Евгений Бурлаченко

(г. Северодонецк, Украина)

Одинокий ботинок

Фантастическая повесть

Рисунки Глеба АНДРОСОВА

1.

Нашего капитана звали Одноглазым — жизнь, потрепав этого человека, оставила ему всего один глаз. Я был помощником капитана, и когда Одноглазый временно выбыл из строя, мне пришлось его замещать.

С Одноглазым случалась следующая неприятность. Мы высадились на одной каменистой планете, где не было ничего, кроме скал с пещерами, и затеяли перестрелку с местными жителями. Эти жители стреляли маленькими белыми шариками — личинками каких-то насекомых, и если такой шарик попадал в человека, то разрывал его на куски. Один такой шарик попал в Одноглазого, и наш капитан превратился в кучу сырого мяса.

А на корабле у нас был Доктор — единственный среди экипажа нечеловек. Никто не знал, откуда он родом, присоединился же он к нам так давно, что я не берусь вспомнить, как и где это произошло. Ни с кем из команды Доктор особенно не общался, но с Одноглазым, насколько я могу судить, они были друзьями.

Доктор этот лечил без помощи медицинских инструментов. Если нужно было сделать прививку, Доктор просто кусал пациента за руку. Раны же он зализывал языком, который был у него безразмерным. Когда наш капитан превратился в груду сырого мяса, Доктор вызвался его вылечить. Мы собрали всё, что осталось от Одноглазого, в полиэтиленовый мешок и отнесли на корабль. Доктор приказал вынести все вещи из своей каюты, а сам лег на пол и начал раздуваться. Вскоре он раздулся на всю каюту так, что его рот, ставший огромным, находился как раз в проеме двери. Доктор открыл рот, и мы швырнули туда мешок с капитаном.

После этого о капитане с Доктором в течение года не было никаких вестей. Как там у них продвигались дела с лечением, одному богу было известно, а проверить мы не могли, потому что дверь каюты всегда была заперта изнутри.

А через год Одноглазый стал пошаливать по ночам. Ребята то и дело рассказывали, как встречали его в самых неожиданных местах, причем Одноглазый, заметив кого-нибудь, тут же убегал в каюту к Доктору. Я не верил этим рассказам, пока сам на него не наткнулся.

Как-то ночью я услышал доносившийся с кухни шум, и пошел проверить, что там случилось. У открытой холодильной установки я застал Одноглазого. В левой руке он держал окорок, под мышками зажимал несколько палок колбасы, а еще одна палка была у него в зубах. Но самое неприятное заключалось в том, что в свободной руке у Одноглазого был пистолет. Заметив меня, капитан дико сверкнул своим единственным глазом и, не целясь, выстрелил. Я отскочил в сторону, и он убежал в свою берлогу.

С тех пор, как Одноглазый обзавелся оружием, встречаться с ним стало опасно, и мы старались не выходить из своих кают по ночам. Долгое время Одноглазый доставлял нам много хлопот. Особенно страдали от его нашествий винные склады. В употреблении спиртного Одноглазый потерял всякую совесть. В конце концов, как мы ни боялись нашего капитана, мы с ребятами решили его изловить. Но только мы начали следить за Одноглазым, он перестал появляться. Целый месяц мы дежурили по ночам, но Одноглазый как сквозь землю провалился. Зато из каюты, которую они занимали с Доктором, все чаще стали доноситься какие-то странные звуки, и, если приложить к двери ухо, можно было услышать, как там внутри поют на несколько голосов или бранятся.

А однажды ночью ко мне в каюту постучалось маленькое зеленое существо отвратительного вида. Оно сказало, что пришло от Доктора и попросило колоду карт. Когда я начал его расспрашивать, оно нехотя сообщило, что лечение подходит к концу. Капитан наш физически совершенно здоров, но умственно не совсем в порядке. Необходим курс психотерапии. Я дал ему колоду карт, и оно ушло.

После этого случая докторята стали появляться все чаще и доставляли нам больше хлопот, чем Одноглазый. Они шныряли по всем закоулкам корабля, брали различные вещи и особенно налегали на винные склады. Поделать с ними мы ничего не могли. Если такого докторенка заставали на месте кражи, он послушно отдавал всё награбленное, вежливо извинялся и уходил. Когда же наше терпение лопнуло, и мы прижали к стенке одного из них, он растекся в лужу, заструился по коридорам корабля к каюте Доктора и просочился под дверь.

2.

Долгое время то, что происходило в каюте Доктора, оставалось для нас тайной, но однажды утром я возвращался после завтрака из столовой и заметил, что дверь его каюты слегка приоткрыта. Очевидно, какой-нибудь докторёнок, наворовав полные руки добра, поленился запереть ее за собой. Упускать такой случай было нельзя.

Я открыл дверь и остановился на пороге, озадаченный тем, что увидел. За дверью была темнота, из которой веяло запахом леса. Во мраке угадывались силуэты деревьев. Порог каюты и обратная сторона двери поросли рыжим мхом. От порога начиналась тропинка, ныряющая в темноту.

Мысли мои лихорадочно заработали. Я смутно догадывался, что никакой каюты больше нет — за дверью находился иной мир, в котором жили Доктор, Одноглазый и целое полчище докторят. Впрочем, это мог быть и сам Доктор, раздувшийся до размеров целого мира. Последнее предположение только разогрело мое любопытство.

Решившись, я переступил порог каюты и, оставив дверь слегка приоткрытой на случай возможного отступления, зашагал по тропинке.

Вокруг был лес. Мохнатые ветви огромных деревьев переплетались над моей головой, закрывая небо. Тропинка под ногами скользила, с веток осыпались капли воды. Звенели комары, лопалась паутина. Было темно и сыро, как в овраге.

Потом тропинка пошла круто вверх, я стал карабкаться, цепляясь за корни, и вскоре вылез из оврага — овраг этот был как бы прихожей, а дальше начиналось самое интересное. Я по-прежнему был в лесу, но это был уже другой лес: не сырой и мрачный, как погреб, а наоборот— веселый и светлый, как на картинке из детской книжки, В просветах между деревьями голубело небо, дымились легкие облака. В чаще играли солнечные пятна, по-утреннему звонко щебетали птицы. Я шагал по тропинке, наслаждаясь лесным покоем, и вдруг услышал вверху над собой знакомый голос:

— Дальтон, дальше не ходи!

Посмотрел вверх и вижу: торчит из ствола дерева голова Одноглазого, приклеенная к нему, точно гриб, и подмигивает мне своим единственным оком — дескать, узнаешь? Я замер на месте, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, и, не отрывая глаз от диковинного зрелища, потянулся к кобуре. Голова это заметила и решила смыться, — тут же отклеилась от ствола, упала в траву, откатилась в кусты, зашуршала там и скрылась.

Любопытство мое было задето, и я зашагал дальше, горя желанием разобраться, что здесь к чему.

Вскоре справа за деревьями я увидел докторшу. Это была огромная уродливая старуха, такая же зеленая и сморщенная, как докторята. Она опиралась на клюку, а за спиной у нее был мешок, туго набитый какими-то круглыми предметами. Предметы эти слабо шевелились, сквозь холщовую ткань слышалось невнятное бормотание.

Докторша меня не заметила. Она стояла под деревом и внимательно смотрела вверх вдоль ствола, словно охотник, высматривающий дичь. Потом подняла клюку и прицелилась в крону дерева. Глаза ее сверкнули, как две фотовспышки, сверху посыпались сухие ветки, и к ногам докторши с тяжелым стуком упала голова Одноглазого.

Докторша схватила ее за волосы и затолкала в мешок. Мешок тотчас взбесился, предметы в нем закопошились, послышалась многоголосая брань. Не обращая на это внимания, докторша потуже затянула мешок и, взвалив его на плечо, неспешно побрела в лес. Несколько раз она останавливалась и ворошила клюкой кусты. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась в чаще.

«Эге, — смекнул я. — В мешке-то у нее были еще головы!» Впрочем, я не стал спешить с выводами.

Я шагал дальше. Вдоль дороги той дело стали попадаться пни, покрытые подозрительными грибами, напоминавшими человеческие носы и уши. Помнится, я подошел к одному такому пню и, склонившись над ним, стал рассматривать грибы. В этот момент слева от тропинки затрещали кусты. Я перепрыгнул через пень и залег за ним, уткнувшись носом в гриб, который также оказался носом. Нос это недовольно засопел, но мне было сейчас не до него.

На тропинку вышел Одноглазый. Теперь он был еще и одноногим. Левой ноги как не бывало. Капитан наш опирался на сучковатую рогатину, служившую ему костылем. Опасливо осмотревшись по сторонам, Одноглазый пересек тропинку и, проковыляв мимо меня, скрылся в зарослях. Я решил разузнать, куда он направился, и, крадучись, стал пробираться следом.

Одноглазый, несмотря на отсутствие ноги, двигался очень проворно, словно всю жизнь только тем и занимался, что прыгал по лесу на одной конечности. Я едва поспевал за этим шустрым калекой.

Но вот Одноглазый вдруг остановился и, приложив ладонь к уху, стал прислушиваться. Видимо, он что-то услышал, потому что опустился на четвереньки и, зажав рогатину в зубах, осторожно заполз в кусты.

Перебегая от дерева к дереву, я приблизился к тому месту, где затаился Одноглазый. Сразу за кустами, где он засел, была небольшая солнечная полянка. Я не сразу разглядел, что там происходит, а когда сообразил, волосы у меня на голове встали дыбом.

Огромный клубок сплетенных человеческих рук и ног перекатывался по поляне, играя на солнце мускулами и похрустывая суставами. По-моему, там были и головы.

Глаза отказывались верить, но смутные догадки уже мелькали в моем мозгу. События между тем развивались своим чередом.

Неожиданно клубок остановился и замер посреди поляны, слабо помахивая торчащими из него ногами. Похоже, эта анатомическая шайка заподозрила неладное. В тот же момент из кустов, громко вопя, выскочил Одноглазый… Клубок распался. Руки, ноги и прочие органы в панике запрыгали в разные стороны. Тремя огромными прыжками, словно какой-то невероятный одноногий кузнечик, Одноглазый пересек поляну и упал в траву. Раздался радостный вопль — капитан настиг свою жертву. В руках у него билась нога. Одноглазый стукнул ее пару раз о землю, и нога затихла. И тут радость исчезла с лица Одноглазого. Он тупо смотрел на свою жертву, не желая верить случившемуся: он поймал правую ногу! Я тоже был раздосадован — мне не терпелось подсмотреть, как капитан будет прилаживать к своему телу недостающую конечность.

Наконец, впитав в себя всю горечь разочарования, Одноглазый взвыл, зашвырнул ногу в заросли и, схватив свою рогатину, стал яростно грызть ее зубами. Почувствовав себя неловко, я счел за лучшее удалиться.

Я довольно быстро отыскал тропинку, и вскоре она привела меня на большую поляну. Посреди поляны стояла сложенная из бревен избушка. Окна были закрыты ставнями, но над трубой вился слабый дымок, показывая, что внутри кто-то есть.

Я поднялся на крыльцо и прислушался. Из избушки доносились приглушенные голоса, слышалось постукивание металлических кружек. Я достал пистолет и, распахнув дверь, шагнул внутрь.

— Всем оставаться на своих местах! — приветствовал я обитателей избушки. За большим дощатым столом сидело несколько человек, но я не успел рассмотреть их как следует — всем моим вниманием завладел какой-то предмет, стремительно летящий мне прямо в лицо. Прежде чем погрузиться во мрак, я успел догадаться, что это была метко запущенная в мой лоб табуретка.

Я очнулся под лавкой. На лбу была здоровенная шишка, пистолет исчез. Люди за столом ожесточенно спорили, до меня им не было никакого дела. Я осторожно выглянул из-под лавки и разглядел всю компанию. Их было пять человек, и все это были Одноглазые. Один из низ был совершенно голый, другие частично одеты — кому что удалось стащить с корабля.

— Нет! — говорил голый, злобно огладывая своих собеседников. — Я не намерен подчиняться вашему Совету. В моем распоряжении тридцать отборных головорезов, готовых вступить в бой по первому моему требованию.

— Банда несчастных калек, — небрежно заметил другой Одноглазый.

— А вы для них — ходячие комплекты запчастей. Стоит мне натравить на вас эту свору, и вы запоете по-другому, — угрожал голый.

— Тихо, не будем ссориться! — успокаивал их еще один Одноглазый, тарахтя спичечным коробком, заменявшим ему колокольчик. Очевидно, это был председатель Совета. — Давайте рассуждать здраво, — продолжал он. — Все мы находимся под контролем Доктора и, нравится нам это или нет, вынуждены играть по его правилам. Теперь, когда эволюция достигла заключительной фазы, в силу вступает искусственный отбор. Все попытки бороться за власть первобытными методами Доктор немедленно пресечет — глупо сомневатъся, что это в его силах. Сейчас, согласно программе, мы должны объединиться и сообща уничтожить отходы эволюции, а лишь затем пройти предложенный Доктором тест, который и определит достойного. Шансы, напоминаю, у всех равны.

— Это хорошо, что наш новый друг сколотил отряд из приматов, — задумчиво произнес другой Одноглазый. — Не надо гоняться за ними по лесу. Пожалуй, и нам стоит об этом подумать.

— Я еще не дал согласия, — сказал голый, мрачно взглянув на него исподлобья — Почему я должен доверять Доктору? Я не знаю, что у него на уме: у него своя голова, у меня — своя.

— Не забывай, что он спас тебе жизнь.

— Весь вопрос — зачем? Насколько я его знаю, он ничего не делает без выгоды для себя.

