А. Шейнин

Сын

I

Она появилась в кабинете Киреева солнечным, но не жарким сентябрьским утром. Тоненькая, простоволосая, в темной юбчонке и шерстяной кофточке, похожая на неоперившегося подростка.

Робко остановилась у двери.

Павел Семенович мельком взглянул на нее и хотел уже оказать ей, как девочке: «Ну, проходи», но в последнюю секунду почему-то удержался от такого обращения «по-свойски», и у него получилось нечто «про-ходи-те».

Она нерешительно сделала еще несколько шагов и вновь замерла.

— Прошу, присаживайтесь, — настойчивее пригласил следователь. — Чем могу быть полезным?

Хрупкое, словно игрушечное лицо ее с большими темными глазами нервно передернулось. Казалось, что она вот-вот заплачет. Девушка почти беззвучно прошептала:

— Я пришла… Помогите… Найдите мне моего сына!

Меньше всего Киреев ожидал услышать такое.

— Вашего сына! — воскликнул он. — Извините, сколько же вам лет?

— Двадцать.

— Вот уж никогда бы не подумал… По-моему, тут накурено. Вы не возражаете, если я открою окно?

Безразличный кивок головы.

Киреев неторопливо поднялся. В комнату ворвался свежий воздух вместе с веселыми голосами улицы. Павел Семенович не спеша возвратился на место. Ему хотелось дать ей время успокоиться. Кажется, он в какой-то мере добился этого.

По губам девушки скользнула горьковатая улыбка:

— Можете поверить.

— Как вас зовут?

— Люба.

— Люба… Любаша… Отличное имя!.. А теперь постарайтесь спокойно рассказать все, что у вас случилось.

Бледные губы девушки упрямо сжались:

— Я никуда не уеду, пока не узнаю, что с моим ребенком…

Видя, что она готова снова заплакать, Киреев торопливо сказал:

— Конечно, узнаете… Ведь ребенок не иголка, затеряться не может. Главное — не нужно волноваться. Ну, возьмите себя в руки. Вот так. А помочь мы вам поможем. Это я обещаю. Но вы расскажите, что с вашим сыном случилось? Он заблудился? Вы его потеряли в магазине? Его увез бывший ваш муж?

— Нет.

— А что же? Он убежал из дома?

— Ему сейчас только год и девять месяцев.

— Всего. Куда же он девался?

Видя, что она потянулась платочком к глазам, торопливо добавил:

— Э, Люба, так не годится. Уговор дороже денет. Вы и сыну не поможете, только сами себе нервы истреплете. Да и драгоценное время мы зря теряем.

— Поверьте, это очень тяжело.

— Понимаю… Возможно, сейчас вам трудно разговаривать? Давайте посидим. Я подожду. Или зайдите попозже.

— Нет, нет! — испуганно воскликнула девушка.

— Ну, тогда будьте умницей. Что с вашим сыном?

— Не знаю.

— Как это не знаете? — Киреев недоверчиво взглянул на нее, но терпеливо сказал: — Вы просите помочь. Но как это сделать, если даже вы ничего не знаете?

— Мне… стыдно… рассказывать…

— Послушайте, Люба, мы, как и врачи, умеем хранить человеческие тайны, так что смело рассказывайте все, что произошло. Тем более, что я в два раза старше вас и сумею понять…

— Если можно, налейте мне воды.

— Пожалуйста.

Она медленно, словно собираясь с мыслями, отпила из стакана. Спокойно начала:

— Я училась в техникуме… Это ведь не важно, в каком?

— Пока не важно, а там видно будет.

