И. ДАВЫДОВ

(Екатеринбург)

Кольцо судьбы

Фантастический рассказ

1

Алик буквально ворвался в мою переделкинскую комнату.

— Извини, старик, что отрываю от священной жертвы Аполлону, — заявил он с порога, — но дело срочное. Для нас обоих.

— Раздевайся, — ответил я. — Садись. В ногах правды нет.

Он пристроил на вешалке синюю испанскую дубленку, опустился в кресло сбоку от стола, устало вытянул длинные ноги в меховых ботинках.

Был полдень — святое время в переделкинском Доме творчества. Даже самые ленивые маялись в это время по своим комнатам над листом бумаги, и Алик это отлично знал. Всего три дня назад мы неторопливо смаковали венгерский токай в его уютной квартирке на улице Королева. Всё накопившееся за последний под было там переговорено. А сегодня рабочий день, и если Алик не в своей таинственной лаборатории, а тут, в Переделкине, в тихом флигеле, где, кажется, слышно, как перья ползут по бумаге и потрескивают за окном деревья на морозе, — значит, действительно, дело срочное.

— В общем, старик, тебя разрешили! — торжественно объявил Алик. — И провернуть всё надо быстро — пока начальство не передумало. У нас кадровые вопросы нынче зыбки. Никакой стабильности! Сегодня один ветер, завтра — другой. А для тебя такой счастливый шанс не мелькнет больше за всю оставшуюся жизнь. Тем более, жить-то нам осталось… — Он вздохнул и неожиданно тихо пропел: «Мы с тобой старики, мы с тобой старики — комсомольцы какого-то года…»

Увы — правда… И я пятилетку на пенсии, и он за мной мог бы туда же. Мы всё еще величаем друг друга «стариками», а уже и на самом деле…

— Ты блестяще продемонстрировал свое умение начинать все с конца, — ответил я на горячую тираду Алика. И отодвинул от края стола тонкую стопку бумажных листов. Похоже, дописывать сегодня рассказ не придется… — А теперь, Христа ради, снизойди к моей бестолковости и объясни: кто и куда меня разрешил? Вроде, я никуда не просился… и какой это уникальный шанс?

— Ну, что ж… — Алик вздохнул. — То, что ты действительно слегка бестолков, я замечал еще и в детстве. Но всегда любил и ценил тебя не только за это. Был бы толковым, — не прокисал бы сейчас в этой богадельне. — Он обвел взглядом комнату, которая казалась мне верхом уюта. — У тебя с детства была возможность делать то же, что и я, или похожее. Но, по-моему, ты и тогда смутно представлял себе, чем я занимаюсь.

— Точно! — я кивнул. — Для меня была ясна только сфера твоей буйной деятельности. Но детали… я и не стремился их понять, это не мое! Но тоже любил и ценил тебя не только за это. «Ну, думал, блажит парень — зато какой парень!».

— Ясно! — Он кивнул. — Минимальными комплиментами обменялись. Теперь дай чем-нибудь промочить горло, и я объясню суть дела.

— Горячего или холодного?

— Все равно.

— Есть чай в термосе и яблочный сок в бутылке.

— Давай чай!

Я налил стакан чаю, поставил рядом термос и положил пачку печенья. Он отлил полстакана и спросил:

— Хотел бы ты поговорить с самим собою — десятилетним?

— В смысле — пофантазировать?

— Нет — наяву.

— Бросок во времени?

— Примерно.

— И кого куда? Меня — туда или его — сюда?

— Тебя — туда.

— Это у тебя уже такая техника?

— Такая.

— И никто в мире ничего не знает? Не замечал шума в печати.

— Так и должно быть! — Он усмехнулся. — Иначе замучат советами.

— А я там не задержусь? Все-таки тридцать седьмой… С моими нынешними взглядами…

— Это исключено! Там будет всего лишь твоя голограмма. А всё твое драгоценное останется здесь.

— Любопытно!

— Мне тоже так показалось. — Он улыбнулся как-то нежно и мечтательно, и обычно жесткие черты его аристократического, удлиненного лица чуть расплылись, сделались на полминуты мягкими, округлыми, уютными. — Мне было тогда девять. Кое-что уже понимал. И разговор с тем Аликом получился у меня вполне познавательным. Сосед в ту зиму исчез. Я и забыл — почему. Он мне напомнил…

— Значит, ты там был?

— А как же? Неужели пустил бы тебя вперед?

— И когда?

— Неделю назад.

— Почему же ты не рассказал мне этого три дня назад?

