…

— Один из друзей моей жены. Только… ближе, чем друг.

— Это подозрения, консул? Или у вас есть достоверные сведения?

— У меня есть глаза! — он, казалось, осознал иронию того, что назвал свое слабое зрение надежным свидетелем, и вздохнул. — Я никогда не ловил их с поличным, если ты это имеешь в виду. У меня нет доказательств. Но каждый раз, когда она проводила встречу со своими друзьями в этом доме, валяясь на диванах и читая друг другу сочинения, они оба, казалось, всегда уединялись в углу сами по себе. Шепот… смех… — он стиснул челюсть. — Меня же выставят дураком, позволяющим своей жене развлекаться с ее любовником под моей собственной крышей! Я так разозлился, когда он был здесь в последний раз, я… я устроил сцену. Я прогнал их всех и сказал Семпронии, что Диокл больше никогда не войдет в этот дом. Когда она запротестовала, я приказал ей никогда больше не разговаривать с ним. Ведь я ее муж и имею право указывать, с кем она может и с кем не может общаться! Семпрония это понимает. Почему она не захотела просто подчиниться моей воле? Вместо этого она взялась спорить. Она изводила меня, как гарпия — я никогда не слышал таких слов от женщины! Она как раз упирала на то, что у меня нет доказательств, что ее отношения с этим мужчиной выходят за рамки приличия. В конце концов, я запретил пускать сюда весь круг ее друзей и приказал Семпронии не выходить из дома даже по своим обязанностям. Когда ее хотят увидеть, она просто должна отвечать: «Жена консула сожалеет, но она плохо себя чувствует!». Так продолжается уже почти месяц. Напряжение в этом доме…

— Но у нее осталась одна официальная обязанность.

— Да, она диктует светские темы для Ежедневных известий. Для этого ей не нужно выходить из дома. Заходят жены сенаторов — респектабельные посетители по-прежнему здесь приветствуются, — и они сообщают ей все, что для этого нужно. Если ты спросишь мое мнение, то меня этот раздел новостей ужасно утомляет, даже больше, чем спортивные новости. Я бросаю на него лишь беглый взгляд, чтобы увидеть, упоминаются ли влиятельные семьи и правильно ли написаны их имена. Семпрония это знает. Вот почему она и подумала, что может незамеченным послать свое маленькое послание Диоклу через Ежедневные известия. — Он взглянул на портрет и поиграл челюстью взад и вперед. — Мое внимание привлекло слово «книжный червь». Когда мы только поженились, она дала мне такое невинное прозвище: «Мой старый книжный червь». Полагаю, она теперь называет меня так и за моей спиной, смеясь и шутя с такими друзьями, как этот возничий!

— А Сафо?

— Ее друзья иногда так ее называют.

— Как вы думаете, почему обращение адресовано Диоклу?

— Несмотря на то, что меня не интересуют скачки, я все же кое-что знаю об этом конкретном возничем — больше, чем мне нужно! Его ведущую лошадь зовут Воробей. Ведь как начинается сообщение? «Книжный червь завтра высунется наружу. Легкой добычей для воробья…» Завтра я буду в Большом цирке…

— А ваша жена?

— Семпрония останется здесь, в доме. Я не собираюсь позволять ей публично пялиться на Диокла в его колеснице!

— Разве вас не будут окружать телохранители?

— Среди такой толпы, кто знает, какие возможности могут возникнуть, если со мной случится «несчастный случай»? На Форуме или в Сенатском доме я чувствую себя в безопасности, но Большой цирк — это территория Диокла. Там ему известен каждый тупик, каждое укрытие. И… это вопрос моего зрения. Я более уязвим, чем другие мужчины, и я знаю это. Семпрония тоже. И Диокл тоже.

— Позвольте мне убедиться, что я все понял, как надо, консул: вы считаете, что это сообщение от вашей жены Диоклу, а предмет заговора — ваша жизнь… но у вас нет других доказательств, и вы хотите, чтобы я установил истину. Так?

— Я оплачу все твои услуги.

— Зачем же вам обращаться ко мне, консул? Разумеется, у такого человека, как вы, есть свои агенты, сыскари и дознаватели, которым вы доверяете, способные быстрее узнать правду о ваших союзниках и недругах.

Децим Брут неуверенно кивнул.

— Тогда почему бы не поручить эту миссию вашим людям?

— Да, у меня был один такой человек. По имени Скорпус. Вскоре после того, как я изгнал Диокла из дома, я дал ему задание разузнать правду о возничем и моей жене.

— Что же он обнаружил?

— Не знаю. Несколько дней назад Скорпус пропал без вести.

— Он так и не объявился?

— До вчерашнего дня. Его тело выловили в Тибре, внизу по реке от Рима. На нем не было никаких насильственных следов. Говорят, он, должно быть, упал и утонул. Очень странно.

— Как же так? Но такое иногда случается.

— Скорпус был отличным пловцом.

Я вышел из дома консула со списком всех тех, кого Децим Брут мог назвать из ближайшего окружения своей жены, и с мешочком, полным серебра. В мешочке находилась половина моего гонорара, остальная часть должна была быть выплачена по усмотрению консула. Если его подозрения верны и я его подведу, я больше ничего не получу. Мертвые не оплачивают долгов.

Остаток дня и до поздней ночи я потратил на то, чтобы узнать все, что мог, о жене консула и этом возничем. Мой друг Луций Клавдий предпочитал вращаться среди богатых и влиятельных персон, но у меня были собственные приоритеты. Я решил, что лучших информаторов о круге близких друзей Семпронии можно найти в сенианских банях. Такие сплоченные группы посещали бани и в общении друг с другом делились различными мыслями. Женщины в своем отделении, мужчины в своем. Массаж и горячие ванны обычно расслабляют языки, а отсутствие противоположного пола порождает еще большую откровенность. Так что массажисты, массажистки, носильщики воды и мальчики с полотенцами много чего могли подслушать!

Были ли Диокл и Семпрония любовниками? Может, были, а может, и нет. По словам моих информаторов, в банях, передававших из вторых рук сплетни о друзьях Семпронии, Диокл был известен своим острым языком, а Семпрония умела замечать недостатки; их отношения могли быть не чем иным, как обычным желанием пошептаться и посплетничать по углам, подзуживая друг друга. Семпрония выбирала себе друзей, мужчин и женщин, потому что они развлекали ее, радовали глаз или стимулировали ее интеллект. Никто не считал ее рабой страсти; запал, с которым она танцевала или декламировала свои стихи, показывал лишь часть ее персоны, один маленький мазок на портрете волевой женщины, женившей на себе консула, чтобы прочитать все книги в его кабинете.

Что касается заговора против консула, я не услышал об этом ни единого слова. Окружение Семпронии возмущалось ее заточением и собственным изгнанием из дома консула, но впечатление, полученное от ее купающихся друзей, было скорее безобидным возмущением. Друзья Семпронии считали Децима Брута скрытным и безвредным дурачком. Они игриво спорили между собой, сколько времени понадобится Семпронии, чтобы подчинить «старого книжного червя» своей воле и возобновить свои прежние посиделки.

Одно открытие меня удивило. Если верить банщикам, Серторий, легат-отступник в Испании, был гораздо более горячей темой для разговоров в кругу друзей Семпронии, чем консул, его жена и возничий. Как и мой друг Луций Клавдий, они считали, что Серторий намеревался оторвать испанские провинции у Рима и стать там правителем. В отличие от Луция, друзья Семпронии тихонечко перешептывались и аплодировали Серторию и его повстанческим планам.

Децим Брут отвергал друзей своей жены как легкомысленных людей, беспечных, наивных в политике. Я попытался представить себе, чем такой бунтарь, как Серторий, мог приглянуться этим дилетантам. Были ли они просто увлечены сладостно-горьким очарованием, исходящим от его отчаянных шагов?

После бань я двинулся к Большому цирку или, точнее, к нескольким тавернам, лупанариям и игорным домам в непосредственной близости от ипподрома. Я давал взятки, когда это было необходимо, но часто мне приходилось упоминать только имя Диокла, чтобы получить информацию. Завсегдатаи Цирка сходились во мнении, что возничему по вкусу всегда были юные атлетки. Его нынешним увлечением была нубийская летучая мышь-акробатка, которая выступала в перерывах между гонками колесниц и, как все считали, выступала затем после гонок в частном порядке в спальне Диокла. Конечно, нубийка могла быть лишь прикрытием для других, более серьезных любовных дел Диокл, а она только помогала подыгрывать ему в этом…

Если круг Семпронии гудел о Сертории, то толпы в Цирке, пренебрегая политикой, гудели о скачках следующего дня. Меня мучило неприятное ощущение, что некоторые из моих осведомителей что-то скрывают. Среди разговоров о лошадях и бряцанья игральных костей, хриплого смеха и криков «Помоги мне, Венера!», я почувствовал некоторую тревогу, даже дурное предчувствие. Возможно, это была всего лишь общая нервная вспышка в ночь перед днем забегов колесниц. Или, возможно, к тому времени я выпил слишком много вина и наслушался слишком много разговоров всяких болтунов, чтобы ясно смотреть на вещи.

И все же мне казалось, что в Большом Цирке творится что-то непредсказуемое.

С пением петухов я покинул окрестности Цирка, поплелся через Рим на Эсквилинский холм. Бетесда ждала меня. Ее глаза загорелись при виде несколько истощенного расходами мешочка с серебром, который она нетерпеливо выхватила из моих рук и положила в пустой домашний сундук.

Через несколько часов, когда у меня все еще болела голова от слишком большого количества вина и слишком короткого сна, я снова оказался в кабинете консула. Я договорился приехать к нему домой за час до первого забега, чтобы доставить свой отчет о том, что успею узнать к этому времени.

Я рассказал ему все, что узнал. Слухи из вторых рук о купающихся в банях и пьяниц в таверне казались мне банальными, но Децим Брут молча выслушал и серьезно кивнул, когда я закончил. Он покосился на портрет своей жены.

— Тогда получается — ничего нет! Скорпус просто утонул, а сыскарь ничего не нашел. Ты все-таки перехитрила меня, Семпрония?

Портрет не ответил.

— Я еще не закончил, консул, — сказал я ему. — Сегодня я сам пойду на скачки. Я буду держать глаза и уши открытыми. Я еще могу…

— Да, да, как хочешь, — Децим Брут неопределенно махнул рукой, отпуская меня и не сводя яростно прищуренных глаз с изображения Семпронии.

Раб проводил меня из кабинета консула. В атриуме дорогу нам пересекла небольшая вереница женщин. Мы остановились, когда мимо проплывал шлейф сопровождавших свою хозяйку из одной части дома в другую. Я вгляделся в их глубину и увидел пышные каштановые волосы, украшенные жемчугом. Зеленые глаза встретились с моими и посмотрели в ответ. Раздался хлопок в ладоши, и процессия остановилась.

Семпрония вышла вперед. Децим Брут был прав: картина не передавала ее красоту. Она была намного лучше, чем я ожидал. Даже сквозь пышную драпировку ее столы была заметна ее гибкая элегантная фигура, которая подтверждалась тонкостью ее длинных рук и изящной шеей. Она сверкнула отчужденной вызывающей улыбкой, которую так хорошо уловил ее портретист.

— Ты новенький. Ты из сослуживцев моего мужа? — спросила она.

— У меня… были дела с консулом, — ответил я.

Она осмотрела меня с головы до ног.

— У тебя круги под глазами. Ты выглядишь так, как будто гулял всю ночь. Иногда мужчины попадают в неприятности, не ложатся спать допоздна… и суют нос, куда не следует.

В ее глазах блеснул вызов. Она мне угрожала? Я должен был держать язык за зубами, но я не стал.

— Как поживает Скорпус? Я слышал, у него проблемы.

Она сделала вид, что озадачена.

— Скорпус? Ах да, эта надоедливая ищейка моего мужа. Скорпус утонул.

— Я знаю.

— Странно. Он плавал, как дельфин.

— Я слышал.

— Такое может случиться с кем угодно, — она вздохнула. Ее улыбка исчезла. Я увидел проблеск сочувствия в ее глазах и взгляд, от которого у меня застыла кровь. «Такой хороший был парень, — казалось, говорил ее взгляд. — Как жаль, если и тебя придется убить!»

Семпрония присоединилась к своей свите, а меня провели до двери.

К тому времени, когда я добрался до Большого Цирка, весь Рим, казалось, заполнил длинную узкую долину между холмами Палатина и Авентина. Я проталкивался сквозь толпу, выстроившуюся у закусочных и лотков, спрятанных под навесом, наступая на ноги и уворачиваясь от локтей, пока не подошел к тому входу, который искал. Внутри стадиона места уже были забиты зрителями. Многие одели красные или белые туники, или размахивали маленькими красными или белыми платками, чтобы показать свои пристрастия. Я окинул взглядом вытянутый внутренний овал стадиона и был ослеплен сумасшедшим лоскутным одеялом красного и белого, словно забрызганный кровью снег.

В ожидании скачек беспокойные и нетерпеливые зрители хлопали в ладоши, топали ногами и орали пожелания и лозунги. Крики: «Диокл в красном! Езжай быстрее, чем говоришь!» соревновались с «Белые! Белые! Быстрее всех!»

Высокий голос прорвался сквозь грохот.

— Гордиан! Сюда! — и я обнаружил Луция Клавдия. Он сидел у прохода, похлопывая по пустой подушке рядом с собой. — Вот, Гордиан! Я получил твое сообщение сегодня утром и послушно занял тебе место. Лучше, чем в прошлый раз, правда? Не слишком высоко, не слишком низко, с великолепным видом на финишную черту.

Но что было более важным, консульская ложа находилась поблизости, немного ниже нас и правее. Когда я занял свое место, я увидел серебристую голову, появившуюся там — Децим Брут и его товарищ — консул Лепид прибыли вместе со своими свитами. По крайней мере, он благополучно добрался до Цирка. Отдельные песнопения были заглушены возгласами приветствий. Оба консула повернулись и помахали толпе.

— Бедный Деци, — сказал Луций. — Он думает, что они его подбадривают. Дело в том, что они приветствуют его прибытие, потому что только теперь гонки могут начаться!

Когда началась грандиозная процессия, раздался рев труб, а затем еще больше аплодисментов. Статуи богов и богинь проносились по ипподрому на повозках, ведомые крылатой богиней Победы. Когда провозили Венеру, любимицу игроков и влюбленных, монеты так и сыпались из толпы и тут же подбирались ее жрецами. Шествие богов закончилось огромной позолоченной статуей Юпитера на троне, которую везли на телеге, такой большой, что ее тянули двадцать человек.

Затем пошли колесницы, которые в тот день должны были участвовать в гонках, медленно кружа по трассе Цирка, украшенные цветами их команд, красным или белым. Многие зрители на трибунах просто боготворили этих героев. Каждого гонщика встречали рукоплесканием и скандированием, что также касалось и ведущих лошадей. Раздающийся одновременно со всех сторон шум стал оглушительным.

Я никогда не был игроком или страстным поклонником скачек, поэтому имел представление всего о нескольких возничих, но даже я знал Диокла, самого известного из красных. Его было легко заметить по необычайной ширине плеч, щетинистой бороде и развевающейся гриве угольно-черных волос. Когда он проходил перед нами, ухмыляясь и махая толпе, я пытался увидеть реакцию Децима Брута, но смог увидеть только затылок консула. Улыбка Диокла стала саркастической, когда он проходил мимо консульской ложи, или мне это только показалось?

Шествие закончилось. Трасса была расчищена. Первые четыре гонщика заняли свои места у стартовых ворот — карцеров на северной оконечности круга. Две белые колесницы, главная — задающая темп, вместе со второй, предназначенной для препятствования соперникам, будут соревноваться с двумя красными колесницами.

— Ты взял гоночную карточку? — Луций поднял деревянную табличку. Многие на трибунах использовали их, чтобы обмахиваться; я видел, как по всему стадиону в красно-белую клетку все обмахивались гоночными карточками.

— Нет? — сказал Луций. — Неважно, можешь воспользоваться моей. Посмотрим, первая гонка дня… — на карточках был указан каждый возничий, его цвет и имя ведущей лошади в его команде из четырех животных. — Фаворит красных: Мусклос, скачет на Аяксе — конечно же, лучший герой на лучшей лошади! Второй красный: Епафродит, скачет на пятилетнем жеребце по кличке Пятнистый — я впервые о нем слышу. У белых: Талл, скачет на Подозрительном, а его коллега Терес мчится на Снежке. Вот уж глупое название для лошади, не правда ли, даже если она чисто-белая. Мне кажется, больше подходит для щенка, а это ведь стартовая лошадь?

Четыре колесницы выскочили из карцеров на трассу. Пройдя через белую линию, они яростно принялись бороться за внутреннюю позицию рядом с барьером, проходящим посередине. Позади них клубились облака пыли. Кнуты взлетали и щелкали, когда они сделали первый крутой поворот вокруг столба на конце барьера и направились обратно. Красные лидировали: Епафродит, игрок второго ряда, успешно блокировал основного белого, давая своему коллеге свободный проход, в то время как белый во втором ряду безнадежно отставал, не в силах помочь своему товарищу. Но за семь кругов многое могло еще произойти.

Луций подпрыгивал на подушке. Вокруг нас зрители стали делать ставки на исход заезда.

— Я ставлю на Снежка! — крикнул человек через проход от Луция.

Мужчина несколькими рядами ниже повернулся и крикнул в ответ:

— На белого из второго ряда? Ты смеешься?

— Ставлю десять к одному на победу Снежка.

— Сколько, сколько?

Таков римский способ игры на скачках: вдохновленный вспышкой интуиции и под влиянием момента, обычно в присутствии незнакомцев, сидящих рядом. Я улыбнулся Луцию, чья восприимчивость к такой спонтанной ставке была между нами темой постоянных шуток.

— Не хочешь присоединиться к ставкам, Луций?

— Э… нет, — ответил он, глядя на трассу. Я слышал, как он пробормотал себе под нос: — Давай, Аякс! Давай!

Но Аякс не победил. Так же, как и Снежок. На заключительном круге вперед вырвался Подозрительный, главный белый, который вышел в лидеры без помощи второго белого, оставив его далеко позади. Это было потрясающе. Даже болельщики красных приветствовали в толпе такое чудесное проявление благосклонности Фортуны.

— Хорошо, что ты не поставил на Аякса, — сказал я Луцию. Он только крякнул в ответ и посмотрел на свою гоночную карту.

По мере того как продолжались колесничные бега, мне казалось, что я никогда не видел Луция таким безумным, он подпрыгивал от возбуждения при каждом стартовом звуке трубы, ликовал, когда его любимая лошадь побеждала, но чаще дулся, когда его лошадь проигрывала, и все же никогда не делал ставки с кем-либо из сидящих вокруг нас. Он неоднократно переворачивал свою гоночную карточку и делал мелом отметки на обороте, бормоча и покачивая головой.

Меня отвлекало беспокойство моего друга, а еще больше — статичное поведение Децима Брута, который неподвижно сидел рядом со своим коллегой в консульской ложе. Он был так неподвижен, что я подумал, не заснул ли он; с таким плохим зрением неудивительно, что он не интересовался гонками. Конечно, подумал я, ни один убийца не осмелится совершить покушение на консула средь бела дня, в окружении десятков телохранителей и тысяч свидетелей. Тем не менее мне было не по себе, и я продолжал взглядом изучать толпу на предмет каких-либо признаков чего-то подозрительного.

С таким количеством мыслей, наряду с постоянной головной болью от вчерашнего вина, я уделял только мимолетное внимание гонкам. Когда объявляли каждого победителя, имена лошадей едва улавливались моим ухом: Молния, Прямая Стрела, Яркие Глаза.

Наконец настало время финальной гонки, в которой должен был участвовать Диокл. Присутствующие привстали, поддерживая его одобрениями, когда он вел свою колесницу к стартовым воротам.

Его лошади были облачены в великолепные красные украшения. Украшенный золотом плюмаж на голове отмечал его ведущую лошадь, Воробья, рыжеватую красавицу с великолепными боками. Сам Диокл был полностью одет в красное, за исключением белого ожерелья. Я прищурился.

— Луций, что там на Диокле что-то белое?

— Где?

— Посмотри на его шею. Твои глаза такие же острые, как и мои…

— Жемчуг, — заявил Луций. — Похоже на нитку жемчуга. Очень дорогая вещь для возницы.

Я кивнул. Во время торжественной процессии на Диокле его не было. Это была та вещь, которую колесничий мог надеть на удачу прямо перед своей основной гонкой — знак внимания от его возлюбленной…

Децим Брут сидел в своей ложе, как всегда, неподвижно, не проявляя никакой реакции. С его зрением было мало шансов, что он заметит ожерелье.

Зазвучала труба. Колесницы рванулись вперед. Диокл сразу взял на себя инициативу. Толпа взревела. Диокл был их фаворитом; даже белые были очарованы им. Я мог понять почему. Смотреть на него было любо-дорого. Он ни разу не использовал свой хлыст, который все время оставался заправленным за пояс вместе с его аварийным кинжалом. В тот день в Диокле было какое-то чародейство. Казалось, что человек и лошади слились в единую волю; его колесница казалась не спортивным инвентарем, а существом, синтезом человеческого контроля и лошадиной скорости. По мере того как он удерживал и увеличивал свое преимущество, круг за кругом, волнение толпы росло до почти невыносимого уровня. Когда он с грохотом пересек финишную черту, зрителей охватил экстаз. Женщины плакали. Мужчины беззвучно кричали, охрипшие от непрерывных криков.

— Великолепно! — заявил Луций.

— Да, — сказал я и почувствовал внезапное прозрение интуиции, мгновение ниспосланного богом озарения, которого жаждут игроки. — Диокл — великолепный гонщик. Как жаль, что он попал в такую ситуацию.

— Что? Что ты говоришь? — Луций навострил ухо, отгораживаясь от рева толпы.

— У Диокла есть все: умение, богатство, любовь толпы. Ему не нужно никого ни в чем обманывать, — я покачал головой. — Только любовь могла втянуть его в такой заговор.

— Заговор? О чем ты говоришь, Гордиан? Что ты увидел?

— Я увидел жемчуг на его шее и его взгляд, которым он смотрел на него, пока делал круг к своей победе. Как он должен любить ее? Как можно винить его за это! Но чтобы она использовала его таким образом…

— О чем ты? Деци! Деци в опасности? — Луций посмотрел на консульскую ложу. Даже Децим Брут, всегда заискивающий политик, поднялся на ноги, чтобы аплодировать Диоклу вместе с остальной толпой.

— Я думаю, твоему другу Дециму Бруту не нужно бояться за свою жизнь. Если только унижение не убьет его.

— Гордиан, о чем ты говоришь?

— Скажи мне, Луций, почему ты сегодня ни разу не сделал ставку? И какие числа ты постоянно отмечал на обратной стороне своей гоночной карточки?

Его яркое лицо покраснело еще больше.

— Ну, если ты хочешь знать, Гордиан, я… боюсь, что… сегодня я потерял довольно много денег.

— Как?

— Появилась новая контора, созданная очень солидными людьми.

— Ты что, сделал ставку заранее?

— Я поставил кое-что на каждую гонку. Это же имеет смысл, не так ли? Если ты знаешь лошадей и делаешь ставку на лучшую команду заранее, с хладнокровной головой, а не во время заезда гонки…

— Тем не менее ты сегодня проигрывал снова и снова, гораздо чаще, чем выигрывал.

— Фортуна непостоянна.

Я покачал головой.

— Сколько еще людей сделали такие ставки и кто это?

Он пожал плечами.

— Все мои знакомые. Только лучшие люди — ты понимаешь, о чем я.

— Только самые богатые люди. Интересно, сколько денег взяли сегодня организаторы этой комбинации ставок? И сколько им на самом деле придется выплатить?

— Гордиан, к чему ты?

— Луций, сверься со своей карточкой забегов. Ты отметил всех победителей мелом. Зачитай их мне — не цвет или гонщика, а только клички лошадей.

— Подозрительный — это был первый хабег. Потом Молния… Прямая Стрела… Яркие Глаза… Золотой Кинжал… Куропатка… О, боги! Клянусь Геркулесом! Гордиан, ты думаешь — это сообщение в Ежедневных известиях…

Я процитировал по памяти:

— «Книжный червь завтра высунется наружу, Легкой добычей для воробья, но куропатка останется голодной. Светлоглазая Сафо говорит: Подозрительно, что кинжал поражает быстрее молнии. А еще быстрее: стрела. Но Венера победит всех!» От «Сафо» до «Воробья» — список лошадей, и каждая из них — победитель.

— Но как это могло быть?

— Я знаю только одно: Фортуна тут ни при чем.

Я покинул переполненный стадион и поспешил по пустым улицам. Децим Брут задержится на церемонии закрытия. У меня был, наверное, час до его появления дома.

Раб у двери узнал меня. Он нахмурился.

— Хозяин…

— …все еще в Большом Цирке. Я подожду его. А пока… скажи, будь добр, своей хозяйке, что к ней посетитель.

Раб приподнял бровь, но провел меня в приемную за центральным садом. Когда солнечный свет падал на фонтан, плещущийся во внутреннем дворе, отраженные ромбы света танцевали по потолку.

Долго ждать мне не пришлось. Семпрония вошла в комнату одна, даже без служанки. Она не улыбалась.

— Дверной раб назвал тебя Гордианом Искателем.

— Да. Мы встречались… недолго… сегодня утром.

— Я помню. Ты тот человек, который вчера ночью по поручению Деци, копался в Сенианских банях и во всех этих ужасных местах вокруг Цирка. О да, у меня хороший слух, и у меня есть свои информаторы. Что тебе нужно? А?

— Я пытаюсь решить, что мне сказать вашему мужу.

Она оценивающе посмотрела на меня.

— Что именно ты узнал?

— Децим Брут думает, что вы и возничий Диокл — любовники.

— А что думаешь ты, сыскарь?

— Я думаю, что он прав. Но у меня нет доказательств.

Она кивнула.

— На этом все?

— Твой муж подумал, что вы с Диоклом сегодня замышляли его убить.

Семпрония громко рассмеялась.

— Дорогой старый книжный червь! — она вздохнула. — Брак с Деци было лучшим, что когда-либо случалось со мной. Я жена консула! Зачем мне, о, боги, его убивать?

Я пожал плечами.

— Он неправильно понял то туманное объявление, которое вы разместили в Ежедневнике.

— Какое… объявление?

— А, что, их было больше, чем одно? Конечно. В этом есть смысл. Что может быть лучше для общения с Диоклом, раз вы сидели здесь взаперти, а ему запретили появляться в этом доме. Я не понимаю, как вы умудрилась убедить Диокла подкорректировать сегодняшние гонки.

Она скрестила руки и посмотрела на меня долгим расчетливым взглядом.

— Диокл любит меня; боюсь, больше, чем я люблю его, но разве Венера была когда-либо справедливой? Он сделал это не только из любви, я полагаю, но и из-за денег. Диокл сегодня, как и все остальные, собирается заработать огромную кучу денег. Все возницы, которые участвовали в этом представлении. Ты не представляешь, сколько денег. Миллионы. Мы работали над этой схемой месяцами. Настройка круга ставок, подкуп гонщиков…

— Мы? Вы имеете в виду, что весь ваш круг друзей занимался этим?

— Некоторые из них. Но в основном это были я и Диокл, — она нахмурилась. — А потом Деци психанул и устроил приступ ревности. Это не могло произойти в худшее время, ведь до гонок оставалось меньше месяца. Мне нужно было каким-то образом общаться с Диоклом. Нас выручили Ежедневные известия.

— У вас должно быть необыкновенные способности к…

— Убеждению?

— Организации, я собирался сказать.

— Как у мужчин? — она рассмеялась.

— Одна вещь меня все же озадачивает. Что вы собираетесь делать с миллионами сестерциев, Семпрония? Вы не сможете скрыть такую кучу денег от своего мужа. Он захочет узнать, откуда так неожиданно они появились.

Она пристально посмотрела на меня.

— Как ты думаешь, что я собираюсь делать с деньгами?

— Я думаю, вы собираетесь… избавиться от них.

— Как?

— Я думаю, вы хотите… отправить сестерции за границу.

— Куда?

— В Испанию. К Квинту Серторию, мятежному полководцу, — ее лицо стало бледным, как и ее жемчуг в волосах.

— Сколько ты хочешь, Гордиан?

— Я покачал головой.

— Я пришел сюда не для того, чтобы шантажировать вас.

— Нет? Почти так же ответил и Скорпус.

— Ищейка вашего мужа? Он докопался до правды?

— Только о гоночной схеме. Он, кажется, думал, что это дает ему право на часть выручки.

— Должно быть, много вещей можно было перестать делать за такие деньги.

Она покачала головой.

— Скорпус никогда бы не остановился на этом.

— Поэтому он утонул.

— Это устроил Диокл. В Цирке есть люди, которые сделают такую работу за бесценок, особенно для такого человека, как Диокл. Шантажисты не заслуживают ничего лучшего.

— Это угроза, Семпрония?

— Это зависит от обстоятельств. Чего добиваешься ты, Искатель?

Я пожал плечами.

— Правды. Это единственное, что меня когда-либо удовлетворяло. Почему Серторий? Зачем так рисковать всем, чтобы помочь его мятежу в Испании? Между вами семейные узы? Любимый человек, который связал свою судьбу с мятежниками? Или вы с Серторием…

— Любовники? — она невесело рассмеялась. — Неужели ты подумал, что, будучи женщиной, я должна руководиться страстью? Разве ты не можешь себе представить, что у женщины может быть своя собственная политика, свои собственные убеждения, свои собственные планы, совершенно отдельные от мужа или любовника? Я не собираюсь оправдываться перед тобой, Гордиан.

Я кивнул. Чувствуя на себе ее взгляд, я заходил по комнате. Солнце садилось. Вспышки теплого солнечного света, отраженные от фонтана снаружи, ласкали мое лицо. Децим Брут вернется домой в любой момент. Я решился.

— Вы спросили меня, что я добиваюсь от вас, Семпрония. На самом деле есть вопрос о возмещении, который, я думаю, вы должны признать вполне уместным, учитывая обстоятельства…

В полдень на следующей день я сидел рядом с Луцием Клавдием в его саду, наслаждаясь солнечным светом и чашкой вина. Его интерес к утренним Ежедневным известиям затмили мешки с монетами, которые я принес с собой. Сбросив со стола свитки, он опустошил мешки и собрал сестерции в кучу, весело считая и пересчитывая их.

— Все здесь, на месте! — объявил он, захлопав в ладоши. — Каждый сестерций, который я проиграл вчера на скачках. Но Гордиан, как тебе удалось вернул мои деньги?

— Это, Луций, должно навсегда остаться секретом.

— Если ты настаиваешь. Но это как-то связано с Семпронией и этим возничим, не так ли?

— Оставим секреты в покое, Луций.

Он вздохнул.

— Твоя осмотрительность раздражает, Гордиан. Но я усвоил урок. Я никогда больше не стану пользоваться этой конторой ставок!

— Я только хотел бы организовать, чтобы каждый человек, которого вчера обманули, вернул свои деньги, — сказал я. — Увы, их уроки обойдутся им дороже, чем тебе. Я не думаю, что эта группа заговорщиков попытается осуществить такую схему во второй раз. Надеюсь, римские гоночные забеги смогут вернуться к своей первозданной невинности.

Луций кивнул.

— Важно то, что Деци теперь в безопасности.

— Он всегда был в безопасности. Ему ничего не угрожало.

— Однако не солидно было с его стороны не заплатить тебе остаток гонорара.

Я пожал плечами.

— Когда я вчера вечером увидел его в доме после скачек, мне больше нечего было ему сообщить. Он нанял меня, чтобы я раскрыл заговор против его жизни. Я не смог этого сделать.

«И что, — подумал я, — если бы я сообщил обо всего консула — о супружеской неверности Семпронии, о гонках, схеме ставок, о попытке шантажа Скорпусом и его убийстве, о крамольной поддержке Семпронии Сертория? Боясь скандала, Децим Брут бы просто замолчал. Семпрония была бы ему верна не больше, чем раньше, и никто бы не вернул проигранные ставки. Нет, меня наняли, чтобы тайно спасти жизнь консула; и что касается меня, то мой долг перед Децимом Брутом закончился, когда я обнаружил, что в конце концов не было никакого заговора против его жизни. Лучше лишнего не говорить».

— И все же, Гордиан, Деци было скупо не заплатить тебе…

Осмотрительность не позволила мне сказать Луцию, что вторую половину моего гонорара оплатила Семпрония. Это был единственный способ спасти свою шею. Я убедил ее, что, заплатив гонорар за мое расследование, она дала мне свободу действий в отношении ее мужа. Таким образом, я избежал участи Скорпуса.

В то же время я потребовал возмещения ставок Луция, что казалось мне справедливым.

Луций сложил ладонями стопку монет, как будто они испускали теплый свет. Он печально улыбнулся.

— Что я тебе скажу, Гордиан — в качестве комиссии за возмещение моих проигрышей в азартных играх, что, если я дам тебе… пять процентов от моей суммы?

Я втянул воздух и посмотрел на монеты на столе. Бетесда была бы очень рада, если бы наш домашний сундучок был переполнен. Я улыбнулся Луцию и приподнял бровь.

— Гордиан, не смотри на меня так!

— А, как смотреть?

— Ой, хорошо! Я дам тебе десять процентов. Но ни сестерция больше.

Рассказ второй

Куда исчез одноглазый циклоп

Экон был в ярости. Все, что я мог сказать сначала, — это, что он был зол и расстроен почти до слез. В то время я остро ощущал его немоту. Обычно он довольно умело объяснялся с помощью жестов и звуков, но не тогда, когда волновался.

— Успокойся, — тихо сказал я, кладя руки ему на плечи. Он был в том возрасте, когда мальчики росли, как стебли фасоли. Мне казалось, что не так давно на такой высоте я гладил бы его по голове.

— Теперь, — сказал я, — объясни, в чем проблема?

Мой приемный сын глубоко вздохнул и успокоился, затем схватил меня за руку и повел через заросший сад в центре дома, под портиком, через занавешенный дверной проем в свою комнату. В ярком утреннем свете из маленького окна я осмотрел немногочисленную обстановку — узкую кроватку, деревянный складной стул и небольшой сундук.

Экон обратил мое внимание не на них, а на длинную нишу на уровне колена в оштукатуренной стене напротив его кровати. В прошлый раз, когда я рискнул войти в комнату, в нише стояли разные игрушки: деревянные лодочки, кожаный мяч для игры в тригон, шарики из цветного стекла для египетских настольных игр. Теперь пространство было аккуратно расчищено — брошенные игрушки, как я предположил, были убраны в сундук вместе с его запасной туникой, и на полке осталось несколько крошечных фигурок, сделанных из обожженной глины, каждая из которых представляла собой легендарного монстра с ужасным обликом. Здесь была Медуза со змеями вместо волос, одноглазый Циклоп, Немейский лев и еще кое-кто.

Они были сделаны грубо, но окрашены в яркие цвета, и я знал, что Экон ими дорожит. Гончар из лавки на берегу Тибра в свободное время делал их из остатков глины; Эко время от времени подрабатывал у него и принимал статуэтки в качестве оплаты. Он настойчиво показывал их мне и Бетесде всякий раз, когда приносил домой новую. Я всегда восхищался ими, но моя любимая наложница не скрывала своего презрения к ним. Ее воспитание в Египте повлияло на ее отношение ко всему такому и сделало ее, по-моему, более суеверной, чем римлянки, и там, где я находил фигурки безобидными и очаровательными, она видела в них что-то неприятное, даже зловещее.

Я не знал, насколько выросла коллекция Экона. В данный момент я насчитал пятнадцать фигурок, выстроенных в ряд.

— Зачем ты мне это показываешь? — спросил я.

Он указал на три пробела в ровном ряду.

— Ты хочешь сказать, что три твоих монстра пропали?

Эко энергично кивнул.

— Но куда они делись?

Он пожал плечами, и его нижняя губа задрожала. Он выглядел таким опустошенным.

— Какие именно пропали? Когда они исчезли?

Эко указал на первый просвет, затем исполнил очень сложную мимику, рыча и скрежеща зубами, пока я не понял, что пропавшая фигурка была трехглавым Цербером, сторожевым псом Плутона. Он провел открытой ладонью за горизонтальное предплечье — его жест, означающий закат, — и поднял два пальца.

— Позавчера пропал твой Цербер?

Он кивнул.

— Но почему ты мне сразу не сказал?

Экон пожал плечами и поморщился. Я понял, что он предположил, что мог сам потерять статуэтку.

Наш разговор продолжился — я задавал вопросы, Экон отвечал жестами, — пока я не узнал, что вчера исчез его Минотавр, а тем же утром исчезла его многоголовая Гидра. Первое исчезновение его просто озадачило, второе напугало, третье привело в полное замешательство.

Я посмотрел на прорехи в ряду монстров и погладил подбородок.

— Ну-ну, это серьезно. Скажи, а еще что-нибудь пропало?

Экон покачал головой.

— Ты уверен?

Он закатил глаза и указал на свою койку, стул и сундук, как бы говоря: «У меня так мало всего, что можно назвать своим, неужели ты думаешь, что я не заметил бы, если бы еще что-нибудь пропало?»

Фигурки Экона не представляли особой ценности; любой серьезный грабитель наверняка с большей вероятностью стащил бы один из браслетов Бетесды или свиток из моего книжного шкафа. Но, насколько я знал, за последние несколько дней в доме ничего не пропадало.

В то время у меня не было рабынь — кроме Бетесды, которую я с трудом мог дальше называть моей рабыней, учитывая, что она имела тенденцию побеждать в любом состязании воли между нами, — поэтому единственными обитателями дома были Бетесда, Экон и я. За последние три дня торговцы не заходили; и, к сожалению для моего кошелька, ни один клиент не приходил за помощью к Гордиану Искателю.

Я приподнял бровь.

— К счастью для тебя, Экон, в данный момент я нахожусь в ожидании новых дел, так что я могу направить все свои усилия на разгадку этой задачи. Но истину нельзя торопить. Дай мне немного времени поразмышлять над этим, и посмотрим, смогу ли я найти решение.

Бетесда отсутствовала большую часть дня, делая покупки на продуктовых рынках, и взяла с собой пару моих сандалий, чтобы сапожник снял с них мерку. У меня были дела на Форуме, а также особое поручение на улице Гипсовых Мастеров. Лишь ночью, когда Экон удалился в свою комнату, а мы вдвоем откинулись на обеденных диванах после ужина — простой трапезы из чечевичного супа и фаршированных фиников, — я нашел время, чтобы поговорить с Бетесдой о проблеме Экона.

— Исчезают? По одной фигурке? — сказала она. В теплом свете жаровни мне показалось, что я заметил легкую улыбку на ее губах. Тот же свет запечатлел винные блики на ее темных, обработанных хной волосах. Бетесда была прекрасна в любое время дня, но, пожалуй, наиболее красива при свете огня. Черный кот, которого она назвала Баст, лежал рядом с ней, подчиняясь ее нежным поглаживаниям. Наблюдая за тем, как Бетесда ласкает зверя, я почувствовал укол зависти. В то время кошки были в новинку в Риме, и держать такую в качестве домашнего питомца, как другие держали бы собаку, было одной из необычных привычек, которые Бетесда привезла с собой из Египта. Ее последний кот, которого также звали Баст, умер некоторое время назад; этого она недавно приобрела у морского торговца в Остии. Мы с чудовищем хорошо ладили, пока я не пытался встать между Бастом и его любимицей в те моменты, когда наступала очередь кота получать ласки Бетесды.

— Да, маленькие монстры, кажется, исчезают один за другим, — сказал я, прочищая горло. — Я ведь не думаю, что ты что-то знаешь об этом?

— Я? Почему ты думаешь, что я могу иметь к этому какое-то отношение? — Бетесда приподняла бровь. На какой-то сверхъестественный момент выражение ее лица и выражение морды кота стали одинаковыми — таинственными, отчужденными, совершенно самодостаточными. Я беспокойно заерзал на кушетке.

— Возможно… — я пожал плечами. — Возможно, ты убирала его комнату. Возможно, одна из фигурок упала и разбилась…

— Ты думаешь, что я такая слепая и неуклюжая? Думаю, я бы вспомнила, если бы сломала одну из фигурок Экона, — холодно сказала она. — Особенно если бы я делала это три дня подряд.

— Конечно. Тем не менее, учитывая, как ты к ним относишься…

— А ты знаешь, как я к ним отношусь, господин? — Бетесда посмотрела на меня кошачьим взглядом.

Я откашлялся.

— Ну, я знаю, что они тебе не нравятся…

— Я уважаю их за то, какие они есть. Ты думаешь, что это просто комки безжизненной глины, детские игрушки, сделанные неуклюжим гончаром. Вы, римляне! Вы настолько верите в горстку богов, которые сделали вас великим, что больше не можете видеть крошечных богов, которые населяют ваши собственные дома. Искра жизни есть в каждой из фигурок, которые Экон принес в дом. Правда, неразумно приводить их так много в дом сразу, когда мы мало что о них знаем. Ты знаешь, что я думаю? Я думаю, что три пропавших фигурки могли уйти по собственному желанию.

— Каким образом? Ты думаешь, они спрыгнули с полки и убежали?

— Ты издеваешься, господин, но может быть, что те трое, которые ушли, были недовольны компанией, в которой они оказались. Или, возможно, другие фигурки прогнали их! — Бетесда повысила голос, а затем и сама выпрямилась на диване. Баст, которому не понравилась перемена расположения хозяйки, спрыгнул с ее колен и убежал.

— Бетесда, это абсурд. Это всего лишь кусочки раскрашенной глины!

Она успокоилась и откинулась назад.

— Так говоришь ты, господин. Это ты так говоришь.

— Дело в том, что эти фигурки очень дороги Экону. Он очень ими гордится. Это его собственность. Он заработал их своим собственным трудом.

— Ну, если ты так говоришь, господин. Будучи простой рабыней, я мало что знаю о заработке и собственности.

В ее тоне не было никакого сочувствия к Экону и уж тем более раскаяния. Я был более чем когда-либо полон решимости выполнить свое обещание, данное Экону, раскрыть тайну исчезновения его монстров.

В ту ночь, когда Бетесда уснула, я выскользнул из постели и прокрался в освещенный полной луной сад в центре дома. В неприметном месте рядом с одной из колонн портика я обнаружил вещь, которую я купил ранее днем на улице Гипсовых Мастеров. Это был плотно сплетенный льняной мешок с горсткой штукатурной пыли. Неся сумку, я проскользнул через занавешенный дверной проем в комнату Экона. В лунном свете, лившемся через маленькое окошко, Экон крепко спал на своей койке. Сунув руку в сумку, я рассыпал очень тонкий слой штукатурной пыли на пол перед нишей, в которой хранились его фигурки. Пыль была такой мелкой, что крошечное облачко, поднявшееся из моей руки, казалось, долго висело в лунном свете. Мои глаза слезились, а нос дернулся. Я выскользнул из комнаты Экона, убрал мешочек с гипсовой пылью и вернулся к своей кровати. Я проскользнул под одеяло и лег рядом с Бетесдой. Только тогда я чихнул, и тишина нарушилась, словно от грома.

Бетесда что-то пробормотала и перекатилась на другой бок, но не проснулась.

На следующее утро я проснулся от шума птиц в саду — не от приятного пения, а от пронзительного карканья двух сорок, ссорящихся на деревьях. Я прикрыл уши подушкой, но это не помогло. Я вынужден был встать.

Поднявшись с кровати, я нечаянно пнул сандалию — одну из пары, которую Бетесда принесла домой накануне от сапожника, — и отправил ее под кровать. Опустившись на четвереньки, чтобы поднять ее, я остановился, увидев четыре объекта на полу под кроватью, прямо под местом, где спала Бетесда, у стены. Они небольшой группой лежали на боку. К пропавшим фигуркам Цербера, Минотавра и Гидры присоединилась четвертая — одноглазый циклоп Экона.

«Ну-ну, — подумал я, вставая на ноги. — В конце концов, посыпать гипсовой пылью было излишним. Или нет? Если Бетесда не признается в краже статуэток Экона, свидетельство ее шагов в пыли и пыли, приставшей к подошвам ее обуви, заставят ее сделать это». Я не мог не улыбнуться, предвкушая ее огорчение. Или она будет придерживаться своей выдумки о том, что фигурки ушли сами по себе, с любопытной целью, как выяснилось, собраться под нашей кроватью?

Насвистывая старую этрусскую детскую мелодию и предвкушая обильный завтрак, я прошел через сад к столовой в задней части дома. Сороки над моей головой вопили, в пику моему свисту. Баст сидел в лучах солнечного света, очевидно, не обращая внимания на птиц, и вылизывал переднюю лапу.

Не успел я устроиться на обеденном диване, как Экон выбежал из своей комнаты с выражением замешательства и тревоги на лице. Он подбежал ко мне и замахал руками, делая незнакомые жесты.

— Я знаю, знаю, — сказал я, поднимая одну руку, чтобы успокоить его, и нежно удерживая его другой. — Не говори мне — твой Циклоп пропал.

Эко ненадолго опешил, затем нахмурился и вопросительно посмотрел на меня.

— Откуда я знаю? Хорошо…

В этот момент из кухни появилась Бетесда с миской дымящейся каши. Я откашлялся.

— Бетесда, — сказал я, — похоже, исчезла еще одна фигурка Эко. Что ты на это скажешь?

Она поставила миску на небольшой столик-треногу и стала разливать кашу в три миски поменьше.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала, господин? — она не спускала глаз с мисок. Ее лицо было совершенно невыразительным, на нем не было ни малейшего следа вины.

Я вздохнул, почти сожалея, что она заставила меня разоблачить свою маленькую шараду.

— Возможно, ты могла бы сначала… — «извиниться перед Эконом», собирался сказать я, но меня внезапно прервал чей-то чих.

Бетесда не чихала. И Экон не чихал.

Это был кот.

Бетесда подняла глаза.

— Да, господин? Я могла бы начать… с чего?

Мое лицо покраснело. Я откашлялся и поджал губы.

Затем я встал.

— Экон, первое, что ты должен помнить, если ты когда-нибудь захочешь стать сыскарем, как твой отец, — это всегда сохранять хладнокровие и никогда не торопиться с выводами. Вчера вечером я заложил ловушку для нашего виновника. Если мы сейчас осмотрим место преступления, то, я подозреваю, мы обнаружим, что он оставил нам зацепку.

Или, как выяснилось, несколько зацепок, если так назвать каждый крошечный отпечаток лапы на мелкой пыли от штукатурки в качестве индивидуальной подсказкой. Следы лап сначала вели к нише, затем следы лап уводили прочь. Следуя по едва различимому следу запыленных отпечатков, мы с Эконом проследили, как вор выходил из его комнаты, обошел вокруг портика с колоннадой и зашел в комнату, которую я делил с Бетесдой. Следы исчезли под кроватью.

Я предоставил Экону самому открыть местонахождение украденной статуэтки. Он хмыкнул, полез под кровать и вылез оттуда, сжимая глиняные сокровища обеими руками, с выражением облегчения и торжества на лице.

Очень взволнованный, он отложил фигурки, чтобы объясниться. Он зажал под носом указательные пальцы и вытянул их наружу, имитируя длинные усы кошки.

— Да, — сказал я. — Это Баст забрал твои фигурки.

Эко преувеличенно пожал плечами, подняв ладони вверх.

— Почему? Этого я не могу тебе сказать. Мы, римляне, еще не так много чего знаем о кошках. В отличие от египтян, которые жили с ними — и поклонялись им — с незапамятных времен. Собак и хорьков — и, если уж на то пошло, — мы довольно неплохо изучили, а некоторые кошки, выходит, вроде сорок, проявляют склонность воровать мелкие предметы и прятать их. Одна из этих фигурок вполне могла бы поместиться между челюстями Баста. Я уверен, что он не собирался причинять им никакого вреда, поскольку ни одна из них, похоже, не повреждена. Очевидно, он относился к ним с большим уважением.

Я взглянул на кота. Он стоял в дверном проеме рядом с Бетесдой и смотрел на меня с бесстрастным выражением лица, не признающего никакой вины. Он потерся о лодыжки Бетесды, взмахнул хвостом и побрел обратно в сад. Бетесда приподняла бровь и пристально посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Той ночью, после очень напряженного дня, я лег в кровать рядом с Бетесдой. Ее настроение казалось немного прохладным, но она молчала.

Наступила тишина.

— Полагаю, я должен извиниться перед тобой, — наконец сказал я.

— За что?

Я решил, что лучше всего будет сразу признать свою ошибку.

— На самом деле это было глупо с моей стороны. Знаешь, я почти заподозрил, что это ты забрала статуэтки Экона.

— В самом деле? — в бледном лунном свете я не мог разобрать выражение ее лица. Она злилась? Была довольна? Или ей было все равно?

— Да, я действительно подозревал тебя, Бетесда. Не мог же я подозревать кота, — существо резко запрыгнуло на кровать и, громко мурча, переползло через нас обоих, чтобы устроиться между Бетесдой и стеной.

— Да, фигурки забрал Баст, — сказала Бетесда. Она отодвинулась от меня и положила руку на кота, который ответил мурлыканьем, почти рычанием. — Но почему ты думаешь, что не я ему это поручила?

На это у меня ответа не было.

Рассказ третий

Белый олененок

Старый сенатор приходился дальним родственником моему другу Луцию Клавдию, и они когда-то были очень близки. Это была единственная причина, по которой я согласился увидеться с этим человеком в качестве оказания услуги Луцию. Когда по дороге к дому сенатора Луций проговорился, что дело как-то связано с Серторием, я прищелкнул языком и чуть не повернул назад. У меня уже тогда было ощущение, что это ни к чему хорошему не приведет. Назовите это предчувствием, если хотите; если вы, конечно, верите, что существуют такие вещи, как предчувствия.

Дом сенатора Гая Клавдия находился на Авентинском холме, не в самом фешенебельном районе Рима. Тем не менее среди тесных магазинчиков и уродливых новых многоквартирных домов, раскинувшихся на холме, есть множество старых домов патрициев. Фасад сенаторского дома был скромным, но это ничего не значило; дома римской знати зачастую скромны, по крайней мере снаружи.