— Жила в общежитии. По соседству находилась танцевальная площадка, и почти каждый вечер мы ходили туда. Там я познакомилась с одним. Он очень хорошо танцевал. Девочки все завидовали, что он выбирал чаще всего меня. И мне он понравился, хотя я его совершенно не знала. После танцев мы стали оставаться в саду… Любила ли я? — Она тяжело вздохнула: — Не знаю… Ничего я не знаю… А он говорил о своих чувствах, уверял, что как только я закончу техникум, мы поженимся. Я ему верила и… когда мы уехали летам на практику, послала ему насколько писем, но они все возвратились. Адресата не оказалось… Потом мы работали в колхозе на уборке урожая, а когда начались занятия, я пошла на танцевальную площадку. Но его там не было. Ребята сказали, что уехал, неизвестно куда… А потом… Потом… Я поняла, что должна стать матерью… Я хотела что-то сделать, но мне сказали, что уже поздно… Я много плакала… Только так, чтобы никто не видел. Никому, даже своей лучшей подруге я ничего не сказала. Боялась, что, если узнают, дурная слава заставит уйти из техникума. И родных было жалко… И никого не было. Родные жили в районе… Время шло, надо было что-то предпринять… Девочки стали косо поглядывать на меня. Тогда я решилась и, сославшись на болезнь отца, добилась в техникуме отпуска, переехала в противоположный конец города. Поселилась в хатенке на окраине у одинокой старухи, от которой тоже скрыла правду… Видите, я говорю спокойно, но не желаю никому пережить того, что я тогда испытала…

Киреев слушал, подперев подбородок ладонями и опустив взор, чтобы не смущать девушку. Впрочем, она и не смотрела на него.

— Говорят, что счастье материнства — это великое счастье. Я его не знала. Я испытывала только страх и стыд. Что окажут родные, окружающие, когда тот, неизвестный, появится на свет? Что я им скажу, чем объясню? Подлостью другого? А я сама? Разве я лучше? Разве мое чувство было так сильно, чтобы решиться на такое? Я ночи не спала… Все думала, думала… Будущее представлялось мне страшным. Самое большое мое желание было избавиться от ребенка. Но как, я не знала… И я совершила то, чего себе простить не могу, глупость, нет, не глупость — преступление… Я отдала ребенка…

— Отдали? — первый раз нарушил молчание Киреев.

— Да… Крохотного, голубоглазого сына. Ему было всего три дня, но я не хотела его видеть… От волнения и переживаний у меня пропало молоко. Мальчика кормили искусственным. Вы не поверите, но я его ненавидела… И когда однажды поздно вечером ко мне пришел главный врач и спросил, действительно ли я отказываюсь от ребенка, я исступленно закричала: «Возьмите его, мне он не нужен! Я уже говорила вам, говорила!»

Что было потом — смутно помню. Говорят, что я много дней находилась в бреду. Только через месяц я выписалась из больницы. Я ушла оттуда одна, даже не поинтересовалась судьбой моего сына. Только теперь я понимаю, какими глазами смотрели на меня няни, врачи… Но тогда я ни о чем не думала. Я была рада, что осталась одна и никто не узнает о моем материнстве. В техникуме посчитали, что я вернулась от родных, участливо спрашивали о здоровье отца. И я лгала… Чтобы никого не видеть и забыть пережитое, много занималась. С отличием окончила техникум, а когда при распределении выяснилось, что требуется специалист на Крайнем Севере, сама попросила, чтобы меня туда направили. Я надеялась, что все забудется… Но нет, началось непонятное, страшное. Я просыпалась ночью и видела своего сына. На работе, дома — я видела только его. Что бы ни делала, я думала только о нем. Я стала замкнутой, нелюдимой, раздражительной… О, вы не представляете, как медленно тянется время, когда считаешь каждый день… А я считала и еле дождалась, когда, наконец, получу отпуск. Прямо с аэродрома поехала в родильный дом. Но там мне ничего не могли сказать. Главный врач еще в прошлом году уехала с мужем на работу куда-то за границу. Всю эту неделю я хожу, как безумная. Один знакомый посоветовал мне обратиться к вам. Правда, он не знает, зачем… Найдите мне сына… Что с ним, где он? Помогите… Умоляю!..

Павел Семенович поднялся, долго молчал. Теперь он пристально смотрел на молодую женщину. Она сидела съежившись на стуле, ожидая решения.

— Хорошо, — отвечая своим мыслям, наконец проговорил Киреев. — Мы вам поможем… Если, конечно, это еще возможно.

Она испуганно встрепенулась.

— Вы думаете… Его уже нет! — крикнула молодая женщина.

Киреев не ответил, строго спросил:

— Он будет теперь с вами?

