Ян РАЗЛИВИНСКИЙ

(Нижний Тагил)

ШЕСТЬ НАПОЛЕОНОВ

(Из неопубликованных записок доктора Ватсона)

1.

Еще один месяц прошел в спокойствии, и Холмс по старой привычке начал поговаривать, что со смертью Мориарти Лондон для криминалистов потерял всякий интерес; он часто вынимал из шкафа первый попавшийся альбом с газетными вырезками и, развалившись на диване, надолго углублялся в чтение… Это был верный признак того, что Холмсом овладела хандра.

Между тем, я не мог уделять другу столько же внимания, как и в прежние времена. Моя старшая дочь Маргарет только что разродилась двойней, превратив вашего покорного слугу в самого счастливого отца в мире и — увы, это так, — в дедушку.

Теперь вы понимаете, скольких трудов мне стоило разрываться между квартирой на Бейкер-стрит и домом дочери на Хэлкхэд-роудз. В подобной ситуации я воспринял визит мистера Лестрейда, как подарок свыше — и не только я: Холмс тут же отшвырнул очередной альбом, едва заслышал в прихожей знакомый скрипучий голос. Он легко сбежал по лестнице и через минуту явился вновь, ведя под руку несколько смущенного сыщика.

Годы не прибавили Лестрейду благородства — он был по-прежнему щупл, резок в движениях и глуповат. Однако теперь, описывая его внешность, я должен волей-неволей напомнить о морщинах, обильно испещривших лисью физиономию, и появившейся несколько лет назад неприятной манере шаркать при ходьбе, словно бы натирая паркет. Последнее (даже не будучи сыщиком) я смело отнес на счет обострившейся возрастной болезни ног — и нашего приятеля не обошло стороной Время.

Обычно Лестрейд приносил нам новости криминального Лондона, но на этот раз его, похоже, беспокоила лишь лондонская погода. Он пространно рассуждал об особенностях городской зимы, при этом был рассеян, и в беседе то и дело возникали паузы. Наконец Холмс прервал одну из них вкрадчивым вопросом:

— Лестрейд, ведь вас, несомненно, беспокоит новое дело? Иначе бы вы не отправились из Брикстона через весь город ко мне.

Видя, как у Лестрейда отвисает челюсть, я откровенно позабавился. Вы не поверите, но его до сих пор искренне поражали способности Холмса. Я же успел привыкнуть к чудесам дедукции и даже мог сообразить, что, скажем, сейчас источником сведений Холмса стали брюки Лестрейда, изрядно забрызганные грязью. В лондонской грязи мой друг разбирался не хуже, извините, йоркширских свиней.

Справившись с собой, Лестрейд не стал запираться:

— Увы, это так, дорогой Холмс. Тем более, что такого нелепого случая в моей практике еще не было.

— Что ж, — оборотился Холмс ко мне, — нам не однажды приходилось участвовать в расследованиях таинственных происшествий и кровавых дел; да и забавные случаи были. Но вот нелепые еще не попадались.

— И к счастью, к счастью! — замахал руками Лестрейд. — Лично у меня уже голова кругом идет! Глупость и нелепость, вот что это за дело — и ничего более!

Холмс не произнес ни слова. Но он, набивая свою любимую трубку, так выразительно смотрел на сыщика, что Лестрейду ничего не оставалось делать, как начать рассказ:

— Прошлой ночью сторож одного из брикстонских театров — тут вы абсолютно правы — обнаружил следы взлома. Сторож тут же телефонировал в участок. Пара констеблей, прибыв на место, обнаружила, что кто-то действительно посетил театр в неурочное время, однако покинул его еще до того, как сторож обнаружил разбитое оконце…

— Что же было похищено? Театральная касса? — не выдержал я.

— Не думаю, — ответил за Лестрейда мой друг. — Тогда бы дело было рутинным, не правда ли?

— Точно так, дорогой Холмс! — возопил сыщик. — Преступник игнорировал кабинет директора театра и ничего не взял в гримерных. Хотя, смею вас заверить, у примы театра миссис Айперон имелось несколько вещиц действительно ценных. Злоумышленник проник в костюмерную, и… — тут Лестрейд не удержался и сделал, как ему казалось, эффектную, а на самом деле просто томительную паузу, — и украл один-единственный костюм из спектакля, который не играется уже второй сезон!..

— И все? — спросили мы в голос.

— В том-то и дело! Только костюм…

— Действительно, странная история, — пробормотал Холмс, окутывая себя клубами пахучего дыма и приближаясь к Лестрейду с видом пинчера, берущего след. Лестрейд чихнул и замахал руками:

— Когда я узнал об этом, то сразу же подумал: вот случай, прекрасно иллюстрирующий вашу теорию о том, что лондонские преступники выродились в бездарных тупиц…

— …если бы он не имел продолжения, — закончил за него Холмс.

— Д-да… — запнулся Лестрейд. Очевидно, он готовил еще один эффект, но Холмс взорвал свою петарду раньше. — Действительно, можно сказать и так… продолжение… Да-с, очень странное продолжение… Ограбление было пустяковым, и, запротоколировав обстоятельства, констебли ушли. А спустя полчаса из театра вновь поступил вызов.

— Два ограбления за ночь? В самом деле необычно! — позволил я себе комментарий. Мои слова вызвали у Лестрейда приступ ярости. Сморщенное личико налилось краской, он вскочил и заметался по комнате, как нерадивый полотер: ширк-ширк!

— Не два ограбления, а две глупости! Ведь снова ничего не было взято, но костюмерная вновь оказалась перевернутой вверх дном! Когда бедный сторож и поднятый с кровати директор театра навели мало-мальский порядок, обнаружилась пропажа еще одного костюма.

— Вот это да!

— На сей раз о происшествиях доложили мне. Я тщательно обследовал место, хотя с самого начала полагал, что имею дело с параноиком. А затем, оставив в театре констебля Хаймерса — вы, Холмс, должны его помнить, — отправился домой. Согласитесь, два театральных костюма с фальшивыми орденами — не повод для бессонной ночи.

До самого утра звонков действительно не было… Да-с… А около девяти утра, придя в театр, директор, а вслед за ним и я, поняли почему: и констебль, и сторож были крепко связаны.