Трепещущий привратник узнал Луция (могли ли быть в Риме двое одинаковых мужчин с его круглым сияющим лицом, неопрятными рыжими волосами и бегающими зелеными глазами?) и сразу же проводил нас в атриум, где булькал и плескался фонтан, но он мало помогал от зноя безоблачного летнего дня. Пока мы ждали появления нашего хозяина, мы с Луцием прогуливались из угла в угол маленького квадратного сада. В такой теплый день во всех комнатах, выходящих на атриум, были распахнуты ставни.

— Я так понимаю, для твоего кузена настали тяжелые времена, — сказал я Луцию.

Он поджал губы.

— Почему ты так решил, Гордиан? Я не припомню, чтобы упоминал об этом.

— Обрати внимание на состояние его дома.

— Прекрасный дом.

— Кажется, что он довольно скудно украшен.

— Ты видел бюсты его благородных предков, выстроенные в нишах при входе, — сказал Луций, вздернув нос. — Каких еще украшений требует дом патриция?

Несмотря на свой добродушный характер, Луций иногда становился снобом.

— Но я думаю, что твой кузен большой любитель искусства или когда-то им был.

— Почему ты так говоришь?

— Взгляни на мозаичный пол под нашими ногами с его замысловатым узором в виде листьев аканта. Качество изготовления очень хорошее. И обрати внимание на настенные росписи в некоторых комнатах вокруг нас. Я полагаю, что это различные сцены из Илиады. Даже отсюда я вижу, что это работы очень высокого качества.

Луций приподнял бровь.

— У кузена Гая действительно хороший вкус, я согласен. Но почему ты решил, что для него настали тяжелые времена?

— Из-за того, чего я не вижу.

— Ну, Гордиан, правда! Как ты можешь войти в дом, в который никогда не заходил раньше, и заявить, что чего-то тут не достает? Я смотрю на окружающие нас комнаты так же, как и ты, и все они выглядят хорошо меблированными.

— Совершенно верно; обстановка подходящая. Однако я ожидаю от человека, который построил этот дом и заказал эти настенные росписи и мозаику, чего-то большего. Где изящно вычурная мебель? Все, что я вижу, похоже на обычные вещи, которые любой может купить готовыми на улице Плотников. Где картины в переносных рамах, портреты и буколические сцены, которые сейчас так модны?

— Что заставляет тебя думать, что кузен Гай когда-то собирал такие произведения?

— Потому что я вижу выцветшие прямоугольники на стене, где они раньше висели! И, мне кажется, довольно внушительная статуя когда-то заполняла это пустое место на пьедестале в центре фонтана. Дай угадаю: Диана со своим луком или, возможно, метатель диска?

— Вообще-то, здесь стоял неплохо выполненный пьяный Геракл.

— Такие ценности не исчезают из аристократического дома без уважительной причины. Этот дом похож на пустой шкаф или прекрасную римскую матрону без своих драгоценностей. Где урны, вазы, драгоценные мелочи, которые можно увидеть в доме? Доме богатого старого сенатора? Я полагаю, они выставлены на аукцион, чтобы заплатить кредиторам. Когда твой двоюродный брат их продал?

— За последние несколько лет, — со вздохом признался Луций, — понемногу. Я полагаю, что мозаики и настенные росписи тоже исчезнут, за исключением тех, что являются частью дома и не подлежат разборке. По частям. Гражданская война была очень тяжелой для моего кузена Гая.

— Он поддержал не ту сторону?

— Напротив! Гай был стойким сторонником Суллы. Но его единственный сын, который был моего возраста, женился на девушке из семьи, которая была сторонницей Мария, и был обвинен в связях своей жены; он был обезглавлен, когда Сулла стал диктатором. Однако оставил наследника — внука Гая, мальчика по имени Мамеркус, которому сейчас около двадцати лет. Гай взял под опеку своего внука, но ему также пришлось взять на себя долги своего казненного сына, которые были сокрушительными. Бедный кузен Гай! Гражданская война разлучила его семью, забрала единственного сына и оставила его практически банкротом.

Я огляделся.

— Сам дом выглядит достаточно ценным.

— Я уверен, что это так, но это все, что осталось у Гая. Все богатство исчезло. Боюсь, что и молодой Мамеркус.

— Внук?

— Да! Уехал в Испанию! Это разбило сердце деда.

— Испания? Ах, вот почему ты упомянул Сертория по дороге сюда…

Гражданская война закончилась шесть лет назад. Марий проиграл. Сулла победил и стал диктатором. Он расправился со своими врагами, изменил порядок в государстве, а затем удалился, оставив своих избранных преемников под твердым контролем сената и магистратов. Марианцы — те, кто пережили запреты и все еще сохранили свои головы, — пали низко. Но в Испании последние искры сопротивления все еще тлели в лице легата Квинта Сертория. Легат-ренегат не только отказался сдаться, но и объявил себя главой законного римского государства. Недовольные марианские военные и отчаявшиеся антисулланские сенаторы бежали из Рима, чтобы присоединиться к правительству Сертория в изгнании. В дополнение к своим легионам Серторию удалось привлечь на свою сторону местное население.

— Ты хочешь сказать, что молодой Мамеркус сбежал, чтобы присоединиться к Серторию?

— Похоже, — сказал Луций, покачивая головой. Он наклонился, чтобы понюхать розу. — Эта очень сладко пахнет!

— Значит, молодой Мамеркус отверг политику поддержки Суллы своего деда и остался верен материнской стороне семьи?

— Похоже, Гай очень расстроен. Глупость юности! Ни у кого, кто встанет на сторону Сертория, не будет будущего.

— Но какое будущее было бы у молодого человека, если бы он остался здесь, в Риме, со своим дедом? Ты же говоришь, что Гай банкрот.

— Это вопрос лояльности, Гордиан, и семейного достоинства, — Луций заговорил осторожно. Я видел, что он изо всех сил старается не показаться снисходительным.

Я пожал плечами.

— Возможно, мальчик чувствует, что должен быть верен своему умершему отцу, присоединившись к последнему сопротивлению фракции Суллы. Но я понимаю твою точку зрения, Луций; это семейная трагедия, слишком распространенная в наши дни. Но что нужно твоему кузену от меня?

— Я думаю, это очевидно. Он хочет, чтобы кто-то… а, но вот и сам Гай…

— Кузен Луций! Обними меня! — в атриум вошел хилый старик в сенаторской тоге с распростертыми объятиями. — Дай мне почувствовать, как еще одна моя плоть и кровь прижимается ко мне!

Эти двое мужчин не могли быть более разными. Гай, конечно, был старше, но при этом высокий и худой, а Луций был невысокого роста и круглый. И там, где Луций был цветущим и раскрасневшимся, старый сенатор казался серым не только в волосах и морщинистых руках, но также в своем выражении лица и манерах — своего рода строжайшая строгость. Как и его дом, этот человек, казалось, лишился всех суетных украшений и рассеялся до своей сути.

Через мгновение они опустили объятия.

— Я знал, что ты меня не разочаруешь, Луций. Это тот самый человек?

— Да, это Гордиан, прозванный Искателем.

— Будем надеяться, что он оправдывает свое имя, — Гай Клавдий смотрел на меня не снисходительным взглядом, который я привык получать от патрициев, а пристально и глубоко, как бы решая, могу ли я стать для него надеждой или нет. — Он выглядит достаточно надежным, — наконец произнес он. — Ах, но какой из меня судья людских характеров, когда я позволил своему единственному сыну жениться на семье марианцев, а затем не смог предвидеть намерений моего внука пойти тем же путем к той же катастрофе?

— Да, я только что рассказал Гордиану о твоей ситуации, — сказал Луций.

— И он согласен?

— На самом деле, мы как раз подходили к этому…

Тут, должно быть, упала последняя тонкая пелена тщеславия, сдерживавшая поведение старого сенатора. Он умоляюще посмотрел на меня.

— Мальчик — это все, что у меня осталось! Я должен, по крайней мере, знать наверняка, что с ним сталось, и почему он совершил это безумие, и если его нельзя убедить — увидеть причину! Ты сделаешь это для меня, Гордиан?

— Что сделать, Гай Клавдий? — спросил я, хотя начинал видеть все слишком ясно.

— Найди его! Отправляйся за ним в Испанию. Прими мое предложение. Верни его мне!

Я откашлялся.

— Дайте мне понять вас, Гай Клавдий. Вы хотите, чтобы я отважился отправиться на территорию Сертория? Вы должны понять, что весь Испанский полуостров охвачен войной. Опасность…

— Полагаю, ты сбираешься потребовать большую плату… — Гай отвел глаза и заломил руки.

— Плата не проблема, — сказал Луций.

— Боюсь, что так оно и есть, — сказал я, не понимая его смысла. Затем я увидел взгляд, которым обменялись Луций и его кузен, и понял. У Гая Клавдия не было денег; это Луций будет платить мне гонорар, а Луций, как я хорошо знал, мог позволить себе быть щедрым. Тогда заказ будет исходить как от моего дорогого друга, так и от его кузена. Это заставило меня почувствовать себя еще более обязанным принять его.

Таким образом, несколько дней спустя я оказался на восточном побережье Испании, недалеко от деревни Сукро, расположенной недалеко от устья одноименной реки.

Я был не один. После долгих внутренних споров и колебаний я решил взять с собой Экона. С одной стороны, я мог столкнуться с опасностью и, вполне возможно, с очень большой опасностью; кто знает, что может случиться в чужой стране, раздираемой войной? С другой стороны, ловкий, сообразительный четырнадцатилетний мальчик, выживший на суровых улицах Рима с ранних лет (несмотря на свою немоту), — неплохой компаньон для жизни в непредсказуемой обстановке. И для его же пользы я подумал, что Экон должен начать изучать азы путешествий, пока был еще молод, особенно с учетом того, что Луций Клавдий оплачивал расходы.

Сначала мы совершили морское путешествие на торговом корабле из Путеол в Мавританию. За разумную плату капитан согласился высадить нас на берегу в Новом Карфагене в Испании. Все прошло достаточно хорошо. Пираты преследовали нас только один раз, и нашему опытному капитану удалось легко их обогнать; а Экон страдал морской болезнью только в первый день и немного во второй. Оказавшись на берегу, мы стали искать сведения о местонахождении Сертория и направились на север, пока не догнали его в Сукро, куда мы прибыли всего через два дня после ужасной битвы на берегу реки.

По словам местных жителей, Серторий понес тяжелые потери, возможно, до десяти тысяч человек; но то же самое произошло и с противостоящим ему римским полководцем, сулланским чудо-мальчиком Помпеем (правда, уже не таким мальчиком в свои тридцать лет), который сам был ранен, хотя и не так уж серьезно. Обе стороны, похоже, перегруппировывали свои силы, и по свежим слухам, скоро должен прибыть коллега Помпея Метелл с подкреплением с севера. Горожане Сукро готовились к новой большой битве.

Попасть в лагерь Сертория оказалось проще, чем я ожидал. Традиционная жесткая дисциплина римского армейского лагеря отсутствовала; возможно, учитывая, что Серторий объединил испанских соплеменников и разношерстных римлян, такая дисциплина была невозможна. Вместо этого, казалось, возникло чувство товарищества и приветливые отношения для прибывавших в местный лагерь, которые приходили предложить еду и товары (и в некоторых случаях и самих себя) для продажи солдатам. Воздух в лагере был открытым и почти праздничным, несмотря на страшную бойню, произошедшую двумя днями ранее. Боевой дух явно был очень высок.

Я поинтересовался, где находится Мамеркус Клавдий, используя описание, которое дал мне его дед: молодой патриций девятнадцати лет, высокий, стройный, с приятным лицом и копной черных как смоль волос, новичок в рядах. Я подумал, что среди седых римских ветеранов и их испанских союзников такой парень мог бы выделяться, и, конечно же, потребовалось лишь немного поспрашивать и потратить пару монет на взятки, прежде чем нам с Эконом указали на его палатку.

Ее расположение удивило меня, так как она находилась очень близко к центру лагеря и, следовательно, неподалеку от шатра Сертория. Несмотря на свою молодость и неопытность, Мамеркус Клавдий, вероятно, был настоящей находкой для Сертория, примером для его собратьев-римлян, что легат-отступник смог привлечь молодежь из одной из лучших семей Рима, что он смотрел не только в прошлое, но и в будущее.

Это предположение оказалось более проницательным, чем я думал. Когда я попросил центуриона у палатки сообщить Мамеркусу, что у него посетитель, мне сказали, что Мамеркус был где-то в другом месте. Когда я спросил, где он может быть, центурион предложил мне попробовать зайти в командирскую палатку.

Итак, мы с Эконом направились к палатке самого Квинта Сертория, которая была довольно заметна благодаря отряду стражников вокруг нее. Также здесь находилась огромная толпа обычных просителей, выстроившихся в очередь, на аудиенцию — местных жителей, которые надеялись продать провизию армии или понесли имущественный ущерб и требовали реституции, а возможно, имели и другие неотложные дела с командующим и его штабом.

Экон постучал ребром ладони одной руки по ладони другой руки, давая понять, что мы натолкнулись на твердую стену:

— Нам никогда не попасть внутрь этой палатки, — показал он пальцами.

— Ах, но нам не нужно заходить внутрь, — сказал я ему. — Мы хотим, чтобы вышел тот, кто находится там внутри, а это другое дело.

Я подошел к началу длинной очереди. Некоторые в очереди впились в нас взглядом, но я проигнорировал их. Я подошел к мужчине, которого вот-вот должны были допустить, и прочистил горло, чтобы привлечь его внимание. Он повернулся, бросил на меня непризненный взгляд и сказал что-то на своем родном языке. Когда он увидел, что я его не понял, он повторил на сносной латыни:

— Что тебе надо? Сейчас моя очередь. Уходи!

— Ты здесь, чтобы увидеть Квинта Сертория? — спросил я.

— Как и все. Иди займи очередь!

— А, но мне не нужен сам полководец. Я только хочу, чтобы кто-нибудь передал сообщение молодому парню, который, вероятно, находится там с ним. Не мог бы ты оказать мне услугу? — я похлопал рукой по кошельку для монет внутри моей туники, которая многозначительно звякнула. — Спроси о молодом римлянине по имени Мамеркус Клавдий. Скажи ему, что это человек, проделавший очень долгий путь, чтобы поговорить с ним.

— Я полагаю… — мужчина, казалось, засомневался, но затем его лицо внезапно прояснилось, как будто отразив блеск солнечного света на монетах, которые я бросил ему в руку.

В этот момент подошел охранник, обыскал парня на предмет оружия и велел ему войти в палатку.

Долго ждать не пришлось. Вскоре из палатки вышел долговязый молодой человек. Его бронированный кожаный панцирь, казалось был скроен для более низкого и коренастого человека; я заметил, что многие младшие командиры Сертория были экипированы таким же случайным образом. Молодой человек неловко потянул проймы своей кожаной куртки и довольно расстроенным взглядом стал осматривать толпу. Я поймал его взгляд и поманил его рукой отойти к стенке палатки.

— Мамеркус Клавдий? — спросил я. — Я пришел с посланием от…

— Как ты посмел, идиот, вызывать меня вот так из шатра командира? — он был зол, но говорил тихо.

— Полагаешь, мне лучше было бы встать вместе с остальными на аудиенцию к легату…

— Кто ты?

— Меня зовут Гордиан, по прозвищу Искатель. А это мой сын, Экон. Мы проделали сюда весь путь из Рима. Меня прислал твой дед.

Мамеркус сначала показался опешившим, потом печально улыбнулся.

— Понятно. Бедный дедушка!

— Действительно, бедный, — сказал я, — это точно, и стал еще беднее из-за твоего отсутствия.

— С ним все хорошо?

— Телом — да. Но его дух съеден страхом за тебя. Я принес от него послание.

Я достал маленький сложенный планшет, который добросовестно вез с собой из Рима. Две тонкие деревянные пластины были связаны вместе лентой и скреплены печатью из красного воска, на который Гай Клавдий наложил перстень. Мамеркус сломал печать, разобрал таблички и посмотрел на восковые поверхности внутри, на которых его дед собственноручно нацарапал свое послание, поскольку у него больше не было даже секретаря, который мог бы написать за него письма.

Если бы реакция Мамеркуса была черствой и равнодушной, я бы не удивился. Многие нетерпеливые, ожесточенные, обездоленные молодые люди в его ситуации могли бы пренебречь заботой любящих дедушек и бабушек, особенно если бы эти дедушка и бабушка всегда поддерживали то, против чего он восставал. Но Мамеркус отреагировал совершенно иначе. Я наблюдал за быстрым движением его глаз, когда он читал слова, и увидел, как они заблестели от слез. Он крепко сжал челюсти, чтобы не задрожали губы. Его очевидное горе делало его таким же мальчишкой, как Экон.

Гай Клавдий не скрывал от меня содержание своего письма. Напротив, он настоял, чтобы я прочитал его:

«Мой дорогой внук, кровинка моей крови, что побудило тебя совершить этот глупый поступок? Думаешь, что ты угодишь тени своего отца, вступив в безнадежную борьбу против тех, кто его уничтожил? Если бы это был бы единственный путь, доступный тебе — когда твое собственное имя и будущее были разрушены вместе с твоими родителями, — тогда твоя честь могла бы пойти на такой отчаянный шаг. Но в Риме у тебя все еще осталась моя поддержка и защита, несмотря на падение твоего отца, и ты все еще в силах сделать свою самостоятельную карьеру. Конечно, мы ужасно обеднели, но вместе найдем выход из нашей беды! Несомненно, лучшей местью за твоего отца для тебя будет, если ты восстановишь состояние нашей семьи и найдешь себе место на службе нашему государству, так чтобы в моем возрасте ты мог оглянуться назад на долгую карьеру и мир, к созданию которого по своему вкусу ты приложил бы руку. Не разбрасывайся своей жизнью понапрасну! Прошу тебя, уйми свои страсти и обратись к разуму. Возвращайся ко мне! У человека, принесшего тебе это послание, достаточно средств для твоего возвращения домой. Мамеркус, внук мой, я молю богов, чтобы как можно скорее я смог тебя увидеть!»

Через некоторое время Мамеркус сложил таблицы и перевязал их ленточкой. Он отвел глаза так, что напомнил мне своего деда.

— Спасибо, что принес письмо. Это все?

— Это все? — повторил я. — Я знаю, что содержится в письме. Ты удовлетворишь его просьбу?

— Нет. Так, что оставь меня в покое.

— Ты уверен, Мамеркус? Может, подумаешь, а я вернусь позднее?

— Нет!

Мое поручение от Гая Клавдия было конкретным: я должен был найти Мамеркуса, доставить сообщение и помочь ему, если он захочет, уйти невредимым от службы Сертория. Мне не нужно было уговаривать его уйти. Но я проделал долгий путь и теперь увидел и горе старого сенатора, и реакцию его внука на него. Если бы Мамеркус отреагировал на это насмешкой, если бы он не питал никакой любви к своему деду, это был бы конец. И я не стал бы в это вмешиваться. Но его реакция была совершенно противоположной. Даже сейчас, по тому, как он нежно держал скрижали, почти лаская их, и протирал глаза, я заметил, что он испытывал сильную привязанность к старику и, как следствие, возможно, значительное замешательство по поводу сделанного выбора.

Я счел разумным на мгновение сменить тему.

— Кажется, ты хорошо себя чувствуешь здесь, в армии Сертория, — сказал я.

— Лучше, чем я ожидал, за такое короткое время, — признал Мамеркус. Он сунул таблички под мышку и криво улыбнулся. — Командир был очень рад принять меня. Он сразу дал мне место в своем штабе, несмотря на отсутствие у меня боевого опыта. «Послушайте, — сказал он всем, — молодой Клавдий приехал из Рима, чтобы присоединиться к нам. Но не волнуйся, сынок, мы вернемся в Рим раньше, чем ты думаешь, и эти проклятые приверженцы Суллы еще пожалеют о содеянном!»

— И ты в это поверил? И поэтому хочешь остаться?

Мамеркус вознегодовал.

— Вопрос был в том, что меня здесь держит, Гордиан? Я ответил тебе. Теперь уходи!

В этот момент толпа перед командирским шатром зашумела. Я услышал, как восторженно прозвучало имя Сертория, и увидел, что сам великий полководец вышел из шатра. Это был высокий, крепкий мужчина с сильной челюстью и улыбкой, излучающей уверенность. Много лет назад он потерял в бою глаз. Других вояк этот дефект мог бы смутить, но Серторий, как говорят, считал кожаную повязку на глазу знаком чести. Множество боевых шрамов, разбросанных по его рукам и ногам, он считал чуть ли не медалями.

Немногие смертные обладают почти божественным обаянием, которое каждый может увидеть с первого взгляда, и Квинт Серторий был именно таким смертным. Это был человек, которому другие люди безоговорочно доверяли и готовы беспрекословно следовать за ним к славе или смерти. Приветствия, которыми встретили его появление как со стороны его собственных солдат, так и со стороны местных жителей, были абсолютно искренними и спонтанными.

Затем крики стихли и перешли в шепот. Мы с Эконом озадаченно посмотрели друг на друга. Приветствия были понятны, но что это было? Это напоминало тишину религиозного трепета, подобного тому, который можно было услышать в Риме во время некоторых древних обрядов, совершаемых в храмах у Форума, — едва слышимая суматоха шепота и бормотания молитв.

Затем я увидел замечательное существо, которое последовало вслед за Серторием из палатки.

Это был молодой олененок. Его мягкая шкура была совершенно белой, без единого цветного пятнышка. Он шел за Серторием, как верная собачка, и когда тот остановился, он уткнулся носом ему в бедро и поднял морду, чтобы его погладили. Я никогда не видел ничего подобного.

Тишина становилась все громче, и среди странных диалектов я слышал отрывки латыни:

— Белый олененок! Белый олененок!

— Они оба выглядят счастливыми — это, должно быть, хорошие новости!

— Диана! Благослови нас, богиня! Благослови Квинта Сертория!

Серторий улыбнулся, засмеялся и наклонился, чтобы взять в руки голову олененка. И он поцеловал его прямо в морду.

Это вызвало еще более громкий ропот в толпе, а у одного из зрителей — громкий лающий смех. У моего дорогого немого сына очень странный смех, увы, похожий на рев мула. Уши олененка взлетели вверх, и он съежился за Серторием, неуклюже споткнувшись о свои тонкие ноги. К нам повернулось множество голов, бросая на нас подозрительные взгляды. Экон зажал рот руками. Серторий нахмурился и посмотрел в нашу сторону. Он увидел Мамеркуса, затем окинул меня любопытным взглядом.

— Мамеркус Клавдий! — позвал он. — А я тут спрашивал, куда ты попал. Пойдем!

Серторий двинулся сквозь благочестивую толпу, за ним следовал белый олененок и кордон стражников. Я был удивлен, увидев, что в свите была девушка, которая вряд ли могла быть старше Экона. Она была прекрасным ребенком с темными глазами и щеками, подобными лепесткам белой розы. Одетая во все белое, с черными волосами, завязанными шарфом, она выглядела и держалась как жрица, глядя прямо перед собой и шагая между солдатами с грацией и несвойственной ее годам самоуверенностью.

— Белый олененок! — сказал я. — И эта девушка! Кто она, Мамеркус?

Но Мамеркус только сердито посмотрел на меня и пошел к Серторию. Я побежал за ним и схватил его за руку.

— Мамеркус, я постараюсь найти ночлег в Сукро сегодня вечером. Если ты передумаешь…

Он вырвал свою руку из моей хватки и, не оглядываясь, зашагал прочь…

Жилье в Сукро найти было несложно. Здесь была только одна таверна с помещениями, и место было безлюдным. Битва между Помпеем и Серторием оттолкнула путешественников как можно дальше, а вероятность новой битвы удерживала их сюда приехать.

Хозяином таверны был здоровый на вид кельт с косматой черной бородой по имени Лакро. Он, казалось, был в приподнятом настроении, несмотря на невзгоды войны, и был рад, что в эту ночь двое платных гостей разделили вино и поговорили в общей гостиной. Семья Лакро многие поколения жила на берегу Сукро. Он с гордостью хвастался изобилием реки и красотой побережья. Его любимыми развлечениями были ловля и охота на болотах у устья реки, где собирались в большом количестве птицы, а из грязи можно было добыть деликатесы из ракообразных. В последнее время Лакро, очевидно, проводил много времени на болотах, хотя бы для того, чтобы держаться подальше от сражений.

Но он не жаловался на войну, кроме как иногда ругал Помпея и Метелла. Лакро был сторонником Сертория и хвалил его за объединение различных кельтских и иберийских племен Испании. Он сказал, что не собирается ссориться с римлянами, пока они похожи на Сертория; если такой римлянин возглавил его народ, пусть так оно и будет. Когда я сказал ему, что мы с Эконом только что прибыли из лагеря великого полководца где мельком увидели самого Сертория, Лакро был очень впечатлен.

— А вы видели белого олененка? — спросил он.

— Да, мы видели. Странное существо, чтобы держать его в качестве домашнего питомца.

— Белый олененок — не домашний питомец! — Лакро пришел в ужас от этой мысли. — Белый олененок был подарен Серторию Дианой. Богиня говорит с ним через олененка. Олененок предсказывает Серторию будущее.

Как ты думаешь, почему он так долго оставался непобедимым, сколько бы армий Рим ни посылал против него? Ты думаешь, что Серторий просто удачлив? Нет, у него есть божественная защита! Белый олененок — божественное существо.

— Понятно, — сказал я, но, очевидно, недостаточно убедительно.

— Ба! Вы, римляне, покорили мир, но не видите ничего божественного. Вы увидели белого олененка собственными глазами и подумали, что это всего лишь домашнее животное! Но только не Серторий: вот что отличает его от всех.

— Как Серторий заполучил это удивительное существо?

— Говорят, какие-то охотники наткнулись на олененка в лесу. Он подошел прямо к ним и велел отвести себя к великому вождю. Охотники привели его к Серторию. Когда он наклонился, чтобы прижаться к лицу олененка, он заговорил с ним на его родном языке, и он узнал голос Дианы. С тех пор они не расстаются. Олененок следует за Серторием повсюду, или, строго говоря, полководец следует за олененком, поскольку именно тот говорит ему, где его враги и указывает маршруты, которые нужно выбрать. Ах, значит, вы видели его собственными глазами. Я вам завидую! Я никогда его не видел, только слышал о нем.

— Этот белый олененок довольно знаменит?

— Все знают про него. Я держу таверну, так ведь? Я знаю, о чем все говорят, и понял, что каждый мужчина, от Пиренеев до Геркулесовых столбов, боготворит этого белого олененка!

Поскольку в Сукро была только одна таверна, Мамеркус Клавдий без труда нашел нас на следующее утро. Он вошел в общую комнату, когда мы с Эконом заканчивали завтрак из хлеба и фиников. Итак, подумал я, молодой человек все-таки решил вернуться к дедушке. Я улыбнулся ему. Он не ответил на мою улыбку…

Он вошел в доспехах, и не один. Небольшая группа солдат ступила в комнату позади него, все с одинаковым мрачным видом.

Выходидо, его визит был официальным. Мой завтрак потяжелел в желудке. Во рту пересохло. Я вспомнил злое предчувствие, которое испытывал по поводу этой миссии с самого начала, еще до того, как встретил Гая Клавдия…

Мамеркус подошел к нам. Его манеры были официальными и отстраненными.

— Гордиан! Квинт Серторий послал меня за тобой.

«Сейчас начнется самое худшее, — подумал я. — Мамеркус предал меня Серторию, и теперь Серторий решил арестовать меня за попытку спровоцировать бегство офицера». Я знал, что миссия будет опасной; я должен был быть более осторожным. Накануне Мамеркус ясно дал понять, что не собирается возвращаться в Рим со мной; почему я задержался в Сукро? Я пробыл здесь слишком долго, став жертвой собственной сентиментальной симпатии к старому сенатору. И я также сделал незаслуженной жертвой Экона. Он был всего лишь мальчиком — конечно, Серторий не отрубит ему голову вместе с моей. Но что будет с ним после того, как меня не станет? Я подумал, что Серторий, вероятно, призвал бы его в пехоту. Было ли это судьбой Экона закончить свои дни на поле битвы, сражаясь за проигрышное дело в чужой стране? Почему я не оставил его в Риме?

Я встал как можно храбрее и жестом приказал Экону сделать то же самое. Мамеркус и его люди вывели нас из таверны и повели вдоль речной дороги обратно в лагерь. Лица мужчин казались еще мрачнее под ярким утренним солнцем. Ни один из них не сказал ни слова.

Такая же мрачность царила в лагере. Все лица, которые мы увидели, были мрачными и безмолвными. Куда делось приподнятое настроение накануне?

Мы подошли к палатке Сертория. Мамеркус откинул полог и назвал мое имя. Затем он жестом пригласил нас с Эконом войти. Сам он остался снаружи, как и другие солдаты.

Полководец был один и казался более отстранённым, чем я видел его вчера. Он нетерпеливо поднялся со стула, словно давно нас ждал, и шагнул к нам. Это был не тот прием, которого я ожидал.

— Гордиан Искатель! — сказал он, хватая меня за руку. — Какая удача, что ты оказался здесь в такой день! Ты знаешь, зачем я тебя вызвал?

— Мне кажется, что нет, — выражение лица Сертория было мрачным, но не враждебным. Моя голова на плечах стала чувствовать себя в большей безопасности.

— Значит, ты еще не слышал новостей?

— Каких новостей?

— Отлично! Это означает, что слухи еще не распространились по городу. Когда случается что-то подобное, все пытаются сдержать сплетни и слухи, но это все равно что тушить пожар на сеновале…

Я оглядел переполненную палатку, походную кровать полководца, переносные шкафы с картами и свитками, сложенными сверху, маленькие лампы на треногах. Чего-то не хватало…

— А где белый олененок? — спросил я.

Краска сошла с его лица.

— Значит, ты слышал новость?

— Нет. Но если приближается кризис, разве твой божественный советник не должен быть с тобой?

Серторий тяжело сглотнул.

— Кто-то украл его ночью. Кто-то похитил белого олененка!

— Понятно. Но зачем вы послали за мной, Квинт Серторий?

— Не скромничай, Искатель. Я наслышан о твоей репутации.

— Вы слышали обо мне?

Серторий выдавил кривую улыбку.

— У меня есть некоторое представление о том, что происходит в Риме, даже если я не был там уже много лет. У меня там есть мои шпионы и информаторы — точно так же, как у Помпея и сената, несомненно, имеются свои шпионы в моем лагере. Я пытаюсь быть в курсе того, кто с кем судится, кто выиграл, а кто проиграл. Ты даже удивишься, как часто всплывает твое имя. Да, я знаю, кто ты.

— А вы знаете, что привело меня сюда? — Я хотел быть абсолютно уверен в том, что мы понимаем друг друга.

— Да, да. Вчера я спросил Мамеркуса о тебе. Он показал мне письмо. Какая глупая курица этот его дед! У приверженцев Суллы имеется этот старик — а у меня есть его внук, а он, как я считаю, стоит любых трех офицеров Помпея. Готов спорить на любые деньги! Мне нужны такие командиры. Смышленые, любопытные, сообразительные и всецело преданные делу. Если бы у властей в Риме был хоть какой-то здравый смысл, они бы восстановили поместья его семьи и попытались переманить Мамеркуса на свою сторону, когда его отец ушел с дороги. Но эти сулланцы всегда были жадной кучей недальновидных ублюдков. Они неосознанно загнали всех лучших молодых людей в Испанию; тем лучше для меня! — на мгновение он сверкнул ослепительной улыбкой, которая, несомненно, покорила сердца этих умных молодых людей. Затем улыбка исчезла. — Но вернемся к делу. Они называют тебя Искателем, не так ли? Что ж, я человек, который кое-что потерял и должен снова это найти!

Ночью, объяснил Серторий, олененка держали в собственной маленькой палатке, недалеко от комнаты легата. По причинам божественного поклонения палатка олененка открывалась лицом к восходящей луне. Так случилось в этом конкретном лагере, что передняя часть палатки олененка была обращена в сторону от большинства остальных, и поэтому ночная стража Сертория не могла ее видеть. Однако у палатки была своя охрана — пара кельтов, которые боролись за почетную честь защищать посланца Дианы. Этим двоим, очевидно, дали сильнодействующее лекарство, и они проспали всю ночь. Серторий был убежден в их слезливом раскаянии из-за того, что подвели белого олененка, но в остальном не смог получить от них никакой полезной информации.

Я попросил показать палатку. Серторий сам привел меня туда. Прежде чем мы вошли, он посмотрел на Экона.

— Мальчик уже видел смерти раньше? — спросил он.

— Да, но почему вы это спрашиваете?

— Это не кровавое зрелище — поверь мне, я часто вижу кровь! Тем не менее на это смотреть не приятно.

Он не стал ничего объяснять, а сразу повел нас в палатку. Внутри был установлен небольшой загон, солома была разбросана по земле вместе с ведрами с водой и свежей травой. Рядом с загоном стояла небольшая спальная кроватка, на которой лежала девушка, которую мы видели накануне в окружении генерала. Она была одета в то же белое платье, но белого шарфа, которым была обмотана ее голова, не было, так что ее волосы лежали мерцающей черной лужей вокруг ее белого лица. Ее ноги были распрямлены, а руки скрещены на груди. Ее можно было принять за спящую, если бы не неестественная восковая бледность ее тела и круг синяков вокруг ее горла.

— Ее так и нашли? — спросил я.

— Нет, — сказал Серторий. — Она лежала там перед загоном, скорченная на земле.

— Кем она была?

— Просто девушка из одного из кельтских племен. Их жрецы сказали, что только девственнице можно позволить кормить и ухаживать за белым олененком. Эта девушка вызвалась добровольно. Это принесло огромную честь ее семье. Ее звали Лирия.

— Где ее белый шарф, который она носила вокруг волос?

— Ты наблюдателен, сыскарь. Шарфа нет.

— Вы думаете…? — я потянулся к отметинам на ее шее. — Шарф использовали, чтобы ее задушить.

Серторий серьезно кивнул.

— Она, должно быть, пыталась их остановить. Стражей накачали травами, а это значит, что Лирию тоже нужно было накачать; они всегда ели одну и ту же пищу. Но вчера вечером она, возможно, постилась. Иногда она так поступала; она утверждала, что белый олененок приказывал ей иногда поститься, чтобы сохранить чистоту. Когда они пришли забрать олененка, она, должно быть, проснулась, и они задушили ее, чтобы она не закричала.

— Но почему они просто похитили олененка, вместо того, чтобы его убить?

Серторий вздохнул.

— Эта земля кишит суевериями, Гордиан. Приметы и знамения присутствуют в каждом вздохе, и человек не может даже помочиться, опасаясь, что какой-нибудь бог не заглянет через его плечо. Я подозреваю, что тот, кто это сделал, не собирался никого убивать. Что они хотели, чтобы олененок просто исчез, понимаешь? Как будто он сам сбежал от меня. Как будто Диана внезапно бросила меня на произвол судьбы. Что подумают мои туземные испанские солдаты об этом? Ты понимаешь, какой бедой это мне грозит, Гордиан?

Он уставился на мертвую девушку, затем оторвал взгляд и зашагал взад и вперед по небольшому пространству перед загоном.

Похитители добавили убийство к своему преступлению; это было достаточно кощунственно, хотя Лирия на самом деле не была жрицей, а просто девушкой из скромной семьи, которая все еще оставалась девственницей. Но они никогда не посмели бы убить олененка. Для них это равносильно поражению. Убить посланца Дианы было бы непростительным злодеянием. Это только укрепило бы решимость племен отбиваться от такого нечестивого врага. Вот почему я был уверен, что олененок все еще жив и невредим.

— Я пытался сохранить это в тайне, Гордиан, но думаю, что слухи о пропаже олененка уже начали распространяться среди солдат. Я полагаю, римские солдаты заподозрят правду, что его похитили по политическим причинам. Но туземцы — туземцы подумают, что боги обратились против меня.

— Неужели их вера в белого олененка так велика?

— О, да! Вот почему я использовал его как мощный инструмент, чтобы привязать их к себе. Сильный, но опасный; суеверие можно обратить против человека, который его использует, понимаешь. Я должен был охранять его получше!

— А сами-то вы верите в белого олененка, Серторий? Он с вами разговаривал?

Он проницательно посмотрел на меня.

— Я удивлен, что ты вообще задаешь мне такой вопрос, Гордиан. Я римский легат, а не легковерный испанец. Белый олененок — не более чем средство управления людьми. Должен ли я объяснять? Когда мои шпионы сообщают мне что-то о передвижениях Помпея, на следующий день я объявляю, что белый олененок прошептал мне на ухо, что Помпея увидят в определенном месте в определенное время, и, конечно же, он там и оказывается. Когда я узнаю какой-то секрет или заглядываю в будущее, знание приходит ко мне от белого олененка — официально. Каждый раз, когда я должен отдать приказ, который туземцам не очень нравится — например, сжечь одну из их же деревень или убить их мятежника, — я говорю им, что это нужно сделать, потому что белый олененок так мне сказал. Это значительно упрощает жизнь. И когда все кажется неопределенным и туземцы на грани падения духа, я говорю им, что белый олененок пообещал мне победу. Тогда они обретают храбрость, они сплачиваются и добиваются победы.

Ты считаешь меня кощунственным за то, что я прибегаю к таким уловкам? Лучшие полководцы всегда делали такие вещи, чтобы поднять боевой дух своих людей. Посмотри на Суллу! Перед битвой он всегда следил за тем, чтобы его войска видели его разговаривающим с небольшой статуэткой какого-то божества, которую он украл у оракула в Дельфах, и оно неизменно обещало ему победу. И Марий тоже — он держал в своем окружении сирийскую ведунью, на которую всегда можно было рассчитывать, чтобы навести беду на своих врагов. Жаль, что она подвела его в конце.

Даже Александр проделывал такие уловки. Ты знаешь эту историю? Однажды, когда перед битвой все представало в мрачном виде, его жрецы предложили принести кровавую жертву. Когда овцу готовили у алтаря, Александр нарисовал буквы N и I задом наперед на ладонях с одной стороны и К и Е с другой. Священник разрезал овцу, вынул дымящуюся печень и вложил ее в руки Александра. Александр перевернул ее, чтобы показать своим людям, и, конечно же на печени все увидели буквами, которые никто не мог перепутать, греческое слово «Ника», означавшее победу!

— А вашей уловкой стал белый олененок?

Серторий остановился и посмотрел мне в глаза.

— Здесь, в Испании, местные племена, особенно кельты, беспрекословно верят в мистическую силу белых животных. Хороший полководец всегда берет на заметку такие верования. Когда в тот день охотники привели ко мне Дианара…

— Дианара?

Он выглядел слегка смущенным?

— Я назвал олененка Дианаром в честь богини. Почему нет? Когда они привели его ко мне, я сразу понял, как его надо использовать. Я сделал его своим божественным советником! И эта стратегия хорошо окупилась. Но теперь, — Серторий снова нервно заходил. — Мои лазутчики сообщили мне, что Метелл присоединился к Помпею на другой стороне Сукро. Если мои испанцы узнают, что олененок пропал, и я буду вынужден вступить в еще одну битву — результат может стать полной катастрофой. Как будут сражаться солдаты, полководца которых покинули боги? Мой единственный шанс сейчас — отойти на запад, в высокогорье, и как можно быстрее. Но в данный момент олененок должен быть найден! — он посмотрел на меня одновременно отчаянным и требовательным взглядом.

— Я сыскарь, Квинт Серторий, а не охотник.

— Это похищение, Гордиан, а не погоня. Я хорошо заплачу тебе. Верни мне Дианара, и я щедро тебя вознагражу.

Я прикинул. Поручение Гая Клавдия я выполнил. Я проверил местонахождение юного Мамеркуса, доставил письмо и дал ему все возможности вернуться со мной обратно в Рим. Я снова был свободным агентом в чужой стране, где могущественный человек нуждался в моей помощи.

С другой стороны, помощь полководцу-ренегату в полевых условиях, несомненно, с точки зрения римского сената, была бы актом государственной измены…

Мне нравился Серторий, потому что он был честным и храбрым, но в конечном итоге проигравшим. И он мне понравился еще больше, когда предложил в награду реальную цену.

Я согласился. Если я не смогу вернуть заблудшего молодого человека его дедушке, возможно, я смогу вернуть пропавшего олененка его хозяину.

Серторий позволил мне расспросить двух охранников, которые были накачаны снотворным зельем. Я мог только согласиться с его собственной оценкой, что эти люди искренне раскялись в случившемся и не могли сообщить ничего полезного. Ни один из других сторожей тоже; никто ничего не видел и не слышал. Это выглядело так, будто бы сама луна протянула руки и забрала себе белого олененка.

К тому времени, когда мы с Эконом вернулись в Сукро в тот же день, таверна была полна местных жителей, жаждущих вина и услышать любые новости о пропавшем белом олененке. Тайна была раскрыта, и слухи разлетелись безумно быстро. Я внимательно прислушивался: никогда не знаешь, когда сплетни могут оказаться полезными. Некоторые говорили, что олененок на самом деле давно покинул Сертория (это была явная ложь, поскольку только вчера я сам видел это существо). Другие утверждали, что олененок умер и что Серторий похоронил его и только делал вид, что тот исчез. Некоторые заявили, что олененка украли, но о смерти девственницы никто ничего не сообщал. Возможно, самый дикий или самый зловещий слух утверждал, что олененок появился в лагере Помпея и теперь стал его доверенным лицом.

Ничего из этого не помогло. После того, как местная толпа ночью разошлась по домам, я спросил нашего хозяина, что он обо всем этом думает.

— Ни один из них не знает, куда исчез олененок! Это только куча болтунов, — сказал Лакро достаточно весело, а почему бы и нет? В тот день он, должно быть, получил неплохую прибыль от продажи вина, и многие завсегдатаи даже остались поужинать. — Единственная история, которая мне показалась более-менее правдоподобной, была история об олененке, которого видели на болотах.

— Что это за история? Я, видимо, пропустил ее.

— Это потому, что парень, который ее рассказал, не кричал, как дураки, которым нечего было сказать. Он стоял здесь, возле прилавка, и разговаривал со мной. Это мой старый друг; иногда мы вместе с ним ставим ловушки на болотах. Он был там сегодня рано утром. Говорит, что мельком увидел что-то белое вдали, в зарослях болотных деревьев.

— Возможно, он видел птицу.

— Слишком большое оно было для птицы, — сказал он, — и двигалось, как зверь, туда-сюда, по земле.

— Он подходил поближе?

— Он попытался. Но к тому времени, когда он добрался до деревьев, там уже никого не было — ничего, кроме свежих отпечатков копыт в грязи и чьих-то следов. Он уверен, что это были следы молодого оленя.

— А другие следы?

— Двоих мужчин, — сказал он. — По одному с каждой стороны олененка.

Экон схватил меня за руку и пожал ее. Я согласился: это было очень интересно.

— Твой друг пошел по этим следам?

— Нет, он повернулся и пошел по своим делам, проверять свои ловушки, — Лакро приподнял бровь. — Он о многом молчит, но, судя по выражению его лица, я думаю, он испугался, когда увидел эти следы. Этот парень изучил болота, как лицо своей собственной матери; он замечает все, что там творится, и чувствует, если там что-то не так. Он увидел эти следы и ощутил легкий трепет, стоя там, где прошел дар Дианы. Запомните мои слова, этот белый олененок находится на болотах.

Эко подтолкнул меня и прижал руки к горлу, изображая удушение. Лакро выглядел озадаченным.

Я объяснил:

— Если твой приятель побоялся идти по этим следам, то, вероятно, у него хороший инстинкт. По крайней мере, один человек уже был убит похитителями олененка.

— Я не совсем понимаю вас.

Я пристально посмотрел на него.

— Вчера ты хорошо отзывался о Сертории…

— Да.

— И ты с благоговением говорил о белом олененке…

— Это же дар Дианы.

— Лакро, я хочу открыть тебе большой секрет. Кое-что очень важное.

— Так чего вы же ждете? Кто может хранить секреты лучше, чем трактирщик? — Он поднял большой палец и указал на спальные помещения наверху, как бы намекая на все свидания, которые происходили под его крышей, которые никогда и никому не будут им раскрыты.

— Как ты считаешь, этот твой друг тоже может хранить тайны? — спросил я. — И что более важно, как ты думаешь, он согласится провести незнакомцев на болота? Конечно, будет какая-то опасность, но за все это будут хорошо заплачено. Заплачено вам обоим…

Еще затемно, перед рассветом на следующее утро мы отправились на болота.

Лакро и его друг, которого звали Стиленсис, шли впереди. Экон и я следовали за ними.

Мы подошли к роще деревьев, где Стиленсис обнаружил следы. Они все еще были видны в грязи, резко различимые первыми косыми лучами солнца. Мы пошли по ним. В местах, где земля была слишком твердой или слишком мягкой, тропа, казалось, исчезала, по крайней мере, на мой взгляд, но наши опытные проводники смогли различить даже самые слабые, еле видимые следы. Правда, иногда даже они теряли следы, а когда это случалось, то терпеливо кружили вокруг, пока не находили их снова. Иногда я видел, как они это делали, по сломанной ветке или смятому листику; в других случаях мне казалось, что ими руководил какой-то скрытый инстинкт или простая удача. Возможно, Лакро скажет потом, что это Диана указала им путь.

Кроме того, казалось, что они каким-то неизвестным чувством уловили момент, когда мы оказались в пределах слышимости нашей жертвы. В тот же момент Лакро и Стиленсис повернулись и жестом попросили нас замолчать.

Что касается врагов, то их было только двое, как и указывали следы; но следы также указывали, по их размеру и глубине, что люди, оставившие их, были крупными мужчинами, в больших сандалиях и довольно тяжелыми. К счастью для нас, когда мы наткнулись на них, они еще спали. У них не было палатки, и они не разводили костра. Они спали на ложе из листьев, накрывшись легкими одеялами.

Лакро и Стиленсис принесли свои охотничьи луки. Пока они доставали стрелы и прицеливались, мы с Эконом стащили с мужчин одеяла. Они сразу же проснулись, вскочили на ноги и замерли, увидев нацеленные на них стрелы. Они ругнулись на каком-то из местных языков.

Лакро спросил их, что они сделали с белым олененком. Мужчины заворчали и указали на густой кустарник.

На небольшой поляне мы с Эконом наткнулись на него. Он была привязан к небольшому деревцу и спал, скрестив ноги. При нашем приближении он пошевелился и поднял голову. Я ожидал, что он вскочит и попытается убежать. Вместо этого он сонно посмотрел на нас и несколько раз моргнул, затем запрокинул голову и, казалось, зевнул. Он медленно и методично выпрямил конечности и поднялся на ноги, затем подошел к нам и поднял мордочку, чтобы его погладили по носу. Экон, вздыхая от восторга, погладил тыльной стороной ладони мерцающий белый мех под его глазами.

Мы провели наших пленников через болото, а затем по речной дороге, причем Экон вел олененка на поводке и даже не направлял его. Мы остановились недалеко от лагеря Сертория, и пока остальные ждали в уединенном месте у реки, я пошел сообщить полководцу новости.

Я прибыл как раз вовремя. На месте стояла только одна-единственная палатка — легатская. Войска уже начали марш на запад к высокогорью. Серторий и его люди усердно грузили фургоны и тщательно продумывали окончательные детали роспуска лагеря.

Серторий увидел меня первым. Он на мгновение застыл, затем зашагал ко мне. Его лицо, казалось, светилось в утреннем свете.

— У тебя хорошие новости, не так ли?

Я кивнул.

— С ним все в порядке?

— Да.

— А негодяи, которые его похитили — их тоже поймали?

— Да, двоих мужчин, оба коренные испанцы.

— Я предвидел это! Я проснулся сегодня утром с чувством, что произойдет что-то чудесное. Где он? Отведи меня к нему немедленно! Нет, подожди, — он повернулся и позвал своих офицеров. — Пойдемте все. Замечательные новости! Пойдемте все вместе и взглянем на них!

Среди офицеров я увидел Мамеркуса, выносящего какой-то шкаф из шатра полководца.

— Поставь его на место, Мамеркус, и пошли посмотрим, что сыскарь нашел нам! — крикнул Серторий.

Мамеркус на мгновение смутился, кивнул нам, затем понес шкаф обратно в палатку.

— Пошли, Гордиан. Быстрее отведи меня к нему! — сказал Серторий, потянув меня за руку.

На берегу Сукро легат и его олененок наконец-то воссоединились. Не думаю, что когда-либо еще увижу плачущего римского полководца. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь поднимал олененка и нес его на руках, как младенца. Несмотря на все его заявления о том, что белый олененок был лишь орудием управления людьми, циничным средством эксплуатации суеверий, которых он не разделял, я думаю, что это существо значило для Сертория гораздо больше, чем он говорил. Хотя он не мог нашептывать ему голосом Дианы или предсказывать будущее, белый олененок был видимым знаком благосклонности богов, без которого каждый мужчина безоружен перед своими врагами. То, что я увидел на берегу Сукро, было ликованием человека, чья удача покинула его, а затем вернулась в мгновение ока.

Но Серторий был римским полководцем и не был склонен к чрезмерной сентиментальности даже в отношении своей судьбы. Через некоторое время он поставил олененка на ноги и повернулся к двум пойманным нами испанцам. Он заговорил с ними на их собственном диалекте. Лакро прошептал мне на ухо перевод.

Серторий сказал, что они хорошо обращались с олененком и не причинили ему вреда; это было мудро и выказало хоть какое-то уважение к богине. Но они попрали достоинство римского полководца и вмешались в волю богини, и ими была убита молодая девственница. За это они будут наказаны.

Двое мужчин держались с большим достоинством, учитывая, что их могли убить на месте. Они посовещались друг с другом на мгновение, затем один из них заговорил. Они объяснили, что они всего лишь наемники. Они ничего не знали об убитой девушке. Они просто договорились встретиться с человеком на окраине лагеря две ночи назад. Он принес им олененка, завернутого в одеяло. Им велели спрятаться с олененком на болоте, пока Серторий и его армия не уйдут. Они никогда бы не причинили вреда ни олененку, ни девушке, которая за ним ухаживала.

Серторий сказал им, что он также подозревает, что за похищением стоит кто-то из людей его собственного штаба, с достаточным знанием распорядка дня легата и порядков в лагере. Если оба испанца укажут на этого человека, суровость их наказания может быть значительно смягчена.

Двое мужчин снова посовещались и согласились.

Серторий отступил и указал на собравшихся членов своего штаба. Испанцы переглянулись, затем покачали головами. Этого человека среди них не было.