— Да! Да! Клянусь, он всегда будет со мной, что бы ни случилось! Я никому его больше не отдам, никому!

— В каком родильном доме вы находились?

Облокотившись на стол, Киреев записал необходимые данные. Потом сказал:

— Денька через три попрошу вас зайти.

— Так долго?

— Оставьте свой адрес у дежурного. Возможно, мы сообщим вам раньше.

— Спасибо.

Он проводил ее до дверей.

— Будем надеяться на лучшее, — сказал Павел Семенович на прощание.

II

Выяснить судьбу ребенка, казалось Кирееву, не представляло особого труда. Видимо, в больнице к молодой матери, в искреннее раскаяние которой он поверил, отнеслись бюрократически, не захотели возиться.

Но все оказалось значительно сложнее. Там действительно никто ничего не знал, да и прошло с тех пор почти два года. Павел Семенович пробыл в больнице целый день, он поговорил со многими врачами, обслуживающим персоналом. Только одна старая нянюшка вспомнила, что в тот вечер в кабинет главного врача заходили двое мужчин. У подъезда их ожидала легковая машина. Это подтвердила и дежурная няня. Одного из мужчин женщины знали, это был главный врач родильного отделения областной больницы.

На другое утро Киреев поехал туда. На его счастье, главврач как раз закончил обход и был у себя.

Кабинет находился на первом этаже двухэтажного здания. Хозяин его, пожилой красивый армянин с пышной шевелюрой, тронутой сединой, и позолоченным пенсне на носу, говорил с небольшим акцентом. Звали его Аванес Захарович.

Когда Павел Семенович предъявил свое служебное удостоверение, он не без иронии сказал:

— Очень приятно… Присаживайтесь… Чем обязан вашему визиту? Неужели среди моих новорожденных появились преступники?

Киреев оценил шутку, ответил в тон:

— Что вы, доктор… Если бы все были такими спокойными, как ваши подопечные, работникам милиции пришлось бы переквалифицироваться.

— Спокойные?… А ну, послушайте, — не без гордости проговорил Аванес Захарович, приоткрывая дверь в коридор, откуда доносилось разноголосое уаканье. — Ну что? Голосища-то! — Он с удовольствием прислушался к «голосищам», потом прикрыл дверь.

— Хор Пятницкого, — с улыбкой заметил Киреев.

Главврач ответил улыбкой.

— А вы думаете… Я его слушаю каждый день вот уже тридцать лет и не надоедает… Так зачем вы ко мне пожаловали? Хотите положить к нам жену?

— Нет, нет, доктор, — поспешно ответил Киреев. — Меня интересует судьба новорожденного мальчика.

— Он находится у нас? Как фамилия роженицы?

— Простите, вы меня не так поняли. Дело вот в чем… 19 сентября 1964 года вы с неизвестным гражданином взяли новорожденного мальчика из Красноармейского родильного дома и увезли его на легковой машине… Вспоминается, доктор?

По мере того как Киреев рассказывал, выражение лица главного врача менялась. Из добродушного оно стало злым, он поджал губы:

— А в чем дело? Почему, собственно говоря, вы об этом опрашиваете?

— К нам обратилась мать мальчугана. Ее волнует судьба сына.

— У нее нет сына. Она отказалась от него в присутствии свидетелей.

— Отказалась. Она не отрицает этого.

— Тогда о чем нам с вами толковать?

— Но вы забываете о человеческих чувствах.

— Ничего я не забываю, — резко оборвал Киреева Аванес Захарович. — Надо было думать раньше. Раз отказалась, никакого ребенка у нее нет. Так гласит закон.

— Милый доктор, я понимаю ваше возмущение и целиком его разделяю. Но матери было всего восемнадцать лет. Теперь она горько сожалеет об этом, раскаивается, по тогда так сложились обстоятельства…

— Молчите… Я лучше вас знаю, на что способна мать ради ребенка. Разве это мать!.. Рожать и курица умеет. Это Горький сказал… Во всей этой истории есть только моральное преступление человека, которого вы почему-то защищаете. Другого нет… И милиции здесь делать нечего.

— Но все-таки, доктор?