— Позвольте высказать догадку, — не выдержал я. — Вновь был украден чей-то наряд?

— Почти в точку, Ватсон! Псих на этот раз взял три костюма! И вот уже несколько часов кряду я ломаю голову над этой глупейшей историей. Сказать по чести, я бы плюнул на эту чепуху да передал дело лисе помоложе. Но у директора театра вдруг объявился некий высокий покровитель! Да-с, господа… Поступило распоряжение отрядить на поиски именно вашего покорного слугу — как одного из опытнейших в Скотланд-Ярде… Иногда слава нам не на пользу, не так ли, Холмс? — закончил он рассказ, вызвав лично у меня невольную ухмылку, которую я тут же поспешил замаскировать под соболезнующую.

Холмс сидел неподвижно, сложив кончики пальцев вместе и прикрыв глаза.

— Пока что нам неизвестны мотивы преступления и непонятны цели. Как можно шесть раз за ночь рисковать ради кучи тряпья, которое невозможно продать и нельзя одеть? Может, в одном из костюмов были зашиты драгоценности? Какой-нибудь алмаз… Вы же помните ту историю с алмазом? — без особого энтузиазма предположил Лестрейд, не спуская глаз с Холмса.

— Все может быть, — не стал разочаровывать его мой друг. — Но скажите, чьи костюмы, точнее, мундиры, судя по упоминанию об орденах, были похищены?

— О, здесь вор показал хорошее знание истории — или репертуара театра: а первый раз он взял костюм Наполеона из постановки, посвященной…

— Только не надо этой литературной чепухи! — взмолился Холмс. — Ни имена, ни названия мне ничего не скажут, вы же знаете!

— Тогда так: два мундира Наполеона, три мундира генералов времен Империи и лейтенантский мундир той же эпохи.

Мы с Холмсом переглянулись.

— Похоже, Ватсон, я уже знаю, как вы назовете это дело в своих дневниках, — сказал Холмс, и я согласно кивнул.

2.

— Так, — говорил Холмс спустя три часа, когда мы на такси катили по направлению к Бейкер-стрит. — Что мы имеем? Шесть преступников, каждому из которых, независимо от других, потребовалось похитить для себя костюм Наполеона.

— Фантасмагория, — согласился я. — Однако Лестрейд считает, что преступник был один, и на этот раз я склонен поддержать вашего коллегу. Очевидно, мы имеем дело с душевнобольным, зациклившимся на одном и том же действии. Согласитесь, это более реалистичный вариант, чем ваша версия. Принцип Оккама, как известно…

— Ну-ну, — подбодрил меня Холмс, рассеянно разглядывая безрадостную улицу, запруженную кэбами и авто. Я понял, что об Оккаме он ничего не знает. Это не удивительно, если вспомнить о том, что факт вращения Земли вокруг Солнца мой друг узнал лет в двадцать пять, от меня — и тут же поспешил забыть за ненадобностью…

— Ладно, Холмс, — сдался я, — Бог с ним, с Оккамом. Объясняйте.

— По большой степени все это элементарно, Ватсон, — начал Холмс, по-прежнему думая о чем-то своем, но потом увлекшись, как это обычно бывает. — Вас интересует, отчего в нашей псевдодраме шесть персонажей — по числу костюмов, а не три — по числу запротоколированных проникновений, или не один, как считает Лестрейд. Кстати, если быть откровенным, я обнаружил следы только пяти злоумышленников… Однако давайте по порядку.

— Первый след — это, очевидно, разбитое оконце рядом с черным ходом?

— Совершенно верно. До полуночи шел дождь, и сторож не услышал звона бьющегося стекла. Но второй воришка, пришедший уже после дождя, почему-то не воспользовался любезностью коллеги. Скажите, если вор № 1 и вор № 2 — одно и то же лицо, то что помешало ему пройти уже разведанным путем?

— Если он душевнобольной…

— Оставьте вашего душевнобольного в покое, Ватсон! Причина куда более очевидна: он просто не знал об окошке.

— А третий?

— № 3 тоже пошел своим путем: взломал замок двери. Он наверняка был мужчиной крупным, даже тучным и физически очень сильным, но невысоким; поэтому, пройдя мимо маленького окошка, он не воспользовался и разбитым большим — вы обратили внимание, как высоко находится подоконник? Даже я едва мог дотянуться до него.

— И он же, судя по всему, оглушил констебля и сторожа?

— О, нет! Это сделал № 4. Отпечатки на дверях говорят, что наш третий был обычным человеком, а удары наносил левша, то есть пришедший следом № 4. И, наконец, вор № 5. Его следы вновь подводят к большому окну.

— Я осматривал эти следы вместе с вами! — запротестовал я. — Они оставлены одними и теми же ботинками!

— Совершенно верно, — невозмутимо ответил Холмс. — Одними. И теми же. Ботинками. Но разными людьми и в разное время. Наш второй номер высок ростом, но весит около 150 фунтов, а вот № 5 столь же высок, но его рост более соотносится с весом — где-то около 230 фунтов. И это, естественно, сказалось на глубине отпечатков. К тому же след № 5 слегка деформирован, что свидетельствует об особенности походки: он ставит ногу не на всю ступню, а на каблук, при этом разворачивая носки в стороны, вот так, — и Холмс изобразил, как именно. — Если вам и этого мало, могу добавить, что одни отпечатки были оставлены во время дождя, а другие — уже после.

— Сдаюсь. Но шестой?

— Интуиция, мой друг, интуиция. Ведь каждый брал только по одному костюму. Из этого, кстати, следует вывод о том, что они действовали независимо друг от друга.

— Но зачем? И кто они?

— На этот вопрос, я думаю, нам поможет ответить одинаковая обувь наших воришек, — туманно выразился Холмс и замолчал. Через несколько минут я простился с ним и вышел на Хэлкхэд-роудс.

3.

Миссис Хадсон, нашей доброй хозяйки, уже третий год не было среди живых. Владение домом на Бейкер-стрит перешло к ее племяннице, девице двадцати с небольшим лет, существу столь же неуравновешенному, сколь и эмансипированному. Порядка в доме стало поменьше, да и обеды утратили свою аппетитность, словно служанка, которую мисс Хелен привела с собой, брала пример с хозяйки. Я не раз говорил Холмсу, что при его нынешних заработках он вполне мог бы выкупить дом и вести хозяйство по своему усмотрению, но… надо знать Холмса — в житейских делах он остался так же неприхотлив, как и в студенческие годы.