— Не имел права. Я даже не имел права раскрыть тебе, что занимаюсь на работе голографией. Неожиданный для меня поворот, верно? Хотя ты мог бы это заподозрить, если бы обсосал одну деталь.

— Твою Венеру?

— Всё-таки догадался?

— Нет! Отнес это к сфере хобби.

В квартире Алика поразила меня три дня назад освещенная настольной лампой уютная ниша в стене. Раньше ее не было. В нише стояла прелестная небольшая копия Венеры Милосской. Ну, что он разорился на такую копию, — меня не удивило. Зарабатывал он всегда превосходно и на мои даже самые удачные писательские гонорары смотрел свысока. Но то, что он выдолбил нишу для этой Венеры, — меня потрясло. Я еще уточнил:

— Небось, ниша тебе обошлась дороже самой Венеры?

— Представь — одинаково! — Он расхохотался. — Потрогай!

Я подошел, потрогал. На гладкой стене была наклеена пленка. Никакой ниши! Никакой статуэтки! А иллюзия — полная.

— Голограмма! — объяснил Алик.

— Это где-нибудь продается? — У меня мелькнула робкая надежда поразить своих ближних на Урале.

— Нет, — Алик помотал головой. — Подарок.

— Из-за бугра?

— Представь — вполне отечественное, попытка конверсии. В переходе зловещего ВэПэКа на ширпотреб. Потерпи годик-два — купишь это на своем Урале. Скоро пойдет в серию. Это проба…

Расспрашивать дальше я не стал, ибо Алик всю жизнь работал в «оборонке». А теперь к ее секретам почему-то вдруг допускают меня…

— Алик, милый, — признался я, — мой допуск истек лет тридцать назад. Когда ушел со штатной службы. И больше не оформлял.

— Это неважно, — утешил Алик. — Тебя разрешили — и этим все сказано. Тем более, всего лишь в качестве подопытного кролика.

— Спасибо! Но почему именно меня?

— По блату! — Он хмыкнул и допил чай. — Во-первых это должен быть москвич. Бросок во времени пока получается только в черте города. Мы еще очень далеки от совершенства… Во-вторых, этот москвич должен быть достаточно старым, чтобы в тридцать седьмом году оказаться минимально сознательным человеком. Или хотя бы человечком… Иначе — какая беседа? А у нас в лаборатории всё молодежь… Я самый старый. В-третьих, кто-то из наших должен головой поручиться, что по крайней мере год этот москвич рта не раскроет на сию тему… За год-то мы убежим далеко вперед, и дальше не страшно… Вот я за тебя поручился, заполнил на твое имя анкету — всё-таки с пяти лет тебя знаю!.. — и начальство анкету изучило.

— И милостиво кивнуло?

— Нет — протянуло мне подписанное требование на разовый пропуск для тебя и направление на электрокардиограмму. Она у нас на этаж выше… А дату и время я должен вписать сам. Давай!

— Причем тут электрокардиограмма?

— Увы — обязательно! Ка кты вообще относишься к ультразвуку?

— Нормально. Лечу подагру. За неимением в последнее время уродана. Правительственные умники сняли его с производства.

— Зачем?

— Спроси что полегче. Аналогов ему нет. Так что мысли приходят самые зловещие. Особенно на фоне общего отношения к пенсионерам.

— И допускают тебя на ультразвук?

— Как видишь — двигаюсь. Иначе бы до Переделкина не добрался.

— На электрокардиограмму тебя физиотерапевты посылают?

— Иногда. Но при чем тут ультразвук? Голограмма, насколько я осведомлен, это объемное СВЕТОВОЕ изображение. Или я уже отстал?

— Уже… — Алик усмехнулся. — В общем-то, так… Но… Чтоб забросить это изображение куда надо, требуется ультразвуковой фон. На его границе ты и будешь восседать. Но когда?

— Да хоть послезавтра.

— Почему не завтра?

— Рассказ хочу кончить.

— Какая срочность? Они же нигде не идут. А раньше шли в любой газете. Рынок, похоже, обходится без рассказов.

— Ну, базар и раньше обходился баз них, — я пожал плечами. — А наш рынок очень запоминает базар на большой дороге, где полно лихих людей. Рассказы будут жить, Алик! И любой из них лучше писать непрерывно. Пока не развеялось настроение. Это уж наша технология… Оторвешься — рассказ может испариться. Как сон, как утренний туман… У меня целая папка незаконченных рассказов. Что-то когда-то оторвало — и нет настроения заканчивать. Не хотелось бы и этот загнать туда же.