— У врачей бывают свои тайны.

— От милиции?

— От кого угодно… Если не нарушен закон и не совершено никакого злодеяния.

— Но в этом надо быть уверенным.

— Могу вас заверить.

— Тогда непонятно ваше упорство. — Разговор принял неприятный оборот, и это начало злить Киреева. «Упрямый старикашка», — подумал он вдруг. Но вслух сказал: — Мы тоже умеем хранить тайны, если это нужно.

— Что вы хотите? — почти крикнул врач.

— Мы должны ответить молодой женщине, обратившейся к нам с просьбой выяснить судьбу ее сына.

— Этого я не знаю.

— Извините, доктор, но вы сейчас сказали неправду.

Тот ничего не ответил. Киреев поднялся:

— Очень жаль… Но я должен вас честно предупредить, что раз вы не хотите отвечать, мы вынуждены будем искать другие пути… До свидания.

— До свидания.

Они не подали даже руки друг другу и расстались с неприязнью…

III

По дороге в управление Киреев упорно думал о том, почему главврач ничего не захотел сообщить. Что за этим нежеланием скрывается? В нем заговорило профессиональное самолюбие… Конечно, он все узнает. Главврача, правда, он не сможет заставить заговорить, если тот не захочет… Придется снова поехать в больницу, поднимать документы, разговаривать с людьми… Сегодня он уже не сумеет, есть другие дела, а завтра с утра отправится.

Но к концу дня Кирееву позвонил дежурный и сообщил, что его спрашивает гражданин Арутюнян.

— Пропустите ко мне.

Это был главный врач. Киреев поднялся ему навстречу, помог снять макинтош.

— Доктор!.. Я очень рад вас видеть.

— О себе я этого не скажу, — раздраженно буркнул гость.

Павел Семенович сделал вид, что не расслышал.

— Прошу, — протянул он ему пачку папирос.

— Спасибо, не курю… — И без перехода, неожиданно спросил: — Не ожидали?

— Наоборот, я был уверен, что мы с вами встретимся. Только думал, что вы позвоните… И готов был к вам лететь хоть на крыльях.

— Да… Я понял, что бесполезно вступать в конфликт с милицией.

Он проговорил это с мрачным юмором. Киреев ответил весело:

— Верно, доктор… А главное — незачем. Честное слово, мы найдем с вами общий язык.

— Посмотрим, — снова пробурчал гость. — Скажите, вы вечером свободны?

— Для вас, доктор, в любое время дня и ночи.

— У вас что, жена собирается рожать, что вы заискиваете?

Павел Семенович рассмеялся:

— Во-первых, у меня нет жены… А во-вторых, я много о вас слышал хорошего и рад знакомству.

— Хитрите.

— Честное слово.

— Если вечер свободный, я хочу вас пригласить в гости.

— С удовольствием.

— Только у меня к вам просьба.

— Пожалуйста.

— Откажитесь от своей профессиональной привычки и ни о чем не расспрашивайте.

— Это довольно трудно, но я постараюсь.

— Нет, это непременное условие.

— Хорошо, доктор… Как видите, я покладистый человек, на все согласен.

Главврач ответил не без иронии:

— О да!.. Значит, так: ровно в восемь часов вечера я жду вас у гостиницы «Интурист».

— У гостиницы!

— Не беспокойтесь, интуристы тут не замешаны… Просто это удобное место для встречи… Потом мы отправимся в гости.

— Может быть, вызвать машину?

— Ничего, прогуляетесь. Это недалеко, по соседству, на улице Мира. Жду вас в 20.00, как говорят военные. Время вас устраивает?

— Вполне.

— Тогда до вечера.

— До вечера, доктор, — весело ответил Киреев. — Разрешите вас проводить.

— Не маленький, сам дойду, — кивнув головой, он вышел.

IV

Сентябрь хоть и считается по календарю осенним месяцем, здесь, в низовьях Волги, этого не чувствуется. Солнечные, нежаркие дни. Небо и могучая река соперничают в яркости красок, а широкие улицы кажутся еще наряднее в пестром одеянии садов и парков.