— Ну что ж, я не прочь оказать ему ответную услугу, — заявил председатель. Он озабоченно заерзал на своем месте, оглядываясь по сторонам. — Почему бы и нет? — добавил он громко.

— Весь вопрос — какую услугу? — гнул свое голый. — Я не хочу стать игрушкой в его руках.

— Ну-ну, не стоит относиться к Доктору с таким недоверием, — поспешил заступиться за Доктора председатель. Остальные, уловив фальшь в его голосе, уставились на него с подозрением. Наступило тягостное молчание. Председатель закашлялся.

— Значит, так, — сказал он, ни на кого не глядя. — Я предлагаю следующий план действий…

Он не успел договорить. Дверь избушки с грохотом распахнулась, с улицы впрыгнул дикого вида Одноглазый с дробовиком в руках и тут же пальнул из него в заседавших.

В одно мгновение все вокруг пришло в движение. Стол и стулья взлетели в воздух, началась пальба. В пороховом дыму Одноглазые затеяли нелепый танец. Они, как огромные лягушки, прыгали с места на место, ворочая глазом в поисках свистящих пуль и, стрельнув с корточек, тут же вновь испарялись в прыжке.

Поддавшись панике, я выскочил из-под лавки и в замешательстве сделал несколько па в этом коллективном танце. Выход из положения мне подсказал председатель. Он пронесся мимо, увлекая меня за собой как магнит, прыгнул головой в окно, вышиб ставни и был таков. Меня вынесло следом, и, очертив дугу, я приземлился на что-то мягкое. Это оказалась докторша со своим проклятым мешком. И надо же так случиться, что мешок развязался, головы вырвались на свободу и, весело лопоча, запрыгали по мне, как стая оживших футбольных мячей. Старуха грузно сидела рядом и бессмысленно таращила глаза. В зарослях трещал кустами убегающий Председатель. Избушка ходила ходуном и, казалось, готова была вот-вот развалиться. Продолжая следовать примеру председателя, я вскочил на ноги и бросился наутек.

Когда шум пальбы затих в отдалении, я остановился. К моей спине приклеилось несколько голов, решивших прокатиться за мой счет, и пришлось попрыгать, сбрасывая их с себя. Последней голове я не дал улизнуть и, держа ее за волосы в вытянутой руке, задал вопрос:

— Как мне выбраться из этого места?

В ответ голова метко плюнула мне прямо в глаз. Я забросил ее в кусты и побрел прочь.

Мое одиночество в лесу длилось недолго. Вскоре я повстречал докторёнка, едущего верхом на человеческой ноге. Заметив меня, он слез с ноги, привязал ее к дереву и, поманив меня за собой, направился в чащу. Я послушно двинулся следом.

Пока мы шли, докторёнок расплодился. Когда ему на пути попадалось дерево, он не мог обойти его с какой-нибудь одной стороны и раздваивался. Иногда, обойдя дерево с двух сторон, докторята сливались, но они часто забывали это сделать, и вскоре их образовалась целая шайка.

Минут через двадцать мы вышли на большую поляну, посреди которой стоял старый, вросший в землю бесколесный грузовик. Один из докторят открыл покосившуюся ржавую дверцу и, забравшись на водительское сиденье, жестом пригласил меня занять место рядом особой. Остальные докторята, предвкушая потеху, весело попрыгали в кузов.

Чувствуя себя не в своей тарелке, я обошел кабину и, стряхнув с пыльного сиденья осколки ветрового стекла, сел рядом с водителем. Докторёнок нагнулся, пошарил в мусоре под сиденьем, нашел огромный ключ от амбарного замка, вставил его в трещину на панели управления и со скрипом повернул.

На этом шутки кончились. Раздался оглушительный рев, переходящий в свист, в боковом зеркальце я увидел, как лес позади грузовика согнулся в дугу, затрещал и тут же исчез в облаке пыли. Грузовик затрясся в реактивной лихорадке и рванулся с места. Навстречу замелькали деревья. Некоторые из них не успевали уворачиваться и, как раздавленные грибы, исчезали под капотом грузовика. Докторёнок всем телом навалился на руль, словно ему трудно было его удержать, но вместо напряжения на лице водителя застыло выражение дьявольского веселья.

Вскоре я заметил, что слева и справа от нас мелькают между деревьями несколько грузовиков. Они были точней копией нашего, я даже заметил в кабине одного из них самого себя. Грузовики размножались прямо на глазах. Стоило им резко изменить направление или притормозить, как тут же по инерции появлялся двойник.

Как стая саранчи уничтожает посевы, так наши грузовики пожирали лес. Вскоре последние деревья были смяты стадом машин, и перед нами открылась равнина. Она тут же стала уходить вниз — я понял, что мы поднимаемся в воздух.

Грузовики растянулись в длинную плотную цепь и тяжелым роем зазмеились над равниной. Рев стих. Машины плавно урчали моторами и, покачиваясь в воздухе, терлись друг о друга бортами. Некоторое время я переглядывался со своими двойниками в соседних кабинах, потом перестал обращать на них внимание.

Наступил вечер, быстро темнело. Цепочка красных задних огней протянулась далеко в ночь. Кое-где в кузовах докторята разводили костры и готовили ужин. У меня за спиной, в кузове, тоже послышался треск поленьев. Водитель вылез в окно и присоединился к своим товарищам.

Примерно через час впереди по курсу появилось зарево какого-то города. Стук бамперов друг о друга стал чаще — колонна сбавляла скорость. Мой водитель вернулся; после сытного ужина он с трудом пролез в окно и, устроившись поудобнее, приступил к посадке.

Зарево внизу разгоралось, распадалось на цепочки огней, и вскоре стали видны улицы. Раздался грохот— первые грузовики совершили посадку. Они заполняли улицы и продолжали движение. Вскоре и наш грузовик, стиснутый со всех сторон двойниками, полз по улице незнакомого города. Тусклые уличные фонари освещали мрачные стены зданий с темными окнами; как стеклянные призраки, испуская холодные блики, проплывали витрины запертых магазинов. Позади нас в ночном небе над городом развевался длинный хвост идущих на посадку грузовиков. Мигали фары, беспрерывно гудели клаксоны. Несмотря на такое оживление, город, принимавший гостей, казался мертвым, как кладбище. Наша гудящая колонна напоминала похоронную процессию.

Докторёнок за рулем был предельно сосредоточен и неотрывно следил за дорогой. Вдруг он изловчился и повернул грузовик круто вправо. Мы оказались на тихой улочке. Колонна, не замечая нашего бегства, продолжала свой путь. Докторёнок нажал на газ, и мы понеслись в темноту.

Мы мчались через какие-то запутанные дворы и сараи, иногда по бокам мелькали тускло освещенные подъезды. Один раз слева от нас долго тянулось длинное полуразрушенное здание какой-то фабрики. Наконец мы заскочили в темный туннель и помчались еще быстрее; в ушах засвистел ветер. Потом грузовик замедлил ход, впереди замерцал свет, и мы въехали в слабо освещенный и изогнутый коридор.

Место показалось мне знакомый. Я готов был поклясться, что это коридоры моего родного корабля. Так оно и оказалось.

Грузовик остановился напротив кают-компании. В пустом зале за освещенным настольной лампой столом Больцман и Планк играли в карты. Мое появление они восприняли с любопытством.

— Где ты был? — спросил Планк.

— Ты приехал на этом грузовике? — был вопрос Больцмана.

Я вылез из кабины. Ноги подкашивались, к горлу подступила тошнота. Оказывается, меня здорово укачало.

Водитель махнул мне на прощанье рукой, мотор взревел, машина рванулась с места и, обдав меня горячим воздухом, скрылась за поворотом коридора. При этом один из докторят в кузове, потехи ради, успел запустить в Больцмана обглоданной костью.

Я заковылял по коридору, посмотреть, куда делся грузовик. За поворотам его не было, только словно бы издалека доносился затухающий гул мотора. Больцман и Планк подошли ко мне.

— Туту нас тоже кое-что произошло, — сообщил Больцман, меланхолично рассматривая брошенную докторёнком кость.

Оказывается, я отсутствовал целую неделю. Мое исчезновение никого не обеспокоило. Почти всем казалось, что они меня недавно видели. То боцман Рауль видел меня сидящим на полу в кухне и хлебающим из кастрюли, и, не желая меня смущать, сделал вид, что ничего не заметил; то Больцман постучал в душевую, а я будто бы ответил ему оттуда: «Занято».

Сначала я приписал эти странности шуткам докторят, но впоследствии, осмотрев корабль и обнаружив в каждой каюте батареи пустых бутылок, взглянул на вещи более реально: мерзавцы понапились без меня, и мало ли что им могло померещиться.

Но что оставалось фактом, так это штука, которую докторята соорудили в машинном отделении в мое отсутствие.

Дело было так. Однажды утром экипаж проснулся от шума мотора — это докторята прокатили по коридору на своем грузовике. Когда команда, зевая и почесываясь, выбралась из своих кают посмотреть, что случилось, грузовик стоял напротив машинного отделения, а докторята выгружали из него всякий хлам — там были неструганные доски и битые кирпичи, ржавое кровельное железо и рулоны толя, мотки проволоки и обрезки водопроводных труб. Свалив все это в кучу посреди машинного отделения, докторята принялись за работу. Часа два они стучали молотками, пилили ножовками, укладывали кирпичи, и в конце концов состряпали какой-то ублюдочный агрегат, о назначении которого бесполезно было даже гадать. Все это время, пока докторята работали, команда глазела на них как стадо баранов, перебрасываясь ленивыми репликами. Никто и не подумал помешать строительству. Закончив работу, докторята протянули от своего аппарата кабель и хотели подключить его к общей корабельной электросети. Трудно сказать, чем это могло обернуться. К счастью, в это время на сцене появился боцман Рауль. До этого он спал в своей каюте, не ведая о происходящем, а как проснулся, пошел посмотреть, куда это все запропастились. Оценив обстановку, он пинками выпроводил докторят, удалил зрителей и распорядился пока ничего не трогать.

Даже я не смог бы поступить более разумно. Я пошел посмотреть на загадочный агрегат и долго дивился его непонятности. Металлическая заслонка в кирпичном основании агрегата и куча дров напротив говорили о том, что его надо топитъ, эластичный же кабель, выныривающий из обрезка водопроводной трубы, указывал на то, что кроме дров эта штука нуждается еще и в электричестве.

Я распорядился оставить все как есть, а машинное отделение опечатать. Уладив это дело, я с чистой совестью отправился спать.

Утром же в мою дверь постучался Больцман и сказал, что меня требует к себе Одноглазый.

3.

Переступив порог каюты Доктора, я понял, что лечение окончено. Каюта имела свой обычный вид, а за столом сидели трое. На Одноглазом поверх старой клетчатой рубахи была кожаная безрукавка; лицо небрито, в посеревших губах застыла погасшая сигарета. Сложив тяжелые мускулистые руки на стол, капитан смотрел на меня неподвижным взглядом своего покрасневшего, словно от бессонницы, глаза.

Доктора я узнал с трудом. Он сильно состарился и вроде как выжил из ума. Трудно было поверить, что этот жалкий сморщенный старичок со стаканом чая в трясущихся руках еще недавно представлял собой полигон для лечения Одноглазого.

Третьего человека за столом я видел впервые. Это был похожий на испанца пижон в безукоризненном черном костюме, с тонкой полоской усиков под носом и напомаженными волосами. Когда я вошел, он помахал мне рукой, расплываясь в белозубой улыбке:

— Доброе утро, мистер Дальтон! Подняли вас ни свет ни заря!

— Садись, Дальтон, — буркнул Одноглазый.

Я послушно опустился в кресло. Незнакомец открыл было рот, но, поймав строгий взгляд Одноглазого, с вежливой улыбкой уступил слово капитану.

— Надеюсь, ты узнал Доктора? — сказал Одноглазый. — Как видишь, старикашка не совсем в порядке и не может вести с нами бесед. Он много трудился в последнее время. Вот это — мистер Солитёр, ходатай Доктора, — продолжил капитан, указывая на незнакомца. — С ним мы и будем иметь дело. Я обещал доставить Доктора домой — я в долгу перед ним — поэтому сейчас мы разворачиваем наш корабль и летим туда, куда укажет мистер Солитёр. Путешествие будет не совсем обычным, и тебе поручается подготовить команду. Если у тебя есть вопросы, мы тебя слушаем.

В первую очередь меня интересовало одно.

— Откуда взялся мистер Солитёр? — спросил я.

Ходатай взглянул на Одноглазого. Тот раскуривал сигарету, предоставляя Солитёру возможность ответить, и он охотно ею воспользовался. Но сперва он высказал свою точку зрения:

— Думаю, будет лучше, если мы откроем мистеру Дальтону всю правду. Эго поможет команде быть готовой к тем неожиданностям, которые подстерегают нас на пути.

Дальше ходатай обращался уже непосредственно ко мне.

— Рассказ мой пойдет о Докторе, мистер Дальтон. То, что он представляет собой довольно странную фигуру, ни для кого не секрет. Думаю, вам будет интересно узнать его биографию. Доктор не человек, и в то же время он землянин, если иметь в воду его последнее рождение. Первый раз он родился двадцать миллиардов лет назад, но тогда он еще не был Доктором. Но по порядку.