Мисс Хелен сидела в гостиной на первом этаже; вернее — полулежала на диване, покачивая ножкой и пытаясь совладать с какой-то книжицей. Очевидно, борьба с буквами утомила юную леди, так как мой приход она восприняла с необычным энтузиазмом. По зову мисс Хелен возникло кофе, и я еще раз убедился, что во времена миссис Хадсон этот напиток был не в сравнение вкуснее…

— Ваш знаменитый друг снова пропал, — без обиняков объявила мисс Хелен. — Вы, очевидно, начали новое дело? О, я понимаю, понимаю!.. Мужские игры, логические задачи, поединки умов… Мистер Холмс, между прочим, умчался, не дождавшись обеда. Вот скажите мне, мистер Ватсон, разве сыщику не все равно, раскроет он преступление на сытый желудок или обязательно на голодный? На мой взгляд, после обеда ловить жуликов гораздо приятнее…

Думаю, этого образчика речи мисс Хелен будет достаточно — тем более, что ее долгий эмоциональный монолог воспроизвести довольно сложно, ибо она, как кузнечик на лугу, скакала от темы к теме.

Около десяти вечера хлопнула входная дверь. С прыткостью лакея я поспешил покинуть компанию мисс Хелен. Однако на пороге стоял не Холмс, а какой-то бродяга. Что-то бормоча, он отряхивал снег со своего замызганного одеяния.

— Вы, очевидно, к мистеру Холмсу? — спросит я, памятуя о том, что мой друг постоянно приваживает всяческий сброд. Бродяга что-то невнятно промычал, воровато оглядываясь по сторонам.

— Любезный… — вновь начал я.

— Перестаньте ломать комедию, мистер Холмс, — вскричала, появляясь, мисс Хелен. — Ваши ботинки ужасно грязны! Вы, наверное, перемесили всю грязь Ист-энда! Скорее снимите их и отдайте Долли!..

— Но… — хотел было возразить я, однако бродяга снова подал голос — знакомый голос!

— Извините, мисс Хелен, — сконфуженно произнес «бродяга»…

— Как вы узнали? Вероятно, вы видели, как Холмс уходил?

— Ничего я не видела, — отмахнулась девица. — Просто от мистера Холмса за версту разит его любимым табаком, так же, как от вас, Ватсон, корабельным. И парик у него один и тот же уже лет… десять, да, мистер Холмс?

— Почти, — пробормотал мой друг, торопливо увлекая меня наверх, к себе. — Ужинать я не буду!

— Видно, дело и впрямь интересное, — сказала нам в спину хозяйка.

4.

— Да, Ватсон, да. Каждое новое поколение отрицает ценности предыдущего. Молодым кажется, что они умнее, и порою так оно и есть… Как ваши близнецы?

— Превосходно. В их криках уже различается отчетливое «маммн».

— Да-да… Это прекрасно… Хотя, если разобраться, это «маммн» не что иное, как непроизвольное сокращение голосовых связочек, и не более… Ватсон, — вдруг спросил он без всякой связи с предыдущим, — неужели время частных сыщиков проходит?

О, это было странно. Чтобы вот так, посреди нового необычного дела Холмс вдруг потерял азарт? Да еще из-за реплики взбалмошной девицы? Сняв усы и брови, стерши сероватый грим, Холмс уселся в кресло, постукивая пальцами по скрипичному футляру. Что-то щемящее проявилось вдруг в его облике, облике одинокого гения сыска, в этих понемногу выцветающих, немного растерянных глазах, окруженных сеточкой морщин…

Я впервые обратил внимание на залысины, незаметно охватившие тронутую сединой прическу. Бог мой, как же несется время, ужаснулся я вдруг — ведь нам с Холмсом на двоих уже за сотню…

— Что же вы не спросите, как дела? — очнувшись от своих мыслей, прервал молчание Холмс.

— О, простите! Так как они?

— Пре-вос-ход-но! — Холмс в последний раз щелкнул по футляру и развернулся ко мне. В его глазах вновь разгорался знакомый огонек, и я облегченно вздохнул: тень печали уплыла прочь. — Я наводил справки и кое-что разузнал. К нашему счастью, Ватсон, в пределах Большого Лондона обитает более семи миллионов душ; а это означает, что, как бы тщательно ни было спланировано преступление, всегда найдется тот, кто все видел. Конечно, Килнберн не помойка, но и там встречаются индивиды со дна жизни. Вот один из таких болтливых пропойц и стал свидетелем трех последних ограблений. Не буду утруждать вас долгим рассказом, скажу лишь, что выводы мои подтвердились; а кроме того, я получил новую путеводную нить. Бродяга сообщил, что все трое, словно сговорясь, пришли со стороны Фулема. Не откладывая дела в долгий ящик, я отправился в Фулем. Мне пришлось изрядно побродить, но я уже знал, что ищу — благодаря одинаковым ботинкам воришек.

— Вы уже второй раз упоминаете о них, но я так и не разобрался, чем так особенны эти ботинки? Мало ли одинаковой обуви в Лондоне?

— Ватсон, Ватсон! От вас я должен ожидать большей проницательности. Вспомните свою армейскую юность, друг мой!..

— А при чем тут моя армейская… — и тут до меня дошло. Господа, мне стало стыдно за собственную глупость, и единственным смягчением могло служить лишь то, что я больше думал о Маргарет, чем о забавном, но глупом деле. А ведь Холмс выдал такую явную подсказку! В одинаковой обуви ходят, скажем, военные, полисмены и прочие, кому эту обувь ВЫДАЛИ…

— Лечебница?

— В точку, Ватсон, в точку! — захохотал Холмс, живо вскакивая с кресла. — И я знаю, какая. Вы не поверите, но горсть пенсов и дешевое виски развязывают языки быстрее и лучше изощренных пыток! Прошлой ночью в одной из закрытых лечебниц Фулема случился некий переполох. В газеты ничего не просочилось, да и власти привлечены не были, но, судя по всему, именно оттуда и сбежали наши доблестные Наполеоны.