Ровно к назначенному времени Киреев подошел к гостинице «Интурист». Уже зажглись разноцветными огнями неоновые рекламы на крышах домов и над ними повис потемневший купол с до блеска начищенными звездами.

Арутюнян уже ожидал его. Он церемонно поздоровался, будто они давно не виделись. На нем был светло-серый костюм из тонкой шерсти, и он с удовольствием отметил, что Киреев тоже одет в штатское.

Как добрые знакомые, они не торопясь зашагали по оживленной улице. Потом со двора вошли в подъезд пятиэтажного дома.

Говорили о посторонних вещах — отличной погоде, прогулках за Волгу, новом романе Константина Симонова. Только на лестничной клетке во время кратковременной передышки пожилой спутник напомнил Павлу Семеновичу о его обещании ни о чем в гостях не расспрашивать.

— Можете не беспокоиться, уговор, как говорится, дороже денег.

Тогда они поднялись этажом выше, и Арутюнян нажал пуговку электрического звонка.

Дверь открыл черноглазый мужчина лет тридцати пяти, в форме железнодорожника. Он радостно воскликнул:

— Доктор! Вот это сюрприз… Машенька, посмотри, кто пришел…

В узкую прихожую выпорхнула миловидная женщина в желтом халате. Но тут же исчезла.

— Одну минуту! Я сейчас! — донесся ее голос.

— Прошу познакомиться, — представил Арутюнян Киреева. — Мой добрый знакомый.

Хозяин крепко пожал протянутую руку.

— Машенька, ты скоро? — крикнул муж.

— Конечно!

Она вышла им навстречу. Теперь на женщине было голубенькое без рукавов платье, очень молодившее ее. Долго не отпускала руку врача:

— Ну, кайтесь, нехороший вы человек… Почему не появлялись?

— Машенька, — назвал ее Аванес Захарович по имени, — честное слово, дела… Вы знаете, что количество рожениц по сравнению с 1913 годом увеличилось…

— Не выдумывайте… Раньше бывало в семье пять-шесть детей, а теперь один-два и обчелся…

Только тогда представилась Кирееву:

— Мария Георгиевна.

— Павел Семенович.

— Очень приятно… Милости прошу, проходите…

В комнате на полу лежал огромный пушистый ковер. Нарядная скатерть покрывала круглый стол, на котором в хрустальной вазе возвышался букет ярких осенних цветов. Стеклянные шкафы, забитые книгами, стояли вдоль стен, посредине изящный сервант с позолоченными рюмками, а у балконных дверей, на специальной подставке тускло блестел выключенный телевизор с растопыренными хоботами внутренней антенны.

Усадив гостей, женщина, предварительно извинившись, вызвала мужа в коридор, где они принялись шептаться.

— Ну-ка, заговорщики, сюда! — крикнул доктор. — Догадываюсь, о чем вы там шепчетесь.

Хозяйка возвратилась в комнату:

— Но чаем вас угостить можно?

— Знаю… За чаем в магазин не посылают.

Женщина остроумно отпарировала:

— А вы полагаете, что он у нас дома растет?

— Не выдумывайте… Имейте в виду, мы проходили мимо и зашли к вам на несколько минут.

— Ну да, так я вас и отпустила… А что же вы своим питомцем не интересуетесь?

— Они мне до чертиков надоели на работе, — с грубой ласковостью проговорил доктор. — Ох, уж эти матери… Ну хвастайся, хвастайся своим наследником.

Мария Георгиевна широко открыла дверь в соседнюю комнату, жестом приглашая их за собой.

— Я его спать укладывала… Это такой хулиган, что и передать невозможно.

В детской кроватке, огороженной сеткой, Киреев увидел пухлого голубоглазого мальчугана, с завитушками белобрысых волос. Он стоял во весь рост, в длинной ночной сорочке, уцепившись розовыми ручонками за спинку кроватки.

— Ну, что я вам говорила, — счастливо воскликнула женщина. — Ах, озорник… Упадешь, ложись сейчас же.

Мальчуган расцвел радостной улыбкой во весь рот.

— Дя-дя… — растягивая слово, проговорил мальчуган.

Отец блаженно улыбнулся:

— Аванес Захарович, а он вас узнал… Дай дяде ручку.