— Боишься — ускользнет?

— Боюсь! Жалко! Мало нам с тобой уже отпущено времени.

— Но ведь спроса-то все равно нет.

— Это не вечно. Жанр рассказа кажется мне куда более устойчивым, чем целая общественная формация. Его еще Боккаччо начинал. Сколько с тех пор формаций сменилось? Либо рынок откроет ворота этому жанру, либо жанр начнет подтачивать неокрепшую формацию. Уедет в «самиздат», в «тамиздат» — уже привычно. Опыт есть! Рассказ выживет! А вот формация эта на российской земле — бабушка надвое сказала.

— В общем-то, пожалуй, так, — согласился Алик задумчиво. — Наш рынок уже показал крайнюю свою умственную ограниченность и жестокость — даже по отношению к нашим делами. По сути — слепоту. Раньше был ужас идеологический. Теперь — ужас материальный. Хрен редьки не слаще. Значит, послезавтра… Время?

— Сразу после обеда.

— Почему не утром?

— Добираться далеко. Да и выспаться хочу. Для меня это единственная привилегия пенсионера. Где вы находитесь?

— Возле телецентра Останкино. Приходится иногда пользоваться его аппаратурой. Семь минут пешочком от моего дома. Сейчас нарисую тебе. Этот листок можно?

Он быстро набросал схему пути от своего дома и от метро Петровско-Разумовское. И резко поднялся.

— Мне пора. До электрички проводишь?

— Разумеется.

2

Через три минуты под нашими ботинками уже скрипел снег узких дорожек крошечного переделкинского парка. Стайка воробьев вспорхнула с перекрестка аллей — кто-то насыпал им тут хлебных крошек. У подъезда главного корпуса медленно разворачивался пришедший из города «рафик».

— Этой машиной, — я толкнул Алика в бок, — ты мог бы добраться прямиком до Союза писателей. На Воровского.

— На Поварской, — поправил меня Алик. — По-нынешнему…

— Ну, на Поварской… Хотя по-старому мне милее…

— А это было бы превосходно! — обрадовался Алик.

Не сговариваясь, мы побежали. Но спешили, оказалось, зря.

— Минут через десять поедем, — сообщил шофер. — Сейчас супчика с сосисками хлебну — и поедем.

Он запер машину и побежал в столовую Дома творчества.

— Будешь ждать? — спросил я.

— Конечно! Все равно — быстрее.

Мы прогуливались перед главным корпусом, я слушал рассказ Алика о спектакле, который он посмотрел перед моим приездом в Москву, а думалось о предстоящем послезавтра броске во времени.

— Прости, — перебил я его, — а вы не пробовали забрасывать голограмму не в прошлое, а в пространство? В настоящем!

— Как раз этим мы и занимаемся постоянно. — Он усмехнулся. — Раз уж ты разрешен — тебе можно знать. Мы это называем динамической голографией. Хотя официально у нее другое значение. Ну, так то официально… А временной бросок у нас получился случайно. Это была ошибка, недоработка, ляп! Но мы за него ухватились. И образовалось новое направление. Оно пока без имени.

— Раньше о голографии много писали, — вспомнил я. — И в журналах, и в сборниках «Будущее науки». Такие радужные перспективы обрисовывали!.. И вдруг всё оборвалось.

— Это из-за нас, — признался Алик. — Когда в семидесятом году Юрий Денисюк получил за современную голографию Ленинскую, он и представить не мог, куда кривая вывезет. Знаешь, первые наши динамические голограммы принимали за НЛО-навтов — было и такое. Мы, понятно, молчали. А когда мы научились забрасывать свои голограммы на чужие военные совещания, — пришлось придушить шум в печати на темы голографии… Одну нашу голограмму засекли в полевом штабе на Юге и спросили на языке пушту: «Как ты тут оказался?» — «Как пришел, так и уйду», — ответил парень. Язык-то знал. И мы его выключили. А там, небось, после этого три дня кверху задницами молились. Пусть уж грешат на шайтана — лишь бы не на голографию.

— Далеко вы берете! — восхитился я.

— Разве это далеко? — Алик пожал плечами. — Давно получены и вдоль-поперек изучены голограммы Луны и Венеры. Правда, присутствия личности там не было. Да и не я этим занимаюсь. Есть специалисты по космосу… По сравнению с их результатами, я свои считаю забавой.

— А почему ты взял именно тридцать седьмой год?