Победно взмахивая руками, Холмс навис над подставкой для трубок, явно намереваясь хорошенько попортить себе легкие. Весело покосился на меня:

— Вы не рады? А ведь именно ваша версия об умалишенных оказалась верна. Лестрейд на вашем месте подскочил бы до потолка.

— Но я ничего не понимаю! Ведь мы с вами прекрасно знаем, что россказни о Наполеонах и Александрах Македонских, густо заселяющих каждую лечебницу, не более чем досужие выдумки! Сказать, что в одной из них находится сразу три Наполеона, это все равно, что объявить, будто в нашем правительстве три Ллойд Джорджа!

— Вы правы, — невнятно сказал Холмс, возясь с трубкой. — Когда я понял это, мне ужасно захотелось взглянуть на сей чудесный питомник императоров. Вы составите мне компанию?

Я энергично кивнул.

— Но вначале — немного отдыха.

В дверь постучали.

— О, Ватсон, а это наш кофе. Кажется, у Долли он получается совсем неплохо, вы не находите?

5.

Лондон прекрасен всегда — за исключением четырех времен: лета, осени, зимы и весны. Тяжелый туман и смог фабрик делают наш город похожим на древнего, дряхлого, безнадежного туберкулезника. А наши архитекторы еще и добавляют колорита. Даже юный Тауэрский мост, в отличии от скандальной башни Эйфеля, легко вписался в тяжелый, почти средневековый силуэт города. Сейчас, ночью, Лондон еще больше напоминал тот, давным-давно канувший в Лету, словно город спал и видел сон о самом себе, древнем…

— Возможно, нам не стоило отпускать кэб, — сказал я, но Холмс не ответил. Широко расставив ноги и опершись на трость, он разглядывал мрачный особняк. Летом он, должно быть, прятался за листвой кленов, высаженных в ряд на некотором отдалении от чугунной ограды, но сейчас стоял ноябрь, и темный образец архитектурного классицизма просматривался хорошо. Лунный свет — когда Луна все же выглядывала из-за пелены туч — неярко блистал на темных окнах, расчерченных линиями решеток.

— Ну хорошо, а как мы туда войдем?

— Я думаю, с помощью вот этого, — и Холмс несколько раз нажал на звонок, вделанный в столб ворот.

На мой взгляд, с таким же успехом можно было бы постучать по могильному камню, но не прошло и двух минут, как непонятно откуда перед нами возникло существо почти квадратных очертаний с удивительно маленькой головой, буквально вдавленной между плечами и заставляющей вспомнить о том, что теория Чарльза Дарвина оказалась верна не для всех. Уставясь на нас ничего не выражающими глазками, существо замерло. Возможно, оно просто опасалось лишний раз шевельнуться, чтобы не порвать костюм — настолько оно было накачано и надуто.

— Нам срочно требуется увидеть хозяина лечебницы, — с достоинством произнес Холмс, выступая вперед. На его месте я не стал бы этого делать — несмотря на то, что между нами оставалась решетка. Холмс протянул сквозь прутья свою визитку. Я осторожно повторил его жест.

Блеснул перстень, и визитки исчезли в ковше ладони. А через миг исчез и привратник.

— Вы думаете, это сработает?

— Сейчас узнаем.

На самом же деле ждать пришлось достаточно долго. Но в конце концов над парадным входом зажглось электричество, и дверь распахнулась. Судя по силуэту, открывший был нашим новым знакомцем, но спустя несколько минут я с удивлением понял, что ошибся. Оказывается, в Лондоне XX века еще можно увидеть сразу двух гоблинов, подрабатывающих в охране. Второй отличался от собрата лишь цветом волос и величиной надбровных дуг, козырьком прикрывших бусинки глаз. Да, еще этот гоблин умел говорить.

— Пройдите за мной, — неожиданно тонким голосом проговорил он с такой торжественной интонацией, с какой, очевидно, Али-баба выговаривал свое «Сезам, откройся!». Мы поспешили за проводником. При этом я успел заметить Холмсу, что обстановка, если убрать из нее гоблина, мало напоминает лечебную — на что тот лишь коротко кивнул. Мы очутились в зале, обрамленном двухъярусной колоннадой строгих дорических колонн цвета свежего масла. Мраморный мозаичный пол отражал свет медных ламп, укрепленных на обитых шелком стенах. Лампы чередовались с портретами, в нишах меж колонн высились белоснежные статуи и бюсты. Все это больше походило на клуб джентльменов с Пэлл-Мэлл или Сент-Джеймс…

По лестнице, на перилах которой в изящных позах дремали двухфутовые нимфы, мы поднялись на второй этаж. Нам открылся вид на широкий коридор, ведущий в глубь здания. В него выходило несколько дверей. Наш проводник замер у ближайшей.

— Прошу прощения, господа, — вновь подал он голос. — Но господин директор сможет побеседовать лишь с одним из вас. Поэтому прошу вас подождать, — и говорящее чудо широким взмахом указало мне на кушетку у двери.

— Я не думаю, чтобы было разумным… — вполголоса начал было я, но Холмс — вы же знаете Холмса! — уже рвался в бой.

— Не беспокойтесь за меня, Ватсон, — шепнул он одними губами, — лучше прикрывайте наши тылы.

И дверь за ним закрылась.

…Минуты тянулись за минутами. Я пытался представить, о чем говорят Холмс и таинственный владелец лечебницы, но в голову ничего не лезло. Я бессмысленно пялился на картину, где античные герои и героини предавались усладам среди аркадских лугов, и вдруг… мне послышался… да, послышался слабый вскрик из-за дверей. Взволнованный, я вскочил на ноги.

— Сударь, мне кажется, я должен зайти в кабинет! — каким бы ловким ни был мой друг, в нашей практике насчитывались десятки случаев, когда моя помощь оказывалась жизненно важна.

— Господин директор еще не позвал вас… — запищал было гоблин, но я выхватил из кармана пальто предусмотрительно взятый револьвер и навел его на собеседника. Вид огнестрельного оружия оказался знаком даже гоблину: тот обиженно насупился и замолчал, гневно сверля меня своими обезьяньими глазками.

— Отойдите подальше и не мешайте мне!