Серторий нахмурился, сжал свой посох и напрягся. Я увидел вспышку боли в его глазах. Он вздохнул и повернулся ко мне.

— Одного моего человека здесь нет, сыскарь.

— Да, я понимаю. Он, должно быть, специально не пришел.

Серторий приказал нескольким своим людям остаться и охранять олененка. Остальные поспешили с ним обратно в лагерь.

— Смотри! Его лошадь все еще здесь, — сказал Серторий.

— Значит, он не сбежал, — сказал я. — Возможно, у него не было причины сбегать. Может быть, он не имеет никакого отношения к похищению…

Но я знал, что такого не могло быть, даже когда мы с Эконом последовали за Серторием в его палатку. Среди множества разобранных и сложенных кроватей и стульев на земле лежал Мамеркус, держась рукой за собственный меч. Его правая рука по-прежнему сжимала рукоять. В левой руке он сжимал белый шарф девственницы.

Он был еще жив. Мы опустились перед ним на колени. Он начал шептать. Мы близко склонили к нему головы.

— Я не хотел убивать девушку, — сказал он. — Она спала, и ей следовало оставаться в таком состоянии… из-за снотворного… но она проснулась. Я не мог позволить ей закричать. Я хотел заткнуть шарфом ей рот… но он обернулся вокруг ее горла… а она все время дергалась и не переставала сопротивляться. Она оказалась сильнее, чем я думал…

Серторий покачал головой.

— Но почему, Мамеркус? Зачем было похищать олененка? Ты же был моим человеком!

— Нет, никогда, — прошептал Мамеркус. — Я был человеком Помпея! Один из его агентов в Риме нанял меня в качестве шпиона Помпея. Они сказали, что ты станешь мне доверять… доверишься мне… из-за моего отца. Они хотели, чтобы кто-то украл у тебя белого олененка, не убивал, а просто украл. Вот видишь, Гордиан, я никогда не предавал своего деда. Скажи ему это.

— Но зачем ты связался с Помпеем? — спросил я.

Он поморщился.

— Из-за денег, конечно! Мы же разорены. Разве я мог когда-либо сделать карьеру в Риме без денег? Помпей предложил мне их более чем достаточно.

Я покачал головой.

— Тебе следовало вернуться в Рим со мной.

Мамеркус выдавил печальную улыбку.

— Сначала я подумал, что тебя прислал Помпей. Я не мог поверить, что он стал таким глупым, чтобы послать за мной посыльного в лагерь среди бела дня! Потом ты сказал, что пришел от моего деда… дорогого, любимого дедушки. Полагаю, боги пытались мне что-то сказать, но было уже слишком поздно. Мой план должен был осуществиться в ту самую ночь. Я не мог повернуть назад, — он закашлялся. Из уголка его рта потекла струйка крови. — Но я использовал твой визит в свою пользу! Я показал Серторию письмо… поклялся, что не собираюсь оставлять его… даже для того, чтобы доставить удовольствие моему деду! Как он мог не доверять мне после этого? Серторий, прости меня! Но Гордиан…

Он выпустил свой меч и схватил меня за руку. Другой рукой он все еще сжимал шарф.

— Не рассказывай дедушке о девушке! Скажи ему, что я был шпионом, если хочешь. Скажи ему, что я умер, выполняя свой долг. Скажи ему, что у меня хватило храбрости упасть на свой собственный меч. Но не о девушке…

Его хватка ослабла. Свет погас в его глазах. Шарф выскользнул из его пальцев.

Я посмотрел на Сертория. На его лице я увидел гнев, разочарование, горе, смятение. Я понял, что Мамеркус Клавдий, как и белый олененок, значил для него больше, чем он мог сказать словами. Мамеркус был для него своего рода талисманом, нечто вроде сына — талисманом — знаком любви богов, указателем в светлое будущее. Но Мамеркус таким не был, и Серторию было трудно осознать правду. Как он описал мне Мамеркуса? «Яркий, любопытный, умный, всецело преданный делу». Какими до боли ироничными казались теперь эти слова!

Я думаю, что в тот момент Серторий понял, что белый олененок в конце концов ничего не значил; что его дни сочтены; что могущество Рима никогда не перестанет преследовать его, пока он не будет уничтожен и все следы его соперничающего государства не будут стерты с лица земли. Он поднял шарф и прижал его к лицу, закрыв глаза, за что я был ему благодарен.

Обратный путь в Рим хоть и казался долгим и утомительным, но все же недостаточно. Я не спешил встретиться с Гаем Клавдием и передачей ему новостей.

Я сделал именно то, что он просил: я нашел его внука, доставил письмо и пытался убедить Мамеркуса бежать. Я получил задание и выполнил его. Когда Серторий попросил меня найти белого олененка, откуда я мог знать, чем это закончится?

Никто из нас не мог знать результатов моей поездки в Испанию, тем более Гай Клавдий. И все же, если бы Гай не послал меня на поиски своего внука, Мамеркус мог бы остаться жив. Сможет ли старик вынести горечь того, что, стремясь только благополучно доставить мальчика домой, он сам спровоцировал события, которые привели к его гибели?

И все же, несомненно, только Мамеркус был ответственен за свою собственную смерть. Он обманул своего деда, несмотря на то, что любил его, стал шпионом человека, дело которого его не волновало, убил невинную девушку. А для чего? Все из-за денег, и больше не из-за чего.

— Я не должен потратить ни единой слезинки на этого юношу, — говорил я себе, перегнувшись через поручни корабля, который доставлял меня обратно в Рим. Была ночь. Небо было черным, и луна была полной, ее круг раскинулся в темных водах, как большая лужа белого света. Возможно, я всплакнул по Мамеркусу Клавдию; но холодный ветерок тут же сорвал слезинку с моей щеки и отбросил ее в просторы соленого моря. Там она затерялась в одно мгновение и, конечно, никогда не примется во внимание на весах правосудия, ни смертными, ни богами.

Рассказ четвертый

Нечто рыбное в Помпеях

— Да, ты только попробуй, — сказал Луций Клавдий. — Давай попробуй!

Я наморщил нос. Как это ни странно, но я не особо любил гарум. Неважно, что девяносто девять из ста римлян обожают его и добавляют его к девяносто девяти блюдам из ста, поливая им все, от сосисок до яичного крема, от спаржи до медовых лепешек. «Гарум подходит ко всему», — гласит популярная поговорка.

Мы сидели в саду роскошного дома Луция на Палатинском холме. Передо мной стояла рабыня — довольно красивая молодая рабыня, потому что Луций всегда имел обыкновение держать у себя только лучших, она держала в каждой руке по маленькому серебряному блюдцу. В каждом блюдце была темная блестящая ложка гарума.

— Попробуй это! — настаивал Луций.

Я обмакнул палец в густой маслянистый соус на блюдце слева от меня. Я почувствовал его аромат, вдыхая резкий запах маринованной рыбы и нехотя сунул палец в рот. Вкус был мощный: соленый и слегка острый, пряности заиграли на моем языке удивительной смесью выдержек. Я улыбнулся.

— На самом деле, это неплохо. Совсем неплохо.

— Конечно, неплохо! — сказал Луций, его светлые пухлые щеки покраснели, как локоны на его голове. — Это лучший гарум на рынке, сделанный исключительно в моей мастерской недалеко от Помпеи. Единственная причина, по которой ты утверждаешь, что не любишь гарум, Гордиан, состоит в том, что ты привык к ужасной бурде, которую замешивают в вонючих ночных горшках из ферментированных рыбных внутренностей с несколькими измельченными оливками и веточкой розмарина, добавленной для запаха. Ужасная гадость! Вот это настоящая вещь, сделанная из выращенных на ферме сардин, выдержанных в соли и приправленных моим секретным составом из специй и трав, выдерживаемых целый месяц до того, как их разольют в амфоры для отправки, а не за каких-то двадцать дней, за которые некоторые из моих конкурентов делают свои соусы.

Я ткнул пальцем в гарум и попробовал еще раз.

— Это действительно очень вкусно. С ним очень хорошо пошло бы мясо. Или овощи. Или ты мог бы просто мазать его на лепешки. Или есть прямо из банки! Да, я мог бы привыкнуть к нему. Полагаю, он дорого стоит?

— Очень! Но помоги мне с моей проблемой, Гордиан, и я буду бесплатно снабжать им тебя пожизненно.

— А в чем проблема?

— Попробуй другой образец.

Я сделал глоток вина, чтобы очистить нёбо, затем окунул палец в блюдце с гарумом справа от себя и сунул палец между губ, закрыв глаза, чтобы насладиться пьянящим послевкусием, которое наполнило весь мой рот. Затем опустил палец, чтобы попробовать вторую порцию.

Луций наклонился ко мне.

— И?

— Очевидно, я не специалист по гаруму, но…

— И что?

— Я бы сказал, что эти два образца… одинаковые. Тот же крепкий, но тонкий вкус; та же возвышенно скользкая текстура. Никакой разницы.

Луций серьезно кивнул.

— В этом-то и проблема! Первый образец, который ты попробовал, — это мой собственный сорт гарума. Второй — от моего конкурента, проклятого Марка Фабрициуса.

— Фабрициуса?

— Его маленькая мастерская гарума находится всего в двух шагах от моей, в Помпеях. Я отправляю товары по всему миру, а Фабрициус продает большую часть своей продукции в небольшой лавке здесь, в Риме. Время от времени я покупаю немного его гарума, просто чтобы напомнить себе, каков вкус плохого рецепта. А сегодня я купил эту партию. Каково же было мое потрясение, когда я его попробовал!

— Кажется маловероятным, что гарум от разных производителей может быть настолько одинаковым.

— Маловероятно? Невозможно! Фабрициус, должно быть, украл мой секретный рецепт!

Так случилось, что из-за обещания пожизненного запаса лучшего в мире гарума — и потому что Луций Клавдий — мой хороший друг и давнишний покровитель — несколько дней спустя я оказался в окрестностях Помпеи, совершая экскурсию по мастерской гарума Луция с его мастером — высоким сухощавым рабом по имени Акаст. Я принес рекомендательное письмо от Луция и представился потенциальным совладельцем.

Впечатляющее здание располагалось у ручья, впадающего в залив у подножия Везувия. Патио окружали большие заполненные водой резервуары, в которых откармливали сардин; мутная вода сверкала массами серебристых рыбок. На складе хранились большие запасы соли, трав и специй. Рядом был сарай, где ремесленники делали глиняные сосуды. Здесь же, на месте изготавливались емкости для хранения специй, а также специальные кувшинчики для приготовленного гарума и амфоры для его транспортировки. Там была большая конюшня, полная лошадей и повозок для перевозки готовой продукции по суше в различные города республики, а также небольшой причал для погрузки на суда, которые доставляли гарум на рынки даже в Александрию. Среди тех, кто мог себе это позволить, гарум Луция Клавдия был очень востребованным и очень ценным товаром.

В центре комплекса находился большой очаровательный деревенский дом, в котором Луций останавливался, когда жил в резиденции. К дому были пристроены комнаты для гостей, где я и остановился. В верхнем ярусе находился кабинет Акаста, полки которого были забиты свитками писем, а столы завалены бухгалтерскими книгами. С его балкона, за складом, я увидел сверкающую бухту, усеянную парусами. Ближе, за лесистой расселиной у ручья, виднелись крыши и террасы соседнего комплекса.

— Что это за место? — спросил я.

Акаст прищурился.

— О, это мастерская Марка Фабрициуса. Они тоже производят гарум или то, что они называют гарумом. Уверяю вас, он не представляет интереса для солидных людей. Их продукцию невозможно есть.

— Понятно. Ты можешь показать мне, как именно готовится гарум?

— Не понял! Что, что?

Я повторил свою просьбу, более громко.

— Конечно, — прохрипел Акаст. Он казался таким старым и немощным, что любой господин, кроме Луция, вероятно, давно бы заменил его, но Луций, несмотря на патрицианский снобизм, был добрым хозяином. Акаст, как он заверил меня, был самым надежным из всех мастеров на всех его фермах и производствах (поскольку гарум был лишь одним из предприятий, приносящих прибыль Луцию). Акаст контролировал производство, планировал поставки, выставлял счета клиентам и вел бухгалтерские книги.

Луций сказал мне, что во всех этих задачах Акаст преуспел. Но мастер должен быть не только надзирателем, но и сторожевым псом, если что-то странное происходило в мастерской гарума. Неужели Акаст?

Неуверенной походкой он повел меня к террасе в тени оливковых деревьев, где рабы трудились над большими глиняными горшками.

— Гарум изобрели греки, — сказал он. — Раньше это была роскошь, которую могли себе позволить только самые богатые римляне. Сегодня его каждый день едят все и со всем — или, по крайней мере, они едят то, что они называют гарумом, независимо от того, достоин он этого названия или нет. Хороший гарум по-прежнему стоит довольно дорого. Вот сейчас, мы посмотрим, как этот парень делает свою партию. Патро — так ведь тебя зовут?

— Да, мастер, — молодой раб с ясными глазами стоял перед очень большим глиняным горшком с широким горлышком и плоским дном, доходившим ему до колен. Дно сосуда уже было покрыто смесью ароматных сушеных трав. Я наклонился над горшком и вдохнул запахи укропа, кориандра, сельдерея, фенхеля, орегано и мяты. Без сомнения, были и другие специи, которые мой нос не мог различить.

— Кто смешивает специи? — спросил я.

— Что, что?

— Я спрашиваю, кто смешивает…

— Хозяин приезжает из Рима и делает это сам, примерно раз в два месяца, — сказал Акаст.

Это подтвердило то, что уже сказал мне Луций.

— Но другие же знают, какие специи хранятся на складе. Рецепт не может быть секретом.

Акаст засмеялся.

— Секрет не в ингредиентах. Все дело в пропорциях. Замер и смешивание делает хозяин сам, никто этого не видит. У него очень изысканный вкус, хозяин знает. В нем более тридцати специй. Несведущему будет трудно воспроизвести точную смесь, лишь зная составляющие и попробовав готовый продукт или попытавшись использовать то или иное количество наугад.

Патро тем временем принес еще один горшок, на этот раз наполненный сардинами. Их он распределил по слою специй.

— Чем толще рыба, тем лучше, — заметил Акаст.

Патро уложил сардины под толстым слоем соли.

— На два пальца выше, — сказал Акаст. — Больше — будет слишком пересолено, меньше — недостаточно.

Затем Патро повторял эти три слоя — специи, рыба, соль — до тех пор, пока емкость не наполнилась. Затем он закрыл горшок крышкой, запечатал край смолой и с помощью другого раба — так как горшок, должно быть, был довольно тяжелым, — отнес его на солнечное место поблизости.

— Теперь мы на семь дней оставим смесь на солнце. На семь дней, ни больше, ни меньше! После этого мы будем перемешивать ее каждый день в течение двадцати дней. А затем… — Акаст облизнул пальцы. — получим лучший гарум на свете. Я сам пробую каждую партию, прежде чем она будет отправлена, — в улыбке он сверкнул зубами. — Вам ведь интересно, почему хозяин не отпускает меня так долго, когда я уже далеко не молод. Не из-за моих прищуренных глаз или моих полуглухих ушей. Из-за этого, — он пошмыгал носом. — И этого, — он высунул язык.

Я услышал позади себя смех и повернулся, чтобы увидеть, как Патро и другой раб закрыли рты и сделали вид, что смотрят в другую сторону. Акаст покосился на них.

— Вы слышали разговоры про грибки? — спросил он. — Ужасно вредная вещь. Известно, что во время брожения они вспучивают и открывают горшки с гарумом, разбрасывая его вокруг. Когда это происходит, мы вынуждены все выбрасывать.

— Он испортится, если вы просто снова запечатаете его?

— Вероятно, нет, но мы не можем рисковать. У хозяина есть стандарт, который нужно поддерживать.

— Как часто это происходит?

— Возможно, раз в месяц.

— Я полагаю, ты отмечаешь убыток в своих бухгалтерских книгах?

— Конечно! Я веду строгий учет всех расходов и потерь, в том числе и порчи. Это не большая проблема; тем не менее, я кормлю иногда рабочих гарумом с грибками, чтобы и такой гарум не пропадал!

В ту ночь мы с Акастом обедали не гарумом с грибками, а хлебом с травами и печеночным паштетом с щедрой порцией их знаменитого гарума. Акаст рано лег спать. Некоторое время я не ложился спать, а с его разрешения изучал бухгалтерские книги. В конце концов, я все же лег спать с указанием разбудить меня в начале рабочего дня.

На заре меня разбудил раб. Я очнулся, спустился к ручью, чтобы ополоснуть лицо, и съел корочку хлеба на террасе. Акаст еще не встал, но остальная часть работников уже шевелилась. Я подошел к цеху ферментации.

Издалека я увидел молодого Патро, уткнувшего руки в бедра и покачивающего головой.

— Как можно в такое поверить? Они сделали это снова, эти проклятые грибки!

Оказалось, что явление, описанное Акастом, произошло ночью. Крышка жбана, который Патро запечатал накануне, лежала на траве, соль была разбросана, а целого слоя сардин не хватало.

— Озорные невидимые вредители, не так ли? — сказал я.

Патро улыбнулся.

— Скорее голодные, чем озорные, вы не думаете? В любом случае, они такие, какими их сделали боги. Что ж, я полагаю, мне следует избавиться от этой партии, а затем сообщить Акасту. Вот, Мото, помогите мне отнести это вниз к ручью.

Вместе они подняли открытый жбан. Идя медленно и неуклюже, они направились к лесистой расселине у ручья.

Я сам тоже направился к расселине, но шел быстрее и выбрал другой маршрут. Когда они подошли, я уже ждал их на противоположном берегу. Вместо того чтобы вылить содержимое жбана в бурлящую воду, они пересекли неглубокий ручей и стали подниматься на противоположный берег, пыхтя и кряхтя.

— А куда вы, ребята, идете? — спросил я.

Они застыли на месте и тупо посмотрели на меня.

— Мы… то есть… — Патро отчаянно пытался придумать какое-нибудь объяснение.

— Я думаю, вы направляетесь к Фабрициусу, чтобы продать ему этот жбан с гарумом. Ему нужно будет только добавить сверху немного сардин и соли, запечатать его и дать ему забродить. Через месяц он сможет продать в его в своей лавке в Риме и утверждать, что он не менее вкусен, чем знаменитый гарум Луция Клавдия — поскольку это и есть гарум Луция Клавдия!

— Но, господин, это первый раз, когда мы…

— Нет, Патро. Вы делаете это примерно раз в месяц в течение почти полугода. Именно так часто такая потеря отмечается в бухгалтерских книгах Акаста.

— Но, господин… мы не портили эту партию. Я всю ночь пролежал в постели, и Мото тоже.

— Я знаю, что вы этого не делали. И грибки тоже. Я сделал это сам, чтобы посмотреть, что произойдет. Я полагаю, что в самый первый раз, когда напроказничали грибки или какой-то другой ночной вредитель, вы подумали: «Как жаль тратить весь этот прекрасный, ценный гарум. Почему бы не продать его соседу?» Что вы оба делаете с деньгами, которые платит вам Фабрициус? Наслаждаетесь по ночам вином и женщинами в Помпеях?

Их лица покраснели.

— Я так и думал. Но что ты сказал о грибках? «Они такие, какими их создали боги». Трудно обвинить вас в том, что вы воспользовались случайной порчей. А не стала ли эта порча в дальнейшем обычным явлением. Не случалось ли так, что вы двое намеренно портили партии гарума…

— Вы этого не докажете! — воскликнул Патро с отчаянием в голосе.

— Нет. Но я намерен предотвратить повторение этого. Что вы оба на это скажешь? Я закрою глаза на сегодняшнее утреннее зло в обмен на ваше обещание никогда больше не продавать гарум Фабрициусу.

Эти двое выглядели очень счастливыми и очень раскаивающимися.

— Очень хорошо. А теперь давайте посмотрим вместе, как вы выльете испорченную партию гарума в ручей!

На обратном пути в Рим я обдумывал дилемму, в которую попал. Как мне заверить Луция Клавдия, что проблема решена, не доставив этим двум молодым рабам неприятностей? И, кроме того, как сообщить Луцию, не доставив неприятностей Акасту, что мастеру нужен помощник с более острыми глазами и ушами и более подозрительным характером?

Я что-нибудь придумаю. В конце концов, на карту было поставлено пожизненное обеспечение лучшим гарумом в мире.

Рассказ пятый

Гробница Архимеда

— Как только я узнал, что ты с сыном здесь, в Сиракузах, Гордиан, я немедленно послал Тирона, чтобы он нашел тебя. Ты не представляешь, какое это утешение — видеть знакомое лицо здесь, в провинции, — улыбнулся Цицерон и поднял свою чашу.

Я ответил на его жест. Эко сделал то же самое, и мы втроем, в унисон, отпили. Местное вино была неплохим.

— Я ценю твое приглашение, — сказал я, и это было правдой. В самом деле, неожиданное появление Тирона в грязной таверне в гавани, где остановились мы с Эконом, застало меня врасплох, а приглашение отобедать с Цицероном и переночевать в арендованном им доме удивило меня еще больше. За пять лет, прошедших с тех пор, как Цицерон впервые нанял меня (чтобы помогать ему в защите Секста Росция, обвиняемого в отцеубийстве), наши отношения были строго профессиональными. Цицерон обычно относился ко мне с прохладной неуверенностью: я был всего лишь ищейкой, полезной для рытья земли. Я смотрел на него с осторожным уважением, как на защитника и восходящего политика; Цицерон, казалось, искренне пытался быть справедливым и правдивым, но в конце концов он был адвокатом и политиком.

Другими словами, мы дружили, но не совсем. Мне показалось любопытным, что он пригласил нас с Эконом пообедать с ним исключительно для удовольствия. Его двенадцать месяцев в качестве государственного администратора здесь, на Сицилии, должно быть, действительно наскучили ему, если вид моего лица мог доставить ему какое-то удовольствие.

— Ты здесь не то чтобы на краю света, — я почувствовал себя обязанным немного успокоить его. — Сицилия не так уж далеко от Рима.

— Верно, верно, но достаточно далеко, чтобы заставить человека оценить то, что может предложить Рим. И достаточно далеко, чтобы все сплетни доходили сюда в искаженном виде. Ты должен рассказать мне все, что происходит на Форуме, Гордиан.

— Твои друзья и семья, конечно же, держат тебя в курсе.

— Пишут, конечно, и некоторые из них даже навещали меня. Но ни у кого из них нет твоей… — он искал слово. — Твоей особой точки зрения, — он имел в виду мою способность смотреть на мир сверху, а не снизу, — но теперь, когда год моей службы истек, я скоро сам вернусь в Рим. С каким облегчением я покину это жалкое место. Что хочет сказать этот мальчик?

На обеденной кушетке рядом со мной мой немой сын поставил чашку и пытался начертить руками в воздухе какие-то мысли. Его картины были достаточно ясны для меня, но не для Цицерона: высокие горы, широкие пляжи, каменистые скалы.

— Экону нравится Сицилия, или, по крайней мере, то немногое, что мы увидели в этой поездке. Он говорит, что пейзажи здесь прекрасны.

— Это правда, — согласился Цицерон.

— А грекоязычное население? Я думал, ты любишь все греческое, Цицерон.

— Возможно, все греческое, но не всех греков, — он вздохнул. — Греческая культура — это одно, Гордиан. Искусство, храмы, пьесы, философия, математика, поэзия. Но что ж, поскольку другие мои гости еще не прибыли, я скажу тебе откровенно, как римлянин римлянину. Греки, которые подарили нам всю эту чудесную культуру, сейчас превратились в пыль, и так было на протяжении веков. Что касается их далеких потомков, особенно в этих краях, что ж, грустно видеть, как мало они напоминают своих предков-колонизаторов.

Взгляни на их города: Сиракузы были когда-то маяком света и познания для всего Средиземноморья по эту сторону Италики — Афины на западе, соперником Александрии на ее пике. Двести лет назад здесь правил Иерон, и такие люди, как Архимед, ходили по этому песчаному берегу. Теперь здесь можно найти только остатки гордой расы, деградировавших людей, грубых и необразованных, без манер и морали. Эти далекие колонии греков забыли своих предков. Плащ цивилизации надели на себя мы, Гордиан, римляне. Мы истинные наследники греческой культуры, но не греков. Только римляне в наши дни обладают утонченностью, чтобы по-настоящему оценить, скажем, статую Поликлета.

— Потому что только у римлян есть деньги, чтобы позволить себе такие вещи? — предположил я. — Или легионы, чтобы забрать их силой?

Цицерон наморщил нос, чтобы показать, что мои вопросы неуместны, и потребовал еще вина. Рядом со мной Экон заерзал на скамье. Ранним образованием моего приемного сына серьезно пренебрегли, и, несмотря на все мои усилия, прогресс все еще сдерживался его неспособностью говорить. В пятнадцать лет он был почти человеком, но разговоры о культуре, особенно от такого сноба, как Цицерон, быстро наскучили ему.

— Год твоей дипломатической службы сделал тебя еще больше римским патриотом, — заметил я. — Но как только истечет твой срок, ты обнаружишь, как тебе не хватает компании греческих сицилийцев, а пока я удивляюсь, почему ты не покинул это место сразу.

— Прямо сейчас я как бы путешествую. Понимаешь, меня отправили на другую половину острова, в Лилибеум на западном побережье. Сиракузы — это временная остановка на моем пути домой, последний шанс увидеть здешние достопримечательности перед тем, как я навсегда покину Сицилию. Не пойми меня неправильно, Гордиан. Это красивый остров, как говорит твой сын, переполненный чудесами природы. Здесь много прекрасных зданий и произведений искусства, а также много мест, имеющих большое историческое значение. Столько всего произошло на Сицилии за века, прошедшие с тех пор, как греки колонизировали ее — золотое правление Иерона, великие математические открытия его друга Архимеда, карфагенские вторжения, римские завоевания. Здесь, в Сиракузах, есть что посмотреть и чем заняться, — он отпил вино. — Но я не думаю, что эти удовольствия привели тебя сюда, Гордиан.

— Мы с Эконом здесь строго по делу. Один человек в Риме нанял меня, чтобы я проследил за его деловым партнером, скрывшемся с прибылью. Я отследил пропавшего человека здесь до Сиракуз, но сегодня я узнал, что он поплыл дальше, вероятно, на восток, в Александрию. Согласно полученным инструкциям мне надо было доехать только до Сицилии, поэтому, как только я смогу найти подходящее судно, я планирую вернуться в Рим с плохими новостями и забрать свой гонорар.

— Да, но теперь, когда мы нашли друг друга здесь, в чужом городе, ты должен остаться со мной на некоторое время, Гордиан, — Цицерон говорил искренне, но все политики так делают. Я подозревал, что приглашение на длительное пребывание было просто вежливым жестом. — Какое у тебя замечательное занятие, — продолжал он, — выслеживать убийц и негодяев. Мне кажется, вряд ли можно встретить достойных людей на государственной службе, особенно здесь в провинции. Ах, но вот и Тирон!

Молодой секретарь Цицерона улыбнулся мне и растрепал волосы Экону, когда проходил за нашими скамьями. Экон сделал вид, что обиделся, и сжал кулаки, будто собирался подраться. Тирон подыграл ему и сделал то же самое. Тирон был приветлив и скромен. Мне всегда казалось, что с ним куда легче общаться, чем с его хозяином.

— Что случилось, Тирон? — спросил Цицерон.

— Трое твоих гостей прибыли, хозяин. Мне их привести?

— Да. Скажи кухонным рабам, что они могут занести первое блюдо, как только мы все усядемся, — Цицерон снова повернулся ко мне. — Я сам почти не знаю этих людей. Друзья в Лилибее сказали мне, что я должен встретиться с ними, пока я здесь, в Сиракузах. Дорофей и Агафин — важные торговцы, партнеры в судоходном предприятии. Марджеро, как говорят, поэт, или кто-то еще, в наши дни он представляется поэтом из Сиракуз.

Несмотря на свой высокомерный тон, Цицерон устроил грандиозное представление, приветствуя своих гостей, когда они вошли в комнату, вскочил со своего дивана и протянул руки, чтобы обнять их как политиков. Вряд ли он мог бы стать более елейным, если бы в Риме они считались тройкой неопределившихся избирателей.

Еда, большая часть которой состояла из морепродуктов, была превосходной, и компания оказалась более радушной, чем ожидал Цицерон. Дорофей был массивным круглолицым мужчиной с большой черной бородой и громким голосом. Он постоянно шутил во время еды, и его хорошее настроение было заразительным; особенно Экон поддавался этому, часто присоединяя свой странный, но очаровательный рев к звенящему смеху Дорофея. Из фраз, которыми обменивались Дорофей с его деловым партнером, я понял, что оба мужчины были в приподнятом настроении, поскольку недавно заключили несколько очень прибыльных сделок. Однако Агафин был более сдержан, чем его напарник; он улыбался и тихо смеялся над шутками Дорофея, но сам говорил мало. Физическим строением он тоже был полной противоположностью Дорофея: высокий, стройный мужчина с узким лицом, большим ртом и длинным носом. Они казались прекрасным примером того, как успешное партнерство иногда может быть результатом союза двух совершенно разных натур.

Третий сиракузец, Марджеро, несомненно, выглядел неглупым и играл роль задумчивого греческого поэта. Он был моложе своих богатых товарищей и довольно красив, с завитками кудрей, падающих на лоб, пухлыми губами и темнобровым угрюмым лицом. Я понял, что его стихи в это время были в моде в высших кругах Сиракуз, и чувствовал, что он являлся для обоих торговцев скорее украшением, чем другом. Он редко смеялся и не проявлял склонности к чтению своих стихов, что, вероятно, было к лучшему, учитывая снобизм Цицерона. Со своей стороны, Цицерон лишь изредка позволял себе покровительственный тон.

Все разговоры велись о делах, касающихся порта Сиракуз и сицилийского урожая зерна, о драматических фестивалях сезона в старом греческом театре города, разговоры о современной моде среди сиракузских женщин (которые всегда отставали на несколько лет от женщин Рима, на что Цицерон считал своим долгом указать). Большая часть разговора проходила на греческом, и Экону, чей греческий был ограничен, неизбежно становилось скучно; в конце концов я отпустил его, зная, что он найдет беседу гораздо более увлекательной, если сможет подслушивать ее в кухне вместе с Тироном.

В конце концов, за чашкой молодого вина после последнего блюда из соленого лука, тушенного в меде с семенами горчицы, Цицерон начал вспоминать прошлое. Он провел целый год на Сицилии и посчитал себя знатоком долгой и бурной истории острова и, похоже, был очень доволен возможностью продемонстрировать свои знания местной собратии. Постепенно его голос вошел в речевой ритм, который не допускал возражений. То, что он рассказывал, было захватывающим — я никогда не слышал так много ужасных подробностей о великих восстаниях рабов, которые потрясали Сицилию в предыдущие времена, — но через некоторое время я заметил, что его сиракузские гости постепенно стали скучать так же, как и Экон.

Цицерон особенно разошелся, когда заговорил об Иероне, правителе Сиракуз во время их золотого века.

— Этот правитель был примером для всех других эллинских тиранов, которые правили греческими городами в его дни. Но ты не все знаешь о славные правления Иерона, Марджеро.

— А что именно? — спросил Марджеро, моргая и откашливаясь, как человек, только что отошедший от сна.

— Я имею в виду поэта Феокрита — его шестнадцатый сонет, — подсказал Цицерон.

Марджеро снова моргнул.

— Шестнадцатый сонет Феокрита, — сказал Цицерон, — стихотворение, в котором он превозносит достоинства правления Иерона и надеется на его окончательную победу над Карфагеном. Ты, конечно, знаешь это стихотворение.

Марджеро моргнул густыми ресницами и пожал плечами.

Цицерон неодобрительно нахмурился, затем выдавил улыбку.

— Я, конечно, имею в виду те стихи, которые начинаются:

«Издавна дочери Зевса, и с ними певцы, восхваляли

В песнях бессмертных богов и деянья мужей знаменитых…»

Вспомнил, Марджеро?..

Молодой поэт шевельнулся.

— Что-то смутно знакомо, — Дорофей тихо рассмеялся. Тонкие губы Агафина сжались в улыбке. Я понял, что Марджеро иронизирует над Цицероном.

Цицерон, не обращая внимания, подсказал ему еще несколько строк:

«Вот сиракузцев солдаты за древки хватаются копий,

Крепко плетенным щитом отягчив свои мощные руки.

Сам Гиерон опоясан мечом, как былые герои,

Носит он шлем на главе, осеняемый львиною гривой…»

— Львиною гривой? — проворчал Марджеро.

— Что такое?

— Там вроде бы: «С конским хвостом на богато украшенном шлеме», — сказал Марджеро, неумолимо приподняв бровь. — Неужели львиною гривой?

Цицерон покраснел.

— Да, ты прав: «С конским хвостом на богато украшенном шлеме». Выходит, ты знаешь это стихотворение.

— Немного, — промолвил Марджеро. — Конечно, Феокрит, пытаясь завоевать расположение Иерона, всячески старался ему понравиться. В тот конкретный момент он был поэтом без покровителя; думаю, что ему понравился здешний климат в Сиракузах, поэтому он бросился сочинять сонеты, чтобы привлечь внимание Иерона. Подумал, что тиран может нанять эпического поэта, чтобы тот описал его победы над Карфагеном, поэтому и прислал несколько подхалимских каракулей, подав заявку на этот пост. Жалко, что Иерон не принял его предложение — думаю, он был слишком занят борьбой с карфагенянами. Впоследствии Феокрит накатал еще одно хвалебное стихотворение царю Птолемею в Александрии и за это получил работу писца на Ниле. Жалко, что мы, поэты, всегда подчиняемся прихоти богатых и властных.

Это была самая длинная фраза, произнесенная Марджеро за весь вечер. Цицерон неуверенно взглянул на него.

— Ах, да. Как бы то ни было, Иерон действительно изгнал карфагенян, независимо от того, были ли там поэты, чтобы записать его деяния или нет, но мы в Риме все равно помним его как великого правителя. И, конечно же, среди образованных людей, и его друга Архимеда, который известен всему нашему миру! — Цицерон ожидал кивка гостей, но все трое только молча смотрели на него. — Архимед, математик, — подсказал он. — Не философ, конечно, но все же один из величайших умов своего времени. Он был правой рукой Иерона. Мудрец и мыслитель, увлеченный свойствами сфер, цилиндров и математических уравнений, но весьма неплохой человек. Особенно, когда он брался за инженерные катапульты и боевые машины. Говорят, что Иерон не смог бы изгнать карфагенян из Сицилии без него.

— Ах, — сухо промолвил Агафин, — вы про этого Архимеда. А я думал, вы имели в виду Архимеда, торговца рыбой, этого лысого парня с прилавком на пристани.

— О, неужели это имя так распространено? — Цицерон, казалось, был на грани осознания того, что над ним издеваются, но продолжал настаивать, решив читать лекцию своим сиракузским гостям о самом известном их земляке, когда-либо жившем. — Я, конечно, имею в виду Архимеда, который сказал: «Дайте мне точку опоры и я сдвину землю», и продемонстрировал это Иерону в миниатюре, изобретя шкивы и рычаги, с помощью которых тиран мог переместить стоящий в сухом доке корабль простым движением руки; Архимеда, построившего необычный часовой механизм Солнца, Луны и пяти планет, в котором все миниатюрные сферы движутся в точном соответствии с их небесными моделями; Архимеда, который возможно, наиболее известен разработанным им решением проблемы золотой короны Иерона.

— Ах, вы сейчас окончательно запутаете меня, — сказал Дорофей. — У меня никогда не хватало мозгов для логики и математики. Помнишь, Агафин, как наш старый наставник плакал горючими слезами, когда пытался заставлял меня учить разные теоремы Пифагора и все такое?

— Ах, но принцип золотой короны довольно просто объяснить, — весело сказал Цицерон. — Вы все ведь знаете эту историю?

— Что-то смутно слышали, — смеясь, сказал Дорофей.

— Я буду краток, — пообещал Цицерон. — Похоже, Иерон дал ремесленнику определенную массу золота с поручением сделать ему корону. Достаточно скоро этот человек вернулся с великолепной золотой короной. Но до Иерона дошел слух, что ремесленник украл часть золота. И что середина короны была заменена серебром. Она весила сколько нужно, но была ли корона из чистого золота? Изделие было изысканно обработано, и Иерону не хотелось, его портить, но он не мог придумать способа, чтобы определить его состав, за исключением того, чтобы расплавить или разрезать его на части. Поэтому он обратился к Архимеду, который помогал ему с такими проблемами в прошлом, и спросил, может ли он найти решение.

Архимед думал, думал, но безрезультатно. Золото тяжелее серебра, насколько он знал, и слепой мог отличить их друг от друга, взвесив их в руках; но как можно определить, сделан ли данный предмет из серебра, покрытого золотом? Говорят, что, когда Архимед сидел в ванне, заметил, как уровень воды поднимался и опускался, когда купальщики входили и выходили, и тогда его внезапно осенило. Он был так взволнован, что он выпрыгнул из ванны и даже голым побежал по улицам, крича: «Эврика! Эврика! Я нашел это! Я нашел это!»

Дорофей засмеялся.

— Весь мир знает эту часть истории, Цицерон. И, хорошо это или плохо, именно так мир представляет Архимеда — рассеянным старым гением.

— Голый, рассеянный старый гений, — едко добавил Агафин.

— Не очень красивая картина, — сказал Марджеро. — Человек соответствующего возраста должен хорошо знать, что не нужно раздражать других видом своей костлявой наготы, даже наедине, — мне показалось, что он язвительно посмотрел на Агафина, который глядел прямо перед собой. Я заметил, что они оба за весь вечер не произнесли друг другу ни слова и даже не переглянулись.

— Господа, мы отвлеклись, — произнес Цицерон. — Суть истории — решение, изобретенное Архимедом.

— А это как раз, та самая часть, за которой я никогда не мог уследить, — смеясь, сказал Дорофей.

— Но на самом деле это довольно просто, — заверил его Цицерон. — Вот что сделал Архимед. Он взял количество золота определенного веса — скажем, одну римскую унцию. Он поместил унцию золота в сосуд с водой и отметил, насколько высоко поднялся уровень воды. Затем он взял унция серебра, поместил ее в тот же сосуд и обозначил уровень воды. Будучи более легким металлом, унция серебра была больше, чем унция золота, и поэтому вытеснила больше воды и, таким образом, вода поднялась на более высокий уровень. Затем Архимед взял корону и, зная точное количество унций золота, которое Иерон дал мастеру, вычислил, насколько высоко должен подняться уровень воды, если ее поместить в воду. Если уровень поднимется выше, чем ожидалось, то выходит, что корону не могли сделать из чистого золота и она должна содержать какой-либо материал большего объема на унцию, например, серебро. Конечно же, корона вытеснила больше воды, чем если бы она была сделана из чистого золота. Мастер, в конце концов, признался, что покрыл серебряную корону золотом.

— Понятно, — медленно и без иронии сказал Дорофей. Казалось, в его глазах в этот момент вспыхнул какой-то свет. — Знаете ли вы, Цицерон, я никогда раньше не мог понять принцип Архимеда.

— Да? Но ты должен. Это может быть очень полезно для человека, занимающегося платежами и товарами, как и ты.

— Да, теперь я это вижу, — сказал Дорофей, задумчиво кивая.

Цицерон улыбнулся.

— Видишь, это действительно просто, как и большинство основных принципов. Но нужен человек, подобный Архимеду, чтобы открыть такие принципы, — он смотрел на свое вино при свете лампы. — Но он определенно был рассеянным и всегда погружался в свой мир чистой геометрии. В банях, говорят, он даже использовал себя как папирус, рисуя геометрические формы на массажной смазке своего живота.

Этот образ понравился Дорофею, который хлопнул себя по животу и от души засмеялся. Даже Агафин усмехнулся. Марджеро только приподнял бровь.

— Таким образом, Архимед встретил свою смерть, как всегда рассеянно поглощенный математикой, — сказал Цицерон. — Но я уверен, что вы все уже знаете историю его смерти…

— Смутно, — произнес Агафин.

— О, но тогда просветите нас, — сказал Дорофей.

— Очень хорошо, если вы настаиваете. После смерти Иерона римляне заняли Сицилию, чтобы держать ее в качестве оплота против Карфагена. В тот день, когда Сиракузы были взяты полководцем Марцеллом, Архимед сидел на берегу и решал новую теорему, рисуя фигуры палкой на песке, когда подошел отряд римских солдат. Архимед, который даже не знал, что город взят, не обращал на них внимания, пока солдаты не начали топтать его рисунки. Он сделал им грубое замечание…

— Насколько я помню, он предложил им всем пойти совокупиться со своими матерями, — сказал Марджеро, томно улыбаясь.

Цицерон прочистил горло.

— Во всяком случае, один из солдат пришел в ярость и убил Архимеда на месте.

— Я и не подозревал, что увлечение математикой может быть настолько опасным, — с серьезным лицом сказал Агафин.

— По крайней мере, Архимед умел заниматься своими делами, — тихо сказал Марджеро. И снова мне показалось, что я увидел, как он пристально посмотрел на Агафина, который никак не отреагировал.

Цицерон сделал вид, что не заметил, что его прервали.

— Когда римский полководец узнал о трагедии, он, конечно же, был подавлен. Он приказал устроить грандиозную похоронную процессию и построить тщательно продуманную гробницу с названиями величайших теорем Архимеда и украшенную скульптурами форм, свойства которых тот открыл — шара, конуса, цилиндра и других. Теперь напрашивается вопрос: «Где гробница Архимеда? Я бы хотел увидеть ее, пока я еще здесь».

Агафин и Дорофей посмотрели друг на друга и пожали плечами. Лицо Марджеро было непроницаемым, как у кошки.

— Вы хотите сказать, что никто из вас не знает, где находится могила Архимеда? Разве это не общеизвестно?

— Полагаю, где-то в старом некрополе за городскими стенами, — неопределенно сказал Агафин.

— Не все так озабочены своими мертвыми предками, как вы, римляне, — сказал Марджеро.

— Но, несомненно, могилу такого великого человека, как Архимед, следует рассматривать как святыню, — Цицерон внезапно застыл. Его глаза вспыхнули. Его челюсть задрожала. — «Эврика! Я нашел это!» — внезапно он так оживился, что все мы вздрогнули, даже Марджеро поднял свои тяжелые веки. — Гардиан Искатель, это сама Судьба свела нас с тобой, двух римлян, здесь, в Сиракузах! У меня здесь появилась любопытная цель, а у тебя дельце.

— О чем ты говоришь, Цицерон?

— Что скажешь о небольшой работе? Найди для меня потерянную гробницу Архимеда — если она еще существует, — и я верну ей былую славу! Это будет венцом проведения моего года на Сицилии! Кто засомневается, что не Судьба устроила этот вечер и его исход, которые свел нас всех вместе — двоих римлян и наших новых сиракузских друзей? Эврика! Я чувствую себя Архимедом в ванне.

— Только не побегите голышом по улицам, — пошутил Дорофей, его круглое тело задрожало от смеха.

Вечер подошел к естественному завершению, и трое сиракузцев собрались уходить. Цицерон удалился, предоставив Тирону проводить их и отвести нас с Эконом к нашей комнате. У двери Агафин задержался за своими уходящими товарищами и отвел меня в сторону.

— Я так понял, Цицерон серьезно настроен нанять тебя завтра искать гробницу Архимеда?

— Так оно и есть. В конце концов, меня зовут Гордианом Искателем.

Агафин поджал тонкие губы и внимательно посмотрел на меня холодным оценивающим взглядом, в котором сквозила легкая радость.

— Ты выглядишь достаточно порядочным парнем, Гордиан, — для римлянина. Ах, да, не отрицай этого — я видел, как ты сегодня молча ухмылялся вместе с нами, пока твой соотечественник читал нам лекции об Иероне и Архимеде. Как будто мы были какими-то школьниками! Как будто он был коренным сиракузцем, а не мы! Но, как я уже сказал, ты кажешься достаточно порядочным. Могу ли я сделать тебе одолжение и подсказать, где найти гробницу?

— А тебе это известно?

— Это знают не все, но да, я знаю, где она находится.

— Но ты этого не сказал Цицерону.

— И не скажу! Думаю, ты догадываешься почему. Ты же все знаешь! Насколько я предполагаю, он честнее большинства чиновников-бюрократов, которых нам посылает Рим, но все же — наглость этого человека чрезмерна! Но ты мне нравишься, Гордиан. И мне нравится твой сын; мне понравилось, как он смеялся над тупыми шутками Дорофея. Ну, что, показать тебе, где найти гробницу Архимеда? Тогда ты сможешь показать ее Цицерону и получить оплату за свою работу, я надеюсь.

Я улыбнулся.

— Я ценю твою услугу, Агафин. Где именно находится гробница?

— В старом некрополе за воротами Ахрадина, примерно в ста шагах к северу от дороги. Там много старых памятников; это что-то вроде лабиринта. Мой отец показывал мне эту гробницу, когда я был еще мальчиком. Надписи с теоремами в значительной степени стерлись, но я отчетливо помню геометрические скульптуры. Боюсь, что некрополь пришел в запустение. Все памятники заросли, — он задумался на мгновение. — Трудно описать точное направление. Проще было бы просто показать тебе. Можешь ли ты подойти к воротам Ахрадина завтра утром?

— Ты занятой человек, Агафин. Я не хочу отнимать у тебя время.

— Это меня не отяготит, если мы займемся этим рано утром. Встретимся на рассвете.

Я кивнул и Агафин ушел.

— Как прошел ужин? — спросил Тирон, проводя нас в нашу комнату. — Я знаю, что Экон особо не в восторге, — он изобразил зевоту Экона. Тем временем Экон, по-настоящему зевая, рухнул на ложе, которое выглядело гораздо удобнее, чем покрытые паразитами циновки в гостинице, где мы остановились.

— Вечер никогда не бывает слишком скучным, если он заканчивается полным желудком, крышей над головой и перспективой получения оплачиваемой работы. — сказал я. — Что касается компании, Дорофей достаточно симпатичный, хотя и немного шумный. И Агафин, похоже, тоже не плохой человек.

— Скорее мрачный.

— Я думаю, что у него очень своеобразное чувство юмора.

— А поэт?

— Марджеро явно был не в настроении читать стихи. Он казался довольно озабоченным. У него какие-то натянутые отношения с Агафином…

— Думаю, я могу это объяснить, — предложил Тирон.

— Тебя же не было в комнате.

— Нет, но я был на кухне, слушая местные сплетни от рабов. Видишь ли, Агафин и Дорофей — покровители Марджеро; каждому поэту нужны покровители, тому ведь тоже нужно есть. Но в последнее время между Агафином и Марджеро отношения охладились.

— Причина?

— Ревность. Кажется, они оба ухаживают за одним и тем же симпатичным мальчиком в гимнасии.

— Понятно, — значит, эти двое были влюбленными соперниками. Марджеро моложе и красивее Агафина и умеет сочинять любовные стихи; но Агафин имеет деньги и власть. Поэтому они еще и не расстались окончательно — Марджеро все еще зависит от покровительства Агафина, Агафин все еще использует поэта как бы для придания культурного имиджа своей личности, но между ними возникли трения.

— Какие еще интересные сплетни ты услышал от кухонных рабов?

— Только то, что Агафин с Дорофеем только что получили оплату за свою самую большую партию товаров, привезенных с Востока. Некоторые люди говорят, что теперь они самые богатые люди в Сиракузах.

— Неудивительно, что Цицерону посоветовали подружиться с ними.

— Вас перед сном что-нибудь нужно? — спросил Тирон, понизив голос. Эко, даже не раздевшись, уже тихонько храпел на диване.

— Может, что-нибудь почитать?

— В комнате есть свитки, которыми Цицерон завалил весь кабинет…

Я закончил ночь, свернувшись под одеялом на кушетке, недоумевая при свете лампы над затхлым старым свитком сочинений Архимеда, поражаясь его гениальности. Это были такие чудеса, как метод определения площади поверхности сферы, описанные так ясно, что даже я смог почти понять что-то. В конце концов я пришел к выводу, который возник в результате проблемы с золотой короной: на твердое тело тяжелее жидкости, помещенное в нее, будет действует сила, равная весу объёма жидкости, вытесненного этим телом….

Да, конечно, это было очевидно. Читаю дальше.

Пусть A будет твердым телом тяжелее того же объема жидкости, и пусть (G + H) представляют его вес, а G представляет собой вес того же объема жидкости…

Это было не совсем ясно, и я начинал засыпать. Объяснение Цицерона было более понятным. Я продолжил.

Возьмите твердое тело B легче, чем тот же объем жидкости, и такое, что вес B равен G, а вес того же объема жидкости равен (G + H). Объединим теперь A и B в одно тело и погрузим их в жидкость. Затем, поскольку (A + B) будут иметь тот же вес, что и тот же объем жидкости, и оба веса будут равны (G + H) + G, отсюда следует, что…

Я широко зевнул, отложил свиток и погасил лампу. Увы, для меня это все было каким-то греческим вздором.

На следующее утро, на рассвете, я разбудил Экона, взял из кладовой два ломтя хлеба, и мы вдвоем направились к воротам Ахрадина.

Участок дороги за стенами был именно таким, как описал его Агафин, с огромным лабиринтом гробниц по обеим сторонам, поросшим ежевикой и виноградной лозой. Это было унылое место, даже в тусклом утреннем свете, с атмосферой разложения и запустения. Некоторые из каменных памятников были размером с небольшие храмы. Другие были простыми стелами, установленными в земле, и многие из них уже не стояли вертикально, а были повалены или разбиты. Осыпающиеся скульптурные рельефы изображали погребальные гирлянды и головы лошадей — традиционные символы кратковременного расцвета жизни и быстрого перехода к смерти. Некоторые из памятников были украшены лицами умерших, которые стали настолько гладкими от времени, что были такими же безликими и невыразительными, как статуи Киклад.

Агафина нигде не было.

— Возможно, мы пришли рано, — сказал я. Экон, полный энергии, начал осматривать памятники, вглядываться в потертые рельефы, искать тропинки в центр лабиринта. — Не заблудись, — крикнул я ему, но он быо не только немым, но, по-видимому, и глухим. Вскоре он скрылся из виду.

Я долго ждал, но Агафин не появился. Возможно, он прибыл раньше нас и ему не хватило терпения ждать, или ему помешали прийти его дела. Был также шанс, что он передумал помогать мне, хотя я и показался достаточно порядочным человеком для римлянина.