Сорок два года назад в районе звезды Катар совершил аварийный выход из подпространства грузовой звездолет «Старатель» — что-то там случилось с реактором. При попытке его отглушитъ и катапультировать, реактор взорвался. А на корабле был один человек — боцман Баум, который носил ботинки. Это были старые затасканные ботинки с полуотвалившимися подошвами и вечно волочащимися по полу шнурками, в качестве которых боцман использовал два засаленых огрызка упаковочного шпагата. Неаккуратность и рассеянность были отличительными чертами боцмана Баума. Он постоянно ходил небритым, с грязной нечесаной головой, в измятой одежде, на которой не хватало пуговиц, а молния на брюках вышла из строя, и боцман, вместо того, чтобы ее починить, приспособил на ее место английскую булавку. В легкомысленной голове Баума вместо профессиональных забот постоянно крутились мотивчики популярных песенок, которые Баум, даже насвистывая их в уме, умудрялся безбожно перевирать. Он никогда не клал вещи на отведенное для них место, этакие предметы, как урна, пепельница или мусорное ведро, были вообще ему не известны.

Терпение, мистер Дальтон. Разгильдяйство боцмана Баума имеет прямое отношение к рассказу, иначе бы я не останавливал на нем ваше внимание. Вряд ли вам это известно, но из тех немногих счастливцев, которые чудом спасаются в различных катастрофах и кораблекрушениях, большинство отличаются неаккуратностью и рассеянностью. Бессознательно поддерживая на своем жизненном пути относительный беспорядок, они копят резерв уменьшения энтропии, который затем проявляется скачком, в одночасье, и носит название счастливой случайности. Энтропия быта боцмана Баума была достаточно велика, и накопленный им резерв был не мал, но и его не хватило бы, чтобы спасти боцману жизнь в таком крупном энтропийном процессе, как ядерный взрыв, — для этого Бауму надо было плохо следить не только за своими шнурками, но и за атомами своего тела, а это было уже вне его власти. Но зато удалось уцелеть одному из его ботинок. В тот миг, когда взорвался реактор, ботинок, впитав в себя накопленный боцманом антиэнтропийный резерв, слетел с ноги своего хозяина и, на долю секунды опередив смертоносное излучение, ушел в подпространство, а когда вынырнул оттуда, опасность уже миновала. Возможно, он угодил в пространственно-временную яму, вызванную взрывом, или какое иное чудо его спасло, — вероятность этого события столь мала, что информация о нем не поддается разбору. Выглядело это так, словно ботинок, подобно миниатюрному звездолету, совершил гиперпространственный скачок.

С того момента, когда ботинок, спасая себя, ушел в подпространство, и начинается наша история. Дело в том, что ботинок боцмана Баума был носителем одной необычной элементарной частицы — мимикроида, который имел облик протона. В многообразии элементарных частиц встречаются единичные экземпляры — замкнутые космические миры, маскирующиеся под элементарные частицы. Такие мимикроиды большая редкость — один-два на галактику, и боцману Бауму неслыханно повезло, что один из них затесался в его ботинок. Откуда же они берутся?

Появились эти замкнутые миры двадцать миллиардов лет назад, когда произошел Большой взрыв, породивший Вселенную. В катаклизме этого взрыва, в колоссальных перепадах давлений и плотностей возникли области очень малых размеров и такой большой массы, что вокруг них происходите свертывание пространства и времени. Исходная масса каждой такой самозамкнувшейся области полностью «съедалась» отрицательной энергией гравитационного притяжения ее внутренних частиц. Для внешнего пространства замкнутый мир оказывался «абсолютным ничто», точкой, лишенной размеров, массы и всех других мыслимых физических свойств. Но это «ничто» просто-напросто означает, что мы исчерпали весь имеющийся у нас запас слов. Чтобы двигаться дальше, нужно выйти за рамки физического языка и рассматривать эволюцию Вселенной как информационный процесс.

Начнем с нуля и введем понятие протоинформации, которая, как и энергия, является величиной абсолютной. Под протоинформацией я подразумеваю информацию о первопричине Большого взрыва, носителем которой стала Вселенная в момент своего рождения. И если энергия обладает «пластичностью» — легко превращается из одного вида в другой, то протоинформация обладает «хрупкостью» — с движением вещества она постоянно «дробится». Интенсивностъ этого дробления и характеризует привычную нам информацию: чем больше осколков— тем больше информации. Во время коллапса протоинформация не «съедается», подобно массе, а перестает дробиться — возникает информационная сингулярность, реликтовый осколок протоинформации бесконечно большой плотности. Этот осколок застывшей протоинформации по отношению к остальной, «хрупкой», играет роль шара в дробилке: вокруг него идет интенсивное дробление — постоянно рождается информация, уменьшается энтропия.

Таким образом, если смотреть на замкнутый мир из внешнего мира, то с энергетической тачки зрения он воспринимается как «ничто», а с информационной — как источник невероятных событий. События эти, впрочем, в глаза не бросаются, невероятность их тщательно замаскирована. Просто-напросто вблизи информационной сингулярности материя ведет себя так, словно в этой точке что-то есть, какой-то материальный объект — например, протон, как в случае с ботинком боцмана Баума. Никакого протона там вроде бы нет — откуда ему взяться? — но окружающие его протоны, соседи по ядру, делают вид, что он находится радом с ними, и атом остается самим собой, хотя в его ядре и не хватает одного протона, и вся остальная материя признает этот атом за действительный. А так как материя — единственный возможный в таких делах свидетель, и этот свидетель клянется в существовании протона-невидимки, то волей-неволей приходится признать, что он действительно существует. Путь познания и состоит из подобных компромиссов.

Теперь, признав истинность существования этого протона, попробуем нащупать его отличие от родственных ему частиц. Ни массой, ни зарядом он не отличается от остальных протонов — снимать с него мерку бессмысленно. Единственное его отличие от остальных протонов — тот факт, что это «лишний» протон, не учтенный ни одним каталогом Вселенной (если бы такие каталоги существовали). Но за этим фактом кроется целый океан информации — попробуйте ответить на вопрос, откуда же он все-таки взялся, этот протон, если на его создание не ушло ни кванта вещества из Вселенной, и вы поймете, в какие информационные глубины вам придется нырнуть в поисках ответа. Значит, отличие его от остальных протонов — его необыкновенная информационная насыщенность. Но как заставить это отличие дать о себе знать? Очевидно, надо поставить протон-мимикроид в такую ситуацию, в которой он бы повел себя не так, как повел бы себя в аналогичной ситуации обычный протон, не обладающий его информационной насыщенностью. Такую ситуацию могло создать лишь само провидение, в соавторстве, правда, с боцманом Баумом. Боцман Баум своим разгильдяйством подготовил ботинок к гиперпространственнному скачку, а провидение взорвало реактор «Старателя», не оставив никому и ничему, кроме ботинка, шансов на спасение. Вероятность спасения была почти нулевой, но ботинок умудрился ею воспользоваться. Но, как известно, чем меньше вероятность события, тем большую информацию оно содержит. Обычные фотоны, как и остальное вещество ботинка, готовы были принять на себя эту сверхинформацию, наш же протон, до предела уже набитый информацией, оказался тяжел на подъем. Поэтому, когда остальные протоны вместе с ботинком ушли в подпространство навстречу информационным лаврам, он не смог за ними последовать. На миг инородная сущность его обнажилась. Мимикроид, потеряв почву под ногами, завис в пустоте. Информационное равновесие миров было нарушено, в любой миг замкнутый мир угрожал выплеснуть всю свою информацию в мир наружный — произошел бы информационный конец света, похожий на бред сумасшедшего. К счастью, материя, опекавшая мимикроид, — не забывайте, что именно ее свидетельским показаниям он обязан своим существованием — вовремя сориентировавшись, подложила ему стог сена — обеспечила мягкую посадку. Или, другими словами, изменила свои свидетельские показания, обеспечив мимикроиду форму, более приемлемую в данной критической ситуации — форму, более информационно-емкую, чем протон, и место в пространстве, более подходящее для этой формы.

Такова наглядная картина событий — на самом деле не было никакого «зависания над пропастью», все произошло мгновенно, в нулевой отрезок времени. В тот самый миг, когда ботинок ушел в подпространство, мимикроид-протон перестал существовать, а появился Доктор. В этот самый миг на Земле забеременела женщина. В положенный срок она родила мальчика — как вы догадались, это был Доктор, — но назвала его, конечно, не так, а как-то иначе. Он ничем не отличался от обычных детей — как и все дети, научился ходить, говорить, называл маму «мамой», а папу «папой». Разве что он никогда не болел, ушибы не оставляли на нем следов, а царапины затягивались прямо на глазах. Но это только радовало родителей. А если кто попытался бы вдруг убить Доктора, у него бы ничего не вышло — как только в чьей-нибудь голове появилась бы подобная мысль, на эту голову, не мешкая, тут же обрушился бы кирпич, случайно упавший с крыши, или какое другое несчастье стряслось бы в тот миг со злодеем. Доктор не принадлежал себе — им двигала материя Вселенной, опекавшая информационную сингулярность, которая создавала вокруг себя информационный барьер в виде Доктора. Барьер этот был ненадежным прикрытием — слишком интенсивно приходилось «дробить» информацию, чтобы его поддерживать, и любой новый скачок уменьшения энтропии мог нарушить информационное равновесие. Как и в случае с псевдопротоном, провидение вполне могло заманить Доктора в вероятностную ловушку — например, заставить Доктора выиграть в какую-нибудь немыслимую лотерею. Поэтому, чтобы уменьшить риск, Вселенная стремилась вернуть мимикроид в первоначальное состояние — вытолкнуть Доктора из мира людей, в котором случайные совпадения и невероятные повороты судьбы играли не последнюю роль, и вернуть его в микромир, где вероятность расплывчата и ее, в случае чего, можно подтасовать. Иными словами, Доктору предстояло отыскать в космосе свой ботинок и, после необходимой трансформации, снова стать одним из его протонов. Но, прежде чем отправиться в путь, Доктор должен был вырасти и стать космонавтом — это был первый, земной этап достижения цели. Поэтому, до поры до времени, Доктор продолжал жить своей человеческой жизнью, а стремление Вселенной вернуть его в первоначальное состояние проявлялось сначала в расплывчатых детских мечтах о далеких планетах, затем, когда Доктор подрос, — в ясно осознанном желании прославиться на поприще космической медицины. Как и все его сверстники, Доктор окончил школу, поступил в институт. Он отнюдь не чурался людей — у него были и друзья, и знакомые. Правда, характер его отличался педантичностью, и еще некоторые странности бросались в глаза — например, Доктора невозможно было заставить принять участие в карточной игре, а игры в кости он боялся больше, чем огня. Во всем остальном он не отличался от своих институтских приятелей. Как и в случае с псевдопротоном, Доктора невозможно было уличать в его информационном происхождении. Как материальный объект, он состоял из костей и мяса. Можно было резать его на куски и разглядывать эти куски в микроскоп — никаких странностей там бы не обнаружилось. Прибежищем информационной сингулярности служило не тело Доктора, а сам факт его существования. Информационное равновесие миров покоилось как на пищеварении Доктора, так и на покрое его одежды. Если бы Доктор вдруг впал в безумие, или у него вдруг выросли бы рога, тогда бы это было сигналом о нарушении равновесия и возможном наступлении конца света. Никто бы, конечно, этому сигналу не внял — Доктора бы просто упекли в психушку или в научно-исследовательский институт. К счастью, ничего похожего не случилось — информационный барьер, каким был Доктор, успешно обходил все вероятностные ловушки, расставленные на его пути проведением.

Наконец Доктор достиг нужного возраста, пора было выманивать его с Земли. Уговаривать его, впрочем, не было особой нужды — заманчивый космический пряник мерещился Доктору еще в детских снах. Великолепное здоровье и успехи во всех, без исключениях, областях знаний открывали Доктору дорогу к звездам. Дорога эта, правда, была открыта ему изначально — у него просто не было иного пути, — но Доктор об этом еще не догадывался. Тот факт, что он выбрал космическую медицину, тоже имеет свое объяснение: в качестве врача ему легче проявлять свои необыкновенные, почти сверхъестественные способности, нужные ему для достижения цели, объясняя их секретами йоги и какой-нибудь экзотической медицины. А по мере продвижения к цели способности эти становились все более необычными, так что в конце концов Доктор уже мало походил на человека. Теперь, надеюсь, понятно, как Доктор оказался на вашем корабле? — космические бродяги, джентльмены удачи — самая подходящая для него компания. Люди, повидавшие на своем веку всякого, не докучают лишними вопросами и прощают любые странности в поведении ближнего, если они не затрагивают их личные интересы. В настоящий момент, когда цель так близка, Доктор окончательно активизировался. Его человеческая личность неумолимо отмирает, он все больше и больше становится тем, чем он есть на самом деле. Сейчас он пластичен, как никогда, и может позволить себе любые трюки — такие, например, как лечение нашего уважаемого капитана и создание из своей плоти вашего покорного слуги.

На этом Солитёр закончил свой рассказ. Он замолчал и глядел на меня с любезной выжидательной улыбкой. Капитан, откинувшись в кресле, с безучастным видом ожидал окончания нашей с Солитёром беседы — по всей видимости, вмешиваться он пока не собирался. Я посмотрел на Доктора. Информационный барьер, о котором мне только что рассказали, походил на спившегося запущенного старика. На нем был старый коричневый костюм, пропитанный пылью, на рубашке под пиджаком виднелись пятна — не то от жира, не то от воска; землистое лицо было покрыто глубокими морщинами, нижняя губа, обрамленная белесой щетиной, отвисла. Карие глаза — под цвет костюму — ничего не выражали. Если Доктор и оставался еще разумным существом, в настоящий момент разум его дремал.

— Мне трудно поверить в то, что вы рассказали, — сказал я Солитёру. — Но как вы правильно заметили, я могу пропустить мимо ушей любой бред, если он не касается моих интересов. Какова моя роль и роль команды в этом предприятии? В чем конечная цель нашего путешествия?