Я тронул ручку, но оказалось, что дверь не просто прикрыта, а заперта. Я навалился, попытался даже ударить; но старая рана, полученная еще во время афганской кампании, не позволяла бить в полную силу — и дверь осталась столь же непоколебима, как и стена, в которую она была встроена. Тут мне в голову пришла интересная мысль.

— А ну-ка, попробуйте вы, — обратился я к обиженному гоблину.

— У меня нету ключей, — не без злорадства пропищал обиженный.

— А нам они и не нужны, — резонно заметил я.

Скрипя зубами, он навалился на злополучную дверь.

— Сильнее, мой друг, больше энтузиазма!

Что-то вновь скрипнуло — на этот раз, похоже, все же в механизме замка, — и гоблин влетел в комнату.

Возможно, у него и были какие-то планы на мой счет, но я тут же юркнул следом, не забывая держать меж собой и им револьвер.

— А теперь повернитесь лицом к стене.

Это ему совсем не понравилось, но он подчинился. Тридцать лет назад я, возможно, ограничился бы тем, что взял с него слово оставаться на месте, но ныне решил подстраховаться чем-то более весомым. Выбрав для этого стул, я что было силы треснул им гоблина. Его голова еще глубже спряталась в плечи, а сам несчастный, несколько секунд поразмышляв, все же рухнул на паркет. Где-то оставался, по меньшей мере, еще один гоблин, но пока я его не видел, не было и проблемы.

…Как вы уже поняли по моим действиям, комната, куда мы влетели, оказалась пуста. Она представляла собой нечто вроде кабинета — со столом, креслами, книжными полками и камином. Ни Холмса, ни таинственного директора здесь не было и в помине. Памятуя о том, что даже в сложных задачах заключено простое решение, я быстро обследовал комнату. Разгадка, действительно, оказалась несложной: за одной из портьер нашлась замаскированная дверь, которой позавидовали бы изготовители моргановских сейфов. Ее бы нипочем не отличить от стены, но сейчас она была чуть приоткрыта. Я проскользнул в щель и очутился перед еще одной портьерой. В проеме между тканью были видны высокие стеллажи вдоль стен, заставленные баночками и колбами. Еще там находился большой лабораторный стол, загроможденный всевозможным химическим оборудованием, из которого я узнал только несколько предметов, встречавшихся мне раньше у Холмса. Кроме того, был виден металлический бок какой-то высокой, установленной прямо на полу электрической машины. В лаборатории стояла мертвая тишина, и я чуть было не отбросил портьеру. Но тут я увидел Холмса. Холмс неподвижно замер в паре шагов от входа, а напротив его, точно так же не шевелясь, стоял незнакомец: невысокий и, можно даже сказать, щуплый господин средних лет с гладко зачесанными и набриолиненными черными волосами. Вначале мне почудилось, что какая-то неведомая сила вырвала у обоих жизнь, оставив бездыханные тела каменеть… Но глаза и того и другого оказались широко распахнутыми и живыми. Более того, я чувствовал: их взгляды насыщены такой небывалой, невероятной энергетикой, что, казалось, протяни руку на линию взглядов — и получишь сильнейший удар сродни электрическому.

Я никогда не сомневался в силе разума Холмса, но на этот раз ему попался невероятно сильный противник. Их поединок чересчур затянулся: лицо Холмса превратилось в гипсовую маску, из прорезей которой магически сияли глаза; лик его противника, напротив, все больше наливался кровью, по цвету приближаясь к бордовым портьерам, за которыми я прятался.

Возможно, мое решение было не совсем верным — но кто знает, как бы обернулось дело, останься я в стороне. Издав предупредительный крик, я смело бросился на незнакомца. Тот вздрогнул, словно пробуждаясь ото сна, и резко повернулся ко мне. Взгляд его дьявольских, глубоко посаженных глаз ударил по мне с силой парового молота — и, спиной сшибая какую-то мебель, я отлетел к стене.

6.

Едкий запах нашатыря заставил меня очнуться. Я увидел над собой лицо Холмса. Выражение тревоги на нем тут же сменилось облегчением.

— Слава Богу, вы живы! Я уже боялся, что этот дьявол вышиб из вас дух, — он кивнул в сторону.

С трудом двинув шеей, я увидел нашего противника. Можно сказать, что тот был полностью повержен: он сидел на стуле, и верные наручники Холмса крепко стискивали сведенные за спиной запястья. Незнакомец сидел прямо, не шевелясь, словно поединок все еще продолжался. Только вот глаза потухли, а взгляд обрел сонливость…

— Что тут происходило?..

— О, мой друг, — оживился Шерлок Холмс. — Наша встреча действительно оказалась необычной. С первых же минут этот господин — Джон Холмер, если это его настоящее имя, — повел себя в высшей мере подозрительно. Он категорически отрицал, что из этих стен сбежали шестеро пациентов: хотя нам-то, Ватсон, этот факт был доподлинно известен. Еще больше я насторожился, когда стал улавливать в его длинной речи некие как бы случайные фразы, которые на самом деле, как мне известно, влияют на разум их слышащего.

— То есть… — пошатываясь, я поднялся на ноги и теперь проверял, все ли кости целы. — То есть он хотел взять под контроль ваш мозг?

— Бедняга не знал, что я обучался искусству влияния у старцев в Тибете, и вскоре уверовал, что я у него в руках. Он повел меня сюда, намереваясь, очевидно, запереть до поры, а потом приняться за вас. И тут свое умение показал я. О, этот Холмер оказался очень сильным гипнотизером — несмотря на то, что я застал его врасплох, мне не удалось добиться перевеса, и если бы не ваша, Ватсон, атака… Спасибо, мой друг, вы появились вовремя! Как вы?

— Все в порядке, — заверил я. — Но мы по-прежнему ничего не знаем.

— О, это уже не проблема. Мистер Холмер полностью под моим контролем. Вы ведь расскажете нам, что здесь случилось, мистер Холмер?

— Да, — деревянным голосом ответила фигура.

— Итак, — потер ладони Холмс, — приступим к поискам истины. Скажите нам…

7.

Прежде чем написать эту главу, я долго размышлял, как облечь в слова те невероятные факты, что мы узнали за несколько минут беседы с загипнотизированным Джоном Холмером. Даже мне, всю жизнь отдавшему медицине, его рассказ показался вначале бредом… Но, как бы то ни было — вот они, факты.