— По совету историков. Там корни многих наших бед — и сегодняшних и, может, завтрашних. Пик перерождения! И скрытого тут куда больше, нем известного. Потом, если удастся, попробуем сороковой год, сорок первый. Истоки и причины войны… Тут еще много туману! Но это пока мечты. Мы очень ограничены — только от себя к себе. Дослать свою голограмму в твое детство я пока не могу. Как и твою — в свое. Поэтому исследовать внутренний мир умерших мы не можем. Сталина, например, изнутри не поглядишь. Только глазами ныне живущего человека. А много ли их осталось — тех, кто близко видел Сталина? Да еще при этом мог рассуждать о его внутреннем мире…

— А как это будет выглядеть, Алик? Прямая беседа?

— Ни в коем случае! Это означало бы вмешаться в прошлое. Он увидит тебя во сне. Точнее — ты себя. Весь диалог будет для него сном. Не более! Кстати, радио в твоей довоенной комнате, кажется, имелось?

— Было. Черный репродуктор. Это важно?

— Вроде. Туда, где не было ни радио, ни телефона, мы пока не добирались. И не знаю — доберемся ли.

Вернулся шофер, отомкнул дверцы «рафика», и из подъезда сейчас же вышли две пожилые дамы, высокий, красивый и молодой негр и сморщенный старичок с палочкой. Все они, оказывается, ждали шофера в тепле.

Мы с Аликом обнялись, как перед долгой разлукой, и он, согнувшись пополам, исчез в «рафике». Потом вдруг высунул оттуда голову и напомнил:

— Паспорт не забудь! Или хоть писательский билет!

«Рафик» выстрелил сизым дымком и плавно покатал к воротам. Я чуть постоял, глядя вслед его красным огонькам, и потопал по снежной дорожке в свой тихий флигель — заканчивать рассказ.

3

Дружили мы с Аликом, действительно, с пяти его лет. Наши матери вместе учились в Харьковском медицинском, потом потеряли друг друга и неожиданно встретились на отдыхе в Мисхоре. Оказалось, обе живут в Москве и даже почти по соседству — всего-то пять трамвайных остановок с улицы Горького до Краснопресненской заставы, и после их возвращения в Москву мы стали ездить друг к другу в гости. С этого началось.

Общего у нас с Аликом было много: марки, книги, старинные монеты, позже фотография. Но одно Алик всегда делал без меня — разбирал и собирал радиоприемники. Много раз он предлагал мне поучаствовать в этой работе. Ведь так интересно! Я неизменно отказывался. Мне это казалось скучным.

Именно в его комнате, еще студентом, впервые увидел я стационарный студийный магнитофон — две массивные тумбы с громадными, быстро вращающимися бобинами. Звук он давал идеальный.

В следующий раз такой же студийный магнитофон увидел я лишь через пять лет — на Тюменском областном радио. Там эту новинку только что смонтировали. Областное радио на пятилетку отстало от Алика.

Впрочем, этот маг недолго простоял в его комнате. Через год Алик уже увлекся телевидением, и маг был превращен в груду деталей. И чем дальше, тем меньше я знал о технических увлечениях Алика. Он не рассказывал ни о них, ни о своей работе после окончания института, а я не спрашивал — знал, что он в «оборонке» и скован запретами. У нас хватало других тем для разговоров.

Однажды он неожиданно заявился ко мне на Урал — поучаствовать в приемке новой техники. Включили в комиссию… А комиссия та работала в «ящике», про который я точно знал, что он делает ракеты ПВО. Но Алик никогда не занимался ракетами! И не в том вузе учился. Значит, на этих ракетах или на следящих за ними аппаратах есть радио- или телеустройства, коими Алик занимается с детства. Только и всего!

Когда я высказал ему это умозаключение, он усмехнулся и ничего не ответил. И сегодняшний разговор о его работе был первым таким разговором за всю нашу жизнь.

4

Когда, наконец, я закончил рассказ, вернулись мысли о том, что предстояло мне в лаборатории Алика. Вспомнились его слова: «Он увидит тебя во сне». Значит, был у меня когда-то такой сон?

Как правило, снов своих я не помню. Наверное, для писателя это несчастье.

Один очень уж удачливый прозаик при мне рассказывал, что почти все свои повести и романы пишет по мотивам снов. Видит сюжетные, цветные сны, садится утром за стол, подробно их записывает, — и получаются веселые повести. А при доработке некоторые из них вырастают в романы. Только и всего!

Мне такое счастье не выпало. Сны почему-то приходит не сюжетные, не цветные и не веселые. Хотя один из них — коротенький! — запомнился на всю жизнь. Но не потому что был интересным, а потому что оказался буквально вещим.