Киреев осторожно взял мальчугана за розовую ладошку.

— Ну, а теперь спать, — решительно сказала женщина. — Диме завтра рано вставать.

Она уложила его в постель, прикрыла пуховым одеялом.

В гостиной сокрушенно сказала:

— Плохо, что в ясли приходится относить… Никак не можем найти няню.

— И очень хорошо, что не можете, — с иронией проговорил доктор, — бросьте эти обывательские разговоры… Если дома малообразованная женщина — образованная не пойдет в домработницы — уронит ребенка, да так, что он на всю жизнь останется калекой — это считается несчастным случаем. А если в яслях, не дай бог, ребенок поцарапает пальчик — вопли стоят на весь город… Миллионы детей воспитываются в яслях и вырастают здоровыми.

— Но все-таки, — слабо сопротивлялась Мария Георгиевна, — когда мать сидит дома, для ребенка гораздо лучше.

— Для кого лучше, — сострил Аванес Захарович, — для матери или для ребенка?

Все рассмеялись.

Потом гостеприимная хозяйка усадила всех за стол, где появились холодная закуска и бутылка вина. И невольно визит затянулся…

V

Домой возвращались в двенадцатом часу ночи. Улицы опустели, стали еще просторнее. Звезды отодвинулись куда-то в глубину и таинственно подмигивали.

Сначала шли молча, а потом Арутюнян спросил:

— Вам в какую сторону?

— Мне все равно. Вечер такой чудесный, что не хочется домой. Разрешите вас проводить.

— С удовольствием… А вот закурили вы зря. Хоть перед сном дайте отдохнуть легким.

— Привычка, доктор.

— Плохая.

Они говорили не о том, о чем каждый думал.

Главврач первым сдался:

— Понравились вам хозяева?

— Очень… Такие милые, симпатичные люди.

— Я полагаю, что объяснений особых не требуется…

— Да… но все равно плохо.

— Почему, разрешите узнать?

— Потому что есть еще человек, который страдает… Понимаете?

— Нет, тогда я должен все рассказать.

Они как раз вышли на притихшую Аллею Героев.

— Присядем, — сказал Арутюнян, когда оказались возле скамьи.

Шляпу он снял, положил рядом.

— Знаете, почему я не хотел ничего говорить при первой нашей встрече?

— Догадываюсь.

— Да… Я и сейчас, хотя вы все видели собственными глазами, опасаюсь за счастье этих сердечных людей. Оно досталось им нелегко, они выстрадали его, как, может быть, никто другой. Но потом, когда вы ушли, я понял: не говорить — бесполезно, все равно вы сами все узнаете и тогда может быть хуже… Женщина, у которой мы были в гостях, не имеет права рожать. У нее тяжелое сердечное заболевание. Я ей прямо сказал об этом, когда она впервые обратилась к нам, уже находясь в положении. Но она стала возражать. Тогда я рассердился: «Вот что… Дебаты окончены. Пока не поздно — нужно удалить плод». «Ни за что!» — твердо ответила женщина. «Да понимаете вы, что рожать вам нельзя, это может стоить жизни!»

Но это ее не напугало. Она просто сказала: «Доктор, если есть хоть один шанс из ста, что я останусь жива, я буду рожать». — «Но поймите, опасность очень большая». — «Все равно… Я уже решила, и вы меня не уговорите. — И, словно извиняясь за свою настойчивость, добавила: — Мы с мужем так хотим ребенка… Вы не представляете».

Я вынужден был сдаться. Скажу вам больше: я гордился этой женщиной. Идти на смерть ради будущего ребенка. Разве это не подвиг?

Он замолчал. С Волги набежал ветерок, и зеленая стена за скамьей ожила, как живая. Доктор надел шляпу.

— Случилось то, что я и предполагал. С каждым днем ей становилось все хуже и хуже. Развивающийся плод стал давить на диафрагму. И это могло окончиться катастрофой. Но она ни за что не хотела сдаваться. В тяжелом состоянии Марию Георгиевну привезли в больницу. И вот началась борьба за ее жизнь. Весь наш коллектив проникся огромным уважением к женщине, для которой стать матерью являлось высшим счастьем.