— Мы отправились к звезде Катар и отыщем ботинок. Надеюсь, он еще кружит там по своей орбите.

— И как только мы его отыщем, вы с Доктором нас покинете?

— К сожалению, ботинок для нас также мал, как и для вас. Нам придется использовать ваш корабль, чтобы достичь нужного с ним соотношения. В этом нам поможет внедратор — аппарат, который докторята соорудили в машинном отделении, и тогда вы увидите, что ботинок не так уж мал, как вам кажется.

— Значит, мы уменьшимся, станем карликами?

— Ничего подобного — это ботинок увеличится. Не стоит вам вдаваться в детали, мистер Дальтон, предоставьте техническую сторону дела мне. На самом деле размеры тут ни при чем. Мы просто посмотрим на мир с другой точки зрения, изменим, так сказать, ракурс.

— Хорошо. Но мы, в отличие от вас с Доктором, сделаны из другого теста. Чем нам грозит ваше внедрение?

— Не беспокойтесь, вам ничто не угрожает. Я обязуюсь быть вашим ангелом-хранителем. Ваша роль — роль беззаботных туристов, путешествующих в поисках новых впечатлений. Роль экскурсовода я также беру на себя.

— Ну хорошо, — сказал я, чувствуя досаду от своего бессилия что-либо изменить. — Это все слова — сейчас вы готовы пообещать нам все что угодно. Я одного не пойму, если на Доктора, как вы недавно утверждали, работает вся материя космоса, почему бы ему не обойтись без нашей помощи? При чем тут мы и наш корабль?

— У вас отвлеченное представление о материи, мистер Дальтон. Вы и есть эта самая материя — а как же иначе? Единственное отличие вашего корабля от космической пыли за бортом — это насыщенность его информацией. А Доктор пока еще нуждается в этой среде, как рыба нуждается в воде, и ваш корабль для него в настоящее время играет роль аквариума. Когда он окончательно трансформируется, тогда уже иные воды материи возьмут его под свою опеку, а вы можете быть свободны.

Тут вставил свое слово Одноглазый, тем самым подведя итог разговора:

— Мы лишь ставим тебя в известность, Дальтон, твоего согласия не требуется. Я уже все решил.

«Эге, — подумал я, — не зря, стало быть, Доктор тебя лечил. Вот он, рычаг, которым он привел нас в движение. Теперь мы все игрушки в его руках».

— Ну что ж, — сказал я, поднимаясь с кресла. — В таком случае, разрешите откланяться. Полагаюсь на ваш ум, капитан, и на порядочность мистера Солитёра. С командой проблем не будет — в этом вы можете на меня рассчитывать.

Я направился к двери, но, прежде чем выйти, обернулся и еще раз оглядел молчаливую троицу. Капитан провожал меня безразличным взглядом, Доктор вообще на меня не смотрел, и только Солитёр с готовностью мне улыбнулся.

— А все-таки, мистер Солитёр, откуда вы взялись? — спросил я. — Вы что-то смутно намекали, что вас родил Доктор. Слишком уж выс ним разные: он дитя природы, а в вас есть что-то от машины, не в обиду вам будь сказано. Были ли у вас родители, или вас сконструировали, как станок?

— Не знаю, мистер Дальтон, честное слово, — развел руками Солитёр. — Я подкидыш, а подкидышам не положено знать свою родословную.

На этом мы раскланялись, и я вышел из каюты.

4.

Корабль благополучно вынырнул из подпространства в районе звезды Катар и лег в дрейф неподалеку от места гибели «Старателя». По расчетам Солитёра, ботинок, путешествующий по своей орбите, должен был вот-вот появиться в поле нашего зрения. Так оно и произошло. Неутомимый странник вынырнул откуда-то из-за поворота пространства и заковылял мимо иллюминатора корабля, злобно поглядывая в нашу сторону дырками для шнурков. В телескоп можно было рассмотреть все подробности ботиночного ландшафта.

«Пора», — решил Солитёр. Он произвел какие-то расчеты на клочке бумаги, определяя угол внедрения, и дал команду докторатам готовить внедратор к пуску. Нелегальный экипаж зашевелился. В коридорах волчками крутились докторята-навигаторы с какими-то странными компасами в руках; слышно было, как в машинном отделении колют дрова и набивают ими топку. Вскоре оттуда прибежал запыхавшийся докторёнок и попросил у Одноглазого спички.

Через минуту все было готово. Грозно загудело пламя в печи, заработали скрытые за кирпичной кладкой моторы внедратора. Звезды в иллюминаторах дрогнули, на миг засияли ярче, и туг же покраснели, словно обуглившись. Моторы внедратора захлебнулись воем и смолкли. Наступившую тишину нарушал только плавный стук ходовых механизмов внедратора. Путешествие началось.

На первых порах, как намекнул Солитёр, нам предстояло пройти через «дуршлаг» пространства, просеяться из нашего измерения в иное, ботиночное. Мы ожидали этого с опасением, но и не без любопытства.

Неизвестное подступило к нам извне. По другую сторону корабля появился какой-то непонятный мир. В иллюминаторах по-прежнему были звезды, но стоило открыть какую-нибудь дверь, как за ней появлялся чужой мир. Эти миры были как-то связаны с закрывающимися предметами, в первую очередь с дверями. Например, заходишь в душевую, чтобы помыться, а там вместо душа — кафе, незнакомые люди сидят за столиками и закусывают; открываешь дверцу холодильника, а там каменные ступеньки, ведущие в темноту, и из темноты веет подвальной сыростью. То же и с кастрюлями. Поднимешь крышку кастрюли, и на́ тебе — далеко внизу под кастрюлей раскинулся незнакомый город: по улицам движутся потоки машин, по тротуарам ходят люди. Можно засунуть в кастрюлю голову и глотнуть незнакомого воздуха. Я как-то проделал эксперимент: взял яйцо и кинул его в кастрюлю, когда внизу находился город. Яйцо попало в толпу и угодило какому-то бедняге по голове. Вокруг пострадавшего собрались люди, о чем-то между собой заспорили. Потом задрали головы, стали смотреть вверх. Заметили меня, затыкали пальцами. Пришлось поскорее захлопнуть крышку.

И так можно было развлекаться до бесконечности. Открываешь крышку — внизу город, закрыл-открыл — в кастрюле борщ, закрыл-открыл — опять город, еще раз хлопнул крышкой — в кастрюле гороховый суп. На первых порах подобные развлечения превратились у нас в манию. Все только тем и занимались, что хлопали дверями и кастрюльными крышками. При желании можно было посетить чужой мир, но на это никто не отваживался.

Кроме дверей и кастрюльных крышек развлекаться можно было с чем угодно. Берешь стакан, накрываешь его ладонью, убираешь ладонь, и это уже не стакан, а окно в чужой мир.

В то же время, такое положение вещей доставляло нам много неудобств. Прежде чем попасть в свою каюту, надо было целый час хлопать дверью, пока за ней не появлялась каюта. И так мы мучились со всеми дверьми, пока Одноглазый не подсказал нам выход: открыть все двери, когда за ними находилось то, чему и положено быть, и больше их не закрывать.

Но все равно неудобства подстерегали нас сплошь и радом. Кран, например, не оставишь открытым. Тебе нужно помыться, ты открываешь кран, а он вместо водопровода подсоединен к чужому миру. Или взять обед. Ты хлебаешь суп, засовываешь ложку в рот, а когда вынимаешь ее оттуда, в ложке виден чужой мир, искривленный, как отражение в елочном шаре. Сколько ни черпай дальше суп, он весь проваливается в этот мир. Глядишь в ложку, а люди внизу уже зонты пораскрывали. Пришлось отказаться от ложек и пить суп из тарелок, как чай из блюдца.

А чужой мир выискивал для себя все более укромные уголки. Скоро он пробрался и к нам внутрь. Мы обнаружили это, когда Больцман начал задыхаться. У Больцмана был насморк, и он дышал ртом. И вот легкие у него начали отказывать. Нужно было быстро-быстро хлопать ртом и, когда легкие заработают, держать его все время открытым. Я сразу сообразил, в чем дело. Я взял карманное зеркальце и заглянул себе в рот. В глубине своей глотни я увидел все тот же проклятый чужой мир. Тяжести этого мира я в себе не ощущал. И язык работал нормально, хотя одним концом уходил в этот мир. Если похлопать ртом, чужой мир исчезал, и, чтобы он не появлялся вновь, рот так и нужно было держать открытым. Все тот же случай с открыванием-закрыванием.

Дышать носом, слава богу, было еще можно, только ни в коем случае нельзя было ковыряться в нем пальцем. Бортинженер Гаук как-то в задумчивости вытер нос, а потом нам пришлось его откачивать.

Хуже всего депо обстояло с приемом пищи. Приходилось кормить друг друга из рук, разбившись на пары. Пока один сидел, закинув голову, и хлопал ртом, как птенец, ожидающий червяка, другой крючился над ним, заглядывая в утробу и держа наготове шарик из пережеванной пищи. Из всей команды только Одноглазый не захотел унижаться подобным образом. Приспособив для заглядывания к себе внутрь зубоврачебное кресло с зеркальцем на штативе, он уволок его в свою каюту и, заперевшись там, сам давал себе корм.

В конце концов чужой мир отклеился от нашего корабля, но не успели мы перевести дух, как наступила вторая фаза наших злоключений.

Начиналось все буднично. Мы собрались в столовой к завтраку (Одноглазого с нами не было — после внутрижелудочной агрессии чужого мира капитан взял привычку питаться в уединении). Планк задерживался, и, после некоторого ожидания, я послал Больцмана его поторопить. Больцман вернулся, неся в руке целлофановый пакет с каким-то белым порошком розового оттенка. Планка в каюте он не нашел, зато обнаружил на его койке под одеялом пакет с порошком. Порошок оказался стиральным — я установил это, обмакнув в него палец и попробовав на язык.

Пока мы разглядывали странную находку Больцмана, в столовой появился Солитёр с полотенцем через плечо, словно он шел в душевую и случайно заглянул на шумок.

— Привет, привет! — поздоровался с нами ходатай, а затем посмотрел на пакет и добавил — Здорово, Планк!

Наступила пауза, все смотрели на ходатая, ожидая разъяснений. И Солитёр охотно ввел нас в курс дела. Получалось так, что вторая фаза внедрения в ботиночное пространство была связана с превращениями. Белковые структуры каким-то образом, в силу своих особенностей, противились внедрению, и, в результате возникающего сопротивления, координаты белкового объекта на некоторое время искривлялись и сплющивались, как бы притормаживаясь в пространстве. Сторонний же наблюдатель, не готовый к восприятию искривленного объекта, порождал в своем сознании его фантом-аналог.

Пакет с порошком и был таким фантомом-аналогом искривленного Планка, возникшем в нашем коллективном сознании благодаря каким-то сложным ассоциациям. Возможно, Планк когда-то имел неосторожность плохо прополоскать свое белье и в результате этого начал распространять вокруг себя запах стирального порошка — причины, объясняющие форму фантома, могли быть самыми загадочными.

Как бы там ни было, мы, не имея возможности кормить Планка в его новом обличии и опасаясь за его жизнь, стали требовать от Солитёра возвращения нашему товарищу его прежнего облика.

— Со временем его координаты выпрямятся, — успокоил нас Солитёр. — Но если вы желаете ускорить процесс, то и это осуществимо.

Он щелкнул пальцами, и в следующий момент в столовую вошел докторёнок с огромной книгой под мышкой. Солитёр забрал у него книгу и показал нам. Это оказался справочник, в котором приводились все возможные формы фантомов, а также способы возвращения оригиналов. В принесенном томе речь шла как раз про стиральные порошки.

Случай Планка оказался простым. Чтобы подстегнуть его отставшие координаты, достаточно было размешать порошок с водой. Этим занялся Больцман. Пока он высыпал порошок в банку, наполнял банку водой и взбалтывал ее над раковиной, мы сгрудились над книгой, чтобы получше рассмотреть картинки стиральных порошков, о которых там велась речь. Отвлекли нас от этого занятия булькающие звуки. Больцман стоял над раковиной и спокойно выливал в нее содержимое банки. Языки у всех как отсохли. Погруженный в свои мысли Больцман, опорожнив банку, еще потряс ее над раковиной, и лишь затем схватился за голову.

Молчание, ему адресованное, было скорее сочувствующим. Растяпа Больцман, приученный аккуратно мыть после себя молочные бутылки, задумавшись, собственноручно отправил в канализацию своего лучшего друга. В данных обстоятельствах упрекать его было бессмысленно.

В последующие дни превращения постепенно вход или в нашу жизнь, а мы пытались к ним привыкнуть. Фантомы искривленных членов команды были самыми разнообразными — от домашних тапочек до стойких запахов дустового мыла. Наблюдая эти превращения, мы имели возможность узнать, кто чего стоит. Оказалось, что я и боцман Рауль чем-то схожи. Попав в тормозную ловушку, он превратился в банку соленых огурцов, я же, как мне потом рассказали, — в ящик рыбных консервов. Сколько я ни ломал после этого голову, так и не смог понятъ, почему у наших товарищей возникли такие ассоциации. Может быть, мы с Раулем были немного консервативны? Или все-таки сыграло свою роль наше с ним обыкновение хлестать спиртное лошадиными дозами, глядя на что со стороны, возможно, хотелось закусить?

Самым нудным человеком на корабле был приборист Макферсон. Вечно всем недовольный, своей болтовней и придирками он постоянно подтачивал наши нервы, и, в ожидании его фантома, мы строили предположения, что это будет: зубоврачебное кресло или рулон наждачной бумаги? Поэтому мы были несколько озадачены, когда однажды утром обнаружили на пороге его каюты пару старых сапог.