Лечебница в Фулеме на самом деле являлась секретной лабораторией, в которой Холмер с группой специалистов проводил воистину дьявольские опыты по изменению разума. Мне сложно правильно рассказать о сути опытов, так как большинство терминов, которыми оперировал Холмер, были мне незнакомы. Но суть я все же уловил. С помощью химических препаратов, гипноза и воздействия на мозг электрических импульсов Холмер как бы «стирал» ту совокупность жизненных знаний, которую мы именуем памятью. Он действовал подобно древним грекам, ровнявшим воск на табличках для письма ради того, чтобы на очистившемся пространстве писать вновь — ибо потом Холмер, опять с помощью гипноза, электричества и химии «наносил» на мозг то, что ему было нужно. Это называлось установкой «новой матрицы активного сознания»… Среди двух десятков подопытных были и наши странные императоры.

— Если ваша методика настолько совершенна, что позволяет менять мышление человека, почему вы не захотели просто превратить несчастных в обычных, здоровых людей? — возмущенно воскликнул Холмс, на что Холмер своим мертвым деревянным голосом равнодушно ответил:

— Мы не ставим перед собой такой задачи. Нам требовалось реформировать стандартный объект в индивида, наделенного гениальным военным талантом. Одним из образцов был избран Наполеон Бонапарт. Все шестеро сбежавших были наделены полным набором качеств — от блестящего ума до честолюбия. К сожалению, долго не удавалось найти ту грань, на которой два сознания могли бы балансировать, не довлея друг над другом и не обваливаться в пучину безумия…

Работа уже была близка к завершению, когда неполадки в электрической машине едва не привели к пожару. В суматохе шесть недоделанных гениев военного дела дали деру…

Дальнейшее мы уже знали. Разум, в котором в жутком клубке переплелись знания человека XX века и опыт гения века XIX, повел несчастных к ближайшему месту, где они могли бы разжиться привычной одеждой. Что было потом — я не мог и представить. Возможно, ответ на этот вопрос мог бы дать Холмер, но Шерлока Холмса интересовало совсем не это.

— Теперь ответьте, — потребовал он, — кто были эти несчастные и как они попали к вам?

— Не знаю, — был ответ.

— То есть как не знаете? Они были безумны?

— Не безумнее, чем мы с вами, — равнодушно ответил Холмер. — Обычные бродяги, выловленные по моему требованию. С настоящими безумцами было бы намного сложнее…

— Негодяй! — вскричал Холмс, хотя и понимал, что его гнев минует Холмера. — Да за одно это вас следует судить! Но теперь отвечайте еще: кому потребовалось столько псевдогениев и зачем?

И тут что-то дрогнуло на одервеневшем лице пленника. Морщины у губ поползли в стороны, давая простор для широкого мертвенного оскала. Даже сейчас, спеленатый с ног до головы, с подчиненным сознанием, этот человек чувствовал себя победителем, чувствовал свое превосходство над нами, козявками, вставшими на его пути:

— Господа, — внятно сказал он, — неужели вы уподобились улиткам? Но даже если и так, то выгляните из своих ракушек. Грядет великая война, в которой свершится новый передел мира. И наши полки в этой войне поведут десятки Наполеонов, а дредноуты выйдут в моря под руководством новых Нельсонов. И вы спрашиваете, кому это нужно? Ее Величеству королеве Великобритании и народу Империи — и вам в том числе, если вы считаете себя гражданами нашего великого государства.

— Проклятье! — вскричал Шерлок Холмс. — Я должен был догадаться и сам! Но в таком случае…

Он не успел договорить: в соседней комнате послушались шаги и вскрик. Очевидно, второй гоблин обнаружил поверженного собрата.

Я в один прыжок оказался у потайной двери и захлопнул ее. И тотчас же тяжелые удары посыпались на нее, как град.

— Мой друг, — сказал Холмс. — Мне жаль, что я необдуманно вовлек вас в столь опасную авантюру, но в этом фарсе ничто не предвещало беды. Сейчас же все очень серьезно. Боюсь, эти люди не остановятся ни перед чем, чтобы сохранить свою мерзкую тайну.

— Не извиняйтесь, дорогой Холмс, — перебил я его. — Давайте вместе искать путь к спасению, и будь что будет!

Слеза блеснула в стальных глазах Холмса — человека, которому многие отказывали в человечности, видя в нем лишь орудие правосудия и не более. Пока он совершал над недвижным Холмером какие-то манипуляции, я обнаружил еще одну комнату. Ее почти до потолка загромождали разнокалиберные ящики, доставленные, судя по маркировкам, из Германии, Франции, Северо-Американских Штатов и даже из России. Выхода у комнаты не было, однако в ней имелось окно, закрытое ставнями. Когда я снял с них запор, за деревянными щитами оказалась решетка. Похоже, это был единственный путь наружу — и к свободе.

Я едва успел сообщить это Холмсу, как дверь в «гостиную» содрогнулась под мощнейшим ударом. С ловкостью обезьяны Холмс пробежал вдоль стеллажей, сбрасывая реактивы на пол и топча колбы. По его приказу я обшарил рабочий стол, собрал все бумаги и поджег их. Дверь затрещала.

— Ну что, пора перейти к последнему рубежу обороны! — выкрикнул Холмс. Горящий листок, упав в какую-то вонючую лужу, заставил ее вспыхнуть, как костер Орлеанской девы. Пламя с гудением ударило в низкий потолок, поторопив нас броситься вон. Холмер, по-прежнему безучастный ко всему, равнодушно наблюдал за тем, как мы уничтожаем плоды его злого ума.

Я закрыл дверь комнаты тогда, когда в лабораторию, держа в качестве тарана мраморную Афродиту, ввалились несколько верзил. Но теперь между ними и нами, кроме не слишком надежной двери, поднималась еще и стена огня. С воплями они отпрянули прочь, кто-то кинулся отвязывать Холмера…

8.

— Веревки у нас нет, — констатировал Холмс. — Как вы, Ватсон? Сумеете спрыгнуть со второго этажа?

— Во-первых, мы почти одногодки, Холмс, а во-вторых, вы говорите так, словно решеток на окне уже нет.