Я попытался вспомнить его описание местонахождения гробницы. Он сказал, что она на северной стороне, примерно в ста шагах от дороги, и украшена скульптурами геометрических форм. Конечно, найти ее по этим признакам было не так уж и сложно.

Я начал осматриваться, как это делал Экон, ища пути в заросли. Я нашел его следы и последовал за ними в своего рода туннель через шипы и лианы, которые закрывали проходы между надгробиями. Я продвигался все глубже и глубже в странный мир темной листвы и холодного сырого камня, покрытого лишайником и мхом. Под моими ногами шуршали мертвые листья. Каждый раз, когда тропа разветвлялась, я пытался идти по стопам Экона и выкрикивал его имя, чтобы дать ему понять, что я иду за ним. Вскоре я понял, что найти гробницу Архимеда будет не такой уж простой задачей. Я подумал о том, чтобы вернуться назад к дороге. Агафин мог прийти и ждать меня там.

Затем я услышал странный, непонятный вскрик, который был не совсем криком, а скорее тем звуком, который мог издать немой мальчик, если бы попытался закричать.

— Экон!

Я бросился на шум, но был сбит с курса ветвистым лабиринтом и эхом его крика среди каменных гробниц.

— Где ты, Экон? Отзовись! Кричи, пока я тебя не найду!

Шум эхом разносился с другого направления. Я повернулся, ударился головой о выступающий угол памятника и ругнулся. Я протянул руку, чтобы стереть пот с глаз, и понял, что поцарапался до крови. Экон снова вскрикнул. Я побежал за звук, спотыкаясь о ползучие лозы и уклоняясь от скривившихся стел.

Внезапно над клубком шипов я увидел верхнюю часть того, что могло быть только гробницей Архимеда. На высокой квадратной колонне, покрытой высеченными выцветшими надписями на греческом языке, было изваяние шара, а наверху шара, уравновешенного на его закругленном краю, находился круглый цилиндр. Эти две формы были конкретным представлением одного из принципов, с которыми я столкнулся при чтении накануне вечера, но все подобные мысли улетучились из моей головы, когда я нашел путь через чащу и ступил на небольшую поляну перед гробницей.

Перед ней стояло несколько других геометрических скульптур. На одной из них, кубе почти такой же высоты, как он сам, стоял Экон с широко раскрытыми от ужаса глазами. Рядом с кубом, такой же высоты, находился тонкий конус с очень острым концом. Острие было темным от крови. На конусе, лицом вверх, с длинными тонкими конечностями рук и ног, растопыренными в агонии, было безжизненное тело Агафина. На его запрокинутом лице застыло выражение боли и шока.

— Ты нашел его таким?

Эко кивнул.

Как такое могло случиться? Агафин, должно быть, стоял на кубе, где сейчас стоял Экон, и каким-то образом упал на острие конуса. Я вздрогнул, представив себе такое. Сила падения насадила его тело на половину конуса. Но почему он вообще должен был стоять на кубе? Выцветшие надписи на колонне так же легко читались с земли. И как он мог быть настолько неосторожным, чтобы упасть на такое опасное место?

Если только кто-то его не толкнул.

Я подумал о треугольнике, не о тех, что изучал Архимед, но с такими же предсказуемыми свойствами — треугольнике, состоявшем не из абстрактных линий, а из могущественных сил, которые связывают смертное со смертельным.

Я сказал Экону, чтобы он перестал пялиться и слез с куба.

Учитывая обстоятельства нашего открытия и тот факт, что мы были чужаками в Сиракузах, мы с Эконом могли сами попасть под подозрение, если выскажут подозрение, что Агафин был убит. Я подумал, что лучше всего доложить Цицерону о том, что я видел, позволить ему сообщить о смерти соответствующему провинциальному магистрату, а затем поскорее найти судно, оправлявшееся в Рим, чтобы как можно меньше светиться в этом деле.

— Но Гордиан, — возразил Цицерон, — такого рода вещи — твоя специальность. И если я правильно тебя понял, Агафин пришел туда, чтобы встретиться с тобой и оказать тебе услугу — хотя, похоже, он мог бы с такой же легкостью показать надгробие и мне. Ты не чувствуешь себя обязанным открыть правду?

Цицерон мастерски умел играть на мужской чести. Я долго сопротивлялся.

— Ты нанимаешь меня расследовать его смерть?

— Гордиан, опять ты заговорил о деньгах! Оплачивать тебе такую услугу вряд ли входит в мои обязанности, но я уверен, что смогу убедить местного римского магистрата сделать это. И это, к тому же, избавит тебя самого от подозрений. Хорошо? — он приподнял бровь.

С логикой Цицерона спорить было невозможно.

— Ладно, этим займусь я.

— Хорошо! Во-первых, кто-то должен будет сообщить его друзьям и семье. Работа с вдовой требует определенной тонкости — я это возьму на себя. Тебе же поручаю сообщить печальную новость его партнеру Дорофею.

— А Марджеро?

— Ах, да, я полагаю, поэт захочет сочинить похоронную оду в честь своего умершего покровителя.

«Если, — подумал я, — Марджеро не был сам виновником смерти Агафина».

Жил Марджеро в небольшом, но добротном доме в самом центре города. Я вежливо постучал ногой в дверь, и раб провел меня через скромный атриум в скромный сад. После долгого ожидания появился Марджеро в помятой мантии. Локоны на его лбу были в беспорядке, а глаза опухли от сна.

— Уже почти полдень, — сказал я. — Неужели все поэты так долго спят?

— Да, если они выпили столько же вина, сколько я вчера.

— Я не заметил, чтобы ты пил больше, чем все мы.

— Почему ты думаешь, что я бросил пить после того, как ушел?

— Значит, у тебя была веселая ночь?

— Какое у тебя дело до этого, римлянин?

— Один из твоих покровителей мертв.

В мгновение ока на его красивом лице промелькнули несколько эмоций, начиная с удивления и проблеска надежды и заканчивая гримасой, которая могла быть не более чем симптомом его похмелья.

— Дорофей?

— Нет.

Определенно удовлетворенная улыбка мелькнула на его губах.

— Агафин мертв? Но как такое случилось?

— Мы с Эконом нашли его сегодня утром у ворот Ахрадина, — я описал обстоятельства.

— Упал на конус? Как ужасно, — огорчение Марджеро постепенно превратилось в веселье. — И все же как уместно! Иронический поворот по сравнению с его обычными предпочтениями, — он громко рассмеялся. — Агафин пронзенный. Восхитительно! Бедный Никиас, несомненно, обезумеет. Я напишу стихотворение, чтобы утешить его.

— Никиас — мальчик из гимназии?

Марджеро потемнел.

— Откуда ты знаешь о нем?

— Я знаю больше, чем мне нужно, о твоих делах и делах Агафина, но все же недостаточно…

— Что ты думаешь? — спросил я Экона, когда мы шли к большому зданию рядом с доками, где Агафин и Дорофей держали свои конторы и склад. — Неужели Марджеро действительно удивила наша плохая новость?

Экон выглядел задумчивым. Он неопределенно вращал ладонью вверх и вниз.

— Предположим, Марджеро подслушал Агафина прошлой ночью, когда он договаривался о встрече с нами у ворот Ахрадина… — Эко покачал головой.

— Да, ты прав, Марджеро и Дорофей уже ушли и вряд ли могли нас услышать. Но предположим, что Агафин догнал их и рассказал о своем плане.

Эко мудро кивнул.

— Предположим, что Марджеро вызвался встретиться с Агафином сегодня утром, и они оба опередили нас и начали искать гробницу без нас, или, возможно, Марджеро сам, скрываясь от посторонних глаз, тайно последовал за Агафином в ущелье. Так или иначе, они оба оказались в зарослях, незамеченными, и Марджеро воспользовался возможностью, чтобы избавиться от своего соперника ради Никиаса раз и навсегда.

Экон покачал головой и изобразил поэта в муках декламации.

— Да, я знаю: Марджеро — человек слов, а не действий. И он должен быть очень хорошим актером, если сумел разыграть все свои реакции, когда я сообщил ему новость.

Экон прижался щекой к сложенным ладоням и изображая спящего.

— И да, он явно спал, когда мы его вызывали, но это ничего не доказывает. Возможно, он не спал всю ночь, чтобы устроить засаду Агафину, а затем лег спать после совершения преступления.

Экон сжал воображаемый шип, вырывающийся из его груди, затем притворился спящим, затем снисходительно покачал головой. «Как, — спросил он, — может кто-нибудь заснуть после того, как совершил бы такое?»

— Ты прав, — признал я. Экон поморщился, уловив каламбур раньше меня. — И еще одно: Марджеро моложе Агафина, но был ли он достаточно сильным, чтобы заставить Агафина взобраться на куб, а затем столкнуть его на конус?

Некоторое время Дорофей заставил нас ждать в атриуме своего делового заведения. Наконец он появился, угрюмо улыбаясь и разглаживая свою густую бороду.

— Гордиан и Экон! — прогремел он. — Пришли попрощаться перед возвращением в Рим?

— Я бы очень хотел, чтобы мы пришли сюда по такому счастливому поводу. Речь идет об Агафине…

— Ах, да, я узнал о трагедии сегодня утром — его жена отправила гонца, когда Цицерон сообщил ей эту новость. Я понял, что это ты нашел его тело. Ужасно! Всех это шокировало!

— Ты знал о его плане встретиться со мной сегодня утром у ворот Ахрадина?

— Что? Конечно, нет.

— Я думал, он мог упомянуть об этом тебе и Марджеро после того, как вы покинули дом Цицерона вчера вечером.

— Агафин догнал нас, да, и мы втроем некоторое время шли вместе. Но он ничего не сказал о каких-то планах встретиться с тобой. Я оставил их двоих за дверью, так что Марджеро видел его последним. Теперь, когда ты упомянул это…

— Да?

— В последнее время между ними возникли какие-то проблемы. Возможно, ты заметил грубость Марджеро прошлой ночью и отчужденность Агафина. Какое-то глупое дело из-за мальчика. Абсурд, не правда ли, как люди могут сходить с ума по таким вещам? Тем не менее, сложно поверить, что Марджеро мог…

Раб вошел в комнату и заговорил с Дорофеем приглушенным тоном.

Тот виновато пожал плечами.

— Дела. Смерть Агафина оставила все наши дела в ужасном замешательстве. Ты должен меня извинить. Удачного пути домой, Гордиан!

Дорофей ушел со своим секретарем, оставив нас одних в атриуме.

Или, скорее, оставив меня в покое, потому что, когда я оглянулся, Экон куда-то исчез.

Я тихонько окликнул его по имени, но, похоже, это был еще один случай, когда он для удобства делал вид, что ничего не слышит. Было несколько дверных проемов, ведущих из атриума в различные части здания, но мое внимание привлек коридор, закрытый занавеской, которая свисала прямо, когда мы вошли, но теперь висела немного наклонно. Я отодвинул ее и попал в темный коридор.

С обеих сторон коридор выходил к нескольким небольшим комнаткам, заваленным свитками, обрывками папируса и восковыми табличками для письма. Комнаты пустовали, писцов и счетоводов, вероятно, отправили домой в связи со смертью Агафина. Повсюду сложенные записи казались обычным делом — счета, доверенности, бухгалтерские книги. Я заглянул во все комнаты, негромко окликая Экона по имени.

Коридор заканчивался приоткрытой дверью. Я толкнул ее и вошел в высокий открытый склад, заполненный ящиками. Место казалось таким же безлюдным, как и комнатки конторы, и похожие на лабиринт проходы между стоящими ящиками тревожно напомнили мне подобный лабиринт некрополя за воротами Ахрадина.

— Экон! — тихо позвал я. — У нас нет права шпионить здесь. Экон, ты где? — я бродил взад и вперед по проходам, пока не обнаружил еще одну дверь в дальнем углу комнаты. Она вела в еще одну комнатку. Из маленьких окон, расположенных высоко в стене, доносились шум с кораблей в гавани и крики чаек. Внутри не было никаких следов Экона. Я вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Я сделал несколько шагов, прежде чем внезапно осознал, что видел там, и поспешил обратно.

На столе у стены я увидел простые весы. Рядом были аккуратно сложены несколько гирь из золота и серебра. На столе также стояла небольшая деревянная кадочка. Я подошел ближе. Конечно же, кадочка была наполовину заполнена водой, а на внутренней поверхности было несколько отметок уровня воды, сделанных куском мела.

Позади себя я услышал, как закрылась дверь.

— Я думал, что попрощался с тобой, Гордиан, — в голосе Дорофея не было ни малейшего намека на хорошее настроение. Без сияющей улыбки его круглое бородатое лицо выглядело строго, почти угрожающе; постоянная улыбка не позволяла мне увидеть холодный, хищный блеск в его глазах, столь свойственный успешным торговцам. Я также понял, какой он крупный мужчина. Толстый, да, но у этого мужчины были руки, как у кузнеца — я не сомневался, что он был достаточно сильным, чтобы затащить меньшего, более слабого Агафина на каменный куб, а затем толкнуть его на острый конус.

— Я ищу своего сына, — сказал я как можно наивнее. — У Экона ужасная привычка блуждать в одиночестве. Мне действительно следовало бы быть более учтивым…

Но Дорофей меня не слушал.

— Сколько, сыскарь?

— Сколько чего?

— Сколько тебе заплатить, чтобы заткнуть тебе рот и отправить обратно в Рим? — в нем ощущались манеры убийцы, но в первую очередь он был купцом.

Если получение отступного означало безопасное проникновение в дверь позади него, почему бы и нет? Но я подумал об Агафине накануне вечером — последней ночи его жизни — и как он сказал: «Ты мне нравишься, Гордиан… и мне нравится твой сын… как он смеялся над тупыми шутками Дорофея»… и предложил в качестве услуги показать мне гробницу Архимеда. Я вспомнил зияющую гримасу ужаса на его лице, когда мы его нашли, и вздрогнул, вспомнив ужасную агонию, которую он, должно быть, испытал в конце, застыв, как насекомое на булавке.

— Агафин рассказывал тебе вчера вечером о встрече со мной у ворот Ахрадина? — спросил я.

Дорофей, решив немного поговорить, расслабился. Намек на улыбку вернулся на его губы.

— Да. Он с нетерпением ждал возможности побродить с тобой по этой чаще. Я настоял на том, чтобы пойти с ним за компанию.

— А Марджеро?

— Боюсь, что я солгал тебе об этом, сыскарь. Марджеро извинился, как только Агафин догнал нас прошлой ночью. Он с трудом выдержал сидение за обедом в одной комнате с ним, если ты заметил, и он был не в настроении после этого еще и идти рядом с ним. Вероятно, Марджеро очень спешил домой, чтобы в одиночестве напиться и сочинить новые стихи для этого глупого мальчишки из гимнасии.

— А ты?

— Я провел Агафина до дома. Потом пришел сюда.

— К себе в контору? Среди ночи?

— Не скромничай, сыскарь. Ты видел весы и кадку с водой.

— Демонстрация закона Архимеда?

— Поверишь ли, я до сих пор не понимал этого закона, пока Цицерон не объяснил его нам вчера вечером.

— Что могло быть настолько важным, что тебе сразу же захотелось броситься сюда, чтобы попробовать?

Он вздохнул.

— В течение многих лет я подозревал, что Агафин, должно быть, обманывает меня. Почему бы и нет? Он всегда был умнее меня, еще с тех пор как мы были мальчишками. А более умный партнер всегда обманывает более глупого — таков закон торговли. Так что я всегда наблюдал за каждой сделкой, всегда считал каждую монету серебра и золота, что мы делили между собой. И все же мне никогда не удавалось поймать его на обмане.

За последнюю партию товаров он предложил мне взять мою долю золотыми сосудами, кувшинами, мисками и т. д. — в то время как сам взял свою в монетах. Ему нужны были наличные деньги, чтобы оплатить ими свои собственные закупки, — сказал он. И какое это имеет значение, если мы оба получили свою прибыль по одинаковому весу? Втайне я думал, что должен заключить более выгодную сделку, потому что обработанное золото более ценно, чем его вес в монетах. Агафин рассчитывал на мою собственную жадность. Видишь ли, он использовал это против меня. Он обманул меня. Коварный ублюдок обманул меня! Прошлой ночью благодаря Архимеду я доказал это.

— Доказал, что твои золотые сосуды были не из чистого золота?

— Точно.

— Возможно, Агафин не знал.

— О, нет, он знал. После того, как мы сегодня утром вошли в заросли и нашли гробницу, я решил поговорить с ним. Сначала он отрицал обман — пока я не затащил его на куб и не стал угрожать бросить на конус. После этого он признался и, раз начав, продолжал сознаваться. Это началось давно! Он воровал и смешивал мои доли золота с серебром в течение многих лет самыми разными коварными способами. Я всегда знал, что Агафин был слишком умен, чтобы быть честным!

— А после того, как он признался… — я вздрогнул, представив это.

Дорофей тяжело сглотнул.

— Я мог бы сказать, что это был несчастный случай, что он поскользнулся, но зачем? Я не горжусь этим. Я был зол — разъярен! Такой гнев исходит только от богов, не так ли? Только боги поймут меня. И они также поймут, почему мне пришлось от тебя избавиться, — он полез в складки своей туники и вытащил длинный кинжал.

У меня пересохло в горле, и я закашлялся.

— Ты вроде бы собирался купить мое молчание.

— Я передумал.

— Но ты сказал…

— Ты же не согласился, так что сделки между нами не было. И теперь я забираю назад свое предложение.

Я оглядел комнату в поисках чего-нибудь, что могло бы уравновесить ситуацию, но не увидел ничего, отдаленно напоминающего оружие. Лучшее, что я мог сделать, это взять кадку. Я облил его водой, затем бросил в него кадку, которую он отшвырнул. Все, что мне удалось, это довести его до бешенства и облить. Исчезли все следы смеющегося, добродушного сотрапезника, каким он был прошлой ночью. Увидев его лицо сейчас, я бы не узнал его.

В этот момент дверь за его спиной с грохотом распахнулась.

Цицерон вошел первым, за ним последовали несколько вооруженных римских легионеров, которые сразу же окружили Дорофея и отобрали у него кинжал. Экон зашел за ними, подпрыгивая в большом волнении, и тревога на его лице сменилась ликованием, когда он увидел, что я невредим.

— Экон привел тебя? — спросил я.

— Да, — ответил Цицерон.

— Ты слышал, как признавался Дорофей?

— Я слышал достаточно.

Экон широко открыл рот и двинул губами, но сумел только издать сдавленное хрюканье.

— Что мальчик пытается сказать? — спросил Цицерон. — Я думаю, что это должно означать «Эврика! Эврика!»

— Видел, до чего доводит жадность? — сказал я Экону на следующее утро, когда мы собирались покинуть нашу комнату в доме Цицерона. Вчера вечером я прочитал ту идиллию Феокрита, стихотворение, которое Цицерон цитировал вчера за ужином. Поэт, безусловно, все правильно понял:

Кто любит сегодня того, кто прекрасною речью владеет?

Нет, я такого не знаю. Теперь своим подвигам славным

Люди не ищут хвалы, побежденные страстью к наживе.

Каждый, за пазухой руки запрятавши, ищет, откуда он

Денег побольше бы сгреб, чтоб другим ничего не досталось.

Люди теперь не стремятся хвалу заслужить за поступки благие,

А думают только, чтоб прибыль свою нарастить и доходы.

И сжимают свои кошельки, ведь они слишком скупы,

Чтобы расстаться со своей потускневшей монетой!

— Из-за жадности Агафин был убит, Дорофей ждет суда за совершенное убийство, а поэт Марджеро одним махом потерял обоих своих покровителей, а это значит, что ему, вероятно, придется покинуть Сиракузы. Все обернулось катастрофой для всех. Это очень печально. Этого достаточно, чтобы заставить человека оставить позади грязные человеческие заботы об этом мире и погрузиться в чистую геометрию, как Архимед.

Мы собрали немногочисленные пожитки и пошли прощаться с Цицероном. Также надо было обсудить мой гонорар не только за обнаружение гробницы Архимеда, но и за разоблачение убийцы Агафина.

Из атриума я услышать голос Цицерона из его кабинета. Он диктовал письмо Тирону, безусловно, намереваясь поручить мне доставить его в Рим. Мы с Эконом ждали за дверью. Не подслушать было невозможно.

— Дорогой брат Квинт, — начал Цицерон, — люди, с которыми мне так настоятельно советовали встретиться здесь, в Сиракузах, оказались недостойными — неприятные подробности могут подождать, пока мы не встретимся снова. Тем не менее мое пребывание здесь не было полностью непродуктивным. Тебе будет интересно узнать, что я заново обнаружил утерянную гробницу одного из героев нашего детства, Архимеда. Местные жители совершенно ничего не знали о ее местонахождении и даже отрицали само ее существование. Однако вчера днем я отправился с Тироном в старый некрополь за воротами Ахрадина, и там, пробравшись сквозь заросли ежевики и виноградной лозы, заметил привлекшие мое внимание характерные изваяния шара и цилиндра на вершине колонны. Ты, наверное, помнишь те слова нашего старого репетитора по математике:

«Цилиндр и шар на вершине высокой колонны знаменуют заключительный этап сиракузского мудреца».

Заметив гробницу, я вскрикнул: «Эврика!» — и приказал группе рабочих с косами очистить все заросли вокруг. Теперь гробницу Архимеда можно увидеть и к ней можно свободно подойти. Я восстановил ее в своем законном статусе как святыню для всех образованных людей.

Я заметил, что Цицерон не упомянул ни куб, ни конус. Их убрали вместе с зарослями, чтобы больше никого не постигла участь Агафина.

Цицерон прочистил горло и продолжил диктовать.

— Иронично звучит, брат Квинт, не так ли, и это, к сожалению, свидетельствует о деградации культурных стандартах нынешних сиракузцев, так как только римлянин из Арпина сумел вновь открыть для них гробницу самого умного мудреца, который когда-либо жил среди них?

«Действительно иронично», — подумал я.

Рассказ шестой

Смерть от Эроса

— Неаполитанцы отличаются от нас, римлян, — заметил я Экону, когда мы гуляли по центральному форуму Неаполя. — Здесь можно почти почувствовать, что ты покинул Италию и волшебным образом перенесся в морской порт в Греции. Греческие колонисты основали этот город сотни лет назад, воспользовавшись необычной бухтой, которую они назвали Кратер, или Чаша. Местные жители до сих пор носят греческие имена, едят греческую пищу, соблюдают греческие обычаи. Многие из них даже не говорят на латыни.

Экон указал на свои губы и сделал самоуничижительный жест, чтобы сказать: «Я тоже!» В пятнадцать лет он имел обыкновение шутить по любому поводу, в том числе и о своей немоте.

— Да, но ты же можешь слышать латынь, — сказал я, ткнув пальцем в одно из его ушей, достаточно чувствительно, — а даже понимаешь ее.

Мы приплыли в Неаполь на обратном пути в Рим после того, как немного поработали для Цицерона на Сицилии. Вместо того, чтобы останавливаться в гостинице, я надеялся найти жилье у богатого греческого торговца по имени Сосистридес.

— Этот человек должен мне за услугу, — сказал мне Цицерон. — Зайди к нему и назови мое имя, и я уверен, что он предоставит вам ночлег.

Получив несколько указаний от местных жителей (которые были достаточно вежливы, чтобы не смеяться над моим греческим), мы нашли дом торговца. Колонны, перемычки и декоративные детали фасада были окрашены в разные оттенки бледно-красного, синего и желтого цветов, которые, казалось, светились под теплым солнечным светом. Не соответствующим этой игре красок оказался только черный венок на двери.

— Как ты думаешь, Экон? Можем ли мы попросить друга Цицерона, совершенно незнакомого человека, разместить нас на ночлег, когда его домочадцы в трауре? Мне кажется, это неприлично.

Экон задумчиво кивнул, затем указал на венок и выразил любопытство взмахом запястья. Я кивнул.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Если это умер сам Сосистридес или кто-то из членов его семьи, Цицерон хотел бы, чтобы мы выразили им его соболезнования, не так ли? И мы должны узнать подробности, чтобы сообщить ему об этом в письме. Я думаю, мы должны хотя бы разбудить привратника, чтобы узнать, что случилось.

Я подошел к двери и вежливо постучал ногой. Ответа не последовало. Я снова постучал и стал ждать. Я уже собирался постучать в дверь костяшками пальцев, немного грубее, когда она распахнулась.

Человек, который смотрел на нас, был одет в траурное черное одеяние. Он не был рабом: я взглянул на его руку и увидел гражданское железное кольцо. Его седеющие волосы были растрепаны, а лицо расстроено. Его глаза были красными от слез.

— Что тебе надо? — спросил он голосом скорее настороженным, чем враждебным.

— Прости меня, гражданин. Меня зовут Гордиан. Это мой сын, Экон. Экон все слышит, но не может разговаривать, поэтому я буду говорить и за него. Мы путешественники, едем домой в Рим. Я друг Марка Туллия Цицерона. Это он предложил мне…

— Цицерон? Ах да, римский администратор на Сицилии, тот, кто действительно умеет читать и писать, для разнообразия, — мужчина наморщил лоб. — Он отправил сообщение или…?

— Ничего особенного. Цицерон просил меня напомнить тебе о своей дружбе. Я так понимаю, ты хозяин дома, Сосистридес?

— Да. А ты? Извини, ты уже представился? Я сейчас не в себе… — он посмотрел через плечо. Позади него, в вестибюле, я увидел погребальную гробницу, усыпанную свежесрезанными цветами и лавровыми листьями.

— Меня зовут Гордиан. А это мой сын…

— Гордиан, ты сказал?

— Да.

— Цицерон как-то упомянул о тебе. Что-то о судебном процессе по делу об убийстве в Риме. Ты помог ему. Тебя называют Искателем.

— Да.

Он довольно пристально посмотрел на меня.

— Заходи, Искатель. Я хочу, чтобы ты его увидел.

Носилки в вестибюле стояли под углом, чтобы было хорошо видно лежащего в них. Это был труп юноши, вероятно, ненамного старше Экона. Его руки были скрещены на груди, и он был одет в длинное белое платье, так что были видны только его лицо и руки. У него были мальчишеские длинные волосы, желтые, цвета проса летом, увенчанные лавровым венком, каким награждают чемпионов по бегу. Его изящные черты лица были бледно-восковыми, но даже после смерти было видно, насколько красив он был при жизни.

— Его глаза были голубыми, — тихо сказал Сосистридес. — Теперь они закрыты, вы не можете их видеть, но они были синими, как у его дорогой покойной матери; он очень похож на нее. Самый чистый синий цвет, который вы когда-либо видели, как цвет Чаши в ясный день. Когда мы вытащили его из бассейна, они все были налиты кровью…

— Это твой сын, Сосистридес?

Он подавил рыдания.

— Мой единственный сын, Клеон.

— Ужасная потеря.

Он кивнул, не в силах говорить. Экон нервно переминался с ноги на ногу, украдкой изучая усопшего мальчика почти робко.

— Все называют тебя Искателем, — наконец сказал Сосистридес хриплым голосом. — Помоги мне найти монстра, убившего моего сына.

Я посмотрел на мертвого юношу и почувствовал глубокое сочувствие к страданиям Сосистридеса и не только потому, что у меня самого был сын того же возраста. (Экон был мною усыновлен, но я полюбил его как свою собственную плоть.) Меня также взволновала потеря такого красивого мальчика. Почему смерть прекрасного незнакомца влияет на нас сильнее, чем потеря кого-то постороннего? Почему должно быть так, что если ваза изысканной работы, но не имеющая практического значения, разобьется, мы чувствуем потерю более остро, чем если бы мы разбили обычную посудину, которой пользуемся каждый день? Боги заставили людей любить красоту больше всего на свете, возможно, потому, что они сами прекрасны, и пожелали, чтобы мы обожали ее, даже когда она причиняет нам вред.

— Как он умер, Сосистридес?

— Это случилось вчера в гимнасии. Там проходило общегородское состязание среди мальчиков — метание диска, борьба, скачки. Я не смог присутствовать. Я весь день по своим делам находился в Помпеях… — Сосистридес снова утер слезы. Он протянул руку и коснулся венка на лбу сына. — Клеон завоевал лавровый венец. Он был великолепным молодым атлетом. Он всегда побеждал во всем, но говорят, что вчера он превзошел самого себя. Если бы я только мог оказаться там, чтобы увидеть это! Затем, когда другие мальчики удалились в ванны внутри гимнасии, Клеон остался один, чтобы искупаться в бассейне. Во дворе никого не было. Никто не видел, как это произошло…

— Мальчик что, утонул, Сосистридес? — это казалось маловероятным, если этот мальчик занимался плаванием так же хорошо, как и всем остальным.

Сосистридес покачал головой и крепко зажмурил глаза, выдавив из них слезы.

— Гимнасиарх — старый борец по имени Капуторес. Именно он нашел Клеона. Он сказал, что услышал всплеск, но не подумал ничего особенного. Позже он вошел во двор и обнаружил Клеона. Вода была красной от крови, а Клеон лежал на дне бассейна. Рядом с ним валялась сломанная статуя. Должно быть, он ударился об нее затылком, так как на нем была ужасная рана.

— Что за статуя?

— Эроса — бога, которого римляне называют Купидоном. Херувим с луком и стрелами, украшение на краю пруда. Небольшая статуя, но тяжелая, сделанная из твердого мрамора. Она каким-то образом упала с пьедестала, когда внизу проплывал Клеон… — Он смотрел на бескровное лицо мальчика глазами, наполненными страданием.

Я почувствовал присутствие еще одного человека в комнате и повернулся, чтобы увидеть молодую девушку в черном платье, с черной повязкой на голове. Она подошла к Сосистридесу.

— Кто эти гости, отец?

— Друзья провинциального администратора в Сицилии — Гордиан из Рима и его сын Экон… Это моя дочь Клея. Дочь! Прикройся! — внезапное замешательство Сосистридеса было вызвано тем, что, Клея уронила платок с головы, ненароком показав, что ее темные волосы были грубо острижены, так коротко, что не доходили до плеч. Ее лицо больше не было прикрыто мантией, и на нем были признаки безутешного горя. На ее щеках были видны следы потеков от слез и синяки там, где она, казалось, ударяла себя, испортив свою привлекательность, которая не уступала красоте ее брата.

— Я оплакиваю потерю того, кого я любила больше всего на свете, — сказала она глухим голосом. — И я не стыжусь показывать это, — она бросила ледяной взгляд на меня и на Экона, затем выбежала из комнаты.

В Риме презирают крайние проявления горя, там чрезмерный публичный траур запрещен законом, но мы были в Неаполе. Сосистридес, казалось, прочитал мои мысли.

— Клея всегда была больше гречанкой, чем римлянкой. Она позволяет своим эмоциям показать себя. Прямая противоположность своему брату. Клеон всегда был таким крутым, таким отстраненным, — он покачал головой. — Она очень тяжело переживает смерть своего брата. Когда я вчера вернулся домой из Помпеи, я нашел его тело здесь, в атриуме; рабы принесли его домой из гимнасии. Клея была в своей комнате и беспрестанно плакала. Она уже срезала свои волосы.

Он посмотрел на лицо своего умершего сына и потянулся, чтобы прикоснуться к нему, его рука выглядела теплой и румяной на фоне неестественной бледности холодной щеки мальчика.

— Я думаю, кто-то убил моего сына. Ты должен помочь мне узнать, кто это сделал, Гордиан, ради моей скорбящей дочери и чтобы мой сын смог обрести покой.

— Верно, я слышал всплеск. Я был здесь, за своим прилавком, в раздевалке, а дверь во двор была настежь распахнута, как сейчас.

Гимнасиарх Капуторес был седым старым борцом с огромными плечами, совершенно лысой головой и выпирающим животом. Его взгляд продолжал скользить мимо меня, наблюдая за приходом и уходом обнаженных молодых атлетов, и время от времени он прерывал меня на полуслове, чтобы выкрикнуть приветствие, принятое здесь, включавшее в себя какое-нибудь шутливое оскорбление или непристойность. В четвертый раз, когда он потянулся взъерошить Экону волосы, Экон ловко увернулся и встал поодаль.

— А когда ты услышал всплеск, ты сразу пошел посмотреть? — спросил я.

— Не сразу. Сказать по правде, я не особо об этом подумал. Я подумал, что Клеон и на этот раз ныряет в бассейн, что, заметьте, противоречит правилам! Это длинный неглубокий бассейн, только для плавания, прыжки в нем запрещены. Но он всегда нарушал правила. Думал, что ему все сойдет с рук.

— Так почему же ты не пошел и не велел ему прекратить? Ты же гимнасиарх, не так ли?

— Как ты думаешь, это имеет значение для этого испорченного мальчишки? Я здесь только тренер гимнасии, но никак не ее хозяин. Ты знаешь, что он сделал бы? Процитировал бы несколько причудливых строк из какой-то известной пьесы, скорее всего о старых борцах с большим животом, повернулся бы ко мне своей голой задницей, а потом прыгнул бы обратно в бассейн! Мне не нужно горе, большое тебе спасибо. Эй, Маниус! — крикнул Капутор юноше позади меня. — Я видел, как ты со своим возлюбленным боролись сегодня утром. Ты что, изучал эти позы по похотливым рисункам на вазах своего старика? Ха!

Через плечо я увидел, как рыжеволосый юноша блеснул похотливой ухмылкой и сделал непристойный жест двумя руками.

— Вернемся ко вчерашнему дню, — сказал я. — Ты слышал всплеск и не задумался о нем, но, в конце концов, вышел во двор.

— Просто чтобы подышать свежим воздухом. Я сразу заметил, что Клеона больше нет в бассейне. Я подумал, что он направился в ванну.

— Но разве ты не должен был встретить его по дороге?

— Не обязательно. Во двор у нас два прохода. Большинство людей проходит здесь мимо моей стойки. Другой ведет через небольшой коридор, который соединяется с внешним коридором. Это более окольный путь, чтобы попасть к баням, но он мог бы пойти и этим путем.

— А мог ли кто-нибудь попасть во двор таким же образом?

— Конечно.

— Тогда нельзя сказать наверняка, что Клеон был там один.

— А ты дотошный, парень! — саркастически заметил Капуторес. — Но ты прав. Клеон вначале был там один, я в этом уверен. И после этого никто не проходил мимо меня, ни входя, ни уходя. Но кто-то мог прийти и уйти через другой проход. Во всяком случае когда я пошел туда, то сразу понял, что что-то не так, хотя не мог точно сказать, что именно. Лишь позже я понял, что это было: исчезла статуя, та маленькая статуя Эроса, которая стояла там с тех пор, как я стал здесь работать. Ты знаешь, когда смотришь на что-то каждый день и принимать это как должное и когда оно пропадает, ты сразу даже не можешь сказать, чего не хватает, но чувствуешь это? Вот так и было. Потом я обратил внимание на цвет воды. Она вся была розоватая, но в одном месте — темнее. Я подошел ближе и увидел его лежащим на дне, неподвижным и без единого пузырька воздуха, и рядом с ним статую, разбитую на куски. Сразу стало очевидно, что здесь произошло. Пойдем, я тебе покажу это место.

Когда мы проходили через дверной проем, мускулистый атлет, только в кожаных повязках на голове и запястьях, протискивался по дороге внутрь коридора. Капуторес скрутил полотенце и хлестанул им по голой спине юноши.

— Трахни лучше свою мать! — возмутился юноша.

— Но твоя покрасневшая задница лучше! — Капуторес запрокинул голову и засмеялся.

Бассейн был осушен и вымыт, не оставив следов крови Клеона среди луж. Кусочки статуи Эроса были собраны и положены рядом с пустым пьедесталом. Одна из крохотных ножек херувима отломилась, как и вершина лука Эроса, с острием его зазубренной стрелы и крыла.

— Ты говоришь, что статуя стояла здесь много лет?

— Это так.

— Стояла здесь на этом пьедестале?

— Да. И никогда не двигалась с места, даже когда был слышен небольшой грохот с Везувия.

— Странно, что она упала вчера, когда никто не почувствовал никаких толчков. А еще, как ни странно, она свалилась прямо на пловца…

— Да, интересная загадка.

— Я думаю, что это убийство.

Капуторес посмотрел на меня проницательным взглядом.

— Не обязательно.

— Что ты имеешь в виду?

— Расспроси мальчиков. Увидишь, что они тебе скажут.

— Я и хочу расспросить всех, кто был здесь, что они видели или слышали.

— Тогда ты можешь начать с этого маленького человечка, — он указал на обломки Эроса.

— Говори прямо, Капуторес.

— Другие знают больше, чем я.

— И что же?

— Клеон был неотразим. Ты видел только, как он лежал на похоронах. Ты не представляешь, насколько он был красив, как выше шеи, так и ниже. Его тело было похожее на статую Аполлона работы Фидия. От него захватывало дух! Умный, к тому же лучший атлет в гимнасии. Каждый день расхаживая здесь обнаженным, он, бросал вызов всем юношам, желавшим с ним побороться, чтобы, цитируя Гомера, «отпраздновать с ним победу». Тут за ним волочилась половина юношей, все желали стать его особенным другом. Они были впечатлены им.

— И все же вчера, после того как он выиграл лавровый венок, он плавал один.

— Может, возможно, что он всем им, наконец, надоел. Может, они устали от его надменности. Может, они поняли, что он не из тех, кто когда-либо ответит им хоть каплей любви или привязанности.

— У тебя это звучит как-то тоскливо, Капуторес.

— Что?

— Ты уверен, что говоришь только о юношах?

Его лицо покраснело. Он задвигал челюстью взад и вперед, сгибая массивные плечи. Я постарался унять дрожь.

— Я не дурак, сыскарь, — сказал он, наконец, понизив голос. — Я здесь достаточно долго, чтобы кое-чему научиться. Урок первый: такой мальчик, как Клеон, — не что иное, как неприятности. Смотри, но не трогай. — Его челюсть расслабилась в слабой улыбке. — У меня крепкая шкура. Я дразню и шучу с ними, но ни один из этих парней не влезет мне в душу.

— Даже Клеон?

Его лицо окаменело, затем расплылось в улыбке, когда он посмотрел на кого-то за мной.

— Кальпурний! — крикнул он юноше через двор. — Если ты будешь держать копье между ног так же, как это, ты поразишь сам себя! Милосердный Зевс, позволь мне показать тебе, как надо!

Капуторес протиснулся мимо меня, взъерошив по дороге волосы Экону, оставив нас размышлять о разбитой статуе Эросе и пустом бассейне, в котором умер Клеон.

В тот день мне удалось поговорить с каждым юношей в гимнасии. Многие были там накануне: принимали участие в спортивных играх или смотрели на них. Большинство из них были готовы пойти со мной на контакт, но только до определенной степени. У меня было ощущение, что они уже поговорили между собой и решили, как можно меньше распространяться о смерти Клеона посторонним, таким как я, независимо от того, что я пришел как представитель отца Клеона.

Тем не менее, по неловким взглядам, задумчивым вздохам и незавершенным фразам я понял, что то, что сказал мне Капуторес, было правдой: Клеон разбил сердца чуть ли не всей гимнасии и в результате нажил немало врагов. По общему мнению, он был самым умным и красивым мальчиком в группе, и вчерашние игры убедительно доказали, что он также был лучшим атлетом. Он также был тщеславным, высокомерным, эгоистичным и отчужденным; его легко можно было полюбить, но он никого не любил в ответ. Юноши же, которые не попадали под его чары, не обращали на него внимания из чистой зависти.

Мне удалось узнать все это как из того, что осталось недосказанным, так и из того, что сказал каждый юноша, но, когда дело дошло до получения более конкретных деталей, я натолкнулся на стену молчания. Слышали ли когда-нибудь, чтобы кто-нибудь произносил серьезную угрозу Клеону? Говорил ли кто-нибудь когда-нибудь, пусть даже в шутку, о потенциально опасном размещении статуи Эроса у бассейна? Кто-нибудь из мальчиков особенно расстроился из-за побед Клеона в тот день? Ускользал ли кто-нибудь из них из ванны в то время, когда был убит Клеон? А что с гимнасиархом? Всегда ли поведение Капутореса по отношению к Клеону было безупречным, как он утверждает? На эти вопросы, как бы прямо или косвенно я их ни задавал, я не получил четких ответов, только ряд двусмысленных отговорок.

Я уже начинал отчаиваться найти что-либо значительное, когда мне, наконец, удалось поговорить с Ипполитом, борцом, по заднице которого Капуторес игриво щелкнул полотенцем. Он готовился окунуться в подогретый бассейн, когда я подошел к нему. Он развязал кожаную повязку, позволив прядям угольно-черных волос упасть ему на глаза, и начал распутывать запястья. Экон казался немного напуганным мускулистостью этого парня; мне, с его детским лицом и красными, как яблоки, щеками, этот Геркулес казался просто сильно подросшим ребенком.

Я слышал от других, что Ипполит был достаточно близок Клеону. Я начал разговор с этих слов, надеясь застать его врасплох. Он невозмутимо посмотрел на меня и кивнул.

— Полагаю, это правильно. Он мне нравился. Он был не так плох, как некоторые думают.

— Что ты имеешь в виду?

— Клеон не виноват в том, что все падали из-за него в обморок. И он был виноват, если сам не падал в обморок от других. Я не думаю, что у него были какие-то чувства по отношению к другим юношам, — он нахмурился и наморщил лоб. — Некоторые говорят, что это неестественно, но боги делают нас всех разными.

— Мне сказали, что он был высокомерным и тщеславным.

— Не его вина, что он лучше всех боролся, бегал и метал копья. И не он виноват, что был умнее своих наставников. Но я полагаю, ему не следовало бы так зазнаваться. Гордыня! Вы знаете, что это такое?

— Тщеславие, оскорбляющее богов, — сказал я.

— Верно, как в пьесах. Те, кто получают слишком много просто так, задаром, становятся слишком самоуверенными и чуть ли не умоляют, чтобы их ударила молния или поглотило землетрясение. Что боги дают, они могут и забрать. Они дали Клеону все. Потом они все это забрали.

— Боги?

Ипполит вздохнул.

— Клеон, конечно, заслуживал наказание, но он не заслужил этого наказания.

— Наказания? От кого? За что?

Я следил за его глазами и видел, как в нем постоянно идут какие-то внутренние споры. Если я стану слишком сильно давить на него, он может замкнуться; если я вообще не буду направлять его, он может продолжать отвечать благочестивыми общими фразами. Я начал было говорить, но потом увидел, что в нем что-то назрело, и придержал язык.

— Ты видел статую, которая упала на него?

— Да. Эрос с луком и стрелами.

— Ты думаешь, это было просто совпадением?

— Я не понимаю.

— Вы поговорили со всеми в гимнасии, и никто вам ничего не сказал? Все они так думают, но они слишком суеверны, чтобы сказать это вслух. Это Эрос убил Клеона за то, что тот отверг его.

— Ты думаешь, что это сделал сам бог? Используя свою статую?

— Любовь текла к Клеону со всех сторон, как реки к морю, — но он повернул реки вспять и жил в своей собственной каменистой пустыне. Эрос выбрал Клеона своим любимцем, но Клеон отказал ему. Однажды он рассмеялся в лицо бога.

— Как так? Что сделал Клеон, чтобы, наконец, слишком сильно разгневать бога?

Я снова увидел в его глазах внутренний спор, как будто он хотел мне все рассказать. Мне оставалось только набраться терпения. Наконец он вздохнул и заговорил.

— В последнее время некоторые из нас думали, что Клеон, возможно, наконец, кого-то полюбил. У него был новый наставник, молодой философ по имени Малсибер, который приехал из Александрии около шести месяцев назад. Клеон и его сестра Клея каждое утро ходили в маленький домик Малсибера возле Форума поговорить о Платоне и почитать стихи.

— Клея тоже?

— Сосистридес считал нужным дать образование обоим своим детям, независимо от того, что Клея девочка. В любом случае, довольно скоро стало известно, что Малсибер стал ухаживать за Клеоном. А почему бы и нет? Он был поражен его красотой, как и все остальные. Малсибер присылал ему маленькие целомудренные любовные стихи, а Клеон отсылал ему свои. Клеон как-то показал мне некоторые из стихов Малсибера и попросил меня прочитать те, которыми он отвечал тому. Они были прекрасны! Конечно же, он умело владел словом. — Ипполит печально покачал головой. — Но все это было жестокой мистификацией. Клеон просто разыгрывал Малсибера, выставляя его дураком. Только позавчера, прямо на глазах у других учеников Малсибера, Клеон устроил публичное представление, вернув все стихи учителя и попросил того вернуть ему свои стихи. Он сказал, что написал их просто в качестве упражнений, чтобы научить своего учителя, как правильно писать любовные стихи. Малсибер был ошеломлен! Все в гимназии слышали об этом и говорили: «Клеон, в конце концов, слишком далеко зашел!». Одно дело — отвергнуть ухаживания своего наставника, но сделать это в такой жестокой, намеренно унизительной манере было излишне высокомерным, говорили люди, и боги за это отомстят. И теперь они сделали это.

Я кивнул.

— Но довольно часто боги используют человеческие сосуды для достижения своих целей. Неужели ты думаешь, что статуя упала в бассейн сама по себе, а не с помощью руки, толкнувшей ее?

Ипполит нахмурился и, казалось, опять заспорил сам с собой перед тем, как открыть еще один секрет.

— Вчера, незадолго до того, как утонул Клеон, некоторые из нас видели в гимнасии незнакомца.

«Наконец-то, — подумал я, — конкретное доказательство и что-то реальное, над чем можно подумать!»

Я сделал глубокий вдох.

— Кроме тебя больше никто не говорил, что видел незнакомца.

— Я же сказал вам, что они все слишком суеверны. Если юноша, которого мы видели, был посланником бога, они не хотят об этом говорить.

— Юноша?

— Возможно, это был сам Эрос в человеческом обличье, хотя вы бы могли подумать, что богу надо было бы лучше следить за собой и надевать подходящую одежду.

— Ты ясно видел этого незнакомца?

— Не очень ясно, как и все остальные, насколько могу судить. Я только мельком увидел его, проходившим по внешнему коридору, но могу сказать, что это не был один из наших, посещающих гимнасию.

— Почему ты так подумал?

— По тому, что он вообще был одет. Это было сразу после игр, и все были еще обнажены. И большая часть толпы в спортзале была из довольно обеспеченных семей; у этого же парня была ужасная стрижка, а его туника выглядела как заплатанная хламида… от старшего брата. Я подумал, что это какой-то незнакомец, который забрел с улицы, или, может быть, посыльный раб, стесняющийся зайти в раздевалку.

— А его лицо?

Ипполит покачал головой.

— Я не видел его лица. Хотя у него были темные волосы.

— Ты говорил с ним, или слышал, как он говорит?

— Нет. Я направился к подогретой ванне и забыл о нем. Затем Капуторес нашел тело Клеона, и после этого все обезумели. Я не вспоминал о незнакомце до сегодняшнего утра, когда случайно узнал, что некоторые атлеты его тоже заметили.

— Кто-нибудь видел, как этот молодой незнакомец проходил через ванны и раздевалку?

— Я не думаю. Но есть еще один способ попасть из внешнего коридора во внутренний двор — через небольшой проход в дальнем конце здания.

— Да. Капуторес говорил мне. Тогда кажется возможным, что этот незнакомец мог войти через внешний коридор во двор, натолкнуться на Клеона, плавающего в бассейне, толкнуть статую на него, а затем сбежать тем же путем, которым пришел.

Ипполит глубоко вздохнул.

— Наверное, такое возможно. Но, видите ли, это все равно, должно быть, был бог или какой-то посланец бога. Кто еще мог бы так идеально рассчитать время, чтобы совершить такой ужасный поступок?

Я покачал головой.

— Я вижу, что ты немного разбираешься в поэзии и остальных науках, а не только в борцовских приемах, молодой человек, но разве никто не обучал тебя логике? Мы с тобой получили ответ на вопрос, как, но это не отвечает на вопрос «кто?». Я уважаю твое религиозное убеждение в том, что бог Эрос мог иметь мотив и возможность убить Клеона таким хладнокровным образом, но, похоже, тут хватало и простых смертных с таким же мотивом. В моей сфере деятельности я предпочитаю подозревать в первую очередь наиболее вероятного смертного и предполагать наличие божественности в причине только в крайнем случае. Главным среди таких подозреваемых должен быть этот наставник, Малсибер. Мог бы ты опознать в нем того незнакомца, которого видел шедшим по коридору? По стрижке или по ношенной одежде.

— Нет. Незнакомец был ниже ростом и имел более темные волосы.

— Тем не менее я бы хотел поговорить с этим влюбленным наставником.

— Боюсь, что это невозможно, — сказал Ипполит. — Малсибер вчера повесился.

— Неудивительно, что смерть Клеона окружает такой суеверный страх, — заметил я Экону, когда мы шли к дому Малсибера. — Красивый мальчик, убитый статуей Эроса; его отвергнутый наставник, повесившийся в тот же день. Такова темная сторона Эроса. И она отбрасывает тень, заставляющую всех молчать.

Слушая меня, Экон зажестикулировал и испустил приглушенное, неопределенное ворчание, которое он иногда издавал, просто чтобы заявить о своем существовании. Я улыбнулся его самоуничижительному юмору, но мне казалось, что то, что мы узнали этим утром, обеспокоило и расстроило Экона. Он был в таком возрасте, чтобы остро осознавать свое место в системе вещей и задумываться о том, кто мог бы когда-нибудь его любить, особенно несмотря на его физический недостаток. Казалось несправедливым, что такой мальчик, как Клеон, который только презирал своих воздыхателей, вызвал столько безответного влечения и страсти, когда другие оставались жить в одиночестве. Боги изобрели парадокс несправедливости любви, чтобы развлечь себя, или это было одним из зол, которое вырвалось из ящика Пандоры и поразило человечество?

Дверь философского дома, как и дверь Сосистридеса, была украшена черным венком. После моего стука пожилой раб открыл ее, чтобы пропустить нас в маленькую прихожую, где на носилках было положено тело, гораздо менее привлекательное, чем Клеона. Я сразу понял, почему Ипполит был уверен, что невысокий темноволосый незнакомец в гимназии не был александрийским наставником, поскольку Малсибер был довольно высоким и светловолосым. Это был довольно красивый мужчина лет тридцати пяти или около того, примерно моего возраста. Экон указал на шарф, который был неуклюже обернут вокруг горла мертвеца, а затем схватился за собственную шею удушающей хваткой: «Чтобы скрыть следы веревки», — говорил его жест.