Удивление наше вскоре рассеялось. Оказалось, что том справочника, посвященный сапогам, утерян, и возвращение Макферсона откладывалось на неопределенный срок. Такие случаи уже были, и практика показала: чтобы поддерживать жизненные процессы искривленного, его фантом (за исключением продуктов питания и некоторых веществ) следует использовать по назначению. Поэтому, чтобы Макферсон не окочурился, сапоги надо было носить.

И тут мы узнали, где скрывалось занудство Макферсона. Оно таилось в размере сапог. Сапоги всем были малы. Макферсон, должно быть, очень удивился, когда вернулся в свою прежнюю шкуру, — отчего это все вокруг хромают как ненормальные?

Но больше всех неприятностей доставил искривленный Больцман. Больцман исчез, а у боцмана Рауля выскочил сзади огромный фурункул. У Рауля тут же возникли подозрения: не фантом ли Больцмана мешает ему сидеть? Солитёр подтвердил, что да, так оно и есть. Очевидно, Больцман когда-то очень досадил Раулю, что и вынырнуло теперь в подобном его воплощении.

— Он всем действовал на нервы, — возразил Рауль. — Почему же должен страдать один я?

Он обижался напрасно. В тот же день искривленный Больцман в определенных дозах распределился между всеми. Бортинженер Гаук, больше других не любивший Больцмана, поднимаясь по лестнице из винного погреба, оступился и сломал себе ногу. Я, в свою очередь, стукнувшись лбом о переборку в коридоре, заработал большую шишку. Остальных свалил приступ дизентерии.

Самое неприятное заключалось в том, что мы, боясь причинить Больцману вред, вынуждены были отказаться от лечения. Солитёр со своими справочниками тоже ничем нам не мог помочь — случай «размазывания» искривленного объекта не был еще зарегистрирован. Поэтому я не имел возможности приложить к своей шишке лед, Рауль не мог заклеить фурункул пластырем, бортинженер же Гаук так и провалялся в погребе со сломанной ногой, безответно взывая к нам о помощи.

А на другой день, когда Больцман благополучно объявился у себя в каюте, оказалось, что шишка моя никуда не исчезла, фурункул у Рауля так и остался на месте, а нога у охрипшего в погребе Гаука и не думала срастаться. В каютах по-прежнему бушевала дизентерия. Самовнушением мы добились того, что фантомы Больцмана стали реальностью.

Не удивительно, что общественный гнев дал себя знать. Все последующие дни фантомы искривленных членов команды повисали на Больцмане в виде всевозможных болячек. До конца недели бедняга провалялся у себя в каюте, покрытый коростой и гнойниками, страдая от поноса и насморка, терзаемый зубной болью и резью в желудке. Бортинженер Гаук, до сих пор ни разу не искривлявшийся, в ожидании своего часа зловещей фигурой бродил по коридору на костылях с застывшим на лице выражением садистского предвкушения. В конце концов, опасаясь за жизнь Больцмана, мы устроили Гауку «тёмную», сломав ему при этом вторую ногу, чтобы, в случае чего, его гнев распределился поровну между всеми.

Гаук после этого так ни разу и не искривился. Не в силах ждать, он придумал другой способ мести. Когда никто не видел, он ломал все вещи, которые попадались ему под руку, надеясь, что эта фантомы его товарищей. Труды эти не приносили желанного успеха, и однажды ночью, вооружившись ломиком, он выехал на каталке из своей каюты, чтобы взяться за дело более основательно. Спятившего бортинженера пришлось запереть в карцере.

Все эти события происходили в отсутствии Одноглазого. С начала путешествия мы и так видели капитана редко, а в последнее время он вообще перестал выходить из своей каюты. Возможно, это объяснялось желанием скрыть свои метаморфозы от посторонних глаз, хотя обществом Доктора и Солитёра он не брезговал. Эта компания часто собиралась у него по ночам, и я, желая быть в курсе всех событий на корабле, стоял под дверью его каюты и напрягал слух, пытаясь уловить хоть слово из их разговора. Из-за двери доносились скрипучий голос Доктора и бодрая болтовня Солитёра, но слов было не разобрать. Одноглазый почти все время молчал, ограничиваясь короткими ответными фразами. Похоже, наши гости старались подбить Одноглазого на какую-то авантюру.

А потом я подсмотрел такое, о чем не хочется вспоминать.

Дежурные по кухне стали жаловаться, что у них пропадают баки с пищеотходами. Я решил, что это докторята взялись за старое, но раньше они тащили все, что плохо лежало, а теперь их интересовали только помои. Такое однобокое проявление воровского инстинкта не могло меня не насторожить. Я стал задерживаться перед сном у приоткрытой двери своей каюты, следя за коридором, и в конце концов узнал все, что нужно. Из кухни вышел докторенок, держа в охапке бак с пищеотходами и, протащив его по коридору, постучал в каюту Одноглазого. Его впустили, но дверь запереть забыли и она осталась слегка приоткрытой, выпуская в коридор полоску света, в которой шевелились слабые тени. Вскоре из каюты стали доноситься какие-то странные звуки, и я, уже не в силах сдерживать свое любопытство, подкрался к двери и заглянул внутрь. Позже я лелеял надежду, что все, увиденное мной в каюте Одноглазого, было лишь сном.

Одноглазый сидел в зубоврачебном кресле, связанный по рукам и ногам, перед ним стоял бак с пищеотходами, а Солитёр сосредоточенно, словно лечащий врач, черпал оттуда огромной ложкой помои и отправлял Одноглазому в рот. Капитан, весь в помоях, обливаясь потом, через силу глотал прокисшее месиво, но что самое поразительное — на лице его не было и тени протеста. Наоборот, в его действиях было столько самоотверженности и воли, что все происходящее приобретало возвышенно-героический оттенок.

Доктора я заметил не сразу. Он сидел в затененном углу каюты, утонув в глубоком кресле; в полумраке блестели его слезящиеся глаза. Мне показалось, что он косится на меня краем глаза, и я, в сильном замешательстве, поспешно захлопнул дверь, чего делать не следовало — ведь это выдало мое присутствие — и, оставив их за странным занятием, удалился в свою каюту.

Я был уверен, что чрезмерное любопытство не пройдет мне даром, но на следующий день Солитёр поздоровался со мной как ни в чем не бывало, ни словом не упомянув о ночном происшествии. Впрочем, ему было не до этого. Он собрал нас в столовой и объявил, что путешествие подходит к концу — возможно, уже завтра нам предстоит высадиться на ботинке.

Весь день после этого на корабле царило похоронное настроение. Люди, согнувшись под грузом грядущей неизвестности, бродили по кораблю как тени, бессмысленно перекладывая вещи с места на место. Гаука выпустили из карцера, и он, словно перед смертью, молча нам все простил.

К вечеру обстановка стала невыносимой. Свет в коридорах померк, звезды снаружи исчезли. Временами казалось, что из черной пустоты за иллюминаторами доносятся глухие раскаты грома.

Ужин прошел в гробовом молчании. К концу трапезы отключилось электричество, и мы разошлись по каютам, подсвечивая себе спичками и зажигалками. Теперь уже явственно слышалось, что за бортом корабля перекатывается гроза.

Ночью я проснулся от вспышек молний и звуков грома. В стекло барабанил дождь. Я поискал глазами иллюминатор, но его на месте не оказалось. Он переместился под потолок, но теперь это был уже не иллюминатор, а маленькое кривое окно. Каюта преобразилась. Над моей головой скрещивались чердачные балки, на которых при вспышках молний серебрилась пыль; вокруг меня, в узком пространстве дощатых стен, громоздилась старая мебель. В то же время казалось, что потолок бесконечен и балки, словно космические пути, ведут в никуда. Изуродованное нами пространство, сквозь которое мы продирались к ботинку, показывало напоспедок еще один фокус.

Я попытался уснуть, но это было не так-то просто. Едва я закрыл глаза, как чердак наполнился звуками. Сначала это был слабый шепот, постепенно переходящий в бормотание, из бормотания родились голоса, монотонно произносящие математические формулы, и чем сильнее я сжимал веки, тем настойчивей становились голоса, постепенно перерастая в крик, который и вывел меня из забытья.

Я лежал с открытыми глазами, пытаясь определить источник звуков. Голоса мне не приснились. В большом старом комоде, который поблескивал лакировкой у дальней стены чердака, какие-то странные мебельные существа затеяли свару. «У тебя полоса на губе!» — придушенным голосом говорило одно существо, по всей видимости имея целью оскорбить своего собеседника. «У тебя треугольник на подбородке!» — отвечало ему другое. Я пошарил рукой под кроватью, отыскивая ботинок, но вместо ботинка мне попался круглый предмет, когда я извлек ею из-под кровати, то увидел, что это череп. Не размышляя, я швырнул черепом в комод, заставив таким образом его обитателей замолчать, и, уже засыпая, подумал, что череп выглядел странно, — у него было три глазницы, а из нижней челюсти, прямо посередине, рос длинный прямой клык.

Второй раз я проснулся с ощущением чьего-то присутствия рядом. Гроза миновала, в кривое окошко заглядывала луна, и в ее свете я видел, как по балкам под потолком прошли Доктор и Планк. Планк нес за Доктором чемодан. Над моей кроватью он задержался, каким-то образом почуяв, что я не сплю, и, наклонившись вперед, некоторое время пытливо вглядывался в мое лицо. Доктор его поторопил, и они по балкам ушли в темноту. Веки мои вновь сомкнулись, и я проспал до утра.

Утром вое выглядело иначе. Каюту, принявшую обычный вид, заливало солнце; за стеклом иллюминатора клубились белые облака. Я понял, что путь окончен.

Я не стал умываться и прямо босиком — я не смог отыскать под кроватью свои ботинки — направился в рубку. В коридоре кто-то недавно сделал уборку и пол был еще влажным от тряпки. Во всем чувствовалось праздничное настроение.

В залитой солнечным светом рубке уже собралась вся команда. Люди, словно узники, выбравшиеся из подземелья, выстроились перед обзорным экраном, завороженные открывшимся видом. Космос кончился, и голубое небо ботинка принимало нас в свои объятия. Кроме облаков, пока ничего нельзя было разглядеть, но вскоре корабль пошел на снижение, облачный покров стал редеть, экран заволокло дымкой, а когда дымка рассеялась, взору открылась плоская как стол поверхность, не имеющая конца и начала — лишь дымные края неба, опоясавшие эту твердь, не давали взгляду охватить ее бесконечность.

Время шло, немая сцена в рубке затягивалась. Плоский мир разматывался под нами, как лента шоссе, открывая пейзажи, которые не отличались разнообразием. Покрытая ровной короткой травой поверхность ботинка напоминала гигантское футбольное поле, только местами в эту бильярдную зелень вписывались песчаные русла рек, в водах которых резвились солнечные блики, и извилистые горные кряжи, водопады и ручьи которых были населены радугами. На глаза не попадалось ни одной живой твари — в застывшем, как гипс, мире ботинка двигалась только вода.

Насмотревшись вдоволь, я переключил свое внимание на собравшихся. Доктора и Одноглазого в рубке не было. Я протиснулся к Солитёру, который стоял у экрана, впереди шеренги зрителей, и поинтересовался насчет его дружков. Ходатай внимательно всматривался в проплывающий под нами ландшафт, словно отыскивал знакомые места, и, не оборачиваясь, объяснил, что Одноглазого я скоро увижу, а Доктор задерживается и прибудет позже, уже после нас. Озадаченный, я не стал выяснять, где он мог задержаться.

Вдруг лицо Солитёра просветлело, губы его дрогнули, не в силах сдержать радостную улыбку. Я проследил за взглядом ходатая и увидел, как прямо по курсу из мутной дымки на границе земли и неба проступают очертания города. Вскоре город четко нарисовался на зеленом фоне поверхности ботинка, стали видны разноцветные крыши зданий и позолоченные купола церквей. По лицу Солитера, с которого исчезло ожидание и осталась только радость возвращения домой, я понял, что это и есть наша конечная остановка.

5.

Итак, путешествие подошло к концу, но развязка событий откладывалась. Некоторое время нам предстояло прожить на ботинке в ожидании Доктора, которому, как объяснил Солитёр, по условиям игры невозможно было высадиться на ботинок в облике прежнего старикашки. Новые условия требовали новой формы, и информационный барьер, именуемый Доктором, потеряв ориентацию, распылился в космосе в виде особых причинно-следственных осколков до того часа, когда на ботинке создадутся благоприятные условия, что-то вроде гипотетической вероятностной линзы, в фокус которой и стянутся распылившиеся осколки. Строго говоря, в настоящий момент Доктор не был материальным. Информация о нем содержалась в мириадах событий, незаметно влившихся в общий поток событий, из которых складывалось существование Вселенной. Где-то распался атом, где-то прыгнул с орбиты на орбиту электрон, где-то в кронах деревьев прошелестел ветерок, где-то кто-то сломал себе ногу, у кого-то появился насморк, и так далее. Любой мой жест, любое произнесенное слово или мелькнувшая мысль могли быть информационным осколком Доктора. Он был везде, и, одновременно, с привычной точки зрения, его не существовало. Лишь где-то там, за изнанкой материи, в утробном мире скрытых возможностей, развивался эмбрион вероятности его повторного появления на свет.