— О, с решетками проблем не будет. Взгляните: прутья вделаны не в камень, а в кирпич, при помощи которого, очевидно, и уменьшили размеры окна до нынешних. К тому же все здесь скреплено обычным раствором — убедитесь в этом сами.

— Но чтобы…

— Чтобы убрать решетки, потребуется инструмент. Он наверняка здесь найдется: ведь должны же чем-то вскрывать все эти ящики.

И на сей раз Холмс опять оказался прав. Мы быстро разыскали мешок с инструментами.

— Позвольте, вначале я, — деликатно вызвался Холмс, отбирая у меня молоток.

Чувствовалось, что наносить удары ему неловко — молоток рикошетил от прутьев, соскальзывал с них; а между тем за стеной уже отчетливо слышалось гудение огня, и сквозь щель под дверью (хотя я и постарался заложить ее мешком) просачивался сизый дым. Стало трудно дышать… Тут, наконец, с колокольным звоном вылетел один из прутьев. В образовавшуюся щель мог бы, пожалуй, протиснуться сухощавый человек — такой, как Холмс, но мой друг даже не подумал остановиться, все так же круша кирпичи. Наконец и второй прут улетел наружу. Надсадно кашляя, Холмс до пояса высунулся в окно.

— Кажется, никого нет, — доложил он. — Но я спущусь первым.

Я отдал ему револьвер. Несмотря на возраст, Холмс оставался в прекрасной физической форме. Он легко соскользнул за окно. Не заставляя себя ждать, следом полез и я, предварительно сбросив тяжелое пальто. Мое приземление оказалось менее удачным: удар отозвался резкой болью в лодыжке, и я завалился на газон.

— Надеюсь, это только вывих, — утешил я себя и друга. Он помог мне подняться и передал свою трость. Я смог потихоньку хромать, являя собой, несмотря на опасную ситуацию, комическое зрелище.

— Погодите, Ватсон, — сказал Холмс, увидев, что я направляюсь в сторону ворот. — Я думаю, что нам, прежде чем уйти, следует побывать там, — и указал на небольшой домик, прятавшийся в широкой тени особняка. — Думается, именно в нем держат несчастных подопытных.

Что ж, Холмс оставался самим собой — начав дело, он намеревался довести его до логического завершения. И мы двинулись к домику.

Не знаю, сколько прислужников имелось у Холмера, но все они сейчас были увлечены игрой с огнем — дым, выходивший из разбитого окна, по своей плотности уже приближался к сигнальному. Так, пожалуй, и наши вечноспящие пожарные увидят его…

Холмс заметно обогнал меня и уже вступил на крыльцо домика, когда позади хрустнул гравий и чей-то знакомый голос властно произнес:

— Остановись, Шерлок! Не нужно ходить туда…

9.

— …брат…

Холмс обернулся… Вид у него был таким, словно перед нами вдруг материализовался настоящий призрак. Но гравий под ногами подходившего скрипел, напоминая о том, что тот — из плоти и крови.

…Я видел Майкрофта Холмса лишь однажды, лет двенадцать назад, когда мы занимались делом о похищении чертежей новой субмарины. Но и одного раза оказалось достаточно, чтобы запомнить этого высокого — под стать брату — джентльмена, наделенного высоким лбом мыслителя и стальным взглядом полководца. Майкрофт шагнул в круг света, очерченный фонарем над входом в домик, и я увидел, насколько он постарел. И прежде грузный, теперь он просто поражал нездоровой тучностью. Волосы, не скрытые котелком, были абсолютно белы; и даже голос, звучавший по-прежнему властно, утратил медь и стал чуть дребезжащим…

— Пожалуйста, не ходите туда, — уже мягче повторил Майкрофт.

Я лихорадочно пытался осмыслить ситуацию. Двенадцать лет назад Майкрофт занимал высокий пост в правительстве. Сейчас там заправлял и другие лидеры, но, вполне возможно, что и Майкрофт, несмотря на возраст, оставался в центре паутины…

— Значит, ты.

— Есть вещи, Шерлок, которые стоят и над тобой, и надо мной. И остается только позволять манипулировать собой, осознавая, что действие, ущербное с точки зрения морали, все равно необходимо и правильно, ибо служит укреплению могущества державы. Это, пожалуй, единственное, что я могу ответить на все твои дальнейшие упреки.

— Но почему ты?

— Не совсем я. Моя работа — только контроль за общим ходом эксперимента. Деталями занимаются другие.

— Раньше у тебя не было дел, за которые нужно оправдываться. Что же случилось сейчас?

Майкрофт пожал плечами.

— Не сделаем мы, сделают другие, — твердо сказал он, глядя в глаза Холмсу. — Мы перекупили Холмера у немцев и спрятали здесь. Грядут большие события, Шерлок, и мы обязаны использовать любой шанс, даже такой…

— Даже такой, — как эхо повторил Холмс. — О, а вот и те, кто занимается деталями.

Я половчее перехватил трость, готовясь к схватке. В ее набалдашник — и это чувствовалось — был залит увесистый кусок свинца. Не думаю, чтобы стае подбегающих горилл доставило удовольствие знакомство с этим элементом периодической системы. Но Майкрофт отмахнулся от них, как от мух, — и они послушно отступили, угрожающе, но тихо жужжа… Кажется, и мой протеже тоже был уже в строю, но его сложно было опознать в куче одинаковых бритоголовых громил.

— Думаю, вам все же следует уйти, — тихо сказал Майкрофт. — И накрепко забыть о деле, в которое я вас втравил.

— Ты? Втравил?

— Увы. Самомнение, брат, играет с человеком иной раз злые шутки. Я думал, что все рассчитал верно. Но моей ошибкой было уже то, что я привлек — через этого глупыша Лестрейда — к расследованию именно тебя. Мне думалось, что для тебя поиск сбежавших станет еще одной логической задачкой, не более. А ты пошел в противоположную сторону…

— Что ж, мне все ясно. Пойдемте, Ватсон.

— Шерлок! — слабо вскрикнул Майкрофт.

— Что еще? Ведь ты сказал все, что собирался. Или нет?

— Чтоб тебя! — взорвался Майкрофт. — Будь по-твоему. Ватсон, оставьте нас, пожалуйста, одних. Ворота открыты, а за углом ждет мое авто. Водитель отвезет вас домой. Пожалуйста, не рискуйте без нужды…

Ему не следовало говорить о риске.