— Вы знали моего хозяина? — спросил встретивший нас раб.

— Только по его репутации, — сказал я. — Мы — гости Неаполя, но я наслышан о преданности вашего учителя поэзии и философии. Я был потрясен, узнав о его внезапной смерти, — в конце концов, я говорил правду.

Раб кивнул.

— Он был человеком образованным и талантливым. Тем не менее немногие пришли засвидетельствовать свое почтение. У него здесь не было семьи. И, конечно же, многие не придут в дом самоубийцы из страха неудач.

— Значит, он точно покончил с собой?

— Это я нашел его висевшим на веревке. Он привязал ее к балке, прямо вот тут, над головой мальчика, — Экон закатил глаза. — Затем он встал на стул, надел петлю на шею и оттолкнул стул в сторону. У него сразу же сломалась шея. Мне хочется думать, что он умер быстро, — раб нежно посмотрел на лицо своего хозяина. — Какая утрата! И все из любви к этому никчемному мальчишке!

— Ты уверен, что именно из-за него он покончил с собой?

— А из-за чего же еще? Он хорошо зарабатывал здесь, в Неаполе, достаточно, чтобы время от времени посылать немного денег своему брату в Александрию, и даже подумывал о покупке второго раба. Я не знаю, как я смогу это пережить. Я ведь был с ним с детства. Я носил за ним его восковые таблички и свитки, когда он был маленьким и у него был собственный наставник. Нет, его жизнь протекала хорошо во всех отношениях, кроме этого ужасного мальчишки!

— Ты знаешь, что Клеон вчера умер?

— О да. Вот почему хозяин и покончил с собой.

— Он повесился, узнав о смерти Клеона?

— Конечно! Только… — старик выглядел озадаченным, как будто прежде не задумывался об этом. — А теперь дайте мне подумать. Вчера все разворачивалось как-то странно, понимаете. Хозяин отправил меня рано утром с конкретным поручением и велел не возвращаться до вечера. Это было уже как-то странно, потому что обычно я провожу здесь весь день, впускаю его учеников и готовлю хозяину еду. Но вчера он отослал меня, и до сумерек меня не было. Я услышал о смерти Клеона по дороге домой. Когда я вошел, то увидел своего господина, уже висевшего на этой веревке.

— Тогда ты не знаешь наверняка, когда он умер — только то, что это случилось между рассветом и наступлением темноты.

— Я полагаю, вы правы.

— Кто мог бы видеть его днем?

— Обычно его ученики приходят и уходят целый день, но вчера никого не было, из-за игр в гимнасии. Видите ли, все его обычные ученики принимали в них участие или пошли смотреть игры. Учитель сам собирался сходить посмотреть на них. Видите ли, он отменил все свои обычные занятия, кроме самого раннего — он, конечно же, не мог отказаться от них, потому что на них приходил этот несчастный мальчик!

— Ты имеешь в виду с Клеоном?

— Да, он занимался с Клеоном и его сестрой Клеей. Они всегда приходили по утрам. В этом месяце он читал им Платона о смерти Сократа.

— Значит, Малсибер уже задумывался о самоубийстве. А вчера Клеон и его сестра приходили на занятия?

— Я не могу сказать. К тому времени меня уже не было дома.

— Мне придется спросить Клею, но пока мы предположим, что они приходили. Возможно, Малсибер надеялся уладить отношения с Клеоном, — Раб с любопытством взглянул на меня. — Я знаю об унизительном эпизоде с возвращением его стихов накануне, — пояснил я.

Раб настороженно посмотрел на меня.

— Вы, кажется, много знаете для человека, который не из Неаполя. Что вы здесь делаете?

— Только пытаюсь узнать правду. А теперь: предположим, что Клеон и Клея пришли на занятия рано утром. Возможно, Малсибер готовился к новому унижению и даже уже планировал самоубийство — или дико надеялся, со слепой верой любовника, на какое-то невозможное примирение? Возможно, поэтому он и отпустил тебя на целый день, потому что не хотел, чтобы его старый раб стал свидетелем всего этого. Но скорее всего, все прошло достаточно скверно или, по крайней мере, не так, как надеялся Малсибер, потому что он не приходил посмотреть на игры в гимнасии в тот день. Кажется, все полагают, что именно известие о смерти Клеона довело его до самоубийства, но мне кажется столь же вероятным, что Малсибер повесился сразу после ухода Клеона и Клеи, не в силах перенести еще один позор.

Экон, сильно взволнованный, изобразил атлета, бросающего диск, затем человека, надевающего петлю на шею, а затем лучника, запускающего стрелу из лука.

Я кивнул.

— Да, по горькой иронии, когда Клеон наслаждался своим величайшим триумфом в гимнасии, бедняга Малсибер, возможно, прощался с жизнью. А потом смерть Клеона в бассейне. Неудивительно, что все думают, что Эрос сам сбил Клеона, — Я взглянул на лицо покойника. — Твой хозяин был поэтом, так ведь?

— Да, — сказал раб. — Он писал по несколько строк каждый день.

— Он оставил прощальное стихотворение?

Раб покачал головой.

— А ведь он мог хотя бы попрощаться со мной после стольких вместе прожитых лет.

— И ничего не оставил? Даже записки?

— Ни строчки. И это еще одна странность, потому что накануне вечером он лег спать намного позже… все писал и писал. Я подумал, что, возможно, он решил забыть этого мальчика и бросился сочинять какое-нибудь эпическое стихотворение, плененный музой! Но я не смог найти никаких следов его записей. Все, что он писал так неистово, кажется, исчезло. Возможно, когда он решил повеситься, он передумал и сжег все, что написал. Кажется, он избавился и от некоторых других бумаг.

— Каких бумаг?

— Любовных стихов, которые он писал Клеону, тех, которые Клеон вернул ему, — они исчезли. Я полагаю, что мастер был смущен мыслью о том, что кто-то прочитает их после его ухода, и поэтому он избавился от них. Возможно, в этом нет ничего странного, что он не оставил прощальной записки.

Я неопределенно кивнул, но мне все равно это показалось подозрительным. Судя по тому, что я знал о поэтах, самоубийцах и неразделенных любовниках, Малсибер почти наверняка оставил бы несколько слов, чтобы наказать Клеона, вызвать жалость, оправдать себя. Но безмолвный труп наставника уже ничего не мог объяснить.

К концу дня я наконец вернулся в дом Сосистридеса с гудящими ногами и измученный душой. Раб впустил нас. Я остановился, чтобы внимательно посмотреть на безжизненное лицо Клеона. Ничего не изменилось, и все же он показался мне уже не таким красивым, как раньше.

Сосистридес позвал нас в свой кабинет.

— Как все прошло, Искатель?

— У меня был продуктивный день, хотя не очень приятный. Я поговорил со всеми, кого смог найти в гимнасии. Я также был в доме наставника твоих детей. Ты знаешь, что Малсибер вчера повесился?

— Да. Я узнал об этом только сегодня, после разговора с тобой. Я знал, что он был немного увлечен Клеоном, писал ему стихи и тому подобное, но я понятия не имел, что он был так страстно влюблен в него. Еще одна трагедия, вроде ряби в пруду, — Сосистридес тоже, казалось, без сомнений полагал, что самоубийство наставника последовало за новостью о смерти Клеона. — И что ты нашел? Ты обнаружил что-нибудь… значительное?

Я кивнул.

— Думаю, я знаю, кто убил твоего сына.

На его лице появилось выражение странно смешанного облегчения и тревоги.

— Тогда расскажи мне все.

— Не мог бы ты сначала послать за своей дочерью? Прежде чем я буду уверен, мне нужно задать ей несколько вопросов. И когда я задумываюсь о глубине ее горя, мне кажется, что она тоже должна услышать то, что я должен сказать.

Он позвал раба, чтобы тот позвал девушку из ее комнаты.

— Ты, конечно, прав, Клея должна сюда прийти, несмотря на ее… неприглядный вид. В конце концов, ее горе — это горе женщины, но, знаешь ли, я вырастил ее почти как сына. Так что она научилась даже читать и писать. Я отправил ее к тому же наставнику, что и Клеона. В последнее время она читала с ним Платона, они оба учились у Малсибера…

— Да, я знаю.

Клея вошла в комнату, ее накидка демонстративно откинулась с остриженной головы. Ее щеки были покрыты свежими синеватыми царапинами — признаками того, что ее горе не утихало весь день.

— Искатель думает, что знает, кто убил Клеона, — объяснил Сосистридес.

— Да, но сначала мне нужно задать тебе несколько вопросов, — сказал я. — Ты в состоянии говорить?

Она кивнула.

— Это правда, что ты с братом вчера посетили ежедневное утреннее занятие с Малсибером?

— Да, — она отвела глаза, покрасневшие от слез, и заговорила хриплым шепотом.

— Когда вы пришли в его дом, Малсибер был там?

Она замерла.

— Да.

— Это он открыл вам дверь?

Опять пауза.

— Нет.

— Но его раба не было дома, он ушел на целый день. Кто вас впустил?

— Дверь была открыта… то есть приоткрыта…

— Значит, вы с Клеоном просто вошли внутрь?

— Да.

— Твой брат обменивался резкими словами с Малсибером?

Ее дыхание стало прерывистым.

— Нет.

— Ты уверена? Только накануне твой брат публично отверг и унизил Малсибера. Он вернул его любовные стихи и высмеял их перед другими. Это, должно быть, было ужасным ударом для Малсибера. Правда ведь, что когда вы оба вчера утром явились к нему в дом, Малсибер вышел из себя в разговоре с Клеоном?

Она покачала головой.

— А что если я предположу, что Малсибер впал в истерику? Что он выступал против твоего брата? Что он угрожал его убить?

— Нет! Ничего подобного не было. Малсибер был не таким — он никогда бы и не подумал о таком!

— Но я предполагаю, что он это сделал. Я предполагаю, что вчера, после того, как Малсибер пострадал от обмана и издевательств твоего брата, его отношение переменилось. В нем что-то оборвалось, и его страсть пропала. К тому времени, когда ты с братом покинули его дом, Малсибер, должно быть, бредил как сумасшедший…

— Нет! Он не мог! Он был…

— А после того, как вы ушли, он задумался. Он взял любовные стихи, в которые он вложил свое сердце и душу, те самые стихи, которые Клеон так презрительно вернул ему накануне. Когда-то они были для него прекрасными, но теперь показались ему гнусными, и поэтому он их сжег.

— Ничего подобного!

— Он планировал посетить игры в гимнасии, чтобы подбодрить Клеона, но вместо этого он дождался окончания соревнований, а затем пробрался в коридор, украдкой, как вор. Он наткнулся на Клеона, плававшего в одиночестве в бассейне. Он увидел статую Эроса — горькое напоминание о его собственной отвергнутой любви. Больше никого не было рядом, а был только Клеон, плывший лицом вниз и даже не подозревающий, что кто-то еще находится во дворе, ничего не подозревающий и беспомощный. Малсибер не мог сопротивляться собственным страстям — он подождал того самого момента, когда Клеон проплывал под статуей, а затем столкнул ее с пьедестала. Статуя ударила Клеона по голове, и тот, потеряв сознание, упал на дно и утонул.

Клея заплакала и покачала головой.

— Нет, нет! Это был не Малсибер!

— О да! А потом, охваченный отчаянием из-за того, что убил мальчика, которого он любил, Малсибер бросился домой и повесился. Он даже не потрудился написать записку, чтобы оправдаться или попросить прощения за убийство. Считавший себя поэтом, но что может быть для поэта большей неудачей, чем отказ от его любовных стихов? И поэтому он повесился, не написав ни строчки и молча отправившись на свой погребальный костер, как обычный убийца…

— Нет, нет, нет! — Клея схватилась за щеки, стала рвать на себе волосы и запричитала. Экон, которому я велел подготовиться к такой вспышке, тем не менее отступил назад. Сосистридес в ужасе посмотрел на меня. Я отвел глаза. Как я мог запросто сказать ему правду и заставить его поверить в нее? Ему должна была рассказать ее сама Клея! И Клея ее рассказала.

— На самом деле он оставил прощальное письмо, — воскликнула Клея. — Это было самое красивое стихотворение, которое он когда-либо написал!

— Но его раб ничего не нашел. Стихи Малсибера Клеону исчезли, и не было ничего…

— Потому что их забрала я! — перебила меня Клея.

— Тогда где они?

Она полезла за пазуху своего черного платья и вытащила два свертка мятого папируса.

— Это были его стихи Клеону! Никто никогда не видел таких прекрасных стихов, такой чистой, сладкой любви, выраженной в словах! Клеон высмеивал их, но они разбили мне сердце! А вот его прощальное стихотворение, которое он оставил лежащим перед собой, чтобы Клеон обязательно увидел его и прочел, когда вчера утром мы пришли к нему домой и нашли его висящим в зале со сломанной шеей… мертвым… ушедшим от меня навсегда!

Она сунула мне в руки обрывок папируса. Стихотворение было написано по-гречески, яркими буквами, красивым почерком. Мое внимание привлекла фраза посередине:

Когда-нибудь и твоя красота поблекнет;

И ты полюбишь кого-нибудь безответно!

А сейчас пожалей и почти мой жалкий труп

Последним и единственным прощальным поцелуем…

Она схватила папирус и прижала его к груди. Мой голос глухо прозвучал в моих ушах.

— Когда вы вчера пришли в дом Малсибера, то нашли его уже мертвым.

— Да!

— И ты плакала.

— Потому что я его любила!

— Даже зная, что он не любил тебя?

— Малсибер любил Клеона. Он ничего не мог с собой поделать.

— Клеон тоже плакал.

Ее лицо настолько исказилось от ненависти, что я услышал, как Сосистридес задохнулся от ужаса.

— О нет, — сказала она, — он не плакал. Клеон засмеялся! Он засмеялся! Он покачал головой и сказал: «Какой же он дурак» — и вышел за дверь. Я крикнула ему, чтобы он вернулся, чтобы помог мне снять Малсибера, а он только сказал: «Я опаздываю на игры!» — Клея рухнула на пол, плача, листки со стихами рассыпались вокруг нее. — «Опаздываю на игры!» — повторила она, как если бы это была эпитафия ее брату.

Во время долгой поездки обратно в Рим через Кампанию руки Экона утомились, а я охрип, споря, правильно ли я поступил. Экон утверждал, что мне следовало держать свои подозрения о Клее при себе. Я утверждал, что Сосистридес заслуживает того, чтобы знать, что сделала его дочь и как и почему умер его сын, а также нужно было показать, насколько глубоко и жестоко его прекрасный любимый им Клеон причинял страдания другим.

— Кроме того, — сказал я, — когда мы вернулись в дом Сосистридеса, я сам не был уверен, что это Клея убила Клеона. Обвинение мертвого наставника было способом вызвать ее признание. То, что она завладела пропавшими стихами Малсибера, было единственным вещественным доказательством. Последовавшие события развернулись, как я и подозревал. Я тщетно пытался придумать какой-нибудь способ, кроме взлома дома, обыска ее комнаты без ведома Клеи или ее отца, но, как оказалось, такой поиск ничего бы не дал. Я должен был знать, что она будет хранить стихи при себе, рядом с сердцем! Она была так же безумно и безнадежно влюблена в Малсибера, как тот был влюблен в Клеона. Эрос может быть ужасно беспечным, когда разбрасывает свои стрелы!

Мы также обсуждали степень и характер вероломства Клеона. Возможно, увидев мертвое тело Малсибера, Клеон был так ошеломлен масштабами того, что наделал — довел влюбленного человека до самоубийства, — что дальше уже находился в своего рода каком-то ступоре, участвуя в играх и выполняя свои атлетические упражнения, как автомат? Или он был так холоден, потому что ничего не чувствовал? Или, как доказывал Экон чрезвычайно запутанной серией жестов, фатальная демонстрация Малсибером любовной слабости на самом деле стимулировала Клеона каким-то извращенным образом, раздувая его эго и вдохновляя его, как никогда раньше, на успехи в играх?

Какими бы ни были его личные мысли, вместо того, чтобы горевать, Клеон беспечно ушел и выиграл свой лавровый венок, оставив Малсибера болтаться на веревке, а Клею замышлять свою месть. В припадке горя она остригла волосы. Вид ее отражения в бассейне атриума Малсибера натолкнул ее на мысль сойти за мальчика; плохо сидящая туника из гардероба наставника завершила ее маскировку. Она принесла с собой в гимнасию нож, тот самый, которым она отстригла волосы, и была готова зарезать своего брата на глазах у его друзей. Но оказалось, что нож ей не понадобился. По воле случая — или ведомая Эросом — она оказалась во дворе, где статуя представляла собой идеальное орудие убийства.

Что касается Клеи, то роль статуи в преступлении являлась доказательством того, что она действовала не только с одобрения бога, но и как инструмент его воли. Этот благочестивый аргумент, по крайней мере, после нашего отъезда из Неаполя, удерживал Сосистридеса от того, чтобы ее наказывать. Я не завидовал бедному купцу. Сможет ли он вынести такое? Сможет ли он, когда его жена и сын мертвы, лишить жизни единственную оставшуюся у него дочь, даже за столь тяжкое преступление? И все же, как он мог позволить ей жить, зная, что она убила его любимого сына? Такую головоломку могла бы решить только мудрая Афина!

Мы с Эконом обсудили также достоинства поэзии Малсибера. Я попросил у Сосистридеса копию прощального письма наставника, чтобы мог обдумать его на досуге:

Дикий, угрюмый мальчишка, детеныш львицы,

Упрямый и пренебрежительный к любви,

Прими в подарок свадебное кольцо — мою петлю!

Я больше не стану тебе надоедать,

Так как ухожу в единственное место утешения разбитых сердец — забвение!

Но разве ты не вспомнишь и не заплачешь обо мне,

Хотя бы на мгновение…

Стихотворение продолжалась еще множеством строк, варьируя между повторным обвинением, жалостью к себе и покорностью уничтожающей силе любви.

«Безнадежно сентиментальные стихи! Приторно слащавые! Самая ужасная дрянь», — утверждал Экон серией жестов, столь стремительных, что чуть не упал с лошади.

Я просто кивнул и подумал, почувствует ли мой сын то же самое через год или около того, после того как Эрос ранит его шальной стрелой или двумя и даст ему более ясное представление на личном опыте о том, насколько глубоко может бог любви пронзить сердца беспомощных смертных.

Рассказ седьмой

Гладиатор умирает только раз

— Прекрасный день для всего этого, — неохотно сказал я. Цицерон кивнул и прищурился, глядя на просачивающийся красный солнечный свет, проникающий через навес над нашей скамьей. Внизу, на арене, первая пара гладиаторов шагала по песку, чтобы встретиться в бою.

Месяц был юний, начало долгого жаркого лета. Голубое небо и зеленые холмы были особенно красивы здесь, в сельской местности Этрурии, недалеко от города Сатурния, куда мы с Цицероном, путешествуя отдельно, прибыли из Рима накануне на похороны местного магистрата. Секст Торий был в расцвете сил, но упал с лошади, когда ехал по Клодианской дороге, чтобы проверить, как работает команда рабов, ремонтирующая дорогу. На следующий день весть о его кончине достигла Рима, где немало знатных людей сочли себя обязанными присутствовать на его похоронах.

Ранее этим утром немало сенаторов и банкиров, собравшихся на похоронную процессию, подняли бровь, увидев среди этой знатной публики Гордиана Искателя. Чувствуя на себе пристальный взгляд темнолицей надзирательницы, я отчетливо услышал ее шепот своему мужу:

— Что он здесь делает?

Но Цицерон, увидев меня, мрачно улыбнулся и подошел ко мне, не задавая вопросов. Он знал, зачем я приехал. Несколько лет назад, столкнувшись с перспективой разрушительного делового скандала, Торий обратился к Цицерону за юридическим советом, и Цицерон послал Тория ко мне, чтобы разобраться со всем этим. В конце концов и скандал, и тяжбу удалось предотвратить. Торий щедро вознаградил меня и впоследствии поручал мне довольно много дел.

Мы проследовали за процессией музыкантов, нанятых скорбящих и членов семьи в небольшой некрополь за пределами Сатурнии, где после нескольких поминальных речей останки Тория были сожжены на погребальном костре. При первой же возможности, стараясь не показаться невежливым, я повернулся, чтобы уйти, желая вернуться в Рим, когда Цицерон схватил меня за руку.

— Куда ты собрался, Гордиан? Мы должны еще остаться на похоронные игры.

— Игры? — я намеревался наполнить это слово иронией, но Цицерон буквально понял вопрос в моем голосе.

— Конечно, игры! Должны состояться представления гладиаторов. Это должно показать, что Торий был важной фигурой. Его семья небогата, но я уверен, что они потратят все, что могут себе позволить.

— Терпеть не могу смотреть на гладиаторов.

— Я тоже. Но они — часть похорон, не менее важная, чем процессия и панегирики. Надо остаться.

— Я не в настроении смотреть на проливающуюся кровь.

— Но если ты уйдешь сейчас, люди это заметят, — сказал он, понижая голос. — Ты не можешь позволить, чтобы они подумали, что ты брезглив, Гордиан. Не позорь свою область деятельности.

Я взглянул на лица вокруг нас, освещенные погребальным костром. Среди них была матрона с темным лицом, ее муж и многие другие люди из той же социальной среды в Риме. Как бы мне не хотелось это признавать, я зависел от доверия и доброй воли этих людей, которые имели возможности обращаться к моим услугам и могли за них платить. Я узнавал правду, а взамен они оплачивали мой хлеб.

— Но я должен вернуться в Рим, — возразил я. — Я не выдержу еще одну ночь в этом свинарнике, который называется гостиницей.

— Ты можешь остаться ночевать у меня, — сказал Цицерон. — Я остановился у местного банкира. Хорошая еда. Удобные кровати, — он приподнял бровь.

Почему Цицерону так сильно хотелось, чтобы я остался? Мне пришло в голову, что он сам был брезгливым. Он предпочитал смотреть на бои гладиаторов в компании кого-то, кто не станет осуждать его брезгливость, как это, вероятно, сделали бы многие из его коллег-сенаторов.

Я неохотно согласился и вот уже в прекрасный полдень юния сидел в деревянном амфитеатре, построенном специально для погребальных игр в честь кончины Секста Тория из Сатурнии. Так как я был с Цицероном, меня допустили в отдельную секцию под тенью кроваво-красного навеса вместе с семьей покойного, различными местными сановниками и важными гостями из Рима. Местные сельские жители и фермеры сидели на залитых солнцем сиденьях напротив наших. Они надели широкие шляпы и размахивали яркими веерами. На какое-то мгновение, от вида множества трепещущих вееров, у меня возникла иллюзия, что толпу накрывает рой огромных бабочек, хлопающих крыльями.

Предстояли три поединка, все должны были сражаться насмерть. Менее трех показалось бы скупостью со стороны семьи. Любое другое количество выглядело бы показным и более дорогим удовольствием. Как сказал Цицерон, семья Секста Тория, хотя и была в высшей степени респектабельной, но не такой богатой.

Перед нами прошли три пары гладиаторов. Шлемы скрывали их лица, но их было легко отличить по разной броне и контрастному телосложению. Один гладиатор выделялся среди всего остального цвета своей кожи, это был нубиец, чьи мускулистые руки и ноги сияли под жарким солнцем, как полированное черное дерево. Когда бойцы проходили перед нами, каждый поднял свое оружие. Толпа ответила вежливыми аплодисментами, но я услышал, как двое мужчин позади нас ворчали:

— Довольно непонятная команда. Мне сказали, что она принадлежит некоему вольноотпущеннику из Равенны, человеку по имени Ахала. Никогда о нем не слышал!

— Я тоже. Как семья наняла эту команду? Вероятно, задешево. Тем не менее, я полагаю, что нубиец — это уже что-то новенькое…

Затем последовал ритуальный осмотр оружия на остроту и доспехов на прочность, который проводил местный судья, отвечающий за игры, после чего гладиаторы покинули арену. Судья призвал богов и произнес еще один панегирик Сексту Торию. Несколько мгновений спустя, под трубный рев, вновь появилась пара гладиаторов, и начался первый бой. Более низкорослый и коренастый боец представлял фракийца с небольшим круглым щитом и коротким мечом. Его высокий, неповоротливый противник был в более тяжелых самнитских доспехах и с продолговатым щитом.

— Самнит против фракийца — типичный поединок, — отметил Цицерон, который часто начинал болтать, когда был обеспокоен или нервничал. — Знаешь ли ты, что самые первые гладиаторские бои проходили прямо здесь, в Этрурии? О, да, мы, римляне, унаследовали этот обычай от этрусков. Они начинали с принесения в жертву пленных воинов перед погребальными кострами их вождей… — начал Цицерон, но тут меч самнита с громким лязгом оставил отметину на щите фракийца, затем он прочистил горло и продолжил: — В конце концов вместо того, чтобы просто душить пленников, этруски решили заставить их сражаться друг с другом, позволяя победителям остаться живыми.

Мы, римляне, переняли этот обычай и таким образом развили традицию проведения смертельных схваток на похоронах наших великих людей. Конечно, в наши дни любой, кто что-то из себя представляет, должен удостаиваться чести на своих похоронах гладиаторскими играми. Я даже слышал о них на похоронах знаменитых женщин! Результат — огромный спрос на свежих гладиаторов. Ты по-прежнему видишь среди них пленных воинов, но все чаще это просто рабы, обученные сражаться, или иногда обычные преступники-убийцы, которых иначе бы казнили, или воры, которые предпочли рискнуть на арене, чем лишиться руки.

Под нами фракиец пробил щит самнита и нанес скользящий удар по его руке с мечом. Кровь окрасила песок. Цицерон вздрогнул.

— В конечном счете, следует помнить, что это религиозное событие, — чопорно отметил он, — а люди должны иметь свою веру. И скажу тебе откровенно, я не против смотреть смертельный поединок, если сражаются два осужденных преступника. В таком случае, по крайней мере, есть что-то поучительное в пролитии крови. Или даже если бойцы — захваченные в плен наши противники. Это тоже может быть поучительно, чтобы хорошенько присмотреться к нашим врагам и увидеть, как они сражаются, и отпраздновать покровительство богов, которые посадили нас на трибуны, а их — на арену. Но все больше и больше наблюдается тенденция к тому, чтобы сражались обученные рабы…

Высокий самнит после ошеломляющего отступления под безжалостной атакой фракийца внезапно собрался и сумел нанести резкий удар в бок противника. Кровь брызнула на песок. Из-под шлема фракийца раздался вскрик, и он попятился.

Позади нас двое мужчин, которые раньше ворчали, теперь оба взволнованно взревели:

— Вот как оно бывает! Теперь он твой, самнит!

— Заставь коротышку снова завизжать!

Цицерон заерзал на стуле и неодобрительно осмотрелся вокруг, а затем искоса взглянул на сидевшую рядом с ним молодую женщину. Она наблюдала за схваткой, прищурившись, одной рукой касаясь приоткрытых губ, а другой поглаживая вздымающуюся грудь. Цицерон посмотрел на меня и приподнял бровь.

— В этом есть что-то нездоровое — какое-то воздействие, которое эти гладиаторы оказывают на некоторых женщин — и, к сожалению, на некоторых мужчин, даже больше на мужчин. Вся наша культура сошла с ума от этих гладиаторов! Римские мальчики играют в гладиаторов вместо полководцев, римские дамы падают в обморок всякий раз, когда видят их, и знаешь ли, я даже слышал о римских гражданах, которые сами вызвались сражаться в качестве гладиаторов. И не только из-за денег — хотя я понимаю, что даже некоторым рабам хорошо заплатят, если они смогут выжить и сделать себе имя, — но это какой-то извращенный азарт. Я не могу представить…

Его возмущение внезапно заглушил рев толпы. Коренастый фракиец собрался и вновь безжалостно стал теснить более высокого самнита. Меч звенел о меч, пока самнит, споткнувшись, не упал назад. Фракиец наступил на щит, который лежал на груди самнита, и прижал противника к земле. Он прижал кончик своего меча к горлу самнита. Самнит выпустил свой меч и инстинктивно схватился за лезвие, затем отдернул руку, заливаясь кровью из порезанных пальцев.

Самнит был повержен. Торжествующий фракиец осматривал трибуны из-под козырька своего шлема, ожидая решения толпы. Следуя древнему обычаю, те, кто считали, что самнит должен быть спасен, доставали платки и махали ими, в то время как те, кто хотел видеть, как его заколют, поднимали кулаки в воздух. То тут, то там я видел несколько трепыхающихся носовых платков, почти погруженных в море сжатых кулаков.

— Я не согласен с решением, — сказал один из мужчин позади нас. — Мне больше понравился самнит. Он хорошо сражался.

— Ба! — сказал его друг, качая кулаком в воздухе. — Они оба слабаки! Поединок был едва ли интересным и мне совсем не хочется увидеть еще один поединок между этими двумя. Я считаю, пусть проигравшего отправляют прямо в Аид! Меньшее будет позора памяти Секста Тория.

— Полагаю, ты прав, — сказал другой, и краем глаза я увидел, как он убрал носовой платок и поднял кулак.

Фракиец повернулся к магистрату, ведавшему играми, за окончательным решением. Мужчина поднял кулак и коротко кивнул, и фракиец вонзил меч самниту в горло. Огромный фонтан крови хлынул из раны, залив шлем, грудь самнита и песок вокруг. Тот бился и бился в конвульсиях, почти выведя фракийца из равновесия. Но фракиец устоял, перенеся вес тела на щит, лежащий на груди самнита, и надавил на меч, пока тот не пронзил шею самнита насквозь и не воткнулся в утрамбованный песок под ним.

С торжествующим ревом фракиец отступил и взмахнул кулаками. Самнит бил бедрами и ногами, пригвожденный к земле мечом в шею. Фракиец совершил победный круг, обойдя побежденного.

— Отвратительно! — пробормотал Цицерон, прижимая сжатый кулак к губам, и вид у него был болезненный.

— Восхитительно! — сказал один из мужчин позади нас. — Теперь это больше похоже на поминание достойного гражданина! Какой финал!

Затем толпа, как единое целое, в том числе и я, ахнула. Одной из своих бьющихся рук самнит сумел схватить фракийца за лодыжку, а другой рукой каким-то образом схватил свой меч. Он держал его вертикально и стучал рукоятью по песку в предсмертной агонии. Фракиец потерял равновесие и, взмахнув руками в воздухе, начал опрокидываться назад.

В течение долгого, затаившего дыхание, мгновения казалось, что никакая сила на небесах или на земле не могла остановить фракийца от падения назад, прямо на вертикально стоящий клинок самнитского меча, и пронзить себя.

Даже Цицерон напряженно рванулся вперед. Женщина рядом с ним потеряла сознание. Мужчины позади нас взволнованно заблеяли.

Фракиец качнулся назад — восстановил равновесие, но снова качнулся. Меч самнита ярко блестел на солнце.

Сделав огромный круг руками, фракиец наконец сумел наклониться вперед и остановить падение. Вырвав лодыжку из руки самнитов, он сделал несколько неуверенных шагов вперед, а затем развернулся. Самнит перестал биться, но меч в его кулаке все еще был направлен в небо. Подойдя осторожно, как к змее, которая, казалось, хоть и корчилась, но все же могла укусить в последний раз, фракиец присел на корточки и выхватил меч из рук самнита и отбросил его, а затем в тревоге дернулся назад, когда из горла самнита послышался странный булькающий звук, предсмертный хрип, заставивший застыть мою кровь. Взяв рукоять своего меча обеими руками, фракиец направил его вниз. Ему нужно было нанести последний удар, чтобы убедиться, что змея уничтожена, и он вонзил лезвие глубоко в пах самнита.

Толпа снова ахнула в унисон. Подобно Цицерону, сидевшему рядом со мной, я приложил руку к своему паху и вздрогнул. Но теперь самнит был действительно мертв. Свежая кровь залила набедренную повязку вокруг его раны, и он уже не двигался.

Грудь фракийца тяжело вздымалась, он встал и возобновил свой победный обход. После минуты ошеломленного молчания взволнованная толпа наградила его громовыми возгласами. Судья вышел на арену и наградил его пальмовым листом в знак победы. Размахивая им над головой, гладиатор удалился под бурные аплодисменты.

— Потрясающе! — заявил Цицерон, явно впечатленный, несмотря на его явное отвращение к играм. — Такое трудно будет забыть.

Тело самнита утащили, лужи крови засыпали свежим песком, и начался следующий поединок. Это был новаторский поединок между двумя димахерами, названных так потому, что каждый имел не один, а два меча. Чтобы компенсировать отсутствие щитов, на них было больше доспехов, чем на других типах бойцов — поножи для защиты предплечий и голеней, металлические пластинами на груди и для защиты горла, а также различные повязки на конечностях и куски металла поверх обнаженного тела, которое нуждалось в украшениях в той же степени, что и в доспехах. Вместо резких ударов мечей о щиты, звук их оружия был постоянным — скрежет лезвия о лезвие, пока они крутились в головокружительном танце парирования и уколов. Один был смуглым, а другой бледным, но в остальном их телосложение было очень схожим; не такие мускулистые, как предыдущие бойцы, у них были гибкие тела танцоров. В таком поединке скорость и ловкость значили больше, чем грубая сила, и они были так равномерно сопоставлены, а их маневры настолько элегантны, что их поединок казался почти танцевальным номером. Вместо ворчания и возгласов они вызвали у толпы ахи и охи одобрения. Наблюдая, как они кружатся, я испытывал удовольствие, когда наблюдаешь за танцорами, а не за воинами, так что почти забыл, что одного из них в конце поединка поджидала смерть.

Затем с царапающим звуком, от которого у меня свело зубы, клинок одного из них, скользнув по броне, успешно соединился с незащищенной плотью, и пролилась первая кровь. Толпа выдохнула «А-а-а!» на более высокой ноте, чем раньше, и я ощутил возбуждение коллективной жажды крови.

Оба бойца выглядели утомленными, теряя ту безошибочную реакцию, которая не позволяла им причинять друг другу вред. Потом было пролито еще немного крови, хотя раны были незначительными, простые царапины, от которых на лезвия попало столько крови, что красные капли разлетались по воздуху и смешивались с мелкими брызгами пота, стекавшими с блестящих тел обоих гладиаторов.

Медленно, но верно темп парирования и уколов увеличивался, хотя их ритм становился более рваным и непредсказуемым. Мое сердце забилось чаще. Я взглянул на Цицерона и вспомнил, что он не сказал ни слова на протяжении всего поединка. Он наклонился вперед, его глаза блестели от восхищения.

Смуглый боец неожиданно воспользовался преимуществом. Его руки задвигались быстрее, чем крылья пчелы. И он ужалил, как пчела, сумев уколоть сначала правую руку своего противника, а затем левую, так что бледный гладиатор выпустил оба своих клинка и остался беззащитным. Прижав клинки к запястьям противника, смуглый боец заставил безоружного бойца широко расправить руки, как у распятого раба.

Этот наглый жест смуглого гладиатора, желающего унизить своего врага, был довольно рискованным. На таком близком расстоянии, стоя почти грудью к груди, бледный гладиатор смог ударить коленом в пах своего противника и одновременно врезать тому своим шлемом по голове. Смуглый это понял и отшатнулся назад. Притихшая толпа разразилась хохотом.

Преимущество бледного гладиатора было недолгим. Он сделал рывок, чтобы найти и схватить один из своих клинков, но расстояние было слишком велико. Смуглый гладиатор набросился на него, как разъяренный лев, сжимая его клинками, заставил исполнить своеобразный танец назад, контролируя каждый его шаг. Чтобы отомстить ему, смуглый гладиатор ударил его не один, а два раза в пах. Бледный гладиатор согнулся пополам, а затем резко распрямился на носках, потому что не одно, а оба лезвия были прижаты к его мягкой, небронированной плоти под подбородком. Движение было выполнено настолько аккуратно, что казалось кульминацией танца, который они исполняли с момента начала схватки. Они стояли, как статуи, один с мечами, другой на цыпочках, дрожащий, незащищенный и беспомощный. Толпа одобрительно ревела.

Победитель посмотрел на магистрата, который приподнял бровь и поворачивал голову из стороны в сторону, чтобы оценить решение толпы. Спонтанно толпа извлекла множество развевающихся платков. Раздались голоса:

— Пощадить его! Пощады ему! — даже мужчины позади меня подхватили общее скандирование: — Пощады ему!

По моему опыту, суждения толпы подобны ртути, их трудно уловить и невозможно предсказать. Если бы я повернулся в этот момент и спросил людей позади меня: «Зачем щадить бледного гладиатора?», — они, несомненно, дали бы противоречивый ответ: «Потому что он сражался хорошо и заслуживает, чтобы выступить еще».

Но самнит сражался столь же храбро, хотя и не так красиво, и им не терпелось увидеть его смерть. Я думаю, что именно тот факт, что оба димахера хорошо и красиво сражались вместе, заставил толпу пощадить проигравшего; они были подобны сервизному набору, который никто не хотел видеть поломанным. Бледный гладиатор был обязан жизнью своему противнику не меньше, чем себе самому и, если бы они не были так точно подобраны, эти два меча воткнулись бы ему в глотку в мгновение ока. Вместо этого, один за другим, лезвия убрались.

— Неплохо! — сказал Цицерон, нарушая молчание. — Я полагаю, пока что это было лучшее представление, которое любой из нас ожидал увидеть. Интересно, что принесет финальный поединок?

Иногда, если бои наскучивали, зрители начинали покидать трибуны после первого или второго поединка, решив, что они достаточно отдали дань уважения мертвым и им больше не нужно оставаться. Но в этот день перед финальным поединком ни один зритель не двинулся с места. Вместо этого появился кое-кто еще. Не только я заметил ее; один из мужчин позади меня аж присвистнул.

— Полюбуйся на эту красавицу! — пробормотал он.

— Где? — спросил его приятель.

— Прямо перед нами, ищет, где присесть.

— О да, понятно. Красавица, говоришь? Слишком темная на мой вкус.

— Тогда тебе нужно развить свой вкус. Ха! Держу пари, у тебя никогда не было нубийки.

— Будто у тебя была!

— Конечно, была. Ты забыл, что я провел несколько лет, путешествуя по Ливии и Египту…

Я не хотел слышать их болтовню, очарованный новой зрительницей. Она была поразительно красива, с высокими скулами, пухлыми губами и блестящими глазами. Ее густые черные волосы были уложены на голове по последней моде и перевязаны лентами, и на ней была бледно-голубая туника, которая контрастировала с черным блеском ее обнаженных рук и шеи. Ее ожерелья и браслеты из полированной меди блестели в ярком солнечном свете. Ее грудь слегка вздымалась, будто она была возбуждена или немного запыхалась. У нас редко можно увидеть нубийку, которая не была бы рабыней, но по ее одежде и тому факту, что она, казалось, пришла одна, я подумал, что она свободная женщина. Пока я смотрел на нее, ряд мужчин-зрителей, явно пораженных, как и я, ее красотой, подталкивали друг друга и услужливо уступали ей место у прохода.

Два гладиатора, вышедшие на арену для финальной схватки, не могли оказаться более разными. Первый был крепкого телосложения, его грудь и ноги были покрыты рыжими волосами. Это был галл, вооруженный коротким мечом и высоким прямоугольным щитом, в свободной набедренной повязке и полосами из покрытой металлом кожи, обернутыми вокруг его живота, оставляя обнаженными только ноги и грудь. Его шлем защищал не только голову, но, сужаясь и расширяясь, как песочные часы, спускался вниз, чтобы прикрыть шею и грудь.

Следом за ним на арену вышел ретиарий, на мой взгляд, представитель самого грозного класса гладиаторов. Ретиарии вооружены не мечом и щитом, а длинным трезубцем и сетью. Этот выглядел более поразительно из-за того, что контрастировал с рыжеволосым галлом, поскольку был высоким, мускулистым нубийцем, которого мы видели на первом выходе гладиаторов, такого же черного цвета, как и женщина, которая только что присела на трибунах. Я вкратце подумал, не может ли быть какой-нибудь связи между ними, — затем отвлекся, когда галл бросился на ретиария, и началась битва.

Меч звякнул о трезубец. Уже разгоряченная до предела во время предыдущих поединков, толпа сразу же начала хрипло выкрикивать со своих мест, требуя крови. Гладиаторы ответили схваткой, превосходящей все, что мы видели ранее в тот день. Для обоих мужчин с такими мускулистыми телами они двигались с удивительной скоростью (хотя ретиарий с его длинными ногами был значительно грациознее своего противника). Казалось, они почти читали мысли друг друга, поскольку удары отражались или уклонялись в самый последний момент, и за каждой атакой сразу следовала контратака, равная по хитрости и жестокости. Рядом со мной Цицерон несколько раз вздрагивал и ахал, но не отворачивался. И я тоже, будучи очарованным первобытным очарованием, наблюдая, как двое мужчин борются не на жизнь, а на смерть.

По мере того как матч продолжался, преимущества каждого бойца становились ясными. Галл был сильнее, нубиец быстрее; он и должен был быть таким, если рассчитывал набросить сеть на своего противника. Несколько раз, когда галл сокращал расстояние между ними, чтобы рубануть и заколоть, сеть почти захватывала его, но галл ускользал от нее, падая на песок, откатываясь от опасности и снова вскакивая на ноги.

— Такими темпами галл скоро выдохнется, — сказал один из мужчин позади меня. — Тогда увидишь, как нубиец набросит на него сеть, как на рыбу в воде, и начнет проделывать в нем дыры!

Раздраженный, Цицерон повернулся, чтобы заставить замолчать этого человека, но я подумал в точности о том же. И действительно, это произошло гораздо быстрее, чем мои глаза могли это заметить. Галл ринулся на сближение, орудуя мечом. Держа в руке трезубец, нубиец парировал удар галла, а другой рукой закрутил сеть в воздухе и обрушил ее прямо на галла. Свинцовые гири, развешанные по краям сети, заставили ее обвиться вокруг галла и обмотать его вместе с мечом, щитом и всем остальным.

Если бы галл споткнулся, что казалось почти неизбежным, ему бы пришел конец. Но каким-то образом ему удалось остаться в вертикальном положении, и когда нубиец, державший теперь трезубец обеими руками, бросился к нему, ему удалось развернуться так, что три острых зубца угодили прямо в его щит. Зубцы, не проходя сквозь плоть, вместо этого запутались в сети. Нубиец рванул свой трезубец, чтобы освободить его, но сеть крепко держала его, а галл, хотя и дернулся вперед, сумел устоять.

Больше чувствуя, чем видя свое преимущество — сеть, должно быть, сильно закрывала обзор из его узкого забрала, — галл бросился вперед. Крепко держась за трезубец, нубиец не смог устоять и отринул назад. Споткнувшись, он упал на спину и выпустил рукоять трезубца одной рукой, все еще сжимая его другой. Галл же, используя свою бычью силу, дернулся в сторону. Нубиец с неестественно согнутым запястьем вскрикнул и вообще выпустил трезубец.

Галл, рассекая сеть мечом и толкая вверх своим щитом, сумел сбросить сеть через голову вместе с трезубцем. Освободившись, он пнул сеть позади себя, а вместе с ней и уже безнадежно запутанный трезубец. Тем временем нубиец сумел подняться на ноги, но теперь он был без оружия.

Галл мог быстро расправиться со своим противником, но, игнорируя свой меч, он вместо этого как оружие использовал свой щит. Нацелившись на голову нубийца, он ударил его щитом с такой силой, что нубиец был отброшен назад, ударившись о деревянную стену арены. Зрители, сидящие прямо над ними, лишенные возможности их увидеть, бросились вперед со своих мест и вытянули шеи, глядя через поручни. Среди них — нетрудно было ее выделить в этой толпе — я увидел и нубийку. Еще сильнее, чем контраст ее темной плоти по сравнению с бледностью окружающих, был резкий контраст ее выражения лица. Погруженная в море лиц, которые злобно глядели, размахивали кулаками и выли от жажды крови, она потрясенно молчала, с выражением шока и тревоги.

Галл играл со своей добычей в кошки-мышки. Он отступил, позволив нубийцу пошатнуться, задыхаясь, затем снова ударил его щитом изо всех сил, отбросив к стене. Снова и снова галл бил нубийца, каждый раз выбивая из него дыхание, пока тот едва мог стоять на ногах. Наконец, галл нанес последний удар по корпусу нубийца своим щитом, и тот, отскочив от стены, упал лицом вниз.

Отбросив щит, галл схватил нубийца за лодыжку и потащил его к центру арены. Нубиец безуспешно отбивался и, казалось, не мог перевести дух. Судя по прерывистому красному следу, который он оставил на песке, кровь текла из какой-то части его тела, возможно, изо рта.

— Ха! — сказал один из мужчин позади меня. — Он сейчас рыба, вытащенная из воды?

Галл достиг центра арены. Отпустив лодыжку нубийца, он поднял кулаки и совершил победный обход вокруг поверженного соперника. Толпа ахнула от дерзости этого человека. Фракиец вел себя с такой же беспечной бравадой и чуть не поплатился за это своей жизнью.

Но нубиец был не в состоянии воспользоваться каким-либо просчетом своего противника. В какой-то момент он пошевелился и попытался приподняться на руках, и толпа испустила крик удивления; но его руки не выдержали, и он снова упал на грудь. Галл стоял над ним и смотрел на зрителей, ожидая их суда.

Реакция с трибун была неоднозначной. Люди поднялись на ноги.

— Пощады ему! — выли одни.

— Отправить его в Аид! — кричали другие.

Главный судья поворачивал голову в разные стороны, явно чувствуя себя неловко из-за отсутствия единодушия. Какое бы решение он ни выбрал, некоторые зрители толпы будут разочарованы. Наконец, он подал знак ожидающему гладиатору, и я не удивился, что он поступил предсказуемо. Жизнь уже была подарена побежденному бойцу в этот день, а милосердие было исключением, а не правилом. Толпа пришла посмотреть на кровопролитие и у тех, кто хотел увидеть смерть нубийца, было больше причин полагать, чтобы их ожидания оправдались, чем у тех, кто предпочитал поступить по-новому — позволить ему выжить. Судья поднял кулак в воздух.

На трибунах раздались восторженные крики и стоны разочарования. Одни приветствовали магистрата, другие освистали. Но ко всей этой суматохе я был в значительной степени глух, так как мои глаза были прикованы к нубийской женщине, стоящей прямо напротив меня. Ее тело напряглось, а лицо застыло в гримасе, когда галл поднял свой меч для смертельного удара. У меня сложилось впечатление, что она изо всех сил пыталась сдержать себя, показать достоинство, несмотря на отчаяние, которое ее переполняло. Но когда меч опустился, она потеряла самообладание. Она схватилась за волосы. Она открыла рот. Звук ее крика был заглушен ревом толпы, когда нубиец содрогнулся на песке, кровь хлынула фонтаном рядом с мечом, воткнутым между его лопатками.

На мгновение взгляд нубийской женщины встретился с моим. Я был втянут в ее горе так явственно, как будто упал в колодец. Цицерон схватил меня за руку.

— Спокойно, Гордиан, — сказал он. Я повернулся к нему. Его лицо было бледным, но тон его был самодовольным; наконец-то, как мне показалось, он нашел кого-то более ранимого и брезгливого при виде смерти, чем был он сам.

Когда я оглянулся, женщина исчезла.

Подняв вверх пальмовые листья, победители снова промаршировали по арене. Судья воззвал к памяти Секста Тория и произнес заключительную молитву богам. Зрители выходили из амфитеатра.

— Ты заметил ее? — спросил я Цицерона.

— Кого, эту упавшую в обморок молодую женщину рядом со мной?

— Нет, нубийку, сидевшую напротив нас.

— Нубийку?

— Ее не было до начала финального боя. Думаю, она пришла потом.

— Это кажется маловероятным.

— Возможно, она как-то связана с этим нубийским гладиатором.

Он пожал плечами.

— Я не заметил ее. Какой ты наблюдательный, Гордиан! Ты и твое бесконечное любопытство. Но что ты думаешь об играх? — Я начал было отвечать, но Цицерон не дал мне шанса высказаться. — Знаешь ли, — сказал он, — я действительно получил удовольствие, гораздо больше, чем ожидал. Очень поучительный день, и публика, казалось, была очень воодушевлена всем этим. Но мне кажется, что это организаторы совершили ошибку, что мы не увидели лиц гладиаторов в какие-то моменты, ни в начале, ни в конце. Их закрытые шлемы, согласен, создают определенную индивидуальность, как маски в театре. Или ты думаешь, что в этом-то и смысл, чтобы они оставались анонимными и безликими? Если бы мы могли увидеть их глаза, мы могли бы установить более эмоциональную связь: они в первую очередь стали бы для нас людьми, а во вторую — гладиаторами, и это нарушило бы чистый символизм их роли в похоронных играх. Это сорвало бы религиозный аспект… — освободившись от очень реального кровопролития, происходящего на арене, Цицерон продолжал разглагольствоваться, взяв на себя роль отчужденного лектора.

Мы прибыли в квартиру Цицерона, где он продолжал проповедовать своему хозяину, богатому этрусскому простолюдину, который, казалось, был ошеломлен тем, что такой знаменитый адвокат из Рима ночевал под его крышей. После скудной еды я как можно скорее извинился и лег спать. Я невольно подумал, что вши на постоялом дворе более бы подходили мне по духу, а повар там был более щедрым.

Я заснул, думая о нубийке, меня не отпускал последний, увиденный мной ее образ — ее руки, рвущие волосы, ее открытый для крика рот.

На следующий день я вернулся в Рим. Я забыл о похоронах Секста Тория, играх и нубийской женщине. В этот день месяц юний перешел в квинтилис.

Рассказ восьмой

Миндальное пирожное

— Молодой Цицерон говорит мне, что тебе смело можно доверить любые секреты. Это правда, Гордиан? Ты ведь не болтун?

Учитывая, что вопрос был задан мне магистратом, отвечающим за поддержание римской морали, я тщательно взвесил свой ответ.

— Если лучший оратор Рима что-то говорит о том, каков я, как я могу ему возражать?

Цензор фыркнул.

— Твой друг Цицерон сказал, что ты к тому же еще и умен. Отвечаешь вопросом на вопрос, не так ли? Я полагаю, ты освоил это, слушая, как он, выступал в судах, защищая воров и убийц.

Цицерон был моим случайным нанимателем, но я никогда не считал его своим другом. Было ли нескромно говорить это цензору? Я сдержался с ответом и неопределенно кивнул.