С Солитёром дело обстояло иначе. Он хоть и являлся частью Доктора, был самостоятельным объектом, не распадающимся при изменении условий. Подозреваю, что он являлся искусственным прибором, информационной машиной, созданной тем миром, что скрывался за маской Доктора. Возможно, обитатели того мира в своем развитии ушли далеко от нас и научились пользоваться информацией также, как мы пользуемся энергией. Почувствовав, что их миру угрожает опасность и, разобравшись, откуда ветер дует, они решили предпринять шаги к своему спасению, создав Доктору информационного поводыря.

Таким образом, наше пребывание на ботинке обещало быть долгим. Мы поселились в городе и вскоре превратились в ни чем не примечательных обывателей, растворились в толпе. Надо отдать Солитёру должное — он возился с нами как нянька, подыскивая нам жилье и работу, но в результате осуществленного им распределения члены команды потеряли друг друга из виду и были вынуждены привыкать к местным условиям в одиночку. Единственный, с кем я мог обсудить свои проблемы, был сам Солитер. Родом с моим домом находился табачный киоск, и ходатай работал в нем продавцом. Как позже выяснилось, Солитер, поддерживая связь с командой, работал во многих табачных киосках, продавая утром сигареты мне, днем Гауку, а вечером Раулю, а чтобы не терять из воду некурящих, он продавал газеты и запонки. Очевидно, весь его день состоял из маршрутов между торговыми точками, если только ходатай каким-то образом не размножался.

Одноглазый, как и обещал Солитер, был уже здесь и являлся главной достопримечательностью города. Правда, здесь была одна только его часть, но количественный ущерб возмещался качеством. На центральной площади лежала его голова размером с гору. Ее было видно из любой точки города. Зарывшись подбородком в асфальт, голова спала, напоминая выключенный до поры до времени прибор, предназначенный для каких-то таинственных целей.

Первое время зрелище спящей головы нашего капитана действовало на меня подавляюще, но постепенно я к нему привык, тем более, что жители города воспринимали голову как само собой разумеющееся. По утрам ее опоясывали вереницы телег. К щекам приставлялись длинные лестницы, по ним карабкались рабочие и серпами косили щетину; внизу собранную щетину грузили в телеги. Весь город ходил в носках, связанных из невыросшей бороды нашего капитана.

И хотя Одноглазый все время спал, он постоянно напоминал о своем присутствии. Он часто храпел по ночам, и по всему городу дребезжали стекла. На этот случай в каждом киоске продавались специальные затычки для ушей— «беруши», и мне тоже пришлось купить себе пару. Стоило встать до рассвета и распахнуть окно, как в комнату вместе с холодным воздухом вползал резкий неприятный запах, напоминающий одновременно табачный перегар и выбросы химического комбината. По улице в предрассветной мгле уже мчались цистерны с зубной пастой и поливальные машины — спешили к Одноглазому навести утренний марафет.

Польза, извлекаемая из головы Одноглазого, не ограничивалась производством шерстяных изделий. Индустрия развлечений также не обошла ее своим вниманием. В носу у Одноглазого был ресторан — по залу в каждой ноздре, и публика валом валила, желая провести вечерок в этом уютном местечке. Позже, освоившись в городе, я и сам стал частенько захаживать к Одноглазому в нос. В один из таких вечеров я наткнулся в ресторане на Больцмана. Мы приветствовали друг друга, бурно выражая радость по поводу встречи, не подозревая о том, как плачевно она окончится.

Ничто не предвещало беду. Празднично одетая публика, расположившись за круглыми столиками под солнцезащитными козырьками, непринужденно отдыхала от дневных забот. Воздух, втягиваемый Одноглазым, поднимаясь сквозь решетчатый пол, создавал приятную прохладу. Мы с Больцманом уединились за крайним столиком и, выпив по рюмке, завели неторопливую беседу. Больцман, оказывается, женился. У него появились дети— мальчик и девочка. Он рассказывал мне, как удачно сложилась его семейная жизнь, но вид у него при этом был какой-то измученный, — я понял, что он о чем-то недоговаривает. После моих настоятельных расспросов о причине его нездоровья, Больцман признался, что его преследует призрак покойного Планка. По ночам его будит телефон. Больцман берет трубку и слышит, как из далекого далека доносится голос Планка: «Зачем ты вылил меня в раковину?» С каждой ночью голос все ближе и ближе, слышно, как Планк тяжело дышит в трубку. В водопроводе кто-то все время протяжно воет, из крана идет вода с кровью. Дошло до того, что Больцман, желая задобрить Планка, купил бутылку водки, вылил ее в раковину и, склонившись к сточному отверстию, стал просить прощения. Все напрасно. Позавчера он опять позвонил. «Я уже здесь», — сказал он и засмеялся страшно. А вчера, когда Больцман вышел из дома, мимо пронеслось такси и с ног до головы забрызгало его грязью. Больцман увидел, как таксист обернулся и оскалился в зловещей ухмылке. Это был Планк.

— Нет от него спасенья. Рано или поздно он меня доконает, — закончил свой рассказ Больцман.

Я принялся его успокаивать, осторожно, стараясь не обидеть, посоветовал сходить к психиатру, И в этот момент вверху над нами послышался смех. Вздрогнув, я поднял голову. На люстре в глубине ноздри сидел Планк с метлой на коленях и, пожирая нас горящими как угли глазами, сотрясался в неприятном смехе. Все вокруг замерли, разинув рты, а Планк, приковав к себе всеобщее внимание, раскачивал люстру все сильнее и смеялся все громче и громче. Неожиданно он оборвал смех и сразу стал серьезным. Повисла напряженная тишина. Планк встал в полный рост и, демонстративно поплевав на ладони, принялся щекотать метлой стенку ноздри. В глубине носоглотки Одноглазого раздался грозный гул приближающегося чиха. В тот же миг в зале взвыла сирена. Опрокидывая столы и стулья, мешая друг другу и громко вопя, посетители ресторана бросились в гардероб, как я позже понял — надевать аварийные парашюты. Мы же с Больцманом, не подозревая о наличии парашютов в гардеробе, сидели, прикованные к своим стульям, пока Одноглазый не чихнул и нас вместе с полом не выбило в пустоту.

Счастливая случайность помогла мне спастись. Попав в соплю, я вместе с ней прилип к стене дома и стал благополучно сползать на землю. Бедняга Больцман не попал в этот лифт. Что с ним сталось — не знаю. Я долго спускался на неторопливой сопле, за это время всех пострадавших успели уже увезти.

На следующее утро, покупая у Солитёра сигареты, я рассказал ему о событиях в ресторане. Рассказ о появлении в городе Планка его очень взбодрил.

— Значит, он уже здесь? — хмыкнул Солитёр. — Что ж, это первая ласточка. Следом и Доктор объявится — жди событий.

Все началось в тот же день. Доктор прибыл тихо и мирно, но в совершенно уже невероятном обличи.

События развивались следующим образом. Недалеко от киоска Солитёра, сразу за углом, находилась столовая. Накануне там забыли вылить недоеденный борщ и он спокойно прокисал в огромной кастрюле, которая стояла за плитой вместе с другими кастрюлями и какими-то бидонами. Утром, как раз когда я разговаривал с Солитёром, одна из поварих что-то готовила у плиты, и вдруг ей послышалось бормотание:

— Женщина, эй, женщина! Взгляни на меня!

Повариха, как раз пробовавшая свою стряпню, замерла с не донесенной до рта ложкой, а голос вещал дальше:

— Я здесь, за плитой, не мешкай же! Поставь меня на огонь!

Это говорил прокисший борщ. Первые молекулы Доктора прибыли на ботинок, избрав кастрюлю с борщом в качестве космодрома, а может быть, колыбели для будущего младенца (если допустить, что Доктору предстояло родиться вновь).

О механизме речи борща можно строить предположения. Скорей всего, он втягивал через неплотно прикрытую крышку воздух, пропускал его через свои капустно-картофельные потроха и в определенном порядке выпускал наружу порциями пузырьков, резонирующих в свободном пространстве закрытой кастрюли.

Не зная всего этого, перепуганная повариха заглянула за плиту и увидела, что там стоят разные кастрюли, а одна из них трясется и крышка на ней подпрыгивает.

— Я здесь! Я здесь! — настойчиво призывал борщ. — Скорей дай мне тепла!

Бедная женщина, словно во сне, не соображая, что делает, выволокла эту кастрюлю и, как просил борщ, поставила ее на огонь. Борщ разогревался на плите, а повариха в оцепенении стояла рядом. Борщ вскипел, стал бурлить и бормотать что-то на своем собственном языке, недоступном человеческому разуменио.

Опомнившись, женщина закричала не своим голосом и бросилась звать на помощь. Пока она бегала за людьми, борщ перекипел и получил нужную ему энергию. Когда в кухню прибежали сотрудники столовой, кастрюля лежала на полу, а от нее к раковине вел жирный блестящий след. Еще успели увидеть, как остатки борща с хлюпаньем исчезали в отверстии.

В течение суток борщ, саморазмножаясь с неимоверной быстротой, полностью заполнил канализацию и водопровод. Оборотень Планк, растворенный в виде порошка, уже, наверное, все там приготовил к его прибытию (подозреваю, что не случайно Больцман вылил его тогда в раковину — сама судьба в лице Доктора с его далеко идущими планами подбила беднягу на этот акт).

Весь день борщ урчал и сопел в трубах, не предпринимая активных действий, а ночью совершил прорыв. Подточив изнутри водопроводную арматуру, он хлынул наружу и в течение часа затопил город. Не успокоившись на этом, он продолжал размножаться и увеличивать свой объем. Спасаясь от наводнения, жители города собрались на крышах самых высоких зданий и, смирившись с судьбой, наблюдали, как снизу прибывает борщ, пожирая один этаж за другим. Достигнув уровня пятого этажа, борщ прекратил наступление. В наступившей тишине слышны были только моторы блуждающих в темноте спасательных катеров.

Но вот снизу послышались странные булькающие звуки — притаившийся борщ что-то затевал в темноте. Вскоре булькало уже и слева и справа, захватывая все большую территорию, и постепенно это бульканье превратилось в рев. Каким-то образом увеличив свою температуру, борщ вскипел и бурлил между домами, словно горный поток. Город заволокло паром, стало нечем дышать. Люди прятались на чердаках и в квартирах верхних этажей, ища спасения в спертом воздухе закрытых помещений. Постепенно урчание внизу прекратилось, но плотный липкий туман еще долго не выпускал город из своих объятий. Уже поздним утром на востоке мутным пятном проступило солнце. Туман медленно редел и рассеялся лишь во второй половине дня; ветер полоскал в небе оранжевые облака и отгонял их прочь от города. Взору открывалось плачевное зрелище: испарившийся борщ оставил после себя на улицах нестоящее овощное болото. То там, то здесь из трясины, как покосившиеся фонарные столбы, торчали костями вверх невероятных размеров куриные ножки. На уцелевших линиях электропередачи бельем висели полотна вареной капусты. Со стен домов гигантскими бурыми амебами медленно сползали жировые пятна. Всю эту свалку пищеотходов покрывал запах борща.

Вопрос об очистке города казался неразрешимым, но в этот момент на площади, впервые в истории города, очнулась от долгой спячки голова Одноглазого. Разлепив отяжелевшее веко, голова минуту смотрела перед собой мутным, как вода с известью, глазом, а затем, разобравшись, видно, в чем дело, стала жрать то, что было у нее под носом. Болото на улицах дрогнуло и, сначала неторопливо, а потом все увереннее, поплыло по направлению к площади, вливаясь там в бездонную глотку.

Тел ерь мне стал ясен смысл тренировок, которые по ночам проводились в каюте Одноглазого. В дьявольских планах Доктора нашему капитану отводилась роль мусорника!

К вечеру Одноглазый почти полностью счистил город от пищеотходов. Втянув в себя последнюю порцию помоев и последний раз окинув мир мученическим взором, голова вновь погрузилась в сон. Осталось провести небольшую влажную уборку. За ночь город почистили и помыли, так что к утру он выглядел вполне прилично.

Я был в недоумении — Доктор, лишь намекнув о своем прибытии, тут же исчез без следа, как развеянный ветром запах. Впрочем, борщ оставил после себя своеобразную фауну, и мне оставался следить за ее развитием, в надежде разглядеть признаки зарождающегося Доктора. Так, в теплотрассах гнездилась вареная капуста, выросшая до гигантских размеров. Её повадки, как вскоре выяснилось, определялись рецептами капустных блюд, основным из которых был рецепт голубцов. По ночам, подгоняемые голубцовым инстинктом, капустные листы выбирались наружу и, притаившись в темных местах, подстерегали случайных прохожих. Утром же на улицах находили огромные голубцы.

К сожалению, надежды, связанные с эволюцией этого вида, оказались напрасными — на пути его развития встала цивилизация. Общество потребления, как всегда, не преминуло сунуть свое рыло в дармовую кормушку. Городские власти, не знавшие, как избавить город от голубцового хищника, с радостью уступили лицензию на его отлов одной крупной трикотажной фирме. Хитроумные бизнесмены не стали штурмовать теплотрассы, выуживая на свет божий бездомную тварь, а решили все более просто. Они построили за городом комфортабельные теплицы, и вскоре капуста, оставив свое убогое пристанище, сама перебралась в этот новый уютный мир. Там ее уже поджидали ножи и ножницы закройщиков. Из капусты стали делать плащи, которые славились тем, что были практически вечными. Наращивая слой за споем и сбрасывая верхнюю отжившую ткань, плащ всегда оставался новым. Специальные батарейки, зашитые в подкладку плаща, питали его витаминами. Хозяину плаща главное было вовремя менять батарейки, чтобы не стать голубцом.

Итак, дальнейшая эволюция вареной капусты была эволюцией моды. Как на кандидате в прародители Доктора на ней можно было поставить крест.