— Сэр, я думаю, в свое время вы достаточно подробно изучили мою биографию…

— Прошу прощения. — Было видно, что Майкрофту Холмсу стоило большого труда сдерживать раздражение, но он крепился: старый матерый кукловод, вдруг увидевший, что марионетки не слушаются его нитей. — Извините меня. Я меньше всего желал оскорбить вас…

— В самом деле, — звонко сказал Холмс. — Ступайте, Ватсон. Тут у нас, оказывается, семейный разговор.

Можете осуждать меня, но я послушно ушел, оставив Холмса в этой компании. Я проковылял мимо своры, скалясь им в рожи и отчаянно надеясь, что кто-нибудь не выдержит, бросится на меня, и тогда все решится само собой. Но гориллы оказались слишком хорошо дрессированными. Они лишь проводили меня полными злобы взглядами, и ни один не тронулся с места… А за воротами действительно стоял лакированный автомобиль. Едва я сел, как водитель переключил рычаги, и машина тронулась. А я сидел, отрешенно думая… О чем?.. Сейчас я вряд ли вспомню, настолько сумбурными и темными были те мысли… И только через несколько минут, очнувшись, я понял, что не назвал шоферу адреса. Оказалось, что в этом нет нужды — Майкрофт знал свое дело, и мы ехали в Хэмпстэд.

10.

Целые сутки Холмса не было дома. Много раз я звонил ему, но служанка отвечала все время одно и то же: еще нет. А появился он только вечером следующего дня.

— Вы неважно выглядите, Ватсон, — встретил он меня непривычно тихо и тут же возвратился на диван. В комнате было накурено так, словно дюжина матросов целый день не прекращала дымить в этих стенах. — Если вы будете расспрашивать меня, о чем мы говорили с братом и чем все закончилось, то вот вам мой ответ: я ничего не могу сказать.

Такого никогда не было: чтобы Холмс — и не рассказал, как закончилось расследование. Тем более, что он прекрасно понимал: мной движет не пустое любопытство.

— Всю жизнь я считал, что мы являем собой торжествующую справедливость и всегда находимся на стороне добра. Но нынешней ночью я утратил эту уверенность, потому что… потому что поднялся на иной уровень, где, похоже, не действуют общепринятые нормы. Могу ли я считать, что здесь мое понимание морали и нравственности так же верно, как и в обращении с грабителями, ворами и убийцами? Могу ли я взывать к совести Империи — или это бессмысленно, и ее заменяют иные понятия: целесообразность, нужность, необходимость?.. Как мне поступать теперь?

Я не знал, что ему сказать…

— Я надеюсь, что сделал сегодня правильный выбор, но буду ли я уверен в этом и завтра? Я не знаю и не хочу, чтобы вы что-либо знали на этот счет. Пожалуйста…

— Хо… хорошо… — я откашлялся. — Но вы… вы хотя бы знаете, что стало с теми шестью несчастными, за которыми нас принудили охотится? Вы их поймали?

— Нет, — глухо ответил Холмс, отворачиваясь к стене. — И не думаю, что их поймают. Скорее всего, все они уже на континенте, в Кале, или на дороге в Париж — хотя он и не является их конечным пунктом.

— Но куда они направляются? Что им нужно? — я спрашивал так, как ребенок обращается ко взрослому: в твердой уверенности, что тот знает ответы на все вопросы. Но Холмс действительно знал. Он повернулся на миг так, что стал виден его резкий профиль, и произнес лишь одно слово:

— Ватерлоо, — а потом вновь отвернулся.

Больше в тот день Холмс ничего не сказал.

11.

…Ранний декабрьский вечер уже заставил зажечься фонари. Падал редкий снег — и тут же исчезал под ногами прохожих. Люди спешили, не глядя друг на друга и почти не разговаривая. Только мальчишки-газетчики беспокойными молекулами шныряли взад-вперед в этом упорядоченном потоке. Я купил свежую «Гардиан», сунул в карман пальто.

Ватерлоо…

Холмер говорил, что они хотели получить Наполеона в расцвете его военной карьеры. Что ж, отчасти это им удалось — хотя эксперимент и вышел из-под контроля. Пробудясь, разум императора поглотил умы своих носителей полностью — и шесть Наполеонов вдруг очутились посреди враждебной страны, в чужом городе — и с сознанием того, что великая битва уже проиграна. Но они не смогли смириться с поражением. И они вновь устремились к Ватерлоо, слепо уверовав, что судьба дала второй шанс не только им одним, а всем без исключения. И не ведая, что поля Ватерлоо давно заросли, что кости гвардейцев истлели в могилах, а штыки ржавеют в земле…

Придя домой, я просмотрел «Гардиан». На второй странице обнаружилась заметка об отставке сэра Майкрофта Холмса, а на шестнадцатой — сообщение о пожаре в закрытой лечебнице в Фулеме. Даже самый дотошный сыщик не догадался бы, что между двумя событиями есть прямая связь — но я-то знал… И теперь знал, какой непростой выбор сделал мой друг.

…Несколько дней подряд к Холмсу приходили некие господа и вели долгие беседы. Холмс никак не комментировал эти визиты, тщательно избегая любых разговоров о деле Шести Наполеонов. Но я догадался, что речь шла о Холмере. Очевидно, Холмс что-то сделал с памятью ученого, ликвидировав все, что касалось опасных опытов. Господа уходили ни с чем. О Холмере мы больше ничего не слышали.

Исчезли без следа и все шесть Наполеонов.

А спустя три года разразилась мировая война. Муж Маргарет был мобилизован и погиб в Центральной Африке, став одним из 743 тысяч воинов Великой Британии, павших на полях Славы. И теперь, когда я вижу Маргарет в трауре, я спрашиваю себя: а прав ли был Холмс? Быть может, нужно было перешагнуть через себя и через мораль? Может, нужно было послушаться брата и оставить все, как есть?

Я задаю вопрос, но не знаю ответа. Но вновь и вновь спрашиваю себя: прав ли был Холмс или нет? Прав или не прав?..

Content

Ян РАЗЛИВИНСКИЙ
(Нижний Тагил)
ШЕСТЬ НАПОЛЕОНОВ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.