Луций Геллий Попликола — Поппи для своих друзей, как я позже узнал, — выглядел крепким мужчиной семидесяти или около того лет. Во времена, охваченные гражданской войной, политическими убийствами и восстаниями рабов, достижение столь редкого и почтенного возраста было доказательством благосклонности Фортуны. Но Фортуна, должно быть, перестала улыбаться Попликоле — иначе зачем ему было вызывать Гордиана Искателя?

Комната, в которой мы сидели, в доме Попликолы на Палатинском холме, была скудно обставлена, но некоторые предметы обстановки были высочайшего качества. Ковер был греческий, с простым геометрическим рисунком в сине-желтых тонах. Старинные стулья и соответствующий стол-тренога были сделаны из черного дерева с серебряной отделкой. Тяжелая драпировка, закрывающая дверной проем для уединения, состояла из мягкой зеленой ткани, прошитой золотыми нитями. Стены были мрачно-красными. Железная лампа в центре комнаты стояла на трех ногах грифона и выдыхала устойчивое пламя из трех открытых пастей грифона. При ее свете, ожидая Попликолу, я внимательно изучал маленькие желтые бирки, которые висели на свитках, заполнявших книжный шкаф в углу. Библиотека цензора целиком состояла из серьезных работ философов и историков, исключая разных поэтов или легкомысленных драматургов. Все в комнате напоминало человека безупречного вкуса и высоких стандартов — именно такого человека, достойного, согласно общественному мнению, носить пурпурную тогу, человека, способного хранить священные списки граждан и выносить суждения о нравственном поведении сенаторов.

— Значит, меня порекомендовал Цицерон? — за десять лет, прошедших с того момента, как я впервые встретил его, Цицерон предоставил мне довольно много клиентов.

Попликола кивнул.

— Я сказал ему, что мне нужен сыскарь для расследования… частного дела. Человек, не принадлежащий к моему собственному дому, и все же кто-то, на кого я могу положиться, который будет старательным, честным и абсолютно осторожным и осмотрительным. Он немного подумал и сказал, что ты подходишь.

— Для меня большая честь, что Цицерон порекомендовал меня человеку твоего высокого положения и…

— Осмотрительность! — акцентировал он, прервав меня. — Это самое главное. Все, что ты обнаружишь, работая на меня — все, — должно храниться в строжайшей тайне. Все, что ты узнаешь, ты откроешь только мне и никому другому.

Он смотрел на меня из-под морщинистого лба с тревожной недоверчивостью. Я кивнул и медленно сказал:

— Если такая осмотрительность не противоречит священным обязательствам перед богами, тогда да, цензор, я обещаю вам быть абсолютно осмотрительным.

— Поклянись честью римлянина и тенями твоих предков!

Я вздохнул. Почему эти знатные вельможи всегда должны так серьезно относиться к себе и своим проблемам? Почему каждая сделка должна требовать вызова умерших родственников? Сногсшибательная дилемма Попликолы, вероятно, была не чем иным, как проблема заблудшей женой или небольшим шантажом из-за симпатичного раба. Меня раздражало его требование клятвы, и я подумал об отказе, но у меня только что родилась дочь Диана, и домашняя казна была опасно истощена, так что мне нужна была работа. Я дал ему слово, поклявшись своей честью и предками.

Он извлек что-то из складок своей пурпурной тоги и положил на столик между нами. Я увидел, что это небольшое серебряное блюдо, а в нем, похоже, был какой-то деликатес. Я почувствовал запах миндаля.

— Что ты думаешь об этом? — спросил он.

— Похоже на сладкое пирожное, — предположил я. Я поднял миску и понюхал. — Да, пирожное с миндалем и еще чем-то…

— Ей-богу, именем Геркулеса, не пробуй этого! — он выхватил у меня миску. — У меня есть основания полагать, что оно отравлено, — Попликола вздрогнул. Он внезапно стал выглядеть намного старше.

— Отравлено?

— Раб, который принес мне пирожное сегодня днем, сюда, в мой кабинет, — один из моих старейших рабов, который для меня больше чем слуга, скорее товарищ… ну, он всегда был сладкоежкой… как и его хозяин, в этом смысле. Он то и дело отрезал немного от моих деликатесов, думая, что я не замечаю, но я не видел в этом никакого вреда. Это было своеобразной игрой между нами. Раньше я дразнил его, я говорил: «Единственное, что не дает мне толстеть, — это то, что именно ты подаешь мне мою еду!» Бедный Хрестус… — лицо цензора стало пепельным.

— Понятно. Этот Хрестус принес вам пирожное. А потом?

— Я отпустил Хрестуса и отложил блюдо в сторону, чтобы закончить читать документ. Я прочитал до конца, свернул свиток и сложил его. Я как раз собирался съесть пирожное, когда другой раб, мой привратник, в ужасе вбежал в комнату. Он сказал, что у Хрестуса припадок. Я подошел к нему так быстро, как только мог. Он лежал на полу в конвульсиях. «Пирожное! — сказал он. — Пирожное!» А потом он умер. Очень быстро! Он выглядел ужасно! — Попликола посмотрел на пирожного и скривил губы, как будто на серебряном блюде свернулась гадюка. — Мое любимое, — глухо сказал он. — Корица и миндаль, подслащенные медом и вином, с легким намеком на анис. Это стариковское удовольствие, одно из немногих, что у меня осталось. Теперь я больше никогда не смогу их есть!

«И Хрестус тоже», — подумал я.

— Откуда пирожное?

— На север от Форума есть небольшой переулок, с обеих сторон которого расположены пекарни.

— Я знаю это место.

— Заведение на углу делает такие пирожные через день. Я там постоянно заказываю — небольшая слабость, которую я себе позволяю. Хрестус ходит за ним и приносит мне к полудню.

— И это Хрестус принес вам сегодня это пирожное?

Он долгое время молча смотрел на пирожное.

— Нет.

— Кто же тогда?

Он сгорбился и поджал губы.

— Мой сын, Луций. Он приходил сегодня днем. Так сказал мне привратник, я сам, правда, его не видел. Луций велел привратнику не беспокоить меня, сказал, что ему надо куда-то идти; он только зашел, чтобы передать мне пирожное. Луций знает, что я люблю именно такие пирожные, понимаешь, и какие-то дела привели его на Форум, но, поскольку ему было по пути, он зашел на улицу пекарей и принес мне пирожное. Привратник позвал Хрестуса, Луций дал Хрестусу сладкое пирожное, завернутое в кусок пергамента, а затем ушел. Чуть позже Хрестус принес мне пирожное…

Теперь я понял, почему Попликола потребовал от меня клятвы моими предками. Дело было действительно деликатным.

Попликола покачал головой.

— Я не знаю, что и думать.

— Есть ли основания подозревать, что он может желать вашей смерти?

— Конечно, нет! — отрицание было слишком быстрым и даже резким.

— Чего вы хотите от меня, цензор?

— Чтобы ты узнал правду! Тебя же называют Искателем, так ведь? Узнай, не отравлено ли пирожное. Если так, то кто его отравил. Узнай, как это случилось, что мой сын…

— Я понимаю, цензор. Скажите, кто из ваших домочадцев знает, что произошло сегодня?

— Только привратник.

— И никто другой?

— Никто. Остальным я сказал, что Хрестус потерял сознание от сердечного приступа.

Я кивнул.

— Для начала мне нужно увидеть покойника и допросить вашего привратника.

— Конечно. А пирожное? Может, мне скормить его бродячей собаке, чтобы убедиться…

— Я не думаю, что это необходимо, Цензор. — Я взял маленькое блюдо и снова понюхал пирожное. Определенно, в сочетании с обычным запахом печеного миндаля, еле-еле ощущался более резкий запах вещества, называемого горьким миндалем, одного из сильнейших ядов на свете. Всего нескольких капель хватало, чтобы убить человека за считанные минуты. Как крайне умно было придумать посыпать им кондитерское изделие со вкусом сладкого миндаля, от которого голодный сладкоежка мог бы откусить кусочек, не замечая горького привкуса, пока не стало слишком поздно.

Попликола отвел меня посмотреть тело своего раба. Вид Хрестуса соответствовал его возрасту. На его руках не было мозолей, хозяин явно не переутомлял его. Его восковая кожа имела розоватый румянец, что еще раз свидетельствовало о том, что он был отравлен горьким миндалем.

Попликола вызвал привратника, которого я расспросил в присутствии его хозяина. Он был тугодумом (как и положено привратникам) и ничего не добавил к тому, что мне уже сказал Попликола.

Заметно потрясенный, Попликола удалился, попросив привратника проводить меня. Я был уже у входа, собираясь выйти, когда через атриум прошла женщина. На ней была элегантная синяя стола, а волосы были модно уложены гребнями и булавками, образуя возвышающуюся форму прически, которая не поддавалась логике. Ее волосы были черными, как уголь, за исключением узкой белой полоски над левым виском, которая закручивалась вверх, как лента, в извилистый локон. Она взглянула на меня, проходя мимо, но никак не прореагировала. Несомненно, цензор принимал всегда много посетителей.

— Это дочь цензора? — спросил я привратника.

— Нет.

Я приподнял бровь, но тупой раб не стал вдаваться в подробности.

— Тогда его жена?

— Да. Моя госпожа Палла.

— Поразительная женщина, — после ее ухода в пустом атриуме, казалось, сохранялась своего рода аура. Она была надменной красавицей, что мало свидетельствовало о ее возрасте. Я подозревал, что она должна быть старше, чем выглядела, но вряд ли ей было за сорок.

— Палла — мать сына цензора, Луция?

— Нет.

— Тогда его мачеха?

— Да.

— Понятно, — я кивнул и попрощался.

Я хотел узнать побольше о Попликоле и его семье, поэтому в тот вечер нанес визит своему другу-патрицию Луцию Клавдию, который знает все, что стоит знать обо всех, кто вращается в высших кругах римского общества. Я намеревался вести себя осторожно, соблюдая свою клятву перед цензором, и поэтому после обеда, расслабившись на наших диванах и попивая вино, я окольными путями перешел к теме выборов и голосования, а затем к предмету переписных листов.

— Насколько я понимаю, недавняя перепись показывает около восьмисот тысяч римских граждан, — заметил я.

— Конечно! — Луций Клавдий один за другим сунул свои пухлые пальцы в рот, обсасывая жир от жареного перепела. Другой рукой он убрал со лба локон вьющихся рыжих волос. — Если так будет продолжаться, в один прекрасный день граждан будет больше, чем рабов! Цензоры действительно должны что-то предпринять для ограничения гражданства.

Политические предпочтения моего друга всегда были на стороне консерваторов, в конце концов, Клавдии — патриции. Я задумчиво кивнул.

— А цензоры сегодня кто?

— Лентул Клодиан… — сказал он, засовывая последний палец в рот, — …и старый Луций Геллий Попликола.

— Попликола, — невинно пробормотал я. — Кажется мне это имя знакомо, только вот откуда, не помню…

— Гордиан, очнись? Попликола был консулом два года назад. Неужели ты не помнишь ту неприятность со Спартаком? Попликола, как консул, должен был выступить против восставших рабов, и те задали ему порку, — и не раз, а дважды! Это ли не позор — рабы на фермах под предводительством разбойника-гладиатора разгромили обученных легионеров под предводительством римского консула! Люди говорили, что это произошло потому, что Поппи слишком стар, чтобы вести армию, это был крах его карьеры! Но вот прошло два года, и Поппи — цензор. Это большая ответственная должность. Но безопасная — никаких военных походов! Как раз для такого человека, как Поппи — это его призвание, к тому же он честен как прямая палка.

— А что же делают цензоры?

— Перепись и контроль — две их основные обязанности. Вести список избирателей, распределять избирателей по трибам, следить за тем, чтобы патрицианские трибы имели наибольший вес на выборах — вот и все. Мы же не можем допустить, чтобы семьсот девяносто девять тысяч обычных граждан имели такое же право голоса при избрании магистратов, как и тысяча тех, чьи семьи управляют этим городом со времен Ромула и Рема. В этом весь смысл работы цензора. Это часть переписи.

Я кивнул.

— А контроль?

— Цензоры не просто говорят, кто является гражданином, а кто нет; они также говорят, каким гражданин должен быть. Привилегия гражданства предполагает определенные моральные стандарты даже в наши распутные дни. Если цензоры ставят черную отметку за аморальное поведение против имени человека в списках — это серьезное дело. Они могут исключить человека из Сената. Фактически… — он наклонился вперед и понизил голос, чтобы подчеркнуть серьезность того, что он собирался сказать. — Фактически, ходят слухи, что цензоры собираются опубликовать список из более чем шестидесяти человек, которых они выставят из Сената за нарушение моральных качеств: взяточничество, фальсификацию документов, хищения. Шестьдесят человек! А это уже настоящая чистка! Ты можешь представить себе настроение в Сенате. Все подозрительно относятся друг к другу, всем нам интересно, кто в списке.

— Значит, Попликола в наши дни не самый популярный человек на Форуме?

— Мягко говоря. Не пойми неправильно, чистка пользуется большой поддержкой. Я сам полностью ее поддерживаю. Сенат нуждается в тщательной уборке! Но Поппи собирается нажить себе серьезных врагов. Что смехотворно, так это то, что он всегда был таким миротворцем, — Луций рассмеялся. — Когда Поппи был губернатором Греции в молодые годы, говорят, что он собрал вместе всех спорящих философов в Афинах и практически умолял их прийти к какому-то консенсусу относительно природы вселенной. Говорил, что «если мы не можем иметь гармонию в нашем мире, как мы можем надеяться на милость богов?» — его подражание хриплому голосу цензора было поразительным.

— Перепись и контроль, — пробормотал я, отпив вино. — Я не думаю, что рядовым гражданам стоит бояться цензоров.

— О, черная метка цензора — проблема для любого человека. Ограничивает право голоса, отменяет государственные контракты, аннулирует лицензии на содержание магазинов и лавок в городе. Это может разорить человека и довести его до нищеты. А если цензор действительно хочет доставить неприятности человеку, он может вызвать его на суд перед специальной комиссией Сената для расследования обвинений в безнравственности. Как только такого рода расследование начнется, оно никогда не закончится — одной подозрительной мысли достаточно, чтобы вызвать сердечный приступ даже у честного человека! Да, цензура — мощная система. Поэтому надо, чтобы ей занимались люди абсолютно безупречного характера, совершенно не запятнанные в скандалах, как Поппи… — Луций Клавдий внезапно нахмурился и наморщил мясистый лоб. — Конечно, появились эти ужасные слухи, которые я услышал только сегодня днем — настолько возмутительные, что я сразу отверг их.

— Слухи?

— Наверное, попросту злобная клевета со стороны одного из врагов Поппи…

— Клевета?

— О, какая-то чепуха насчет сына Поппи, Луция, который вроде бы пытался отравить старика — используя сладкое пирожное, если ты можешь в такое поверить! — я приподнял брови и попытался выглядеть удивленным. — Но такие истории всегда начинают появляться, не так ли, когда такой старичок, как Поппи, женится на женщине достаточно молодой, которая скорее годится ему в дочери, и к тому же красивой. Ее зовут Палла. Она и ее пасынок Луций. Люди видят их вместе время от времени без Поппи, на гонках на колесницах или на драматических представлениях, смеющихся и весело проводящих время, и следующее, что ты потом узнаешь, — это эти мерзкие слухи о том, что Луций пытается отравить отца, чтобы жениться на мачехе — вот это был бы скандал! И я уверен, что есть много таких, кому хотелось бы думать, что это правда.

Попытка отравления произошла сегодня днем, но Луций Клавдий уже слышал об этом. Как мог слух распространиться так быстро? Кто мог его распустить? Конечно же, не сын Попликолы, если бы он был отравителем. Но что, если сын Попликолы невиновен ни в каких проступках? Что, если бы его каким-то образом обманули, заставив передать смертельное пирожное, враги его отца, которые затем преждевременно стали распространять эту историю…

Или скорость слухов может иметь более простое объяснение? Возможно, привратник Попликолы был не так уж и скуп на слова, как меня заставили подумать его краткие ответы. Если привратник рассказал другому рабу в доме об отравленном пирожном, тот рассказал рабу в доме соседа, а тот рассказал своему хозяину.

Я попытался сохранить безразличное лицо, но Луций Клавдий увидел, как в моей голове закрутились мысли. Он сузил глаза.

— Гордиан, что ты задумал? Как мы вообще заговорили о Попликоле? Ты что-нибудь знаешь об этих слухах?

Я пытался придумать способ сдержать свою клятву перед цензором, не обманывая своего друга, когда меня спасло прибытие Момо, любимой собачки Луция Клавдия. Крошечный мелитейский терьер вбежал в комнату, белый, как снежный ком, и почти такой же круглый; в последнее время он стал таким же толстым, как и его хозяин. Собачка бросилась к нему и затявкала у ног Луция, слишком тяжелая, чтобы запрыгнуть на диван. Луций вызвал раба, который поднял собаку и положил ему на колени.

— Моя дорогая, моя милая, моя очаровательная маленькая Момо! — ворковал он и, к моему облегчению, словно забыл о Попликоле.

Горький миндаль — редчайший труднодоступный яд. Мне сказали, что его добывают из косточек обычных плодов, но это вещество настолько смертоносно, что человек может умереть, просто коснувшись его кожей или вдохнув его испарения, так что большинство сомнительных торговцев такими товарами отказываются иметь с ним дело. Редкий покупатель, ищущий горький миндаль, обычно склоняется к покупке чего-то еще для своей цели, «столь же хорошего», скажет продавец, хотя немногие яды столь же быстры и надежны, как горький миндаль.

Особенности моей профессии заставили меня познакомиться с самыми различными людьми, от знатных патициев, таких как Попликола, до нижайших из низших, как некий сомнительный торговец ядами и зельями по имени Квинтус Фугакс. Фугакс утверждал, что невосприимчив ни к какому яду, известному людям, и даже хвастался, что иногда он испытывал новые из них на себе, просто чтобы посмотреть, не вызовут ли они у него болезненные реакции. Конечно, ни один яд его еще не убил, но его пальцы были постоянно окрашены в черный цвет, уголки рта все время подергивались, кожа была обезображена странными пятнами, голова была покрыта струпьями и проплешинами, а один из его глаз был затуманен желтой слезящейся пленкой. Если кто-то в Риме и не боялся иметь дело с горьким миндалем, так это Квинтус Фугакс.

На следующий день я застал его в его обычном пристанище — убогой маленькой таверне на берегу реки. Я сказал ему, что хочу задать несколько обычных вопросов об определенных ядах и о том, как они действуют, чтобы иметь о них хоть какое-то представление. Пока я подливал в его чашу вином, он соглашался со мной поговорить.

После несколько чашек, когда я пришел к выводу, что его язык достаточно развязался от вина, я спросил его, знает ли он что-нибудь о горьком миндале. Он посмеялся.

— Это самый опасный яд! Я всегда так говорю людям, и не только потому, что я единственный человек, у которого его можно купить. Хотя вряд ли кто-то захочет это сделать. Некоторые говорят, что горький миндаль несет в себе проклятие. Люди боятся, что, использовав его, они сами умрут. Может случиться даже такое, что он может убить тебя, если ты просто взглянешь на него.

— Значит, горький миндаль не особо спрашивают?

— Только иногда, — он улыбнулся. — Например вот только вчера я продал немного этого зелья.

Я взбалтывал свое вино и делал вид, что изучаю осадок.

— В самом деле? Думаю, какой-то торговец рыбой захотел избавиться от своей жены.

Он усмехнулся, показав больше щелей, чем зубов.

— Ты же знаешь, я никогда никому не рассказываю о своих клиентах.

Я нахмурился.

— Тем не менее это не мог быть знатный вельможа. Я бы уже услышал, если бы какой-нибудь сенатор или богатый торговец умер от внезапных конвульсий после сытной еды.

Фугакс рассмеялся.

— Ха! Попробуй кусочек пирожного!

Я затаил дыхание и не сводил глаз с кружащегося осадка.

— К чему это ты?

— Заказчик хотел знать, можно ли использовать горький миндаль в миндально-сладком пирожном. Я сказал: «Это подойдет лучше всего!»

— Он кто, повар? Или, я полагаю, раб повара. Твои клиенты обычно посылают посредников, так ведь? Они никогда не общаются с тобой напрямую.

— Этот общался.

— В самом деле?

— Сказала, что не может доверить никому из своих рабов сделать такую деликатную покупку.

— Она?

Он приподнял брови и прикрыл рот, как маленький мальчик, пойманный на болтовне, затем запрокинул голову и захихикал.

— Многим рисковала, не так ли? Но я не могу сказать, кто она, потому что не знаю. Хотя и не бедная. Пришла и ушла в закрытых носилках, синих, как и ее стола. Велела носильщиками остановиться в паре улиц отсюда, чтобы они не видели, куда она пошла, и я не видел, откуда она пришла, но я проследил за ней, когда она уходила. Смотрел, как она забралась в носилки со своей нелепой прической, такой высокой, что ей пришлось нагнуться, чтобы попасть внутрь.

Я рассмеялся и кивнул.

— Эти сумасшедшие новые прически!

Его измученное лицо внезапно стало задумчивым.

— Хотя она была хорошенькой. Вся блестящая и черная — с белой прядью, словно полоска на кошке! Симпатичная женщина. Так что надо пожалеть беднягу, который с ней живет!

Я кивнул.

— Да, давай его пожалеем… — и подлил ему еще вина…

Завидное место на углу улицы пекарей занимала семья Бебиус; так гласила красиво нарисованная вывеска над прилавком, выходящим на улицу. Невысокая молодая блондинка, немного пухленькая, но с солнечной улыбкой, подошла ко мне.

— Что желаете купить сегодня, гражданин? Сладкое или сдобное?

— Я думаю, сладкое. Друг сказал мне, что тут готовят самые вкусные миндальные пирожные.

— О, вы говорите о фирменных папиных сладостях. Их все у нас покупают. Мы продаем эти пирожные здесь уже три поколения. Но, боюсь, сегодня у нас их нет. Мы делаем их только через день. Однако, я могу предложить вам чудесное медовое пирожное с сыром, тоже очень вкусное.

Я хмыкнул, сделал вид, что сомневаюсь, и наконец кивнул.

— Ладно, дай мне одно из них. Съем его дома с тремя голодными ртами! Но жаль, что у вас нет миндальных пирожных. Мой друг в восторге от них. Думаю, он был здесь вчера. Его зовут Луций Геллий.

— О да, мы его знаем. Но миндальные пирожные любит не он, а его отец, цензор. Старый Попликола покупает по одному пирожному из каждой партии, которую печет папа!

— Но его сын Луций приходил сюда вчера?

Она кивнула.

— Да, он был здесь. Я сама продала ему пирожное и завернула его в пергамент, чтобы он отнес своему отцу. Для себя и госпожи он купил также парочку маленьких сдобных булочек. Может, вы попробуете…

— Госпожи?

— Женщине, которая ждала его в голубых носилках.

— Она тоже ваш постоянный клиент?

Девушка пожала плечами.

— На самом деле я ее не видела; только мельком заметила, как Луций протягивал ей булочку, а затем они отправились на Форум. Вот, попробуйте это и скажите мне, что от такого не отказались бы даже боги.

Я откусил кусочек сырно-медового пирожного и изобразил восторженный кивок. В тот момент я не мог получить никакого удовольствия даже от амброзии.

В тот же день я сделал небольшой доклад Попликоле. Он был удивлен, что я смог так быстро завершить расследование, и настоял на том, чтобы знать каждый шаг в моем продвижении и каждого человека, с которым я разговаривал. Он встал, повернулся ко мне спиной и уставился на мрачно-красную стену, пока я объяснял, как я пришел к подозрению в употреблении горького миндаля; как я расспросил одного из немногих, кто имел дело с этим конкретным ядом, напоил его вином и получил описание, почти наверняка принадлежавшее Палле; как девушка в булочной не только подтвердила, что Луций купил пирожное накануне, но и увидела, как он сел в синие носилки к своей знакомой.

— Ничто из этого не является конкретным доказательством, я это признаю. Но, кажется, достаточно очевидным, что Палла купила горький миндаль утром, что Луций либо был с ней в то время и оставался в носилках, либо присоединился к ней позже, а затем они вдвоем направились в пекарню, где Луций купил пирожное. Затем кто-то из них или они оба вместе подсыпали в пирожное яд…

Попликола сгорбился и издал сдавленный крик, звук такого отчаяния, что я был ошеломлен и замолчал. Когда он повернулся ко мне лицом, мне показалось, что он постарел на десять лет в одно мгновение.

— Но все это косвенные доказательства, — сказал он, — а не юридические.

Я заговорил медленно и осторожно.

— Юридическое доказательство имеет узкое определение. Чтобы удовлетворить суд, все вовлеченные рабы будут призваны дать показания — носильщики, ваш привратник, возможно, личные помощники Паллы и Люция. Рабы все видят, и они обычно знают больше, чем думают их хозяева. Их, конечно, будут пытать; показания рабов не обоснованы, если они не получены путем пыток. Получить такую степень доказательств мне не по силам, цензор.

Он покачал головой.

— Неважно. Мы оба знаем правду. Я, конечно, догадывался об этом все время. Луций и Палла шушукались за моей спиной, но я никогда не думал, что дойдет до такого!

— Что будете делать, цензор? — в рамках законных прав Попликола, как глава семьи, мог предать своего сына смерти без суда и каких-либо иных формальностей. Он мог задушить Луция собственными руками или попросить раба сделать это за него, и никто не стал бы ставить под сомнение его право сделать это, особенно в данных обстоятельствах. Он мог сделать то же самое со своей женой.

Попликола не ответил. Он снова повернулся лицом к стене и довольно долго так стоял неподвижно, словно окаменев, что я за него испугался.

— Цензор…?

— Что мне делать? — отрезал он. — Не наглей, сыскарь! Я нанял тебя, чтобы выяснить кое-что. Ты сделал это, и на этом твоя работа закончена! Ты получишь свое золото за нее, не беспокойся.

— Цензор, я имел в виду не это…

— Ты поклялся своими предками не говорить об этом деле ни с кем, кроме меня. Я полагаю, ты так и поступишь! Если какой-нибудь римлянин…

— Вам нет необходимости напоминать мне, цензор, — сказал я достаточно резко. — Я редко даю такие клятвы.

Он достал мешочек из своей пурпурной тоги, отсчитал несколько монет, положил их на столик передо мной и вышел из комнаты, не сказав ни слова.

Мне не оставалось ничего, кроме как уйти. По пути в атриум, охваченный гневом, я свернул не туда и не осознал этого, пока не оказался в большом саду, окруженном перистилем. Я выругался и повернулся, чтобы вернуться назад, но увидел пару, которая стояла под колоннадой в дальнем углу сада, склонив головы друг к другу, будто вели какой-то серьезный разговор. Этой женщиной была Палла. Ее руки были скрещены, голова высоко поднята. Стоящего рядом мужчину, судя по его отношению к ней, я принял бы за ее мужа, если бы не знал точно. Луций Геллий был очень похож на помолодевшую копию своего отца, даже холодный взгляд, который он бросил на меня, когда я поспешно удалился, был взглядом цензора.

В последующие дни я внимательно слушал любые новости о событиях в доме Попликолы, но там царила тишина. Неужели старик замышлял ужасную месть своему сыну и жене? Или они все еще замышляют против него заговор? А может быть, все трое как-то сошлись вместе, с признанием вины и простили друг друга? Я почти не представлял, как такое примирение могло быть возможным после такого, что произошло.

Однажды утром я получил записку от моего друга Луция Клавдия:

«Дорогой друг, собеседник по обеду и соратник — знаток сплетен, мы так и не закончили обсуждение Попликолы на днях, не так ли? Последние сплетни (ужасные вещи): накануне большой чистки в Сенате можно услышать, что некоторые сенаторы планируют возбудить судебное преследование против сына цензора, Луция Геллия, обвиняя его в том, что он спал с мачехой и замышлял убить Поппи. Такой процесс вызовет огромный скандал: что подумают люди о человеке, отвечающем за мораль, который не может помешать собственным сыну и жене плести против него интриги? Противники (и вероятные цели) чистки сената скажут: «Сначала очисть от скверны свой собственный дом, Попликола, прежде чем решишься чистить наш!»

Кто знает, чем может закончиться такой суд? Всю семью протащат по грязи — если на ком-то из них есть грязь, прокуратура ее обязательно откопает. И если Луций будет признан виновным (я до сих пор не могу в это поверить), они не позволят ему удалиться в изгнание — он будет казнен вместе с Паллой, и, чтобы сохранить лицо, Попликоле придется изобразить сурового отца семейства и гордо смотреть, что за этим последует! Боюсь, это будет смерть Поппи. Безусловно, это станет концом его политической карьеры. Он будет совершенно унижен, его моральный авторитет станет предметом насмешек. Он не сможет оставаться цензором. Итак, не ожидается никакой чистки в Сенате, и политика будет продолжаться как обычно! В такое вот время мы живем.

Ну что ж, приходи сегодня вечером пообедать со мной. Я буду есть свежего фазана, а повар обещает сделать с соусом что-нибудь божественное…»

В ту ночь фазан был сочным. В соусе был интригующий привкус мяты, дразнящий язык. Но я пришел не из-за еды.

В конце концов в разговоре мы дошли до темы цензора и его бед.

— Выходит, должен состояться суд, — сказал я.

— На самом деле… вряд ли, — сказал Луций Клавдий.

— Но твоя записка сегодня утром…

— Опровергнута свежими сплетнями сегодня днем.

— И?

Луций откинулся на спинку дивана, погладил Момо и проницательно посмотрел на меня.

— Я думаю, Гордиан, что ты знаешь об этом деле больше, чем рассказываешь?

Я посмотрел ему в глаза.

— Ничего такого, что я мог бы обсудить, даже с тобой, мой друг, без нарушения клятвы.

Он кивнул.

— Я так и подумал, что это должно быть что-то в этом роде. Тем не менее я не думаю, что ты мог бы дать мне знать, просто да или нет, действительно ли Луций Геллий и Палла… Гордиан, ты выглядишь так, будто ты внезапно подавился фазаном! Что ж! Лишь бы никто не сказал, что я когда-либо вызвал у гостя несварение желудка, задав некорректный вопрос. Сделаем вид, что никто ни у кого ничего не спрашивал. Хотя в таком случае, почему я должен рассказывать тебе последние новости с Форума, я уверен, что ты и так их знаешь.

Он надулся и засуетился над Момо. Я отпил вино. Луций начал ерзать. В конце концов его желание поделиться последними сплетнями взяло верх. Я старался не улыбаться.

— Ладно, поскольку ты должен знать: Поппи, выступая в качестве цензора, созвал специальный комитет Сената для расследования против его собственного сына по обвинению в вопиющей безнравственности, а именно слухах о супружеской измене и попытке отцеубийства. Комитет рассмотрит этот вопрос и организует немедленное расследование, а Поппи сам возглавит его.

— Но как это повлияет на предстоящий суд?

— Суда не будет. Его заменит расследование. Полагаю, Поппи довольно умен и довольно смел. Таким образом он опередил своих врагов, которые собираются превратить публичный процесс в спектакль. Вместо этого он сам рассмотрит вопрос о виновности или невиновности своего сына за закрытыми дверями. Комитет Сената проведет последнее голосование, но Поппи будет наблюдать за процессом. Конечно, все это может выйти из-под его контроля. Если в результате расследования комитет признает Луция Геллия виновным, скандал все равно завершится гибелью Поппи, — он покачал головой. — Но, конечно же, этого не произойдет. Для Поппи, взявшего на себя ответственность за это дело, это должно означать, что его сын невиновен, и Поппи знает об этом, не так ли? — Луций приподнял бровь и выжидающе посмотрел на меня.

— Я не совсем понимаю, что это все может означать, — вполне искренне сказал я.

Расследование нравственного поведения Луция Геллия длилось два дня и проходило за закрытыми дверями Сенатского дома, куда допускались только писцы и свидетели, но не сами сенаторы. К счастью для меня, Луций Клавдий находился среди сенаторов следственного комитета, и когда расследование было завершено, он снова пригласил меня пообедать с ним.

Он сам встретил меня у двери, и еще до того, как заговорил, я понял по его круглому сияющему лицу, что он доволен результатом.

— Комитет принял решение? — спросил я.

— Да, и какое облегчение все получили!

— С Луция Геллия сняли обвинения? — я старался не показывать свой скептицизм.

— Совершенно верно! Вся эта история была абсурдной выдумкой! Ничего, кроме вредных слухов и необоснованных подозрений.

Я подумал о мертвом рабе, Хрестусе.

— Не было никаких доказательств вины Луция Геллия?

— Таких доказательств представлено не было. О, кто-то сказал, что однажды видел Паллу и Луция Геллия сидящими «очень близко друг другу» в Большом Цирке, а другой такой-то свидетель видел, как они держались за руки на рыночной площади, а кто-то еще утверждал, что видел, как они целовались под деревьями на Палатинском холме. В общем, ничего, кроме слухов и разной чуши. Палла и Луций Геллий были призваны к присяге, и они оба поклялись, что не сделали ничего плохого. Сам Попликола поручился за них.

— Никаких рабов не вызывали для дачи показаний?

— Это же было расследование, Гордиан, а не суд. У нас не было полномочий для получения показаний под пытками.

— А других свидетелей не было? Никаких показаний? Ничего об отравленном пирожном, о котором ходили слухи?

— Нет. Если бы существовал кто-нибудь, способный представить по-настоящему убедительные доказательства, их бы, несомненно, нашли; в комитете было много сенаторов, враждебных Поппи, и поверь мне, с тех пор, как появились первые слухи, они не раз прочесали город в поисках улик. Но их просто не было.

Я подумал о торговце ядом и блондинке, которая прислуживала мне в булочной. Я выследил их без особых проблем. Враги Попликолы начали бы с меньшими затратами, но наверняка они послали своих собственных ищеек, чтобы выяснить правду. Почему хотя бы девушку не вызвали для дачи показаний? Разве никто не установил даже простую связь между слухом об отравленном пирожном и пекарней, в которой производилось любимое лакомство Попликолы? Могли ли силы действующие против цензора быть такими наивными?

Луций рассмеялся.

— И только подумать о том, что я потерял аппетит, беспокоясь о Поппи! Что ж, теперь, когда он и его семья оправданы, он может продолжить свою работу в качестве цензора. Завтра Поппи опубликует свой список сенаторов, которые заработали черные метки за аморальное поведение. «Скатертью дорога!» — сказал бы я. Больше будет мест в залах Сената для достойных людей! — он вздохнул и покачал головой. — На самом деле, все это больше похоже на фарс.

«Да, — подумал я осторожно, — значит, все и закончилось фарсом. Но какую роль в этом сыграл я?» На следующий день я пошел на улицу пекарей, подумав наконец попробовать знаменитое миндальное сладкое пирожное, испеченное семьей Бебиусов, а также выяснить, действительно ли никто из комитета Сената не посещал блондинку.

Я прошел по узкой извилистой улочке и в шоке добрался до угла. Вместо улыбающейся блондинки за прилавком я увидел заколоченную витрину. Вывеска с фамилией, существовавшая на протяжении трех поколений, была стерта грубыми мазками краски.

Владелец магазина на улице увидел, что я открываю рот, и окликнул меня из-за стойки.

— Ищете Бебиуса?

— Да.

— Они уехали.

— Куда?

— Без понятия.

— Когда?

Он пожал плечами.

— Некоторое время назад. Просто собрались и исчезли. Бебиус, его жена, дочь и рабы — сегодня были здесь, а на следующий день их уже нет. Пуф! Как актеры, упавшие через люк на сцене.

Он жестом показал, что я должен подойти ближе, и понизил голос.

— Я подозреваю, что у Бебиуса, должно быть, были серьезные проблемы с властями.

— Какими властями?

— Самим Сенатом!

— Почему ты так решил?

— Буквально через день или два после его исчезновения несколько довольно грубоватых незнакомцев стали рыскать по кварталу, спрашивая Бебиуса и желая знать, куда он пропал. Они даже предлагали деньги, но никто не мог им ничего сказать. Через несколько дней после этого сюда приходили другие незнакомцы, и задавали те же вопросы, только они были лучше одеты и все время что-то записывали в свои причудливые свитки; утверждали, что проводят какое-то официальное расследование и обладают «сенаторскими полномочиями». Не то чтобы это имело значение; люди здесь все еще не знали и не знают, что сталось с Бебиусом. Вот в чем загадка?!

— Да… дела…

— Я полагаю, Бебиус, должно быть, совершил какое-то преступление, чтобы так внезапно скрыться из города и не оставить после себя никаких следов, — он покачал головой. — Печально, однако, его семья держала пекарню здесь долгое время. И он мог бы оставить мне свой рецепт этих миндальных пирожных до того, как исчез! Люди приходят сюда днем и ночью и все время просят их. Да, не купите ли вы у меня что-нибудь сладкое? Эти покрытые медом булочки только что вынуты из духовки. Просто почувствуйте этот аромат…

Что лучше: пойти на встречу с торговцем ядами на сытый или пустой желудок? «Пустой», — решил я, и поэтому отказался от булочки и направился через Форум и скотный рынок к набережной, а оттуда в захудалую маленькую таверну, которую часто посещал Квинтус Фугакс.

После яркого солнечного света интерьер казался совершенно темным. Мне пришлось прищуриться, пока я перешагивал через скамейки, ища, с кем бы можно было поговорить. В такое время суток в таком месте находились только самые заядлые пьяницы. Здесь пахло пролитым вином и речной гнилью.

— Ищете кого-то? — спросил хозяин.

— Парня по имени Фугакс.

— Чучело с кривым глазом и неприятным запахом изо рта?

— Да, его.

— Тогда вам не повезло, но не так, как вашему приятелю.

— Что ты имеешь в виду?

— Пару дней назад его вытащили из реки.

— Как?

— Утонул. Бедняга, должно быть, упал; не моя вина, если человек уходит отсюда слишком пьяным.

— Почему ты так говоришь?

— В последнее время Фугакс здесь расхаживал, утверждая, что скоро заработает много денег. Сумасшедший дурак! Оглашать такие подобности в этом районе значит познакомиться с неприятностями.

— Где же он собирался взять эти деньги?

— Я вот тоже об этом подумал. Я спросил его: «Ты что, собираешься продать свою виллу с садом на Тибре?» Он засмеялся и сказал, что у него есть что-то, что можно продать. Мол, информация, важная информация, за которую влиятельные люди скоро ему заплатят и заплатят много. Кто-то заплатит за то, чтобы получить ее, а кто-то заплатит, чтобы ее не узнали другие. Вряд ли, подумал я! Могла ли такая речная крыса, как он, знать что-то такое, в чем нуждались богачи, да им наплевать на него и его информацию. Он же просто рассмеялся. Видишь ли, этот парень был наполовину сумасшедшим. Но я полагаю, что, возможно, кто-то слышал, как он хвастался, и пытался его ограбить, но обозлился, когда у него ничего не нашел, и бросил его в реку. Грузчики, которые нашли его, сказали, что он, возможно, ударился обо что-то головой, что трудно определить со всеми его корками и сыпью на его башке. Вы хорошо его знали?

— Достаточно хорошо, чтобы не опечалиться его смертью, — вздохнул я.

Хозяин таверны странно посмотрел на меня.

— Тогда вам надо что-нибудь выпить, гражданин.

Я отказался от булочки пекаря, но принял вино трактирщика.

Привратник в доме Попликолы кратко сообщил мне, что его хозяин не принимает посетителей. Я прошел мимо него и сказал, что подожду в красном кабинете.

Я ждал довольно долго, достаточно долго, чтобы просмотреть несколько свитков в маленькой библиотеке Попликолы: Аристотель об этике, Платон о жизни. Зеленая занавеска, закрывающая дверной проем, зашевелилась. Вошел не Попликола, а Палла.

Она была ниже, чем я думал; ее замысловатый пучок волос создавал иллюзию роста. Но на самом деле она была красивее, чем я думал. В отраженном свете красных стен ее кожа приобрела гладкий кремовый блеск. Мягкая молодость ее лица противоречила мирскому мнению. С такой близкой дистанции определить ее возраст было еще труднее.

— Ты, должно быть, Гордиан, — сказала она.

— Да.

— Мой муж физически и эмоционально истощен событиями последних нескольких дней. Он не может с тобой увидеться.

— Я думаю, он должен.

— Он еще не заплатил тебе?

Я стиснул зубы.

— Я не инструмент, который нужно использовать, а затем выбросить. Я помог ему узнать правду. Я добыл для него определенную информацию. Теперь я обнаружил, что невинная семья пекаря была загнана в подполье, а еще один человек мертв, скорее всего, убит, чтобы заставить его замолчать.

— Если ты говоришь об этом мерзавце Фугаксе, то, конечно, всему городу станет лучше, избавившись от такого существа.

— Что вы знаете о его смерти?

Она не ответила.

— Я настаиваю, чтобы ваш муж меня принял, — сказал я.

Она пристально посмотрела на меня.

— Все, что ты хотел бы сказать Поппи, ты можешь сказать мне. У нас нет секретов друг от друга — больше нет. Между нами все прояснилось.

— А ваш пасынок?

— Отец помирился с сыном.

— Вы втроем обо всем договорились?

— Да. Но это не твое дело, сыскарь. Как ты говоришь, тебя наняли, чтобы что-то выяснить, и ты это сделал. И на этом давай закончим.

— Так же, как закончили Хрестус и Фугакс. И кто знает, что сталось с пекарем и его семьей?

Она глубоко вздохнула и недовольно посмотрела на меня.

— Раб Хрестус принадлежал моему мужу. Его смерть была просто уничтожением собственности моего мужа. Хрестус был старым и медлительным, он крал у своего хозяина еду и, возможно, не пережил бы еще одну зиму; его рыночная стоимость была равна нулю. Поппи один имеет право требовать компенсации за ущерб, и если он решит не обращать на это внимания, то ни тебе, ни кому-либо другому нет никакой надобности вникать в этот вопрос дальше.

Она скрестила руки и медленно зашагала через комнату.

— Что касается Фугакса, как я уже сказала, его смерть всем только выгодна. Думаю, этим он оказал услугу обществу! Когда начался суд, а затем расследование, он пытался нас шантажировать. Он был глупцом, мерзкий, коварный человечек, а теперь он мертв. Это тоже не твое дело.

Она добралась до дальнего угла и обернулась.

— Что касается пекаря и его семьи, то им была выплачена более чем достаточная компенсация за их хлопоты.

— Семья этого человека была в этом магазине на протяжении нескольких поколений! Не могу поверить, что он ушел по собственной воле.

Она сжала челюсти.

— Правда, Бебиус поначалу не был готов сотрудничать. Потребовалось определенное давление, чтобы заставить его это сделать.

— Давление?

— Черная метка цензора могла доставить Бебиусу большие неприятности. Как только ему это объяснили, Бебиус понял, что лучше будет, если он со своей семьей вообще покинут Рим и откроют магазин в другом месте. Я уверена, что его миндальные пирожные будут так же популярны в Испании, как и здесь, в Риме. Увы, Поппи будет их не хватать, — она говорила все это без тени иронии.

— А как насчет меня?

— Тебя, Гордиан?

— Я знаю больше, чем кто-либо.

— Да, это правда. Откровенно говоря, я думала, что мы должны что-то с тобой сделать, и мой пасынок тоже. Но Поппи сказал, что ты поклялся своими предками хранить тайну и дал ему слово, как римлянин римлянину. Подобные вещи имеют большое значение для Поппи. Он настоял на том, чтобы мы оставили тебя в покое. И он оказался прав: ты промолчал. Он ожидает, что ты будешь молчать и дальше. Я уверена, что ты его не подведешь.

Она сверкнула безмятежной улыбкой без малейшего намека на раскаяние. Мне показалось, что Палла сама была похожа на кусок отравленного пирожного.

— Итак, видишь ли, — сказала она, — все случилось к лучшему, для всех, кого это касается.

Юридически и политически скандалу в семействе Попликолы с отравленным пирожным был положен конец. Суд общественного мнения, однако, будет продолжать мусолить обстоятельства дела еще долгие годы.

Были и те, кто настаивал на том, что расследование Сената было сфальсифицировано самим Попликолой; что важные свидетели были запуганы, выгнаны и даже убиты; что цензор был моральным банкротом, непригоден для своей должности и что разговоры о его счастливой семье были показухой.

Другие защищали Попликолу, говоря, что все разговоры против него исходили от нескольких морально развращенных, ожесточенных бывших сенаторов. Были даже те, кто утверждал, что этот эпизод является доказательством мудрости и глубокого осмысливания Попликолы. Услышав такие шокирующие обвинения против своего сына и жены, многие мужчины бросились бы мстить им, взяв их наказание в свои руки; но Попликола применил почти сверхчеловеческую сдержанность, инициировал официальное расследование и, в конце концов, добился оправдания своих близких. За свое терпение и хладнокровную настойчивость они посчитали Попликолу образцом римской прозорливости, а его верной женой Паллой восхищались, как женщиной, которая высоко держала голову, даже когда подвергалась самой жестокой клевете. Что касается его сына, политическая карьера Луция Геллия продвигалась более или менее без скандала. Он стал более активным, чем когда-либо, в судах и на заседаниях сената и открыто выразил стремление когда-нибудь стать цензором, следуя по стопам своего отца. Лишь изредка его недоказанное преступление возвращалось, чтобы напомнить ему о нем, как в том случае, когда он в противовес Цицерону в одной из злобных дискуссий угрожал оспорить мнение великого оратора, на что Цицерон ответил:

— Это прозвучало так, Луций Геллий, как будто ты собираешься угостить меня кусочком твоего миндального пирожного!

Рассказ девятый

Вишня Лукулла

— Как только дело сделано, оно уже готово. Свершившийся факт приобретает вид неизбежности, независимо от того, насколько сомнительным он мог казаться сначала. Ты не согласен, Гордиан? — Цицерон насмешливо улыбнулся.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — ответил я.

Прекрасным весенним утром мы гуляли по Форуму. Впереди нас на горизонте за Капитолийским холмом лежали пушистые белые облака, похожие на огромный нимб, венчающий Храм Юпитера, но во всех остальных направлениях небо было безупречно синим. В мягком, теплом воздухе слышалось пение птиц с тисовых деревьев, росших на склоне холма Палатин, круто поднимавшегося слева от нас. Мы продолжали идти медленным шагом, но остановились, когда группа весталок вышла из круглого храма своей богини и пересекла наш путь, высоко подняв подбородки и надменные лица. Одна из них соизволила взглянуть на Цицерона, и я видел, как он слабо ей кивнул. Я узнал его невестку Фабию; однажды, много лет назад, я спас ее от ужасной участи, которая ожидает любую весталку, которая осмеливается нарушить свой обет целомудрия. Фабия, казалось, не заметила меня или намеренно избегала встречаться со мной взглядом. Так иногда бывает с теми, кто обращается к Гордиану Искателю в трудные времена, а когда беда позади и я им больше не нужен, я исчезаю в их глазах, как дым от кадильницы, рассеянный струей воздуха и не оставивший следов аромата.

Цицерон, уставший гулять, показал, что хочет немного посидеть на каменной скамье у ступенек храма Кастора и Поллукса. Он указал на место рядом с собой, но я сказал ему, что хочу немного постоять.

— Ты что-то говорил о неизбежности? — напомнил я ему.

Цицерон задумчиво промычал.

— Как это сформулировал драматург Энний? «Теперь дело сделано». Я лучше бы сказал, «так сложилась судьба, и не могло быть иначе».

— Энний, насколько я помню, говорил об убийстве Рема Ромулом, а о чем ты говоришь, тебя забери фурия, Цицерон?

Он пожал плечами и прищурил глаза, словно ища в уме пример, но я подозревал, что мысль, которую он хотел высказать, уже полностью сформировалась в его сознании, и он просто не торопился, чтобы высказать ее, желая показать, чтобы его слова казались спонтанными, а не заученными. Цицерон был юристом, и так говорят юристы: они никогда не переходят сразу к тому моменту, когда имеют возможность пройти окольными путями. Давить на него было бессмысленно. Я вздохнул и все-таки решил присесть.

— Что ж, Гордиан, подумай: всего десять лет назад, скажем, во время консульства моего хорошего друга Лукулла, кто мог с уверенностью предвидеть будущее Римской республики? На западе мятежный легат Серторий заманивал недовольных в сенате в Испанию, с целью создания противоборствовавшей республики; Серторий и его последователи заявили, что они представляют истинный Рим, и высказали намерения когда-нибудь вернуться, чтобы объявить город своим. Между тем на востоке война против царя Митридата приняла худший оборот; это начинало выглядеть так, как будто Рим откусил больше, чем он мог прожевать, когда вторгся во владения Митридата в Малой Азии, и мы, вероятно, до сих пор задыхаемся от своей ошибки.

А затем, чтобы усугубить ситуацию, наши враги решили объединить свои силы против нас! Серторий послал свою правую руку, Марка Вария, чтобы тот возглавил армию Митридата, и таким образом Рим оказался зажат между двумя римскими же полководцами с двух сторон. Тревоги добавляло и то, что у Сертория был только один глаз — как и у Вария! Один потерял правый глаз в битве, другой — левый; я никак не могу вспомнить, кто потерял какой. Несмотря на Аристотеля и его презрение к совпадениям, любой историк скажет тебе, что Фортуна любит странную синхронизацию и любопытные параллели — и какой любопытный поворот событий был бы, если бы Рим был побежден двумя своими собственными генералами, парочкой полководцев, у которых на двоих была только одна пара глаз. Должен признаться, Гордиан, страшно нервничая и пребывая в тревоге, я уже представлял, что Серторий и Митридат вместе восторжествуют и разделят мир между собой. История тогда пошла бы иным путем, и сегодня Рим был бы совершенно другим.

— Но этого не случилось, — сказал я.

— Серторий, с его стремлением доминировать во всем, наконец-то стал настолько невыносимым для своих последователей, что они его убили. Одноглазый приспешник Сертория Варий, в конце концов, оказался не таким способным полководцем; в морском сражении у острова Лемнос Лукулл взял его в плен и уничтожил его армию. Митридат был побежден на всех фронтах и лишен своих самых ценных территорий, которые теперь платят дань Риму. Что сделано, то сделано, и, кажется, такой результат всегда был неизбежен. Триумф Рима был гарантирован с самого начала по милости богов, и иначе и быть не могло.

— Значит, ты веришь в судьбу?

— Рим верит в свою судьбу, Гордиан, ибо на каждом этапе истории его судьба это подтверждала.