Некоторые надежды подавало картофельное пюре — странное пастообразное существо, унаследовавшее от борща невероятную тягу к саморазмножению. Начиная размножаться в подвалах и ямах, пюре расползалось по улицам, покрывая их толстым слоем картофеля, образовывало завалы и мешало движению. Стоило расчистить улицы, как пюре выползало вновь. Дворники рвали на себе волосы, я же потирал руки, гладя, как пюре отвоевывает себе место под солнцем. Вскоре, как обнадеживающий признак развития, стали появляться картофельные мутанты. Не ограничиваясь саморазмножением, пюре вступило в связь с запасами зубной пасты для чистки зубов Одноглазого, затем, наткнувшись на склад мазута, скрестилось и с ним. Но в конце концов похоть его и погубила. Пробравшись на очередной склад, пюре скрестилось там с запасами клея, слиплось и постепенно засохло.

Между тем, пока я занимался натуралистическими наблюдениями за пюре и капустой, теряясь в догадках о возможных путях эволюции Доктора, разгадка витала в облаках. Все эти дни испарившийся борщ заряжался в небе статическим электричеством и однажды вечером вернулся к городу в виде огромной грозовой тучи. Всю ночь грохотал гром и сверкали молнии, поливал, как из ведра, ливень. К утру стихия угомонилась. Последние дождевые капли лениво постучали по крышам, и постепенно все смолкло. Некоторое время царило необычайное спокойствие, а затем утреннюю тишину нарушил вопль, а точнее — отчаянное кудахтанье первой жертвы. Борщ, питаясь в небе своим электричеством и выпаривая под солнцем жирок, вернулся на землю оголодавшим, в виде жиденького бульона, и требовал мяса. Сбегая по водосточным трубам и собираясь в подвалах и ямах, бульон через некоторое время начинал кипеть, одновременно подавая находящейся поблизости живности гипнотические сигналы, приглашая ее свариться. Сначала это были куры и утки, легче других поддающиеся гипнозу, но постепенно бульон извлекал из глубин своей родовой памяти опыты древних супов, рецепты которых составлялись еще во времена каннибализма. Теперь на улицах можно было встретить людей с застывшими, как у лунатиков, глазами, которые, раздеваясь на ходу, спускались в подвалы и лезли в канализационные люки. К вечеру насытившийся бульон выкипел и, оставив после себя множество трупов, улизнул в облака.

Это было только начало облачно-суповой эволюции. В ту же ночь туча-людоед выплеснула на город новую порцию бульона. Но к этому времени город уже был готов к борьбе с жидким монстром. Метод борьбы заключался в насильственном насыщении бульона. Едва забрезжил рассвет, и первые вскипевшие лужи стали подавать гипнотические сигналы, как спасательные отрады принялись за работу. Выпустив вперед кур-наводчиц, спасатели бежали за ними, волоча на своем горбу огромные пакеты с приправами. Куры находили бульон, и спасатели высыпали в него содержимое пакетов, превращая, таким образом, голодную матрицу в картофельный или гороховый суп. После этого отяжелевший бульон уже не имел желания попробовать человечины.

Так продолжалось около месяца. Заправленные супы выкипали и вновь выпадали бульоном, который тут же заправлялся спасателями. А потом на ночных улицах города появился какой-то загадочный человек, расклеивающий листовки с рецептами супов. Этим человеком, как я догадался, был Планк. С листовками тоже все было ясно: бульон бунтовал против селекции и пытался направить ход своей эволюции в нужное русло. Трюк этот ему удался. Городские власти уже хлебнувшие горя, не рискнули перечить воле бульона, и теперь приправы спасательных групп составлялись в строгом соответствии с расклеенными рецептами. Почувствовав в подобной покладистости властей официальное признание своих прав, бульон осмелел и стал действовать через печать. Каждое утро после очередного дождя в газетах, в колонках объявлений, можно было найти новые рецепты, которые раз за разом становились все более неожиданными. Бульон требовал, чтобы в приправы добавлялись глюкоза и нефть, желал, чтобы туда насыпали таблеток анальгина и вливали жидкого аммиака. По всей видимости, суповой мутант задумал совершить какой-то невероятный эволюционный скачок. Теперь о супе не могло быть и речи — то, что дымилось на улицах после дождя, было совершенно несъедобным. Люди надевали резиновые плащи и противогазы. По серым улицам порода под бензиновым дождем и снегом из копоти бродили одинаковые уродливые фигуры с маленькими лысыми головами и огромными бесформенными телами, а дамские сумочки, зонты и портфели в их распухших резиновых лапах делали эту картину еще более зловещей.

Но вот наконец одним тихим утром то, что осталось после дождя, собралось в большом котловане на окраине города и больше не кипело. Бульон, пройдя стадию химических превращений, завершил свою эволюцию, венцом которой явилось органическое соединение, заполнявшее котлован, — черное, с масляным отливом, по всей видимости — горючее. Доктор все еще не объявлялся, но вот-вот, как я думал, должен был заявить о своем рождении. Я вытягивал шею и таращил глаза, боясь пропустить этот миг.

Весь день загаданное вещество лежало в котловане отяжелевшей массой, словно (как мне представилось) готовилось к родам, а вечером над городом вырос огромный столб пламени — какая-то скотина чиркнула спичкой! Все мои ожидания отправились коту под хвост — в считаные часы от возможного родителя Доктора не осталось и следа.

Впрочем, отчаяние мое вскоре сменилось надеждой — нашлись очевидцы, которые утверждали, что незадолго до пожара у котлована крутился какой-то человек с канистрой. По описаниям очевидцев, этот человек походил на Планка. По всей видимости, неизвестный и поджег вещество, предварительно наполнив им свою канистру. Если это был Планк, то он знал, что делает.

Долгое время о человеке с канистрой не было никаких известий, но я уже не сомневался, что Планк с помощью своей канистры совершит чудо, и даже интуитивно догадывался, какой оно будет носить характер. Если в канистре было семя, то оплодотворять им можно было только машину. Поэтому, когда наконец-то родился Доктор, для меня это не было неожиданностью.

Вот что я прочитал в газетах. В одном пригородном поселке у одного тракториста сломался трактор. Стоял как вкопанный и ни в какую не желал заводиться. Тракторист осмотрел каждый винтик, но так и не смог обнаружить поломки. Прошла неделя. Тракторист совершенно потерял полову, день и ночь размышляя о возможных причинах неисправности. Наконец, набрав гаечных ключей, он забрался под трактор с твердым намерением разобрать, если понадобится, проклятую машину на кусочки, но вскоре вылез оттуда со следами психической травмы на лице. «Это не трактор, а тракториха», — объяснял он, когда его под руки отводили в дом. Немного придя в себя, он рассказал, что тракториха снесла яйцо и теперь высиживает его. После такого сообщения беднягу отправили подлечиться в сумасшедший дом. А через неделю уже другой тракторист, как ни в чем не бывало, завел злополучный трактор и сдвинул его с места. Тут все увидели, что первый тракторист был прав — под трактором лежало яйцо. Это была средних размеров металлическая бочка, изнутри которую сотрясали удары — неведомый птенец трактора рвался на волю. Мигом набежала толпа, и в ее присутствии произошло рождение Доктора. Крышка яйца с визгом отлетела в сторону, и на свет божий вылезло уродливое черное существо, лоснящееся от машинного масла, с непропорционально большой головой и хрупким, скрюченным, как тельце креветки, туловищем. Издавая отвратительные звуки, существо проползло сквозь расступившуюся толпу, с трудом поднялось на слабые трясущиеся ноги, постояло, раскачиваемое сквозняком, испустило пронзительный вопль и издохло.

6.

Вскоре я получил от Солитёра письмо, в котором мне предлагалось принять участие в похоронах Доктора. Последний долг предстояло отдать в небольшой горной деревушке, расположенной неподалеку от пространственного туннеля, из которого Доктор вылупился, и который должен был теперь стать его могилой. Другими словами, выполнялось обещание Одноглазого — отправка Доктора домой, похороны были лишь внешней стороной этой операции. Смерть Доктора не имела принципиального значения — она свидетельствовала лишь о том, что он перешел в более равновесное состояние с окружающим миром. Теперь ему уже не надо было прилагать усилий для достижения цели — вызванная им лавина событий несла его к ней по инерции. Идеальным результатом гармонии с окружающим миром, писал в своем письме Солитёр, на данном этапе перевоплощения был бы металлический шар, но, к сожалению, Доктору не удалось этого достигнуть. Все же и покойник представляет собой неплохой вариант, потребует дополнительных хлопот, связанных с проведением похорон. На необходимость этих хлопот указывали математические расчеты, сделанные Солитёром. Доктор все еще находился в нашем мире, и подчинялся его законам, включая традиции и обряды. А культурные традиции, как объяснял в своем письме Солитёр, возникли не на пустом месте, и так же, как все остальное во Вселенной, подчиняются законам сохранения, в данном случае — сохранения смысла. Смысл, оказывается, вовсе не рождается у нас в головах, а просто перетекает из одной области в другую, — чтобы что-то одно приобрело для нас особый смысл, все остальное должно этого смысла лишиться. Для меня это было китайской грамотой, но чуткий прибор, каким в настоящее время являлся умерший Доктор, фиксировал любое отклонение от нормы и требовал похорон, продолжая, уже и мертвым, дергать нас за веревочки. Чтобы ответить на этот позыв, мне предлагалось сегодня к шести часам вечера быть на городской площади.

Когда в установленный час я появился на площади, там уже околачивалась вся наша команда. Солитёр задействовал всех, только Больцману, кости которого все еще срастались в больнице, удалось выскользнуть из уравнения похорон. Компенсируя этот минус, он прислал вместо себя огромный венок — все, как положено.

Встречен я был без особого оживления Не успели мы переброситься парой фраз, как разговор иссяк. Люди, измученные неизвестностью, с нетерпением ожидали Солитёра, который должен был явиться за нами, чтобы в нашем присутствии опустить занавес затянувшегося спектакля. Ждали в тревожном молчании, время от времени кидая косые взгляды в сторону головы Одноглазого, давящей на нас из глубины своего мрачного сна.

Солитёр все не появлялся. Уже в сумерках к нам подошел мальчик в матросском костюмчике, почему-то зеленый и вообще выглядевший странно. Приглядевшись, мы узнали в нем одного из докторят. Докторенок закурил папиросу и, загасив спичку, сообщил, что Солитёр прийти не сможет, но за нами выслан автобус. Вскоре и правда на площади появился автобус, представляющий из себя длинный шифоньер на колесах, — это был один из передвижных магазинов одежды, разъезжающих по городу в поисках пассажиров-покупателей. Докторенок пригласил нас занять места. Внутри шифоньер пропах нафталином, в отсутствии пассажирских мест можно было держаться за поручни, увешанные тремпелями. Мы в молчании разместились в темном салоне, наш нелепый экипаж тронулся, и перед тем, как дверцы шифоньера захлопнулись, я успел увидеть, что на погруженной в сумерки площади голова Одноглазого разлепила тяжелое веко и смотрит нам вслед взглядом, полным невыносимой скорби.

Но вот бледный отсвет уходящего дня исчез за закрывшимися дверцами, и мы остались в полной темноте, лишь плавное покачивание пола под ногами указывало на то, что пропахший нафталином ящик перемещается вместе с нами в пространстве. Убогое с виду строение оказалось на диво герметичным — снаружи не доносилось ни звука, и я не мог по шуму улиц определить: миновали мы уже центр или еще нет. Было глухо, как в гробу — но, чу! — через длительное время, когда, по моим расчетам, мы уже выехали за пределы города, снаружи послышался какой-то отдаленный шум. Еще через некоторое время можно было догадаться, что автобус догоняет грозу. И тут произошло непонятное. Когда мы были уже в эпицентре грозы и дождь барабанил по стенкам шифоньера, в салоне вспыхнула перебранка. Кто-то кому-то наступил на мозоль, и тишина разродилась воплем ярости. В ту же секунду все словно сорвались с цепи. Мои закаленные в боях товарищи раскудахтались, словно куры в курятнике. В этой вспышке эмоций было что-то противоестественное — люди явно потеряли над собой контроль. А затем в общем хоре кудахтающих голосов я услышал нелепую фразу — смехотворный намек на молодость обидчика: «У тебя молоко на губах не обсохло». «У самого рыльце в пуху!» — последовал такой же нелепый ответ. «Где-то я уже это слышал», — подумал я, вспоминая свою последнюю ночь на корабле и перебранку двух странных мебельных существ в старом комоде. В тот же миг на автобус обрушился сильный удар. Нас тряхнуло, а когда движение шифоньера выровнялось, в салоне повисла растерянная тишина. «Вполне может быть, что это горный обвал», — подумал я, но неприятный осадок в душе остался.

Наконец, когда никто этого уже не ждал, автобус остановился Дверцы раскрылись, и мы, помедлив в ожидании указаний, которых так и не последовало, один за другим выбрались наружу. Здесь царила прохладная ночь, темная, как могила. Я сделал несколько шагов от автобуса и уперся в отвесную стену. По всей видимости, мы находились на горной тропе в ущелье. В передней части шифоньера, где, очевидно, находилась кабина управления, со скрипом выдвинулся нижний ящик и оттуда выбрался докторёнок, в зубах которого по-прежнему дымилась папироса. Что-то пискнув в ящик водителю, докторенок повернулся и зашагал в темноту. При этом его папироса путешествовала в широченной, как кошелек, пасти из одного уголка в другой, и ее огонек мигал в темноте, указывая нам путь. Не упуская из виду этот ориентир, мы двинулись следом.