А ей становилось все хуже и хуже. Об операции она и слушать не хотела, мужественно перенося страдания… И вот родился сын, по я знал, что часы его сочтены. Мальчик прожил двое суток… Но как можно сказать о случившемся матери, если она, сама находясь на смертном одре, исступленно требовала своего ребенка.

Что-то надо было делать. Позвонил мужу, велел срочно приехать и ничего от него не скрыл: сказать жене правду — значит убить ее.

Растерянный, он стоял посреди кабинета, машинально теребя в руках фуражку. Бессвязно повторял: «Доктор… спасите ее… умоляю… Ведь она же еще молодая… Доктор, вы понимаете, доктор…»

Я все понимал. Я перебрал десятки вариантов и пришел к заключению, что есть только один выход… Я сказал об этом ему: «Обзвоним все родильные дома — может быть, окажется грудной ребенок, которого мать соглашается отдать на воспитание. Честно предупреждаю, шанс ничтожный, меньше, чем даже один к ста».

Но он ухватился за этот единственный шанс, как утопающий за соломинку. Терпеливо я звонил во все родильные дома. Я не верил в успех, но продолжал звонить, потому что рядом со мной стоял человек, на которого было больно смотреть… Я ушам своим не поверил, когда вдруг сообщили, что молодая мать отказывается от сына… На такси мы помчались в другой конец города. Остальное — вы знаете.

— Неужели она не заметила подмену?

Аванес Захарович устало улыбнулся:

— Вы знаете, что она мне оказала, когда я принес ей мальчика?.. «Доктор, посмотрите, как удивительно он похож на меня… говорят, это к счастью».

Счастливой она ушла из больницы… Вот и все, — закончил доктор свой рассказ. — Вы представитель закона и сами решите, что делать дальше. Мне добавить больше нечего, разве то, что Мария Георгиевна ни на йоту не сомневается, что Дима — родной сын. А теперь пора… Я тоже рад нашему знакомству… Можете не провожать, я живу вот в этом доме… Всегда к вашим услугам…

Он торопливо поднялся.

Киреев остался на скамейке. Он курил и думал. Мысли были невеселые. Завтра придет за ответом молодая женщина. Она уже дважды звонила. Что ей сказать?… Правду. Это его долг… А как же та, другая? Проклятие!

Первый раз в жизни Павел Семенович пожалел, что он работник милиции. Но что делать, что делать?

VI

И вот наступило утро, и молодая женщина пришла. Она была в той же кофточке, лицо ее еще больше заострилось. Сразу было видно, что время, которое прошло от первого посещения кабинета Киреева, ей досталось нелегко. Да и на самом деле, доведись до кого угодно жить в ожидании, надеяться и тут же не верить, мысленно видеть своего сына у себя на руках, смотреть на него, целовать и в то же время без конца сомневаться в том, что ей найдут и вернут его… Нет, такую бурю переживаний перенести тяжело.

Женщина, как только переступила порог, вопросительно, нетерпеливо посмотрела в лицо Кирееву.

Кирееву по-человечески стало жалко ее. На секунду он заколебался, но потом взял себя в руки. Не глядя, сказал глухим, срывающимся голосом:

— Здравствуйте, Люба… Мне тяжело, но я должен сказать: приготовьтесь к самому худшему.

Истошный крик разорвал тишину:

— Умер! Сын… Мой сын… Это я виновата, я…

Павел Семенович подошел к ней, по-отцовски положил руку на трясущееся плечико:

— Не надо, Люба… Этому не поможешь. Будьте мужественны… Ведь вам только двадцать лет. У вас все впереди. Я верю, я убежден, что у вас будет семья, будут дети и вы будете счастливы. То, что с вами случилось, не пройдет бесследно…

Он говорил долго, а потом проводил ее до дежурного. Вышел за ней на улицу и, пока она не скрылась, смотрел вслед. Он готов был для нее сделать очень многое. Но правду сказать — не смог. Потому что та, другая, по его глубокому убеждению, имела больше прав на материнское счастье.

Content

А. Шейнин
Сын

I

II

III

IV

V

VI