— Возможно, — с сомнением сказал я. В характере моей работы было тыкать, подталкивать и заглядывать под поверхность вещей, так сказать, переворачивать коврики и исследовать занесенный под них мусор; и, судя по моему опыту, ни один человек (и, в более широком смысле, ни один народ) не обладал таким понятием, как определенная судьба. Каждый человек и народ шли по жизни урывками, часто отклоняясь в неверном направлении, а затем возвращаясь назад, обычно совершая множество катастрофических ошибок и отчаянно пытаясь скрыть их, прежде чем перейти к следующей ошибке. Если боги и принимали какое-либо участие в этом процессе, то обычно для своего развлечения за счет несчастных смертных, а не для того, чтобы осветить дорогу к заранее определенному пути величия. Только историки и политики, с острым корыстным интересом и неопределенными взглядами на историю, могли смотреть на ход событий и видеть в них божественный замысел.

Если Цицерон придерживался другой точки зрения, я не удивлялся. В тот момент он стремительно и уверенно приближался к апогею своей политической карьеры. Его работа в качестве адвоката в судах завоевала ему дружбу самых влиятельных семей Рима. Его продвижение по карьерной лестнице было отмечено успешной избирательной кампанией. В грядущей гонке на выборах консула он считался явным фаворитом. Когда я впервые встретил его много лет назад, он был молод, неопытен и гораздо более циничен в отношении мировых обычаев; с тех пор успех приручил его и дал ему розовый, самодовольный ореол тех, кто начинает думать, что их успех неизбежен, наряду с успехом города и империи, которым они служили.

— И все же, — заметил я, — если бы все пошло по-другому, Серторий мог бы стать правителем Запада со столицей в Испании, а Митридат все еще оставался бы бесспорным царем Востока, тогда Рим уменьшился бы в размерах до простой заводи, из-за которой эти двое стали бы ссориться.

Цицерон вздрогнул при этой мысли.

— Хорошо, что Серторий был убит, а Митридат не нанес поражение Лукуллу.

Я откашлялся. Одно дело Цицерону заниматься философскими рассуждениями о судьбе, но совсем другое — противоречить фактам недавней истории.

— Я считаю, что Помпею удалось окончательно положить конец войне с Митридатом, раз и навсегда.

— Помпея назвали победителем в войне, да! Но Лукулл воевал с Митридатом в течение многих лет по всей Малой Азии, прежде чем был отозван в Рим и вынужден уступить командование Помпею. Если Помпей так быстро справился с Митридатом, это только потому, что Лукулл размягчил для него почву, — Цицерон фыркнул. — С тех пор, как Лукулл вернулся в Рим, он заслужил триумф за свои многочисленные победы на Востоке, но его политические враги успешно сговорились лишить его этого. Что ж, их обструкционизму скоро положат конец, и в ближайшее время, в этом году Лукулл, наконец, отпразднует свой триумф; и возможно, и я приложу к этому рук, если боги поддержат мое избрание и я стану консулом. Так что, Гордиан, пожалуйста, не нужно атаковать меня кучей аргументов о Помпее, как единственном покорителе Востока. Лукулл сломал хребет врагу, а Помпей просто вовремя подошел и убил его.

Я пожал плечами. Это был спор, в котором у меня не было твердого мнения.

Цицерон прочистил горло.

— В любом случае… ты бы хотел присоединиться к нему сегодня днем за неторопливой трапезой?

— Присоединиться к кому?

— Ну, конечно, к Лукуллу.

— А-а! — я кивнул. Так что это была истинная цель желания Цицерона увидеть меня этим утром и смыслом его рассуждений. Все это время предметом беседы был Лукулл.

— Лукулл меня пригласил?

— Ну, да. И позволь заверить тебя, Гордиан, что ни один человек в здравом уме не отказался бы от приглашения поужинать с Лукуллом. Его завоевания на Востоке сделали его очень, очень богатым, и я не знаю никого, кто больше него любит тратить свое богатство.

Я кивнул. Лукулл был хорошо известным эпикурейцем, любящим радости хорошей жизни и и не отказывающим себе в чувственных удовольствиях. Даже во время военных кампаний он отличался расточительностью своего стола. Толпа в Риме с нетерпением ждала его триумфа, который, наряду со сказочной процессией, включал в себя общественные развлечения, пиршества и раздачу подарков всем присутствующим.

— Если Лукулл желает меня увидеть, почему он не связался со мной напрямую? И чему я обязан такой чести этого приглашения? — другими словами: в какие проблемы попал Лукулл и что ему от меня нужно? Я мог не говорить об оплате: Лукулл не был скупердяем и со всеми был щедрым.

Цицерон искоса посмотрел на меня.

— Гордиан, Гордиан! Ты всегда такой подозрительный! Во-первых, Луций Лициний Лукулл не из тех злодеев, которые посылают раба для передачи приглашения своим согражданам, с которыми он не знакои. Это совсем не в его стиле! Он заводит новых друзей через тех, кто уже является его другом. Он очень строг в подобных вещах, приличия очень важны для него. Это не значит, что он чопорный, а как раз наоборот. Ты следишь за моей мыслью?

Я недоверчиво приподнял бровь.

Цицерон фыркнул.

— Хорошо, это я назвал ему твое имя и предположил, что он захочет познакомиться с тобой. И не с какой-либо гнусной целью, причина совершенна невинная. Что ты знаешь о круге друзей Лукулла?

— Практически ничего.

— Но, если я упомяну их имена, ты, несомненно, узнаешь их. Знаменитые люди, пользующиеся уважением в своих областях, лучшие из лучших. Это такие люди, как Антиох Аскалонский, греческий философ, Аркесислав, скульптор, и некоторые другие. Конечно же, Авл Архиас, поэт. Эти трое — постоянные спутники Лукулла.

— Я, конечно, слышал о них. У Лукулла что, есть привычка собирать друзей, имена которых начинаются с одной буквы?

Цицерон улыбнулся.

— Ты не первый, кто замечает это: иногда сам Лукулл сам называет их «Три А». Простое совпадение, ничего не значащее — как я думаю, Аристотель тоже составил бы им компанию со своими инициалами! В любом случае, как ты понимаешь, беседа за столом Лукулла может быть довольно возвышенной, с обсуждениями философии, искусства, поэзии и так далее. Даже мне иногда бывает сложно поддерживать ее, если ты можешь себе такое представить! — он громко рассмеялся над этим самоуничижением; чтобы быть вежливым, я сумел усмехнуться.

— В последнее время, — продолжил он, — Лукулла больше всего интересовали дискуссии на темы истины и восприятия — как мы узнаем то, что знаем, и как мы отличаем истину от лжи.

— Я думаю, что философы называют это эпистемологией.

— Совершенно верно! Видишь, Гордиан, тебе не чужда утонченность.

— Я не помню, чтобы на что-то претендовал.

Цицерон засмеялся, но я не присоединился к нему.

— Во всяком случае, Лукулл говорил, что ему надоело слышать одни и те же точки зрения, повторяемые снова и снова. Он уже знает, что скажут Антиох, Аркесислав и Архиас, учитывая их профессии — философ, художник, поэт. Он знает, что скажу я — политик! Видимо, его беспокоит какая-то конкретная проблема, хотя он не спрашивал и не говорит, в чем дело, и наши усталые мысли ему ни к чему. Так что, когда я обедал с ним несколько дней назад, я сказал ему, что знаю одного человека, который вполне мог бы предложить что-то новое: Гордиана Искателя.

— Меня?

— Разве ты не одержим истиной, как и любой философ? Разве ты не видишь истинную форму вещей так же остро, как любой скульптор, и не изобличаешь ложь так же ловко, как любой драматург? И разве ты не столь же проницателен, как любой политик? И что еще важнее, разве ты не наслаждаешься незабываемо обильным обедом так же, как любой другой мужчина? Все, что наш хозяин попросит взамен, — это твоя компания и твои суждения.

Таким образом, я не видел причин отказаться. Тем не менее, мне казалось, что дело здесь не только в том, о чем сказал Цицерон.

Чтобы добраться до виллы Лукулла, нужно выйти за городские стены у ворот Фонтиналис, пройти небольшое расстояние по Фламинской дороге, а затем подняться на холм Пинциан. Имение окружала каменная стена, так что войти можно было только через охраняемые железные ворота. Даже пройдя через ворота, виллы не было видно, потому что она была окружена обширным садом.

Сад представлял собой нечто особенное, поскольку Лукулл собрал сотни деревьев, цветов, виноградных лоз и кустарников со всей Малой Азии и за большие деньги перевез их в Рим вместе с настоящей армией садоводов. Некоторые растения прижились в почве Италии, а другие нет, и поэтому работа над садом все еще продолжалась, и кое-где были голые участки или растения, которые, казалось, не совсем прижились. Тем не менее непревзойденное мастерство садовников Лукулла было заметно на каждом шагу. Идти по мощеной дорожке, которая вела вверх по склону к вилле, кое-где украшенной деревянной скамейкой, статуей или плещущимся фонтаном, означало встречать одну восхитительно оформленную панораму за другой. В изобилии цвели незнакомые цветы. Листья экзотических деревьев дрожали от теплого ветра. Решетки заросли лозами, приносившими странные плоды. Время от времени сквозь пышную зелень я замечал вдалеке храмы на Капитолийском холме или мерцание вод извилистого далекого Тибра, и это зрелище заставляло меня останавливаться и любоваться.

Цицерон шел рядом со мной. Он уже много раз ходил по этой извилистой тропе, но, похоже, был счастлив не торопиться и потакать моему удивлению с широко открытыми глазами.

Наконец, мы добрались до виллы. Раб поприветствовал нас, сказал, что хозяин ждет нас в комнате Аполлона, и попросил следовать за ним.

Я услышал, как Цицерон вздохнул, а затем застонал.

— Комната Аполлона! — пробормотал он себе под нос.

— Ты знаешь это место? — спросил я, пока мое изумление возрастало, по мере того, как мы пересекали террасы, портики и галереи. Куда бы я ни посмотрел, я видел частички Малой Азии, привезенные оттуда Лукуллом, чтобы украсить свой римский дом. Греческие статуи, декоративные панели, скульптурные барельефы, резные балюстрады, ослепительная плитка, великолепные коврики, мерцающие драпировки, красочные картины из энкаустического воска, великолепно сделанные столы и стулья, даже целые мраморные колонны были отправлены по морю и вверх по Тибру, чтобы предоставить возможность большому количеству инженеров, архитекторов и декораторов выполнить поставленную Лукуллом грандиозную задачу создать из разрозненных элементов гармоничное целое. Каким-то чудом им это удалось. Роскошь и изобилие встречали взоры на каждом шагу; нигде не было видно аляповатости и показухи.

— Лукулл принимает гостей в разных комнатах, в зависимости от своего настроения, — объяснил Цицерон. — В каждой комнате стол накрывается по определенному стандарту. Самые простые блюда — а их можно было бы назвать простыми только по стандартам Лукулла — подаются в зале Геркулеса; тарелки из простого серебра, еда традиционная римская, а вина урожая, который лишь немного выходит за рамки возможностей большинства из нас, простых сенаторов. Лукулл считает, что зал Геркулеса подходит для простого обеда, когда он принимает нескольких близких друзей, — и я предположил, что именно там мы и будем обедать. Но — «Аполлон»! Там роскошные лежаки, потрясающие серебряные тарелки и еда, достойная богов! Вино будет фалернским, можешь не сомневаться. Повар Лукулла приготовит такие деликатесы, которые только можно вообразить. Если бы только Лукулл предупредил меня, я вообще воздержался от еды в последние несколько дней. Мой бедный желудок уже ворчит от ужаса!

Насколько я знал его, Цицерон страдал от раздражения кишечника. Меньше всего он страдал, когда придерживался простой диеты, но, как и у большинство успешных политиков, его жизнь превратилась в вихрь обедов и вечеринок, и отказываться от подношений хозяина казалось грубым.

— Мой желудок больше не мой, — пожаловался он мне однажды, стеная и хватаясь за живот после особенно обильного пиршества.

Наконец мы прошли через дверной проем в великолепный холл. Вдоль одной стены двери выходили на террасу с видом на сады и на Капитолийский холм вдали. На противоположной стене висела великолепная картина, изображающая бога Аполлона и его дары человечеству — солнечный свет, искусство и музыку — с грациями и музами в его свите. В одном конце комнаты, в нише, стояла высокая статуя бога, скудно одетого и сияющего своей красотой, изваянная из мрамора, но окрашенная в такие естественные цвета, что на короткое время я был обманут, подумав, что передо мной человек из плоти и крови.

В комнате могло бы разместиться множество гостей, но в тот день собралось гораздо меньше. Группа обеденных кушеток была вытянута полукругом возле террасы, где гости могли наслаждаться теплым, пахнущим жасмином бризом.

По всей видимости, мы прибыли последними, поскольку пустыми остались только две кушетки, расположенные по обе стороны от нашего хозяина. Лукулл, полулежа в центре полукруга, взглянул на наше прибытие, но не встал. Он был одет в шафрановую тунику с изысканной красной вышивкой, с поясом из серебряной цепочки; его волосы, седеющие на висках, но все еще густые для мужчины сорока шести лет, были зачесаны назад, обнажая выдающийся лоб. Несмотря на его репутацию богатого человека, цвет его лица был чистым, а талия не была больше, чем у большинства мужчин его возраста.

— Цицерон! — воскликнул он. — Как приятно тебя видеть! Ты как раз к блюду из кефали. Я заказал их сегодня утром из Кум, с рыбной фермы Ораты. Повар пробует новый рецепт, что-то вроде жарки их на шампуре с оливковой начинкой, — сказал он. — Я могу сразу же умереть, отведав их, так как решил, что ничего вкуснее больше не смогу попробовать.

— Неважно, какое удовольствие ты получаешь, всегда есть другое, чтобы его превзойти, — ответил один из гостей. Черты лица этого человека были так похожи на черты нашего хозяина, что я понял, что это должен быть младший брат Лукулла, Марк Лициний. Говорили, что они были очень близки; действительно, Лукулл воздерживался баллотироваться на свой первый пост до тех пор, пока его брат Марк не стал достаточно взрослым, чтобы баллотироваться вместе с ним, так что они оба могли быть избраны курульными эдилами, в качестве партнеров. Игры, устроенные ими для населения в том году, на которых впервые в истории слоны сражались с медведями, стали легендарными. Судя по его комментарию и по одежде — греческому хитону с элегантно вышитой золотой нитью каймой — Марк был таким же эпикурейцем, как и его старший брат.

— Хочешь умереть после того, как съел кефаль! Слышали ли вы когда-нибудь что-нибудь настолько абсурдное? — это замечание, за которым последовал смех, чтобы смягчить его резкость, исходило от гостя, сидящего напротив Марка, которого я сразу узнал: Катона, одного из самых влиятельных сенаторов в Риме. Катон был кем угодно, только не эпикурейцем; он был стоиком, известным своим старомодным изложением добродетелей бережливости, сдержанности и служения государству. Его волосы были коротко острижены, и он был одет в простую белую тунику. Несмотря на их философские разногласия, они с Лукуллом стали верными политическими союзниками, верными друзьями, а после женитьбы Лукулла в прошлом году на сводной сестре Катона, Сервилии — родственниками.

Рядом с Катоном лежала сама Сервилия. Если судить по красному платью, серебряным украшениям и искусно уложенным волосам, она разделяла скорее эпикурейские вкусы своего мужа, чем стоические ценности брата. Ее нарумяненные щеки и накрашенные губы были не в моем вкусе, но она излучала некую зрелую чувственность, которую многие мужчины сочли бы привлекательной. Благодаря ее обильной фигуре трудно было быть уверенным, но мне показалось, что она только начала подавать признаки вынашивания ребенка. Сервилия была второй женой Лукулла; он развелся с первой, одной из сестер Клодии, за вопиющую неверность.

Трое других гостей были греческими товарищами Лукулла, о которых Цицерон ранее упоминал мне. Поэт Архиас был, наверное, на десять лет старше своего покровителя, маленького роста с аккуратно подстриженной белой бородкой. Философ Антиох был самым тучным человеком в комнате, с несколькими подбородками, закрывающими шею. Скульптор Аркесислав был самым молодым из нас, поразительно красивым и чрезвычайно мускулистым человеком; он выглядел вполне способным держать не только молоток и долото, но и перемещать тяжелые блоки мрамора. Я понял, что это, должно быть, Аполлон его работы стоит в нише в конце комнаты, да и лицо бога странно походило на оригинал; вполне вероятно, что он разрисовал и стену, так как я узнал то же лицо в Аполлоне. Очевидно, Аркесислав был художником огромного таланта.

Я почувствовал непривычный дискомфорт. После многих лет общения с римской элитой, часто видя ее в самой слабой или худшей форме, я редко чувствовал себя неловко в какой-либо компании, какой бы возвышенной она ни была. Но здесь, в компании блестящего ближайшего окружения Лукулла, в такой невероятно роскошной, но в то же время безупречно изысканной обстановке, я явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Цицерон представил меня. Большинство гостей кое-что слышали обо мне; их не совсем дружелюбные кивки при упоминании моего имени хоть немного меня успокоили. Лукулл указал, Цицерону занять кушетку справа от него, а мне следовало разместиться слева.

На ужин были приготовлены великолепный угорь на гриле, сочная оленина, жареная птица и широкий выбор весенних овощей с нежными соусами, которые запивали лучшим фалернским вином. По мере того, как разливалось больше вина, разговор становился более расслабленным, перемежаясь взрывами смеха. Члены круга Лукулла чувствовали себя совершенно непринужденно друг с другом, настолько, что казалось, они говорили на каком-то тайном языке, полном завуалированных упоминаний и закодированных намеков. Я чувствовал себя посторонним и мало что мог сказать; в основном я слушал и наблюдал.

Сервилия продемонстрировала новое украшение — ожерелье из жемчуга, соединенное тонкой золотой цепочкой, и хвасталась сделкой, о которой она договорилась; стоимость была примерно равна стоимости моего дома на Эсквилинском холме. Это вызвало дискуссию о деньгах и инвестициях, которая привела к общему мнению (я, конечно, воздержался), что земля вокруг Рима продавалась дороже, чем она того стоила, но загородный дом в Этрурии или Умбрии, укомплектованный рабами для управления им, все еще можно было приобрести по выгодной цене.

Марк Лициний спросил Цицерона, был ли слух, который он слышал, правдой, что главным соперником Цицерона в предстоящей кампании на пост консула, вероятно, будет радикальный патриций Катилина. Цицерон ответил цитатой греческой эпиграммы; я ее не понял, но остальные рассмеялись. Было больше разговоров о политике. Катон жаловался на своего коллегу-сенатора, не назвав его имени, который применил непонятный, но древний прием, чтобы перехитрить своих оппонентов. Вместо имени Катон назвал его слегка неприличным прозвищем — вероятно, каламбур, но для меня это ничего не значило. Я подумал, он имел в виду Юлия Цезаря.

Похоже, что Архиас находился в творческом подъеме написания эпической поэмы о походах Лукулла на Восток, надеясь завершить ее вовремя для возможного триумфа своего покровителя. По настоянию Цицерона Архиас процитировал новый отрывок. Это была сцена, свидетелем которой был сам поэт: гибель флота одноглазого римского мятежника Марка Вария у острова Лемнос. Его слова были завораживающими, вызывая образы, полные ужаса, крови и славы. В какой-то момент он процитировал приказ Лукулла своим людям относительно судьбы римского мятежника: «Вария взять живым, а не мертвым. Никому не подымать меч на одноглазого. Кто не послушается — тому я сам вырву глаза и брошу за борт!» Мне показалось, что тень проскользнула по лицу Лукулла, когда он слушал эти слова, но потом он зааплодировал так же горячо, как и все мы, и пообещал Архиасу почетное место на своем триумфе.

За фазаном с кедровым соусом разговор принял философский характер. Антиох был сторонником так называемой Новой Академии, школы мысли, которая утверждает, что человечество обладает врожденной способностью отличать истину от лжи и реальность от фантазии.

— О существовании такой способности можно сделать вывод, если мы рассмотрим противоположный случай, когда такой способности не существует, — сказал тучный философ, вытирая соус со своего подбородка. — Восприятие происходит от ощущений, а не от разума. Я вижу чашу перед собой; я тянусь к ней и поднимаю ее. Я знаю, что чаша существует, потому что мои глаза и моя рука говорят мне об этом. Ах, но откуда я знаю, что я могу доверять своим глазам и руке в этом случае? Иногда, в конце концов, мы видим вещь, которая оказывается вовсе не такой, или, по крайней мере, не такой, как мы думали; или мы прикасаемся к предмету в темноте и думаем, что знаем, что это такое, а затем обнаруживаем, что это нечто другое, когда увидим его при свете. Таким образом, ощущение не совсем надежно; действительность может быть совсем другой. Так как же мне узнать в данном случае, что это именно та чаша, которую я держу перед собой, а не что-то другое или иллюзия чаши?

— Потому что все мы тоже это видим! — сказал Марк, засмеявшись. — Реальность — это вопрос консенсуса.

— Чепуха! Реальность есть реальность, — сказал Катон. — Чаша будет существовать независимо от того, видели ее Антиох или все остальные.

— В этом я согласен с тобой, Катон, — сказал философ. — Но остается вопрос: как я пойму, что чаша существует? Или, скорее, позволь мне изменить акцент в этом вопросе: как я узнаю, что чаша существует? Не только своими глазами и руками, потому что они не всегда заслуживают доверия, и не потому, что мы все согласны с тем, что она существует, несмотря на то, что сказал Марк.

— С помощью логики и разума, — предложил Цицерон, — и накопленных уроков опыта. Конечно, наши чувства иногда обманывают нас; но, когда это происходит, мы обращаем на это внимание и учимся распознавать этот конкретный опыт и отличать его от других случаев, когда мы можем доверять своим чувствам, основываясь также на прошлом опыте.

Антиох покачал головой.

— Нет, Цицерон. Совершенно независимо от логики, разума и уроков опыта в каждом человеке существует врожденная способность, для которой у нас еще нет названия и которой мы не знаем, какой орган управляет; тем не менее эта способность каждого человека определяет, что реально, а что нет. Если бы мы могли только исследовать и развить эту способность, кто знает, до какой большой степени осознания мы могли бы поднять человечество?

— Что ты имеешь в виду под «большой степенью осознания»?

— Царство восприятия за пределами того, чем мы обладаем сейчас.

Марк усмехнулся.

— Почему ты предполагаешь, что такое состояние существует, если ни один смертный еще не достиг его? Это предположение, не имеющее никакой основы ни в опыте, ни в логике; это идея, вырванная из воздуха.

— Я согласен, — сказал Катон. — Антиох исповедует мистицизм, а не философию, или, по крайней мере, не тот вид философии, подходящий для упрямого римлянина. Грекам хорошо проводить время в размышлениях о непредсказуемом, но у нас, римлян, есть мир, которым нужно управлять.

Антиох улыбнулся, чтобы показать, что не обиделся на слова Катона. Он открыл было рот, чтобы ответить, но наш хозяин остановил его и резко перевел взгляд на меня.

— А что думаешь ты, Гордиан? — спросил Лукулл.

Я чувствовал, что все взгляды повернулись ко мне.

— Я думаю, что…

Я посмотрел на Цицерона, который улыбнулся, забавляясь моим колебанием. Я почувствовал, что слегка покраснел, и откашлялся.

— Я думаю, что большинство мужчин похожи на меня и не задумываются над такими вопросами. Если я вижу чашу и хочу выпить то, что в нее налито, я просто беру ее и пью, и все. Вот, если бы я потянулся за чашей и взял вместо нее ежа, это заставило бы меня задуматься. Но пока чаша остается чашей, и верх — это верх, а низ — это низ, а солнце встает утром, я не думаю, что большинство людей когда-либо задумывается об эпистемологии.

Антиох снисходительно приподнял бровь. Одно дело — оспаривать его идеи другими идеями, но совсем другое — отвергать важность поднятой им темы. В его глазах я показал себя едва ли лучше варвара.

Мой хозяин был более снисходительным.

— Твоя точка зрения понятна, Гордиан, но я думаю, что ты немного лукавишь, так ведь? — сказал Лукулл.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Что ж, в своей работе — поскольку Цицерон объяснил это мне, — я думаю, ты в значительной степени полагаешься на разум или инстинкт, или на некоторые способности, подобные тем, о которых говорит Антиох, чтобы определить истину. Совершено убийство, к тебе приходит родственник и просит найти убийцу. Если человек перестал дышать, не требуется Аристотель, чтобы определить, что он мертв; но как ты дальше будешь делать все остальное — искать, кто сделал это, и как, и когда, и почему? Некоторые доказательства, я полагаю, являются конкретными и неоспоримыми, вроде тех, что ты можешь держать в руке — например, окровавленный кинжал или упавшую серьгу, но имеется обширная серая зона, где индикаторы не столь однозначны. Свидетели преступления иногда рассказывают разные версии событий…

— Они неизбежно так и поступают! — со смехом заявил Цицерон.

— Или подсказка может указать неверное направление, — продолжал Лукулл, — или невиновный человек может намеренно оболгать себя, чтобы защитить другого. Ложь как-то надо отделить от правды, важные факты должны быть поставлены выше мелочей. Реальности необходимо тщательно исследовать на предмет значимых закономерностей и несоответствий, которые могли бы ускользнуть от исследования менее сознательного… «сыскаря или Искателя», как я полагаю, Цицерон тебя называет. В самом деле, Гордиан, я думаю, что у тебя, должно быть, часто бывает возможность применять принципы эпистемологии более строго, чем у кого-либо другого в этой комнате. Я подозреваю, что это стало твоей второй натурой: ты плаваешь в море практической философии и никогда не думаешь об этом, как дельфин никогда не задумается о том, что такое быть мокрым.

— Возможно, — признал я, сомневаясь в его словах, но благодарный за то, что после его слов я уже не выглядел полным кретином.

— Так как ты это делаешь? — спросил Лукулл. — Я имею в виду установление истины? Ты применяешь определенную систему? Или ты полагаешься на интуицию? Можешь ли ты определить, лжет ли человек, просто взглянув ему в глаза? И если да, то не будет ли это признаком того, что некоторые врожденные способности, подобные предложенным Антиохом, действительно должны существовать и, возможно, более развиты у одних людей, таких, как ты, чем у других?

Гости теперь пристально смотрели на меня, серьезно заинтересованные в том, что я скажу. Я сделал глубокий вдох.

— На самом деле, Лукулл, я размышлял над такими вопросами на протяжении многих лет. Если мы согласимся с тем, что что-то должно быть либо истинным, либо ложным — либо тем, либо другим, — то даже к самым сложным вопросам можно подойти, поделив их на все меньшие и меньшие вопросы и в каждом случае определяя, какое утверждение истинно, а какое ложно. Меньшие единицы истины объединяются в большие единицы, пока в конечном итоге не выявляется большая правда. Иногда, исследуя обстоятельства преступления, я воображаю, что я строю стену из кирпичей. Каждый кирпич должен быть прочным, иначе вся стена рухнет. Так что это просто вопрос проверки каждого кирпича, прежде чем он будет установлен на место. Этот кирпич правдив — он уходит в стену; ложный, и он отбрасывается. Конечно, иногда можно сделать ошибку и понять ее только после того, как было уложено несколько рядов кирпичей, и тогда приходится возвращаться и ремонтировать всю стену, а это может быть грязным делом.

— Ах, но как вообще возникает такая ошибка? — спросил Антиох тоном, который показывал, что я немного ему понравился.

— Невнимательность, растерянность, потеря концентрации.

— А как распознать ошибку?

Я пожал плечами.

— Рано или поздно ты отойдешь и посмотришь на стену, и увидишь, что что-то не так. Что один из кирпичей не совсем соответствует другим.

— А, но вот еще одно указание на существование той способности, о которой я говорю! — сказал Антиох. — Человек знает что-то, когда это видит, — звучит банально. Но как? Из-за врожденной способности отличать правду от лжи.

— Врожденное чутье, которое, по-видимому, не всегда работает, — сказал Марк.

— То, что эта способность не безупречна, вряд ли свидетельствует против нее, — гнул свое Антиох. — Напротив, это еще один признак ее существования. Никакая другая человеческая способность не является непогрешимой, так почему она должна быть такой? Совершенство существует только в том идеальном мире, который постулировал Платон…

Здесь разговор перешел на другие философские темы, о чем Лукулл меня не спрашивал, а я с благодарностью отказался от разговора. Но мне казалось, что мое краткое включение в дебаты было намеренно спланировано Лукуллом, чтобы он мог понаблюдать за мной и вынести обо мне суждение. С какой целью? Я не знал. Я также не знал, оправдал ли я его ожидания.

Я провел остаток застолья, наблюдая за остальными. Тучный Антиох был самым громким и самоуверенным, и в такой компании это говорило о многом. Катон имел тенденцию вступать в дебаты только в ответ на тезисы других, обычно для того, чтобы упрекнуть их или понасмехаться над ними. Его сестра Сервилия говорила только тогда, когда речь шла о сплетнях или деньгах, и молчала о политике и философии. Поэт Архиас время от времени озвучивал эпиграммы, некоторые из которых были более подходящими для канвы разговора, чем другие. Марк Лициний казался довольным человеком, которому нравилось каждое блюдо и каждый поворот беседы. Цицерон был разговорчивым и резвым, но иногда я видел, как он трогал свой живот и вздрагивал. Как он и опасался, его желудок не мог справиться с таким изобилием еды.

Меньше всех, почти совсем ничего не говорил скульптор Аркесислав. Как и я, он казался довольным, просто наслаждаясь едой и вином и наблюдая за остальными. Но у него было слегка пренебрежительное выражение лица; даже когда Архиас выступил с эпиграммой, заставившей всех нас хохотать, он почти не улыбнулся. Был ли он застенчивым и отстраненным, как многие художники, или был высокомерен, какими часто бывают красивые молодые люди большого таланта? Или он о чем-то задумался? Я не мог его понять.

Общее приподнятое настроение угасло только однажды, когда разговор зашел об отце Лукулла и его печальном конце. Цицерон говорил, фактически хвастался, своим первым важным выступлением в качестве адвоката перед Рострой, защищая гражданина, обвиненного в отцеубийстве. Цицерон воспользовался моими услугами для расследования этого дела, и именно так мы впервые встретились. Результат судебного разбирательства сделал Цицерона известным человеком в Риме и направил его на путь к нынешней вершине успеха. Он никогда не уставал рассказывать эту историю, даже тем, кто ее уже знал, и продолжил бы рассказывать ее, если бы Катон не перебил его.

— То же было и с тобой, не так ли, Лукулл? — сказал Катон. — Твое первое появление в суде создало тебе репутацию, даже когда ты проиграл дело.

— Я полагаю, что так, — согласился Лукулл.

— На самом деле, я хорошо это помню, хотя кажется, что это было целую жизнь назад, — сказал Катон. — Твоего отца послали подавить большое восстание рабов на Сицилии. Дела у него сначала пошли хорошо, потом хуже, и его отозвали. Как только он вернулся в Рим, один из его врагов обвинил его в официальном проступке и довел дело до суда. Его признали виновным и отправили в ссылку, беднягу. Но сыновья его не забыли! Как только достаточно повзрослев, чтобы спорить с Рострой, наш Лукулл откопал немного компромата на обвинителя отца и привлек того к суду. Все в Риме встали на чью-то сторону, на Форуме происходили беспорядки и даже кровопролитие. Когда все закончилось, Лукулл проиграл дело, и его противник ушел, но настоящим победителем был наш Лукулл, чье имя было у всех на устах.

— С таким человеком лучше не связываться, — добавил Марк, восхищенно глядя на брата.

Я лишь смутно знал эту историю об отце Лукулла и его молодости, и хотел бы услышать побольше, но наш хозяин явно был не в настроении обсуждать ее. Он опустил глаза и снисходительно поднял руку. Внезапная тишина заполнила комнату и неловко растянулась до тех пор, пока Архиас, прочистив горло, не произнес одну из своих эпиграмм:

Правы фракийцы, оплакивающие

Младенца в день его рождения.

И верно то, что они радуются, когда

Смерть уносит с земли престарелых смертных.

Почему бы и нет? Чаша жизни полна печали;

А смерть — лекарство от безумия.

Он поднял чашу с вином. Остальные, включая Лукулла, поступили так же, и вино, которое мы разделили, развеяло холод, охвативший комнату.

Ужин длился не менее трех часов, но начался так рано, что солнце все еще высоко висело над горизонтом, когда Лукулл объявил, что пришло время для последнего блюда.

— Надеюсь, что-нибудь сладкое, — сказал Антиох.

— Действительно, сладкое, — сказал Лукулл. — Фактически, последние блюдо — это основная причина пригласить сегодня всех вас сюда, чтобы вы могли разделить мой успех, — он встал с ложа и жестом показал, что мы должны поступить так же. — Вставайте все! Вставайте, вставайте и следуйте за мной! Первые вишни созрели, и сегодня мы их съедим!

От остальных, когда они зашевелились, я услышал шепот приятного удивления. Я подошел к Цицерону и спросил у него на ухо.

— Что это за «вишни», о которых говорит Лукулл?

— Восхитительные плоды, которые он привез из Понтийского царства на Эвксинском море. Они растут на небольших деревьях и бывают разных сортов, все с блестящей кожурой разных оттенков красного. Все сладкие, и все великолепно вкусные! Я был здесь в прошлом году в это же время, и мне тогда выпала честь отведать вишню Лукулла. Какое удовольствие, что он пригласил меня еще раз попробовать урожай этого года! — Цицерон улыбнулся. — Его брат Марк говорит, что, если бы войны Лукулла против Митридата не принесли ничего другого, они все равно стоили бы усилий по возвращению вишни в Рим!

Лукулл направился на террасу, а затем по каменной дорожке, петляющей через небольшой фруктовый сад с низкими лиственными деревьями. На ветвях были тяжелые плоды, которых я никогда раньше не видел. Вишни, как их называли, свисали большими гроздьями. Тип варьировался от дерева к дереву; некоторые были кроваво-красными, некоторые были розовыми, а другие почти черными. Лукулл продемонстрировал легкость, с которой их можно было сорвать, протянув руку и оторвав сразу целую горсть.

— Будьте осторожны: сок может испачкать вашу одежду. И будьте осторожны с косточками, — чтобы продемонстрировать это, он сунул вишню в рот, а затем выплюнул косточку на ладонь. Его лицо приобрело возвышенное выражение. Он сглотнул и улыбнулся. — Все эти разговоры о философии и политике — насколько все это кажется неуместным, когда можно познать простую, неподдельную радость поедания вишни. А потом еще и еще!

С большим смехом все остальные присоединились к нему, срывая вишни с веток и засовывая их себе в рот. Некоторые из самых искушенных людей в Риме были доведены до детской эйфории безудержной радостью поедания вишни.

— Сенсационно! — сказал Архиас, по подбородку которого стекал вишневый сок. — Я должен написать стихотворение, чтобы прославить этот урожай вишни.

Цицерон вздохнул.

— Это даже более чудесно, чем я тогда запомнил.

Даже суровый Аркесислав улыбался, разделяя радость от поедания вишен.

Я почувствовал руку на своем плече и повернулся, чтобы убедиться, что она принадлежит хозяину.

— Пойдем со мной, Гордиан, — сказал он тихим голосом. — Я хочу, чтобы ты кое на что взглянул.

Отойдя от остальных, Лукулл повел меня к дереву в самом дальнем углу вишневого сада. Его ветви были более узловатыми, а листья более блестящими, чем у других деревьев, а его вишни были самыми большими и пышными, что я видел раньше, почти пурпурного оттенка.

— Из всех вишневых деревьев, которые я привез из Понта, это сорт является самым необычным. Грекоязычные жители Понта сохранили древнее название, которое варвары-аборигены дали этой вишне. Я считаю, что это слово невозможно произнести, но они говорят мне, что это переводится как «самая драгоценная из всех», что и есть эти вишни. Их вкус сладкий и очень сложный — сначала тонкий, затем почти подавляющий. И их кожура очень, очень нежная. Большинство других вишен можно перевозить, ну, ты можешь упаковать их в корзину и перевезти через всю Италию, чтобы поделиться с другом, например. Но эти настолько нежные, что едва ли выдерживают падение с дерева. Чтобы оценить их по достоинству, их надо поедать буквально с дерева — и даже в этом случае они могут лопнуть, как бы осторожно ты бы их не срывал.

Лукулл потянулся к одной из темных пухлых вишен. Казалось, он совсем до нее не дотронулся; скорее, тяжелый фрукт как будто упал ему на ладонь по собственной воле.

— В этом и есть что-то мимолетное, — пробормотал он, — ощущение слишком уникальное, чтобы его можно было описать, которое можно только пережить: вишня, которую можно есть только под деревом, такая хрупкая. В этом качестве она имеет еще одно практическое преимущество: ее нельзя отравить.

Я приподнял бровь.

— А что, в этом проблема?

Лукулл безрадостно улыбнулся.

— У такого человека, как я, никогда не бывает недостатка во врагах.

— Тем не менее я не видел дегустаторов на застолье.

— Это потому, что ты не должен был видеть дегустаторов.

Он протянул руку и подал мне вишню.

— Это тебе, Гордиан, самая первая в этом сезоне и самая драгоценная из всех.

— Вы оказываете мне большую честь, Лукулл. — «За что ты, несомненно, попросишь что-нибудь взамен», — подумал я. Тем не менее я взял вишню и сунул ее между губ.

Кожица была гладкой, теплой и такой тонкой, что казалось, что она растворяется при малейшем прикосновении к моим зубам. Мякоть вишни чувственно прижалось к моему языку. Сладкий сок заполнил мой рот. Сначала я был разочарован, потому что вкус казался менее ярким, чем у вишни, которую я только что попробовал. Затем, когда я нащупал косточку языком и приложил ее к губам, полный аромат вишни наполнил мои чувства богатой и сильной интенсивностью, вызывающей опьянение. Лукулл заметил мою реакцию и улыбнулся.

Я сглотнул. Постепенно приоритет, на который претендовало мое чувство вкуса, отступил, и мои другие чувства вернулись на первый план. Я заметил, что свет изменился, когда закатное солнце пролило лучи темного золота через лиственный сад. Я слышал далекий смех остальных, которые еще не пошли за нами.

— Почему вы пригласили меня сегодня, Лукулл? — тихо спросил я. — Что вам нужно от меня?

Он вздохнул. Он сорвал еще одну вишню, но не стал ее есть; вместо этого он держал ее на ладони и смотрел на нее.

— Как быстротечны и неуловимы радости жизни; как долговечны боль и горечь, разочарования и потери. Когда я стал командующим, я был полон решимости быть лучшим полководцем из возможных и не повторять неудач моего отца; но я был намерен также никогда не прибегать к разрушению, когда уничтожение не было необходимо. Многие поколения людей тяжело трудились, построив несколько больших хранилищ красоты и знаний в этом мире, но огнем и мечом их достижения могут быть уничтожены в течение нескольких минут и превращены в пепел. Сила римских легионов — это большая ответственность, я поклялся, что Сулла будет моим образцом, как он был моим наставником в других вопросах. Когда у него была возможность разграбить Афины и сровнять их с землей, Сулла спас их и сделал тем самым будущим поколениям великий подарок. Чего я меньше всего хотел, так это когда-либо получить репутацию, подобную репутации Муммия времен наших дедов… Муммия, который безжалостно разрушил город Коринф и никогда не проходил мимо любого греческого храма, не разграбив его. И все же…

Лукулл задумался, глядя на вишенку на ладони, словно бы в ней была какая-то тайна.

— Это дерево было выращено в саду недалеко от города Амис в Понте. Ты когда-нибудь слышал об Амисе?

Я покачал головой.

— Я отдал приказ потушить пожары и аккуратно занять город. Но вышло иначе.

Легионеры были раздражены долгой осадой; они были полны сдерживаемой ярости, разочарованы тем, что город взят без боя, и жаждали грабежа. Мои командиры не смогли их удержать. Они хлынули в беззащитный город, насиловали мальчиков и женщин, убивали стариков, чтобы утолить свою жажду крови, опрокидывали статуи, ломали мебель, крушили все, что можно было разрушить, ради чистой радости разрушения. Они не обращали внимания на огонь; они даже помогли его увеличить, потому что наступила ночь и им был нужен свет, чтобы продолжать свое неистовство, поэтому они зажгли факелы и бросали их где попало, или даже намеренно поджигали дома и даже людей. Разрушение Амиса было долгой кровавой ночью огня и хаоса. Я стоял и смотрел, будучи не в силах остановить их.

Он еще секунду смотрел на вишню, затем уронил ее. Она ударилась о брусчатку и взорвалась брызгами кроваво-красной мякоти.

— Видишь, Гордиан? Я хотел быть Суллой, вместо этого я был Муммием.

— Даже имея самые лучшие намерения, каждый из нас беспомощен перед Судьбой, — сказал я.

Он кивнул.

— Но что-то хорошее вышло и из осады Амиса. Я привез в Рим это дерево, на котором растет вишня, которую они называют самой драгоценной из всех.

Я услышал взрыв смеха от остальных гостей. Объедая по пути дерево за деревом, они приближались.

— Остальные гости скоро присоединятся к нам, — сказал я. — Если бы вы хотели сказать мне что-то еще, то говорите…

Он кивнул, возвращаясь к разговору.

— Да-да, я хочу обсудить кое-что. Посмотри вон туда, Гордиан. Ты видишь садовника, что работает через дорогу, ухаживая за розовым кустом?

Я пригляделся сквозь листья и ветки. Мужчина стоял наклонившись, подрезая стебель розового куста. Последние лучи дневного света блестели на остром лезвии его ножниц.

— Да, я его вижу, — сказал я, хотя из-за широкополой шляпы, которую он носил, я почти не видел лица этого человека, кроме его седой бороды.

— Ты помнишь, Гордиан, раньше, когда Архиас читал стихотворение, которое он сочиняет для моего триумфа, — то место о мятежном генерале Варии?

— Конечно: «Никому не поднимать меч на одноглазого».

— Точно. Когда Архиас произнес эти строки, на моем лице промелькнула тень; ты это заметил?

— Возможно.

— Не скромничай, Гордиан! Я почувствовал на себе твой взгляд. Ты замечаешь то, чего не видят другие.

— Да, Лукулл, я видел вашу реакцию, и она меня удивила.

— Поэма точна, до определенной степени. Я хотел, чтобы Марк Варий был схвачен живым, и его схватили. Мои люди привели его ко мне в цепях.

— Вы проявили к нему милосердие.

Он безрадостно улыбнулся.

— Не совсем. Я сохранил ему жизнь, чтобы в конце концов его можно было провести по улицам Рима во время моего триумфа. Ты знаешь, что происходит с захваченным врагом в такой процессии: люди плюют на него, проклинают его, швыряют в него отбросами. А потом, как предатель, Марк Варий был бы сброшен с Тарпейской скалы и встретил бы свою смерть.

— Вы говорите так, будто ничего этого уже не произойдет…

— Нет, потому что Варий сбежал. Во время моего возвращения домой, прямо в поле зрения Сицилии, он каким-то образом выскользнул из кандалов, вылез на палубу и прыгнул за борт. Мы развернулись и поплыли за ним, но солнце светило нам в глаза, и мы потеряли его из виду. Течение было сильным. До берега было далеко, и, возможно, что и сильному пловцу добраться до него было бы невозможно, но Варий ослаб из-за заточения, а один из моих солдат был уверен, что ранил его; казалось почти наверняка, что Варий сгинул в море и утонул.

— Вы получили информацию, что это не так?

— Ни малейших слухов. Я знаю, о чем ты думаешь: Варий был человеком известным, за его голову назначена награда, и у него имеется особая примета — нет одного глаза. Если он выжил, он либо сбежал за пределы Рима, либо похоронил себя так глубоко, что можно считать его мертвым.

— Кажется, ни живой, ни мертвый Варий вам сейчас ни к чему. Ваш триумф пройдет великолепно и без этого украшения.

Лукулл приподнял бровь.

— Цицерон предупреждал меня о твоей склонности к сарказму. Но ты затронул самую суть дела. Я сохранил жизнь Вария с конкретной целью вернуть его в Рим живым. Он ускользнул от меня и сорвал мои планы. В конце концов, я ведь мог просто сказать солдатам, чтобы они принесли мне его голову на копье. И все же… — он снова повернулся к рабу, который подрезал кусты роз. — Эй, ты, там! Садовник!

Мужчина бросил работу и поднял глаза. Увидев, кто его окликнул, он быстро опустил голову, так что его глаза были закрыты полями шляпы. Я никак не смог разглядеть его лицо.

— Да, хозяин? — отозвался он.

— Иди сюда.

Садовник двинулся к нам, склонив голову.

— Достаточно, стой, — сказал Лукулл. До мужчины оставалось еще несколько шагов. — Как долго ты здесь работаешь в моем саду?

— С начала весны, хозяин. Меня купил в Афинах один из ваших агентов и привез сюда, чтобы ухаживать за розами. Это то, что я делал всю жизнь, хозяин, — ухаживал за розами, — раб сносно говорил на латыни с греческим акцентом. Он продолжал отводить взгляд, словно испытывая трепет перед своим хозяином.

— Как тебя зовут? — задал вопрос Лукулл. — Да, да, я знаю, что спрашивал тебя раньше, но скажи мне еще раз.

— Мото, хозяин, — мужчина нервно вертел садовые ножницы в руке.

— Покажи свое лицо.

Мото приподнял подбородок. Он моргнул и прищурился, когда последний луч солнца упал на его единственный глаз; другой глаз отсутствовал. Травма давно зажила. Место, где должен был быть глаз, покрывала покрытая рубцами кожа.

— Как ты потерял свой глаз, Мото? — спросил Лукулл на удивление ровным голосом.

Мужчина вздохнул. Он уже рассказывал эту историю раньше.

— Это случилось очень давно, хозяин. Укололся шипом розы. Сначала казалось, что это небольшая ранка, но потом она загноилась. Несколько дней у меня была лихорадка, я чуть не умер. В конце концов, мне стало лучше, но я остался без глаза.

Лукулл кивнул.

— Возвращайся к работе… Мото.

С облегчением оттого, что его отпустили, раб поплелся обратно к розовому кусту.

Лукулл схватил меня за локоть сильнее, чем это было необходимо, и затащил в глубокую тень под вишневым деревом.

— Ты видел, Гордиан?

— Видел, что?

— У него только один глаз!

— Да, я заметил. Что из этого?

Лукулл понизил голос до шепота.

— Его лицо — оно какое-то не такое. Оно в чем-то другое — более худое, более морщинистое… но человек может изменить свое лицо, если ему это будет нужно. И его голос другой, я должен это признать, но любой может сделать вид, что говорит с акцентом…

— Что вы хотите сказать, Лукулл?

— Этот раб, этот садовник, который называет себя Мото — я почти уверен, что этот человек на самом деле… Марк Варий.

— Что? Конечно, нет! Разве вы не можете сказать это наверняка, просто посмотрев на него?

— Глаза ненадежны; глаза обманывают человека. Есть еще одна способность, которую декларирует Антиох, — чувство знания…

— Едва ли можно поверить, что Варий вырвался из ваших лап только для того, чтобы появиться в вашем саду и ухаживать за цветами, Лукулл, — я чуть не рассмеялся, но выражение его лица остановило меня. Он был очень серьезен. — Несомненно, в Риме должны быть люди, которые знали его прежде, чем он стал предателем и присоединился к Серторию, люди, которые могли бы опознать его без всяких сомнений. Соберите несколько таких людей и попроси их взглянуть на этого Мото.

— Я уже сделал это, Гордиан.

— И каков результат?

— Все они отрицают, что этот человек — Марк Варий.

— Ну, тогда…

— Они врут!

Я покачал головой.

— Я не понимаю. Почему вы думаете, что он — Варий?

— Я так не думаю. Я наверняка знаю это. Знание пришло ко мне сразу же, как только я увидел этого человека. Должно быть, это так, как говорит Антиох: у нас есть способность отличать правду от лжи, которая не ограничивается пятью чувствами или тем, что мы называем разумом. Этот человек — Марк Варий. Я просто чувствую это!

Я посмотрел на садовника через дорогу. Он наклонился, все еще подрезая куст роз, несмотря на тусклый свет. Я почувствовал укол страха, представив конец, к которому может привести безумная идея Лукулла, если он решится последовать ей.

— Лукулл, поэтому вы пригласили меня сюда сегодня — чтобы спросить меня об этом человеке и о любом… сомнении… относительно его личности?

— Я понимаю, что обстоятельства странные, Гордиан, очень странные. Но я еще не сказал тебе самой странной вещи, которую даже я не могу объяснить.

Мое чувство страха усилилось. Я слышал, как стучало мое сердце, смех других гостей, которые теперь быстро двигались, чтобы присоединиться к нам; я видел их как тени, приближающиеся к нам в сумерках.

— Что случилось, Лукулл? — прошептал я.

— Этот человек, который называет себя Мото, ты помнишь, какой у него глаз отсутствует? Подумай внимательно!

— Мне не нужно думать, — сказал я. — Я только что видел его. У него отсутствует правый глаз.

— Ты уверен в этом, Гордиан?

Я сузил глаза. Я вспомнил лицо этого человека.

— Абсолютно уверен. У него нет правого глаза.

Выражение лица Лукулла выглядело ужасно.

— И все же раньше у Вария не было левого глаза. Теперь он здесь, притворяется этим рабом Мото, и, как ты сам видишь, у него не хватает правого глаза. Как такое может быть, Гордиан?

— Как бы мне хотелось оказаться там, Гордиан! Расскажи мне еще раз об этих вишенках, — мой хороший друг Луций Клавдий слабо улыбнулся и жестом показал рабу позади него, чтобы тот возобновил взмахи длинным шестом, увенчанным веером из павлиньих перьев, чтобы расшевелить вялый воздух. Мы откинулись на кушетках в тени фигового дерева в саду Луция Клавдия в его доме на Палатинском холме. Погода была намного теплее, чем накануне.

Мой дорогой друг, всегда дородный, стал тяжелее, чем я когда-либо видел его раньше; его лицо, всегда румяное, стало угрожающе ярким. Его оранжевые кудри вяло свисали на лоб, а дыхание, даже в состоянии покоя, было слегка затрудненным. Прошло около четырнадцати лет с тех пор, как я впервые встретил его; время начало сказываться на нем. Меня поразило, что обильный обед, подобный тому, который накануне накрыл Лукулл, уже не так произвел впечатление на Луция Клавдия.