Вскоре мы услышали впереди хоровое пение и поняли, что цель близка. Ущелье кончилось, и наш отряд вышел на ровную площадку среди скал, на которой расположилась деревушка. В темноте белели похожие на склепы строения из массивных плит, а одно из них было освещено изнутри и напоминало печь. Пели там, и докторёнок повел нас туда. У входа нас поджидал Солитёр. Ворот белой сорочки ходатая был небрежно распахнут, глаза возбужденно блестели. Он весело кивал каждому и направлял внутрь, обнимая за спину, маскируя любезностью некую бухгалтерскую операцию — готов поклясться, что он пересчитывал нас, точно цыплят. Когда подошла моя очередь с ним здороваться, я определил, что ходатай слегка пьян.

Обстановка внутри была приторной. В нагретом факелами воздухе стоял густой запах разложения. Гроб с покойником стоял в центре усыпальницы на каменном пьедестале и напоминал большой открытый пенал с драгоценностями. Мертвый был заботливо упакован в золотую парчу, а его большая гладкая голова по-музейному покоилась на подушечке из красного бархата, напоминая черную жемчужину. Блики факелов блуждали по лысому отполированному черепу, и в такт пульсации отраженных языков пламени менялось восприятие умершего: завернутый в золото урод вызывал отвращение, как огромная пестрая гусеница, а через секунду уже казался мирно спящим негритенком, похожим на черного ангелочка. Напротив нас за гробом выстроилась похоронная команда Доктора — одинаковые неподвижные фигуры в коричневых монашеских балахонах, с бледными голыми подбородками и толстыми лошадиными губами — верхняя часть их лиц скрывалась в тени капюшонов. Заунывный хор, оплакивающий Доктора, подвывал откуда-то снизу. Я не сразу заметил каменную плиту на полу, открывающую вход в подземелье, освещенное изнутри неярким светом, — из экономии места певцов загнали в подполье.

Это все, что я успел зафиксировать беглым взглядом, дальнейшие наблюдения давались с трудом. От жара факелов и приторного сладковатого запаха я испытывал легкое головокружение. Я старательно впитывал глазами картину происходящего, но она тут же расплывалась в мозгу, смешивая детали траура так, словно я пытался зафиксировать в памяти узор на крыльях ночной бабочки. Сосредоточиться на чем-то одном было нельзя. Волны этого наваждения исходили от гроба, в котором продолжал пульсировать негритенок-гусеница. Возможно, это невидимые глазу процессы разложения, происходившие в трупе, воздействовали таким образом на наше сознание. Но, несмотря на этот трупный гипноз, в моем разгоряченном мозгу оставался островок беспокойства. Какая-то деталь, увиденная мной, но не успевшая закрепиться в сознании, настойчиво требовала пустить корни. Собравшись с силами, я сосредоточил внимание на лице Доктора. Источник моего беспокойства находился там. Сном смерти было сковано не два, а три глаза, а из мертвого рта, разделяя его пополам, торчал круто вверх прямой, как лезвие ножа, клык. Когда-то я уже держал в своей руке такой череп!

Тут, словно напуганное моей догадкой, смолкло хоровое пение. К счастью, виновником наступившей тишины оказался Солитёр. Он стоял над входом в подполье и, очевидно, только что сделал певцам знак замолчать. Те тут же выключили у себя свет, что мне уже не казалось странным, — я готов был представить, как эти певцы, сделав дело, расползаются по своим норам.

Похороны достигли заключительной фазы. Из-за толпы коричневых балахонов выплыла крышка гроба. Мне показалось, что покойник, зажмурив глаза, напрягся в последнем ожидании и запульсировал чаще, напоминая то бьющегося в агонии червя, то испуганного младенца. Крышка гроба, опустившись с мягким стуком, избавила меня от созерцания этой пытки.

Торжественность, царившая в склепе, исчезла, — занавес опустился и по залу прошелся шумок. Коричневые монахи облепили гроб, и Солитёр знаками показал нам выходить.

Снаружи нас ожидала ночная прохлада. Свежий воздух и холодок под рубашкой остудили вспотевшее тело. Расслабившись, я не сразу сообразил, что слышу хоровое пение. Пели где-то рядом, за нашим склепом. Испытывая растущее беспокойство, я обогнул угол склепа и взглянул на деревушку. Еще один дом был освещен изнутри, еще в одном доме пели. Неужели в эту ночь хоронили кого-то еще?

Тут из нашего склепа стали выxодить монаxи с факелами, показался гроб. Последним из погасшего склепа большими пьяными шагами вывалился Солитёр и, не теряя времени, махнул нам рукой. Похоронный поезд отправился в путь, и нам надлежало занять свои места. Озабоченность Солитёра и пение в другом склепе наводили на мысль, что мы уже нарушили расписание.

По узкой горной тропе в ущелье процессия стала подниматься вверх, навстречу бездонному небу, серебристой мглой расстелившемуся над черными скалами. Деревушка с одиноко светящимся склепом осталась позади.

Потом стены ущелья исчезли, открывая простор. Мы вышли на узкий перешеек, напоминающий извилистую крепостную стену. Внизу под нами, рассыпавшись в темноте, светились мириады огоньков. Это были горные деревушки, подобные нашей, разбросанные по скалам как грибницы и похожие одна на другую как две капли веды. Одни склепы тускло белели плитами, другие светились, как каменные фонари. То там, то здесь по извилистым горным тропам двигались вверх цепочки факелов.

— Таких деревушек здесь много, — неожиданно раздался у меня над ухом голос Солитёра. Он шел рядом со мной и уже не казался озабоченным, а скорее — задумчивым.

— Помнишь те грузовики в мертвом городе? — продолжал ходатай, и я не сразу сообразил, о чем он говорит. — Колонна грузовиков ночью, внутри у Доктора? Один из них доставил тебя на корабль, но тоже сделали с твоими двойниками и остальные.

— И для каждого корабля был собран свой Одноглазый, — добавил я, поняв, что он имеет вводу.

Солитёр кивнул.

— Доктор зарезервировал свой маршрут. И правильно сделал. Видишь те пустые дома там внизу? Многие из вас еще не дошли, и, возможно, уже не дойдут.

— Вот почему Доктор так внезапно состарился! — осенила меня новая догадка.

— А некоторым достался младенец, — закончил за меня ходатай.

Процессия, миновав перешеек, вновь углубилась в узкое пространство отвесных скал, огоньки деревушек исчезли, свет факелов стал ярче, мрак гуще. Потом стены ущелья раздвинулись в последний раз, вперед и показалась ровная площадка, посреди которой одиноко чернел колодезный сруб. Мы подходили все ближе и ближе, факелы растекались вокруг колодца, обрамляя мрачную сцену похорон.

Гроб поднесли к колодцу. Передние носильщики согнулись, ставя его одним концом на стенку сруба. На мгновение все притихло. От колодца сквозило, как от открытой форточки. Затем гроб приподняли, и он, проскользив по стенке сруба, с ревом нырнул в черную бездну. От этого рева уносящегося в бездну гроба поднялся ветер, затрепетало пламя факелов, смешались тени. В ту же секунду Солитёр запрыгнул на стенку сруба. Его белая рубашка надулась ветром, волосы взвились. На миг ходатай обернулся, мертво сверкнул остекленевшими глазами, оскалил зубы, и тут внутри у него тоже завелся мотор. Сотрясаясь всем телом, Солитёр шагнул вперед и с протяжным воем падающей бомбы провалился в черную пустоту.

Через некоторое время после того, как вой ушедших из этого мира затих далеко в глубине, могильщики зашевелились. Откуда-то появились доски, и монахи стали накрывать ими сруб. Один из монахов увязался за нами. В темном ущелье Рауль остановился и, чиркнув спичкой, поднес огонек к лицу чужака. Им оказался Планк — пес, потерявший хозяина, вернулся в стаю. Рауль погасил спичку и, не сказав своему бывшему товарищу ни слова, зашагал дальше.

Когда мы спускались в деревушку все той же дорогой, произошла неприятная встреча. По перешейку навстречу нам поднималась процессия с факелами. Среди тянущегося за гробом кортежа мы разглядели своих двойников. Это были те, из другого склепа, немного отставшие от нас в эстафете похорон. По мере сближения мы замечали в них какую-то странность. Зрение нас не обманывало — все участники процессии были вытянуты, как вечерние тени. Когда до встречи оставалось шагов двадцать, и столкновение казалось неминуемым, длинные призраки вдруг растаяли перед нами, оставив после себя на дороге лишь приподнятый слой пыли. Обернувшиеся увидел, как позади на тропе один за другим зажигаются треугольники факелов. А в черноте под перешейком, из приплюснутых каменных деревушек, еще и еще поднимались вверх цепочки огоньков. Похороны Доктора не имели конца. Все еще было слышно, как вверху на колодце заколачивают доски, но скоро их вновь придется отдирать. И так раз за разом, по мере поступления нового груза.

В отличие от тех, кому еще только предстояло протащиться за гробом, мы были свободными, но чувствовали себя так, словно о нас вытерли ноги. Я испытывал необычайную пустоту внутри и, чтобы как-то восстановить душевное равновесие, попытался, впервые с начала нашего путешествия, спокойно обдумать случившееся.

Ноющим звеном в цепи возникающих умозаключений была оценка нашей роли в рождении Доктора. С самого начала путешествия мы были заражены вирусом нужного доктору хода событий. Судьбы Одноглазого и Планка показывали это особенно отчетливо. Теперь и другие мелочи приходили на память. Еще в начале путешествия, когда я кидал яйцо в кастрюлю, под которой находился незнакомый город, я думал, что мной владеет одно любопытство. Оказывается, это Доктор дергал меня за веревочку. Позже выяснилось, что голова дежурного столовой, той самой, в которой зародился Доктор, послужила аэродромом для моего яйца, и бедняга скончался в больнице, оставив без присмотра свои кастрюли, в одной из которых и вспыхнуло пламя жизни, — все благодаря моему меткому броску. Уже тогда между ботинком и подлетающим к нему кораблем протянулось множество причинно-следственных нитей. Суповая эволюция также вписывалась в этот кукольный театр. Я вспомнил, что в сезон суповых дождей по породу ходили слухи о миражах, якобы иногда наблюдаемых среди облаков и похожих на огромные раскрытые пасти. Получалось, что в период прохождения нашего корабля через «дуршлаг» пространства, когда все отверстия вели в чужой мир, мы сами проливали на ботинок потоки дождей, черпая бездонными ложками суп из тарелок. Для сохранения причинной логики остается предположить, что эволюционирующий бульон, исчерпав свой запас энергии, совершал пространственно-временные скачки и варился в наших кастрюлях на корабле, заряжаясь таким образом от наших горелок. Думаю, любое наше действие в ту пору имело обратную сторону. На собственной шкуре нам суждено было убедиться, что свобода воли — вещь сомнительная. В данном конкретном случае источником порабощения был Доктор, но я не могу поручиться, что и в прошлом, с момента моего рождения, я не пребывал в таком же рабстве, воспринимаемом мной как течение жизни. Просто не было индикатора, чтобы это проверить.

Что касается той кутерьмы нелепостей, что разыгралась вокруг нас на ботинке, то в помощь своему рассудку, хромающему по кочкам размытой логики, я придумал следующие костыли. Кроме того, что мы несли в себе вирус Доктора, мы выполняли еще функцию наблюдателей. То, что здесь происходило, не предназначалось для постороннего глаза, но, прокатившись на нашем горбу, природа вынуждена была мириться с нашим присутствием. Мы оказались в положении вьючных животных, поставленных в стойло и улавливающих из окружающей суеты, поднятой погонщиками, лишь знакомые слова команд да бряцание сбруи. Причем то, что воспринималось нами как слова команд, могло быть завыванием ветра в трубах. Иными словами, выуживая из омута безликой реальности образы и понятия, кажущиеся нам знакомыми, мы, пользуясь готовыми стереотипами мышления, конструировали из них модель происходящего, в результате чего и сложилась ботиночная эпопея. Вот почему эволюция Доктора, свидетелями которой мы явились, приняла для нас такие уродливые и в то же время знакомые очертания. Виновато в этом не наше убожество, а какой-то хитрый закон природы, выражающий ее скупость. По всей видимости, тот бесконечный поток информации, что протекает через наши мозги, имеет качественный предел, за которым нам суждено пережевывать пережеванное. Здесь, на ботинке, мы достигли этого предела. То же самое ждет нас и на других горизонтах.

Я теперь уверен: если некий естествоиспытатель, желая проникнуть в тайну ядерных взаимодействий, каким-то чудом сожмется до подходящих размеров и провалится в глубины материи, он увидит там кастрюли с супами, шипящие сковородки и хлопочущих у плиты кухарок, олицетворяющих эти взаимодействия. И тогда, для полноты описания картины мира, ему придется изучать биографии поварих, знакомиться с их женихами и родственниками, производить опись кухонного инвентаря и штудировать кулинарные книги. Готов поклясться, что собранная таким образом информация прекрасно впишется в русла математических формул. Наука сделает гигантский скачок, и на этом новом этапе ее развития физики, желая вычислить очередной кварк, будут советоваться с кулинарами, а какой-нибудь повар, экспериментируя с соусом и горчицей, внесет свой вклад в теорию поля.

Впрочем, будущее науки может оказаться за кем угодно, даже за собаководами и филателистами — смотря какую из своих многочисленных масок природа наденет для общения с нами. Может статься, что там, на пределе нашего понимания, нас поджидает пивная. Тогда и мы с боцманом Раулем сможем вложить свою лепту в это полезное дело — описание научной картины мира.

1

Content

Евгений Бурлаченко
(г. Северодонецк, Украина)
Одинокий ботинок

1.

2.

3.

4.

5.

6.