— Ты не пробовал вишни Лукулла? — удивился я.

— Ни разу! Я слышал о них, конечно, и о том, насколько прекрасны его дом и сад; но меня туда еще не приглашали. Представь себе! Гордиан-сыскарь превзошел меня в социальном статусе! На самом деле я весьма завистлив. Но с другой стороны, я никогда не чувствовал себя по-домашнему в разрозненном интеллектуальном кругу братьев Лукуллов; вся эта художественно-философская болтовня скорее отталкивала меня от блюд и вина. И все равно последние дни я редко покидаю дом. Носильщики жалуются, что я стал слишком тяжелым для них, чтобы носить меня вверх и вниз по Семи Холмам.

— Они так сказали!

— Возможно, не вслух, но я слышу их стоны и ворчание. А теперь, когда наступила теплая погода, уже слишком жарко, чтобы выходить на улицу. Я расположусь в тени этой смоковницы и останусь здесь до осени.

— А как насчет твоего этрусского поместья? Ты же любишь бывать там летом.

Он вздохнул.

— Я собираюсь отдать его тебе, Гордиан. Хочешь заняться фермерством?

— Не будь смешным! Что я знаю о сельском хозяйстве?

— Тем не менее ты постоянно жалуешься на трудности городской жизни. Возможно, я оставлю ферму тебе в завещании.

— Я тронут, Луций, но ты, вероятно, переживешь меня лет на десять, — хотя я сказал это легко, но почувствовал укол беспокойства: что, если Луций заговорил о завещании, он чувствовал себя довольно плохо? — Кроме того, ты поменял тему. Я надеялся, что ты расскажешь мне немного больше о Лукулле.

Луций Клавдий всегда был источником сплетен, особенно когда речь заходила о движущих силах и потрясениях правящего класса.

Его глаза лукаво блеснули.

— О, дай подумать. Ну, во-первых, мне показалось, будто Катон что-то замалчивает в вопросе об отце Лукулла и его скандальном конце.

— Да, меня это тоже заинтересовало. — Дважды на банкете я заметил тень на лице Лукулла: сначала когда Архиас читал свои строки о пленении одноглазого Вария, а затем еще раз, когда Катон рассказывал об отце Лукулла. — Кажется довольно странным, что старший Лукулл был отправлен в ссылку просто потому, что его кампания против восстания рабов на Сицилии застопорилась.

— О, его проступок был гораздо серьезнее, чем просто проигрыш в битве или двух! Когда Сенат отозвал старшего Лукулла от командования, его последующее поведение было непростительным — и совершенно необъяснимым, по крайней мере, для тех, кто знал его, потому что старший Лукулл всегда был образцом честности и уравновешенности. Видишь ли, когда его отозвали, то вместо того чтобы благородно оставить преемнику свои припасы, карты и информацию о противнике — старший Лукулл вместо этого все уничтожил. Испортил оружие, сбросил запасы еды в море, даже сжег карты и записи о передвижении войск. Это было очень странно, потому что он никогда не был злобным; он скорее был больше похож на своих сыновей, и ты видел, насколько они оба приятны и спокойны. Это одна из причин, по которой его наказание было столь спорным; многие из его друзей и союзников здесь, в Риме, просто отказывались верить, что старший Лукулл поступил настолько опрометчиво. Но доказательства были неопровержимы, и суд единогласно осудил его за злоупотребления и отправил в ссылку.

— Сколько лет было его сыновьям в то время?

— Они были еще мальчиками. Нашему Лукуллу, вероятно, было не больше десяти лет.

— Суд над отцом, должно быть, был для него ужасным испытанием.

— Я уверен, что это было так, но в конце концов он использовал это в своих интересах. Вместо того чтобы отстраниться от мира со стыда или горечи, став достаточно взрослым, Лукулл откопал немного грязи на человека, который преследовал его отца, и привлек того к суду. Все знали, что это преследование было мотивировано местью, но многие люди по-прежнему тепло относились к изгнанному Лукуллу и гордились тем, что его сын проявил такую настойчивость. Обвинение провалилось, но Лукулл заработал приличную репутацию.

— Понятно, а что еще скажешь?

Луций Клавдий хмыкнул и кивнул.

— Посмотрим, что еще я могу рассказать тебе о Лукулле? — Он задумался на мгновение, затем озорной блеск снова сверкнул в его глазах. — Ну, раз уж ты не хочешь обсуждать мою последнюю волю, то давай поговорим о последней воле Лукулла. Не думаю, что эта тема поднималась во время разговора?

— Завещание Лукулла? Нет.

— Естественно, хотя у всех на уме была одна вещь, о которой никто не упомянул!

— Расскажи мне об этом.

— Судя по всему, очень долго Лукулл не составлял завещание; он один из тех людей, которые считали, что будут жить вечно. Но только в прошлом месяце он составил завещание и отдал копию на хранение весталкам. Когда богач, вроде Лукулла, пишет завещание, это уже новость.

— И как ты только умудряешься быть в курсе подобных новостей? И что в том завещании? — Я удивленно покачал головой. Как удавалось Луцию Клавдию, не покидающему своего дома, так много знать о тайной жизни города?

— Что ж, в нем всего лишь то, чего и следовало ожидать, особых сюрпризов нет. Главным наследником утвердили его любимого младшего брата Марка, и его также назвали опекуном сына Лукулла, если ребенок, которого ждет Серивилия, будет мальчиком; если родится дочь, то ребенок останется на попечение матери и ее семьи, то есть ее дяди Катона, я полагаю.

Я кивнул: мое предположение о беременности Сервилии оказалось верным.

— А Сервилия? Что скажешь о ней?

— Ах! Как ты, возможно, помнишь, последний брак Лукулла закончился скандальным разводом. Говорят, он выбрал не ту Клодию, будто другая оказалась бы правильной! — Луций Клавдий рассмеялся этой своей маленькой шутке: каждая из трех сестер Клодия прославилась тем, что ни во что не ставила своего мужа. — В настоящее время Лукулл все еще без ума от Сервилии, особенно с тех пор, как она должна подарить ему ребенка. Но Лукулл осторожен: однажды он обжегся и все такое. Говорят, что в завещании есть всевозможные поправки о том, что Сервилия не получит ни сестерция, если с ее стороны будет замечен хоть малейший намек на неверность.

— Такое уже было?

Луций Клавдий приподнял бровь.

— Когда она была моложе, за ней всякое замечали.

— Мало ли что было в молодости. Это ни о чем не говорит.

— Возможно. Но ты видел эту женщину своими глазами. Если она действительно хочет порыбачить, у нее есть все необходимые наживки.

— Она не в моем вкусе, но я верю тебе на слово. Любопытно, что Сервилия так отличается от своего брата. Катон такой чопорный, такой порядочный.

Люций Клавдий засмеялся.

— Во-первых, они всего лишь сводные брат и сестра; возможно, Сервилия унаследовала свою неукротимую черту от своего отца. И ты знаешь, что они говорят: «одного стоика в семье более чем достаточно!»

Я кивнул.

— Ну, раз уж мы заговорили о Катоне, то он что, тоже в завещании, помимо роли опекуна своей предполагаемой племянницы?

— О, да, для него предусмотрены довольно щедрые выплаты. Ведь Катон сыграл важную роль в продвижении предложения о триумфе Лукулла, и Лукулл благодарен ему за это. Эти двое стали верными союзниками в Сенате; новые Близнецы, как некоторые их называют.

— Несмотря на различие в философских взглядах?

— Противоположности притягиваются. Посмотри на нас с тобой, Гордиан. Могли ли два римлянина быть более разными? Но я всё-таки решил сделать тебя наследником моей этрусской фермы.

— Перестань шутить, Луций! Твоя ферма была бы для меня бесполезна, за исключением, может быть, прекрасного вина, которое выращивают на твоих виноградниках, — чашу которого я с радостью выпью прямо сейчас. — Луций хлопнул в ладоши; сразу пришел раб и наполнил мою чашу. — А что насчет Цицерона?

Луций кивнул.

— Он также назван в завещании и довольно-таки щедро отмечен. И только Юпитер знает, откуда он взял бы деньги, в том числе на финансирование своей кампании за консульство в этом году! На самом деле, это скандал, насколько дорого стало баллотироваться на такую должность. Цицерон уже был вынужден просить взаймы; он в долгу не только перед Лукуллом, но и перед несколькими другими своими богатыми друзьями.

Я кивнул.

— А что скажешь о трех А — небольшой группе греческих товарищей Лукулла?

— Все они названы в завещании в благодарность за многолетнюю верность и вдохновение.

Я задумался на мгновение.

— Дай мне разобраться в том, что ты только что мне сказал, Луций: Лукулл только недавно составил завещание, и все, кто ужинал с ним вчера, кроме меня, получат огромную выгоду от его кончины?

Луций нахмурился.

— Лукулл что, в опасности? Ему угрожали? Я думал, он позвал тебя туда, чтобы узнать об одном из своих садовников, одноглазом рабе, который, как считает Лукулл, является беглым предателем Варием.

— Да, а это был всего лишь повод посоветоваться со мной. Лукулл полностью уверен в его личности.

— Возможно ли такое?

— Нет. Мото не может быть Варием. Во-первых, у него отсутствующий не тот глаз!

— Ты уверен в этом?

— Да. Только вчера Цицерон напомнил мне, что Серторий потерял глаз с одной стороны, а его соотечественник Варий — с другой; как выразился Цицерон, у них был полный набор глаз, как у одного человека. Я знаю, что у Сертория отсутствовал правый глаз. Я однажды сам встречался с ним, и отсюда следует, что у Вария не хватало левого глаза, как утверждает сам Лукулл. Однако у садовника Мото отсутствует правый глаз, и поэтому он не может быть Варием. Самое странное то, что Лукулл знает это, но все же убежден, что Мото и есть Варий!

— Как ты думаешь, Лукулл мог стать жертвой какой-то тщательно продуманной мистификации?

— С какой целью?

— Возможно, кто-то намеренно пытается сбить его с толку, заставить усомниться в его здравомыслии, довести до самоубийства. Это может показаться надуманным, но разве мы не видели даже более изощренные и возмутительные интриги, Гордиан, особенно если учесть, что на кон поставлены все деньги и поместье Лукулла?

Я покачал головой.

— Нет, это заблуждение возникло в собственном уме Лукулла, никто ему этого не подсказывал.

— Я полагаю, ты заглянул в прошлое Мото?

— Конечно. Подальше от Лукулла и других гостей я подробно расспросил раба; если он не носитель греческого языка, для которого латынь является вторым языком, то он отличный актер, даже лучше, чем знаменитый Росций! Я также расспросил агента Лукулла: человека, который купил Мото в Афинах с особой целью привезти его в Рим, чтобы он ухаживал за розами Лукулла. Мото родился рабом и всю свою жизнь был рабом. Он начинал как полевой рабочий у какого-то богатого афинянина, но благодаря способностям и упорному труду он, в конце концов, стал классным садовником. Нет причин думать, что он кто-то другой. Бедный парень!

— Почему ты его так называешь?

— Потому что, если кто-то не сможет убедить Лукулла в его ошибке, он почти наверняка станет действовать так, как будто Мото и есть Варий. Несчастный раб будет одет как плененный полководец, проведен по улицам Рима, над ним будут насмехаться и унижать, беспощадно избивать, и, в конце концов, скинут с Тарпейской скалы.

— Конечно нет! Разве весь смысл твоего визита не в том, чтобы проверить личность этого человека и успокоить разум Лукулла?

— Скорее наоборот: Лукулл ожидает, что я найду доказательство того, что Мото — это Варий, несмотря на все доказательства обратного. В Аид логику или здравый смысл; он хочет, чтобы я подтвердил то, что он уже «знает» — является ли это правдой это или нет!

— О, боги! Но если Лукулл попытается выдать этого садовника за Вария, слухи о допущенной ошибке наверняка распространятся, если не до триумфа, то после него. Лукулл станет посмешищем…

— А Мото умрет ужасной смертью.

— Да! Ситуация сумасшедшая! — воскликнул Луций.

— И все же, — сказал я, — Лукулл вряд ли сумасшедший. Безумцы не завоевывают половину Азии, не строят самые впечатляющие сады в Риме и не контролируют огромные финансы в империи — ведь так? Безумцы не говорят о спасении городов для общего блага потомков; они не любят философию, искусство и культуру.

— Это все очень странно. Если только…

— О чем ты думаешь, Луций?

Он проницательно посмотрел на меня.

— В точности о том, о чем думаешь и ты, мой старый друг. Разве после стольких лет мы не читаем мысли друг друга? Иногда здравомыслящие люди сходят с ума — из-за какого-то ужасного события, или потому, что боги решили сделать их такими, или просто как побочный эффект…

Я кивнул.

— Да, это именно то, о чем я подумал: побочный эффект. Как мы наблюдали на протяжении многих лет, существует много ядов, которые вводятся в дозах, которые не могут полностью убить жертву и могут вызвать психическое расстройство. Если кто-то, упомянутый в завещании Лукулла, стал нетерпелив и попытался поторопить события…

— Но вся яства со стола Лукулла пробуются заранее; он сам сказал тебе, что в этом отношении ему нужно проявлять осторожность.

— И все же, — сказал я, — если мужчина — или женщина — достаточно умны и решительны, такой человек мог бы найти способ подсыпать яд даже такому осторожному и хорошо охраняемому человеку, как Лукулл.

— Умный и решительный — это определенно характеризует любого члена ближайшего окружения Лукулла, — Луций мрачно посмотрел на меня, затем поморщился и покачал головой. — Нет-нет, Гордиан, мы, конечно, ошибаемся! Мы говорим не о головорезах и змее. Такие люди, как Цицерон и Катон, не прибегают к убийствам для личного продвижения! Марк, безусловно, любит своего старшего брата; и, насколько нам известно, Сервилия тоже любит своего мужа. Что касается трех «А», то каждый из них в своем роде гений. Абсурдно, что мы сидим здесь и размышляем, кто из них может быть хладнокровным отравителем, особенно когда мы не можем представить, как Лукуллу можно преподнести яд.

Его пылкость меня отрезвил.

— Возможно, ты прав, Луций. Я не хочу быть безрассудным. И все же я не могу стоять в стороне и смотреть, как невиновного человека может постичь такая ужасная судьба.

Луций пожал плечами.

— Мы не знаем наверняка, что Лукулл в данный момент в опасности, так ведь?

— Я имел в виду не Лукулла! Я имел в виду раба, Мото.

— Ах! — он с сомнением кивнул. В общем, я очень любил Луция Клавдия; но он был продуктом своего патрицианского воспитания, с рождения обученным никогда не испытывать сочувствия к рабам, и он просто не мог приравнять судьбу человека, подобного Мото, к судьбе такого человека, как Лукулл. Он пронизывающе посмотрел на меня. — Возможно, здесь фигурирует яд, но никто не намеревается кого-то травить.

— Что ты имеешь в виду? — заинтересовался я.

— Ну, мне интересно, что мы на самом деле знаем об этих так называемых вишнях? Действительно ли они безопасны для употребления?

— Конечно же, они безопасны.

— Но как они влияют? Мы оба знаем о растениях, которые могут странным образом воздействовать на человека. Некоторые из них при проглатывании или вдыхании могут вызвать головокружение, полет фантазии или даже галлюцинации. Разве ты не уяснил это однажды, Гордиан, когда моя подруга Корнелия воспользовалась твоими услугами, потому что ее преследовали лемуры?

Даже спустя столько лет я вздрогнул, вспомнив тот эпизод.

— Но мы все вместе ели вишню, а не только Лукулл. И хотя этот плод может быть и новый для Рима, он был известен в течение нескольких поколений там, откуда его привезли. Если поедание вишни вызвало бы галлюцинации или заблуждение, я думаю, Лукулл знал бы это.

— Да, полагаю, ты прав, — Луций слегка улыбнулся, и я увидел, что он утомился. — Как хорошо, Гордиан, сидеть и размышлять с тобой вот так. Это напоминает мне дело, которое впервые свело нас вместе; оно тоже касалось завещания и того, что казалось воскресением из мертвых. Снова замкнутый круг, и альфа встречается с омегой.

Я нахмурился.

— Альфа — это начало, а омега — это конец. Что ты имеешь в виду, Луций Клавдий?

Он вздохнул.

— Мы все стареем, Гордиан. Особенно я. — Он жалобно посмотрел на меня.

— Ерунда! Доживешь до ста лет! — я вложил в эти слова весь энтузиазм, на который был способен, но даже для моих ушей он казался лживыми.

Розыгрыш? Яд? Или что-то другое?

Пока я размышлял над проблемой Лукулла и его странной веры в свои «знания», мои подозрения все больше концентрировались на трех «А».

Именно поэт Архиас впервые упомянул Вария за ужином, отчего по лицу Лукулла пробежала тень. Ссылался ли Архиас на Вария случайно, или он знал, что его покровитель верит в загадку садовника, и намеренно хотел сбить его с толку?

Возможно ли, что Архиас вообще подсунул эту идею Лукуллу? Поэты могли внушить слушателю идею, используя слова, которые несли значения, выходящие за рамки очевидного.

Антиох, философ, убедил Лукулла в существовании некоего органа восприятия, который мог бы отличать истину от лжи, не прибегая к общепринятым методам логики и дедукции. Такая вера цементировала навязчивое убеждение Лукулла, что Мото был Варием, несмотря на его собственную память и то, что видели его глаза. Был ли у философа какой-то другой, более прямой интерес к заблуждению Лукулла?

А что насчет художника Аркесислава? Пока остальная компания была вовлечена в оживленную беседу, он молчал и наблюдал с загадочным выражением лица. Его самодовольное молчание и отсутствие коммуникабельности вызвали у меня подозрения.

Лукулл разрешил мне побродить по его имению и поговорить со своими гостями или рабами. На следующий день я прогулялся по его саду, наслаждаясь ароматом роз. Я наткнулся на Мото, который, стоя на четвереньках, мульчировал один из кустов. Он поднял голову на звук моих шагов. Поскольку его пустая, покрытая шрамами глазница была обращена ко мне, ему пришлось повернуть лицо под неудобным углом, чтобы мельком увидеть меня. Поза была гротескной; он был похож на горбуна или какого-то другого уродливого несчастного. Я почувствовал укол жалости, но в то же время мне показалось, что я заметил в этом человеке что-то почти зловещее. Если бы Лукулл испытал ту же реакцию — естественную дрожь отвращения к чужому несчастью — и позволил бы ей стать навязчивой идеей, не обращая внимания на причину этого? Или Лукулл действительно обнаружил какую-то угрозу от присутствия Мото? Мы редко чувствуем опасность с помощью разума; осознание приходит к нам быстрее и с неоспоримой убежденностью. Что, если Лукулл был прав? Что, если Мото, — это преображенный с помощью какой-либо темной магии Марк Варий? Принять такую идею означало избавиться от оков разума. Безумие, конечно…

Я взглянул в единственный здоровый глаз Мото и пришел в себя. Он был не кем иным, как тем, кем казался: умным и трудолюбивым человеком, который испытал несчастье родиться в рабстве, а затем потерял глаз и теперь столкнулся с перспективой умереть ужасной смертью, чтобы удовлетворить чужую обманчивую прихоть. Именно ради Мото я был должен узнать правду, даже больше, чем должен был сообщить ее Лукуллу в обмен на гонорар, который он обещал мне заплатить. Я молча поклялся, что не подведу его.

Я отвернулся и зашагал к дому. На другой садовой дорожке, сквозь густую листву, я увидел брата Лукулла, Марка, прогуливающегося рядом с Архиасом. Они миновали небольшую статую необузданного бога Приапа.

— Не тот масштаб, не так ли? — сказал Марк, когда они миновали статую бога Приапа. — Слишком маленький для этого огромного пространства.

— Божество познается по делам, а не по размеру или форме, — произнес поэт в своей обычной декламационной манере. Интересно, он всегда говорил эпиграммами?

Я подошел к дому. Через открытое окно я увидел главную комнату библиотеки Лукулла, о которой в Риме говорили почти столько же, как о его саде или комнате Аполлона. Лукулл собрал самую большую коллекцию свитков с Александрии; ученые и библиофилы приезжали из дальних стран за привилегией почитать его книги. В окно я видел ряды вертикальных книжных шкафов с голубыми ячейками, набитыми свитками. Перед окном взад и вперед расхаживал Цицерон, который слегка шевелил губами, поглядывая в затертый свиток; время от времени он его опускал, смотрел вдаль и произносил бессвязные фразы: «Сыны Ромула, умоляю вас!» и «Я пришел не бросить вызов сопернику, а спасти Рим от негодяя!» и так далее.

В дальнем конце комнаты в дверном проеме стояли Катон и Антиох и разговаривали шепотом. Катон воскликнул и для выразительности постучал свернутым свитком по груди Антиоха. Антиох запрокинул голову и засмеялся. Цицерон прекратил расхаживать и громко шикнул на них.

Я пошел по тропинке, огибающей дом. Короткая лестница привела меня на террасу перед залом Аполлона. Двери были открыты. Я вошел внутрь. Солнечный свет на террасе ослепил меня, так что комната казалась темной; долгое время мне казалось, что я один, пока я не обнаружил обратное.

— Ты чего там встал? Не загораживай мне свет, — крикнул художник Аркесислав, глядя на меня через плечо с раздраженным выражением лица. Он стоял перед длинной стеной, на которой был изображен Аполлон и его дары человечеству. Я почувствовал необычный запах энкаустического воска и увидел, что Аркесислав работал тонким лезвием и палитрой пигментов, нанося новый слой цветного воска поверх существующего.

— И не закрывай мне обзор, — произнес женский голос. Я обернулся и увидел Сервилию, которая полулежала на кушетке у двери на террасу. Видимо, я попал в поле ее зрения и загородил ей вид на работу художника или взгляд на самого художника?

Я отошел в сторону.

— Ты переделываешь часть картины?

Аркесислав скривил лицо, что указывало на то, что ему не хочется что-то объяснять, но, наконец, вздохнул и коротко кивнул мне.

— Да, Лукулл захотел пририсовать вишни. Он решил, что вишни, должно быть, были созданы Аполлоном. «Величайший из даров бога!», как он говорит, и поэтому вишня должна появиться на этой картине.

— Кстати, где сам Лукулл? — спросил я.

— Муж сейчас в саду, ест вишни. Он без ума от них, без ума от вишен! — сказала Сервилия и засмеялась довольно неприятно, подумал я.

Аркесислав смотрел на картину, скрестив руки и задумавшись.

— Здесь, в этом углу, — сказал он мне, — придется нарисовать вишневое дерево. Неважно, что это полностью разбалансирует композицию. Мне также придется добавить новый элемент в другой угол. Что ж, больше работы для меня!

— Но разве вы, художники, не для того и живете, чтобы творить?

Он фыркнул.

— Это заблуждение, которого обычно придерживаются те, у кого нет таланта. Как любой здравомыслящий человек, я предпочитаю отдых и удовольствия работе, — он украдкой взглянул на реакцию Сервили или просто посмотрел мимо меня? — Я леплю и рисую, потому что Лукулл мне за это платит и очень хорошо платит.

— Деньги имеют для тебя такое большое значение?

Он бросил на меня испепеляющий взгляд.

— Я ничем не отличаюсь от любого другого человека! За исключением моей способности творить это, — он провел лезвием по мазку красного воска на палитре, прикоснулся лезвием к картине, и, как по волшебству, появилась вишня, такая блестящая и пухлая, что у меня потекли слюнки.

— Замечательно! — сказал я.

Он неохотно улыбнулся, довольный комплиментом.

— Это нетрудно нарисовать вишню. Я могу рисовать вишни хоть весь день, — он засмеялся, словно над какой-то своей шуткой. Сервилия тоже засмеялась.

По моей спине пробежал холодок. Я перевел взгляд с лица Аркесислава на лицо Аполлона — его автопортрет, в чем не могло быть никаких сомнений, потому что художника и бога роднила одна и та же сардоническая улыбка. Я подумал о том, каким беспощадным, эгоистичным и жестоким может быть бог, несмотря на свою красоту.

Я посмотрел на палитру пигментированного воска. Не все краски были густыми. Некоторые техники требовали использования довольно жидких красок, едва ли гуще подкрашенной воды. Тонкой жидкостью и крошечной кисточкой из конского волоса можно было нарисовать вишню… или покрасить вишню…

Я попятился из зала Аполлона на террасу, затем повернулся и побежал к вишневому саду. Лукулл был там, где я ожидал найти его, сидящим на складном стуле под деревом, на котором росли вишни, называвшиеся самыми драгоценными из всех.

Подойдя, я увидел, как он протянул руку, сорвал вишню, восхищенно посмотрел на нее, а затем поднес ее к открытому рту.

— Нет! — закричал я. — Не ешь ее!

Он повернул голову, но продолжил опускать вишню к губам — пока я не выбил ее из его руки.

— Гордиан! Фурии тебя забери, что ты делаешь?

— Возможно, спасаю вашу жизнь. Или, возможно, ваш рассудок.

— О чем ты говоришь? Это возмутительно!

— Что вы сказали мне об этих вишнях? Такие хрупкие, что их можно есть только под деревом, что дает им более практическое преимущество тем, что их нельзя отравить.

— Да, это единственное, что я ем без предварительной проверки.

— И тем не менее их могли отравить прямо здесь, на дереве.

— Но как? Никто не может вложить туда яд, не разрезав или… — он покачал головой. — Я не просил тебя найти отравителя, Гордиан. Я требую от тебя выполнения одного единственного задания, и это касается…

— Их можно просто покрасить, — сказал я. — Что, если кто-то разбавит яд и кистью нанесет раствор на вишню, пока она еще висит на ветке? Вы можете потреблять яд понемногу, но в конечном итоге, учитывая, сколько из этих вишен вы съели…

— Но, Гордиан, я не ощущаю никаких болезней. Мое пищеварение в порядке, мои легкие чисты, мои глаза сияют.

Мне хотелось сказать, что его ум ненормален, но как можно сказать это такому человеку, как Лукулл? Я должен был найти другой способ; мне придется пойти кружным путем, возможно, подойти к Марку и убедить его увидеть, что его старший брат нуждается в присмотре. Да, подумал я, это был единственный вариант, учитывая, насколько близка была связь между двумя братьями. В раннем возрасте их поразила очень громкая семейная трагедия; иногда такое событие вбивает клин между братьями и сестрами, но с братьями Лукуллов произошло прямо противоположное. Саморазрушительное поведение их отца чуть не погубило их, но вместе они восстановили уважение города и сделали себе имя, превосходящее все, чего достигли их предки.

Затем я внезапно понял, что вишня не имеет ничего общего с дилеммой Лукулла. Воля, да, но не вишни…

Раб, услышав повышенный голос своего хозяина, появился и встал на почтительном расстоянии с насмешливым выражением лица.

— Иди найди брата своего хозяина. Попроси его прийти сюда, — сказал я.

Раб посмотрел на Лукулла, который долго и пристально смотрел на меня, затем кивнул.

— Делай, как просит этот человек. Приведи только Марка, и никого другого.

Пока мы ждали, никто из нас не проронил ни слова. Лукулл двигал глазами туда-сюда, никогда не встречаясь со мной взглядом.

Появился Марк.

— Что такое? Раб сказал мне, что услышал громкие голоса, какой-то спор, а затем Гордиан позвал меня.

— Кажется, он думает, что мои любимые вишни отравлены.

— Да, но я ошибся, — сказал я. — И, поняв, свою ошибку, я отказался от нее. Если бы вы могли сделать то же самое, Лукулл.

— Это о Мото, так ведь? — сказал Марк, с болью глядя на своего брата.

— Называй его настоящим именем — Варий! — воскликнул Лукулл.

— Почему вы только недавно решили написать завещание? — спросил я. Оба брата пристально посмотрели на меня, пораженные сменой темы.

— Странный вопрос! — заметил Лукулл.

— В течение многих лет вы и не думали о завещании. Вдалеке от Рима вы сражались в битвах, накопили огромное состояние и неоднократно подвергали свою жизнь риску. Даже тогда вы не видели причин писать завещание.

— Потому что я думал, что буду жить вечно! Люди цепляются за иллюзию бессмертия так долго, как только могут, — произнес Лукулл. — Я думаю, что Архиас однажды напишет стихотворение на эту тему. Может, мне позвать его, чтобы он сейчас написал эпиграмму?

— «Чем сильнее я обрежусь до кости, тем больше он смеется, отрицая любую опасность», — сказал я, цитируя Энния. — Вам подойдет такая эпиграмма?

— О чем ты говоришь? — резко спросил Марк. Но дрожь в голосе выдавала его; он начинал понимать ход моих мыслей.

— Это ты побудил его написать завещание. Не так ли?

Марк долго смотрел на меня, затем опустил глаза.

— Да. Время пришло.

— Из-за изменения здоровья Лукулла? Или из-за какой-то другой угрозы его жизни?

— Не совсем, — Марк вздохнул. — Дорогой брат, он все знает. Нет смысла скрывать от него правду.

— Ничего он не знает. Нечего тут никому ничего знать! — сказал Лукулл. — Я нанял Гордиана с единственной целью: доказать миру и тебе, Марк, что не ошибаюсь в том, что знаю все о Варии, или Мото, или как бы мы его ни называли. Я знаю то, что знаю, и мир тоже должен это узнать!

— Ваш отец говорил такие же вещи после того, как был отозван из Сицилии и предстал перед судом? — сказал я как более мягче.

Марк глубоко вздохнул.

— Подобные вещи, да. У него были странные представления; он был зациклен на невозможных идеях, от которых никто не мог его отговорить. Его эмоции стали неуместными, его логика — необъяснимой, его поведение — непредсказуемым. Все началось с малого, но постепенно росло, пока, в конце концов, от человека, которого мы знали, почти ничего не осталось. Перед тем, как он уехал, чтобы взять на себя командование на Сицилии, был лишь малейший намек на изменение, настолько незначительное, что никто не заметил этого в то время, лишь только потом это вспомнили. К тому времени, когда он вернулся в Рим и предстал перед судом, перемена была очевидна для самых близких ему людей — нашей матери, наших дядек. Мы с братом, конечно, были еще детьми. У нас не было возможности понять это в трудное для всех время. Мы говорили об этом только в семье. Это стало для нас источником стыда, позора большего, чем осуждение и ссылка нашего отца.

— Семейная тайна, — сказал я. — Случалось ли подобное раньше, в более ранних поколениях?

— Не отвечай, Марк! — крикнул Лукулл. — Он не имеет права задавать такой вопрос.

Не обращая на него внимания, Марк кивнул.

— Нечто подобное случилось с отцом нашего отца. Раннее старение, странности, мы думаем, что это должно быть своего рода болезнь, которая передается от отца к сыну, свернувшаяся змея в уме, которая ждет, чтобы укусить, когда человек близок к цели в расцвете его сил.

— Все это предположения! — отрезал Лукулл. — С такой же вероятностью можно сказать, что нашего отца расстроило преследование его врагов, а не какое-то внутреннее состояние.

— Как ты видишь, Гордиан, мой брат всегда предпочитал отрицать истинность этого вопроса, — сказал Марк. — Он отрицал это относительно нашего отца. Он отрицает это сейчас, когда это начинает беспокоить его самого.

— И все же, — сказал я, — он согласился написать завещание, когда ты убедил его, сейчас, а не позже, когда его способности, возможно, ослабнут в большей степени. Это указывает мне на то, что на каком-то уровне Лукулл знает правду о том, что с ним происходит, даже если он внешне продолжает отрицать это. Разве это не так, Лукулл?

Он сердито посмотрел на меня, потом его черты постепенно смягчились. Его глаза заблестели. Слеза скатилась по щеке.

— Я вел достойную жизнь. Я служил Риму в меру своих возможностей. Я был великодушен по отношению к своим друзьям, прощал своих врагов. Я очень люблю жизнь. Наконец-то у меня будет ребенок! Почему меня должна постигнуть эта позорная участь? Если родится сын, постигнет ли она и его? Мое тело все еще сильное, я могу прожить еще много лет. Что будет со мной, когда я потеряю разум? Пощадят ли меня боги?

Я посмотрел на Лукулла и поежился. Я увидел перед собой человека, окруженного безмерным богатством, на пике карьеры, обожаемого толпой, любимого друзьями, но совершенно одинокого. Лукулл обладал всем и ничем, потому что у него не было будущего.

— У богов есть за что ответить, — тихо сказал я. — Но пока вы еще можете, вы должны бороться со своими заблуждениями, особенно с теми, которые представляют опасность для других. Откажитесь от этой идеи о рабе Мото, Лукулл. Скажите это вслух, чтобы Марк мог услышать.

Его лицо превратилось в трагедийную маску. Борьба внутри него была настолько велика, что он задрожал. Марк, переживающий более открыто, чем его брат, схватил его за руку, чтобы поддержать.

— Мото… не Варий. Вот, я сказал это! Хотя каждая фибра моего существа говорит мне, что это ложь, я повторю это еще раз: Мото — это не Варий.

— Скажите, что вы не навредите ему, — прошептал я.

Лукулл крепко зажмурился и сжал кулаки.

— Я не причиню ему никакого вреда!

Я повернулся и оставил братьев одних, чтобы они могли найти утешение под ветвями вишневого дерева, называемого «драгоценнейшим из всех».

Так я впервые попробовал вкус вишни и так я познакомился с Лукуллом, с которым больше никогда не виделся.

Последующие месяцы ознаменовали вершину его жизни, которая любому постороннему человеку должна казаться особенно благословенной богами. Лукулл отпраздновал великолепный триумф (на котором не появился повстанческий генерал Варий). Затем у него родился сын, здоровый и пухлый малыш. Лукулл назвал мальчика Марком и, как говорили, обожал его. Его брак с Сервилией был менее счастливым; в конце концов он обвинил ее в супружеской неверности и развелся с ней. Было ли обвинение правдой или результатом заблуждения, мне это неведомо.

Эти месяцы принесли и другие изменения, некоторые очень печальные. Наш разговор о Лукулле произошел во время одной из моих последних встреч с моим дорогим другом, Луцием Клавдием, который однажды осенью упал замертво на Форуме, схватившись за грудь. К моему удивлению, Луций сделал меня наследником своей этрусской фермы — в тот день он не шутил об этом в своем саду. Примерно в то же время Цицерон одержал победу над Катилиной и выиграл кампанию за консульство, став Новым человеком среди знати — первым из его семьи, достигшим высшей должности в Риме. О моем переезде в этрусскую деревню и о великих и трагических событиях консульства Цицерона я написал в других книгах.

Началась эпоха огромных потрясений. Стойкие республиканцы, такие как Цицерон и Катон, отчаянно смотрели на Лукулла, с его огромным богатством и авторитетом, как на оплот против надвигающихся амбиций таких полководцев, как Цезарь и Помпей. Лукулл не оправдал их ожиданий. Вместо этого он все больше и больше уходил от общественной жизни к существованию, основанному на чувственных удовольствиях и уединении. Люди говорили, что Лукулл утратил свои амбиции. Принято считать, что он был испорчен греческой философией и азиатской роскошью. Мало кто знал, что его разум начал быстро разрушаться, поскольку Лукулл и Марк делали все возможное, чтобы скрывать этот факт как можно дольше.

К моменту своей смерти, через несколько лет после того, как я встретил его, беспомощный, как младенец, Лукулл, находился под опекой своего брата. По поводу его кончины ходили любопытные слухи: одно из его любимых вишневых деревьев погибло, и Лукулл, отказавшись от желаемого лакомства, потерял желание жить.

Лукулл исчез со сцены, но жители Рима вновь вспомнили дни его славы и громко отреагировали на его смерть. Были проведены грандиозные похоронные игры с гладиаторскими боями и массовыми реконструкциями некоторых из его наиболее известных побед. В период общественного траура его сад был открыт для публики. Я вместе с толпой тоже пошел туда, чтобы увидеть его снова. Во всяком случае, экзотические цветы были красивее, а листва пышнее, чем я их помнил.

Отойдя от толпы по укромной тропинке, я наткнулся на садовника, стоявшего на четвереньках, ухаживающего за розовым кустом. Раб услышал мои шаги и взглянул на меня единственным глазом. Я улыбнулся, узнав Мото. Я подумал, что он, возможно, узнает меня, но он ничего не сказал и, не выдержав паузы, вернулся к своим занятиям.

Я шел по саду, окруженный запахом роз.

Жизнь и времена Гордиана Искателя

Частичная хронология

В этом списке все рассказы и романы (опубликованные на данный момент) из серии Roma sub rosa в хронологическом порядке, а также некоторые важные события, такие как рождения и смерти. В скобках указаны времена года, месяцы или (по возможности) конкретные даты появления. Короткие рассказы, ранее собранные в «Доме весталок». Истории, которые имеются в настоящем томе, отмечены звездочкой (*).

110 год Гордиан родился в Риме.

108 Катилина родился в Риме.

106 Цицерон родился около Арпина (3 января).

Бетезда родилась в Александрии.

100 Юлий Цезарь родился (традиционная дата). События «Александрийского кота».

Гордиан знакомится с философом Дионом и Бетездой в Александрии.

Экон родился в Риме.

84 Катулл родился близ Вероны (82–80 гг.).

Диктатура Суллы.

80 «Римская кровь» (май); суд над Секстом Росцием, защищающий Цицерон.

«Смерть под маской» (15–16 сентября)

Бетезда рассказывает Гордиану «Историю о сокровищнице» (лето).

79 Родился Метон.

78 Умирает Сулла.

«Путь к воле» (18–28 мая).

Гордиан встречает Люция Клавдия. «Лемуры» (октябрь).

Юлий Цезарь в плену пиратов (зима).

77 «Маленький Цезарь и пираты» (весна — август);

Гордиан встречает Бельбона. «Жена консула»*

«Куда исчез одноглазый циклоп»*

Исчезновение серебра Сатурналий (декабрь)

76 «Пчелиный король и мед» (конец апреля)

«Белый олененок»* (лето — осень)

75 «Что-то подозрительное в Помпеях»*

«Могила Архимеда»*

«Смерть от Эроса»*

74 Оппианик предстал перед судом и осужден по многочисленным обвинениям.

Гордиан рассказывает Луцию Клавдию историю «Александрийского кота» (лето).

73 «Дом весталок» (весна)

«Гладиатор умирает только один раз»* (июнь и позже)

Начинается восстание рабов Спартака (сентябрь)

72 Оппианик убит.

«Орудие Немезиды» (сентябрь); Убийство Луция Лициния в Байях.

71 Окончательное поражение Спартака (март).

70 Родилась Диана у Гордиана и Бетезды в Риме (август).

«Миндальное пирожное»*

Родился Вергилий.

67 Помпей очищает моря от пиратов.

64 «Вишни Лукулла»* (весна)

Гордиан переезжает на этрусскую ферму (осень).

63 «Загадка Катилины» (рассказ начинается 1 июня 63 года, эпилог заканчивается 58 августа).

Консульство Цицерона и заговор Катилины.

60 Тит и Титания (близнецы), рожденные Эконом и Мененией в Риме (весна).

Цезарь, Помпей и Красс образуют Первый Триумвират.

56 «Бросок Венеры» (с января по 5 апреля).

Убийство философа Диона.

55 Помпей строит первый постоянный театр в Риме.

52 «Убийство на Аппиевой дороге» (18 января — апрель).

Убийство Клодия и сожжение Сенатского дома.

Авл родился у Дианы и Давуса в Риме (октябрь).

Цезарь пересекает реку Рубикон, и начинается гражданская война (С января по март).

«Последний раз видели в Массилии» (с конца лета до осени).

Требоний под командованием Цезаря осадил Массилию.

«Туман пророчеств» (история начинается 9 августа).

Гордиан расследует смерть женщины, известной как Кассандра

Цезарь побеждает Помпея при Фарсале (9 августа) и преследует его до Египта.

«Суд Цезаря» (начало рассказа — сентябрь).

27 Гордиан отправляется в Египет.

Цезарь прибывает в Александрию, где противостоит королевским братьям и сестрам Клеопатре и Птолемею.

Бетезда родилась у Дианы и Давуса в Риме.

Цезарь (Цезарион) родился у Клеопатры (23 июня).

Цезарь убит в Риме (15 марта).

Список книг серии «Roma sub rosa»

Гордиан Искатель

1 — Римская кровь (1990)

2 — Оружие Немезиды (октябрь 1992)

3 — Загадка Катилины (октябрь 1993)

4 — Бросок Венеры (апрель 1995)

5 — Убийство на Аппиевой дороге (май 1996)

6 — Дом весталок (июль 1997)

7 — Рубикон (май 1999)

8 — Последний раз видели в Массилии (октябрь 2000)

9 — Туман пророчеств (май 2002)

10 — Суд Цезаря (июнь 2004)

11 — Гладиатор умирает только один раз (июнь 2005)

12 — Триумф Цезаря (май 2008)

13 — Стикс и камни (октябрь 2011)

14 — Семь чудес (июнь 2012)

15 — Налетчики на Нил (февраль 2014)

16 — Гнев фурий (октябрь 2015)

Романы о Древнем Риме

1 — Рим (март 2007)

2 — Империя (сентябрь 2010)

3 — Трон Цезаря (февраль 2018)

Исторические записки

Рассказ «Жена консула» вырос из двух желаний: написать о Семпронии, одной из самых выдающихся женщин ее возраста, и исследовать роль состязаний на колесницах в этот период Римской республики. Никто, кто смотрел фильм «Бен-Гур» в детстве, никогда не мог забыть зрелищных состязаний на колесницах, устроенных (задолго до появления компьютерных изображений) с живыми всадниками и лошадьми и многотысячной толпой статистов. «Бен-Гур» оставил в моей голове неизгладимые образы. Для дальнейшего исследования я обратился к «Спорту в Греции и Риме», написанному Х. А. Харрисом (Thames and Hudson / Cornell University Press, 1972), очень британскому взгляду на римские скачки и азартные игры, который включает забавный список переведенных латинских имен настоящих лошадей.

«Известия», или «Городские новости», упомянутые в рассказе, действительно существовали, как мы знаем из ссылок на Acta Diuma у Цицерона и Петрония. Мое использование «Известий» (Daily Acts) обязано очень забавной, но болезненно датированной крутой загадке под названием «Дело об убийстве Юлия Цезаря». Уоллес Ирвин опубликовал в 1935 году роман, в котором бесстрашный репортер Мэнни (сокращенно от Манлиуса) расследует преступление на Тибре.

Что касается Семпронии, читатели могут узнать о ней больше из «Заговора Катилины» Саллюстия, в котором дается интригующее описание ее родословной, характера и мотивов. Она не только сыграла небольшую роль в этом заговоре, но и была матерью Децима Брута, который вместе с более известным Юнием Брутом был одним из убийц Цезаря. В раннем черновике моего романа «Загадка Катилины» я написал длинный отрывок с ее описанием, который позже решил сократить. Я был рад вернуться к Семпронии в «Жене консула».

«То, что она была дочерью Гая Гракха, маловероятно», — пишет Эрих Груэн в «Последних днях Римской республики» — (University of California Press, 1974).

«Куда исчез одноглазый циклоп» — это отражение домашней жизни Гордиана. В то время кошки были в Риме новинкой, и их не все воспринимали адекватно. Культурное столкновение Востока и Запада, примером которого являются различные мировоззрения Гордиана и родившейся в Египте Бетесды, будет все больше и больше становиться частицей космополитической римской жизни, поскольку развивающаяся мировая столица привлекает новых людей и новые идеи из далеких стран и земель, втянутых в ее орбиту.

Из всех исторических инцидентов между «Римской кровью» и «Оружием Немезиды» наиболее заметным является восстание Сертория; в «Белом олененке» рассказывается его история. Сказочная история о белом олене содержится в нескольких источниках, в том числе в биографии мятежного полководца у Плутарха. Недовольство тех, кто встал на сторону Сертотия, предвещает усиление разногласий в Риме, где серия нарастающих потрясений в конечном итоге выльется в гражданские войны, навсегда положившие конец республике.

В 2000 году во время книжного тура в Португалию мой издатель организовал частную экскурсию по раскопкам фабрики гарума, расположенной прямо под зданием банка в центре Лиссабона (древний Олисипо). Этот опыт вдохновил меня отвести Гордиана на такую фабрику и раскрыть секреты его изготовления в «Нечто рыбное в Помпеях». Читатели, жаждущие попробовать гарум, могут приготовить его самостоятельно; см. «Вкусы Древнего Рима» Лларии Гоццини Джакоза (University of Chicago Press, 1992), где приводится рецепт Гаргилиуса Мартиалиса, писавшего в третьем веке нашей эры.

Как Иерон, тиран Сиракуз, разгадал головоломку изобретателю Архимеду, который решил ее в ванне с криком: «Эврика!», это известная история из времен древнего мира. Когда я натолкнулся на утверждение Цицерона (в его «Тускуланских диспутах») о том, что он заново открыл заброшенную гробницу Архимеда, я решил, что из такого материала должна быть сплетена таинственная пряжа истории, и поэтому я написал «Гробницу Архимеда». Шестнадцатая идиллия Феокрита, превозносящая хорошее правление Иерона, составляет интересный контраст с собственными речами Цицерона против Веррина, разоблачающими безудержную коррупцию и бесхозяйственность в управляемой римлянами Сицилии его времени.

Читая Феокрита во время исследования «Гробницы Архимеда», я наткнулся на двадцать третью идиллию поэта, которая вдохновила меня на написание «Смерти от Эроса». Подробности: отвергнутого любовника, бессердечного мальчика, самоубийство, бассейн и статую Эроса — все это я взял у Феокрита. По его версии, смерть является результатом божественной, а не человеческой мести. Я превратил моральную басню поэта в загадку убийства. «Смерть от Эроса» изначально была написана для «Вчерашней крови», мемориальной антологии Эллис Питерс (1998 г.), в которой различные авторы отдали дань уважения покойной создательнице Брата Кадфаэля. В этой книге я отметил, что тема рассказа была повзаимствована у Эллис Питерс, которая часто выбирала любовников (тайных и иных) среди своих персонажей. В моих рассказах, по большей части, любовь подтверждена и возлюбленные торжествуют; если бы только такое могло так случаться с разными возлюбленными в подобных историях.

Я никогда не писал сколько-нибудь подробно о гладиаторах, поэтому решил написать «Гладиатор умирает только один раз». Финансовый и успех у критиков фильма «Гладиатор» был для меня чем-то вроде загадки (что побудило меня опубликовать свой собственный обзор фильма на моем веб-сайте), но нельзя отрицать вневременное очарование гладиаторами. Не все римляне жаждали кровопролития на арене (Цицерон считал эти бои бесчеловечными). Тем не менее отчетливо римская традиция, связывающая кровавые виды спорта с похоронными играми, со временем переросла в культурную манию. Спустя столетия эти отвратительные представления продолжают озадачивать нас, терзать нашу совесть и щекотать наши похотливые интересы.

«Миндальное пирожное» было написано в разгар скандала с импичментом Клинтона; отсюда его циничный привкус. Подробности преступления можно найти у Валерия Максимуса (5.9.1) и более подробно разъяснены в «Последних днях Римской республики» Грюна (особенно на странице 527). Колкость Цицерона относительно куска пирожного пересказана Плутархом; то, что я связал это с этим конкретным случаем, является проявлением художественного вымысла. (Лакомый кусок маленького мира: Палла в этой истории — это та самая Палла, чье имущество, как утверждается, было украдено Марком Целием; это обвинение было одним из обвинений против Целия, наряду с убийством египетского посланника, на суде в центре моего романа «Бросок Венеры». Правящий класс в Риме Гордиана действительно был очень сплоченным сообществом.)

«Вишни Лукулла» были вдохновлены окольным путем читателем из Германии Стефаном Крамме, который ведет веб-сайт о художественной литературе, происходящей в Древнем Риме (www.hist-rom.de).

Когда мой редактор сказал мне, что скоро выйдет новое издание книги «Римская кровь» в мягкой обложке и это даст мне возможность исправить любые мелкие ошибки в книге, я связался с Краммом, чьи знания о Древнем Риме энциклопедические, и попросил его сделать все, что в его силах. Крамм сообщил мне об анахронизме, который до тех пор, казалось, ускользнул от всех остальных читателей: в «Римской крови», в момент эротической задумчивости, Гордиан заметил, что губы Бетесды похожи на вишню. Увы, как отметил Крамм, большинство историков согласны с тем, что вишни не появлялись в Риме до тех пор, пока они не были привезены из черноморского региона вернувшимся полководцем Лукуллом около 66 г. до н. э., через четырнадцать лет после событий «Римской крови». Поскольку казалось маловероятным, что Гордиан мог использовать в то время вишню в качестве сравнения, я изменил эту ссылку. В нынешних изданиях Roman Blood в мягкой обложке губы Бетесды уподобляются не вишне, а гранату — отголосок, возможно, не совсем удачный, строки, произнесенной злой Нефретари (Энн Бакстер), чтобы понасмехаться над Моисеем (Чарлтон Хестон) в манерном классическом фильме «Десять заповедей».

Ни один исторический романист не любит, когда обнаруживает у себя заблуждение, и проблема вишен в Риме продолжала меня мучить. Я провел дальнейшее исследование распространения вишни в Средиземноморье и обнаружил, что источники не совсем единодушны в утверждении, что вишня не была известна в Риме до возвращения Лукулла из региона Черного моря, и поэтому есть небольшая вероятность, что размышления Гордиана в конце концов, не было анахронизмом; но более важным результатом моих исследований было растущее увлечение Лукуллом своей удивительной карьерой. (Биография Плутарха представляет собой об этом великолепное чтение.) Никогда не касаясь этого эпизода в романах, я решил исследовать его с помощью короткого рассказа и в то же время прямо противопоставить его делу о вишнях и таким образом изгнать этот инцидент из своей психика раз и навсегда.

Content

Стивен Сейлор
Гладиатор умирает только один раз

Предисловие первое

Предисловие второе

Рассказ первый Жена консула

Рассказ второй Куда исчез одноглазый циклоп

Рассказ третий Белый олененок

Рассказ четвертый Нечто рыбное в Помпеях

Рассказ пятый Гробница Архимеда

Рассказ шестой Смерть от Эроса

Рассказ седьмой Гладиатор умирает только раз

Рассказ восьмой Миндальное пирожное

Рассказ девятый Вишня Лукулла

Жизнь и времена Гордиана Искателя Частичная хронология

Список книг серии «Roma sub rosa»

Исторические записки