Увидел я его в вагоне поезда Москва-Новосибирск. А ехал в Тюмень — первым редактором в только что созданное книжное издательство. Никого в Тюмени еще не знал. Помнил лишь фамилию, имя и отчество директора. А приснился мне почему-то худой, лысый и медлительный бухгалтер этого издательства, который входит в кабинет директора цирка, где опять же почему-то сижу я, и говорит: «Не пойти ли нам в буфет выпить парочку пивка?»

Сон был странный, глупый и не запомнился. Я не знал, есть ли в Тюмени цирк. И к пиву никогда привержен не был.

Но оказалось, цирк в Тюмени есть — хоть и только летний, и бухгалтер в издательстве оказался худым, лысым и неторопливым. И в кабинет директора цирка привел меня новый мой друг, журналист из «Тюменской правды», который регулярно рецензировал цирковые программы. И вот однажды, в антракте, сидим мы с другом в этом кабинете, входит по-свойски бухгалтер книжного издательства и произносит ту самую сакраментальную фразу:

— Не пойти ли нам в буфет выпить парочку пивка?

Меня пот холодный прошиб — вспомнил вагонный свой сон. Видно, и в лице изменился, потому что друг тревожно спросил:

— Что с тобой? Тебе нехорошо?

Позже поинтересовался я у бухгалтера, почему так запросто вваливается он в директорский кабинет другой организации?

— А я у них летом совмещаю, — объяснил он. — Постоянный работник им тут ни к чему.

После этого я поверил, что вещие сны все-таки бывают. Но не дай Бог видеть их еще!

А из детских снов смутно помнился лишь один — сон, в котором я разговаривал со своим дедушкой. Не с маминым папой, а с папиным. Маминого отца я запомнил с цепочкой от часов на животе, с усиками и неизменной доброй улыбкой. Он умер, когда мне было четыре года — от воспаления легких. А папиного отца я видел только на фотографиях — он умер до революции и выглядел на фотографиях молодым, красивым, большеглазым, с буйной шевелюрой. Но приснился старым.

Лишь после седьмого класса бабка рассказала мне, как «умер» этот дед.

Мы тогда только что вернулись из эвакуации, из Алма-Аты, где поначалу на окраинных казачьих «линиях» местные ребята встретили меня в школе радостным криком:

— Жид московский! Жид московский!

Не мог я понять, за что они обижают меня. Только что пришел в класс, ничего плохого никому сделать не успел…

Потом пришлось услышать немало такого: «Вот, понаехали, из-за вас жрать нечего!..»

Шла война. В Алма-Ату эвакуировалось много народа с запада страны, и даже полностью две киностудии — «Мосфильм» и «Ленфильм». И даже весь театр имени Моссовета. Но в том, что «жрать нечего» почему-то обвиняли одних только евреев.

И вот, когда все это осталось позади — а в Москве до войны такого я не слыхал! — бабка рассказала, как погиб дед.

— В девятьсот пятом на Украине прокатились погромы. Царь разрешил… К нам в дом пришли веселые чернобровые хлопцы, посадили твоего деда в угол и забили ему гвоздь в голову. Он так кричал!

— Почему он не сопротивлялся? — с ужасом спросил я.

— Тогда убили бы меня, двух сыновей. Сожгли бы дом… Наверное, поэтому. Он хотел нас спасти.

Оба его сына назвали своих сыновей одинаково — как звали деда. Поэтому у меня есть кузен-тезка. Вместо одного убитого — двое таких же. Ответ народа…

Вот этот дед и приснился мне в детстве. И что-то он мне рассказывал. Не помню что…

5

Осенью сорок второго маме дали ордер на кухоньку в коммунальной квартире по проспекту Сталина — центральному проспекту Алма-Аты. Мы уехали с окраинных «линий», и мне пришлось сменить школу.

В новом классе никто не встречал меня, как в прежнем. Полкласса были эвакуированные — из Одессы, Днепропетровска, Минска, Ленинграда, Киева, Москвы. Среди них я потерялся в первый же день. И был этому страшно рад.

С одним из москвичей — Виталием — мы часто вспоминали Москву. У каждого она была своя. У него — Покровские ворота. У меня — от Маяковской до Белорусской. Но, в общем, все равно наша Москва — одна на всех. Однажды Виталий сказал:

— Вырасту — пойду на фронт танкистом. Я уже водил трактор. — Он помялся. — Метров десять провел. Сам!

— Ты какого года? — спросил я.

— Двадцать восьмого.

— А я — двадцать седьмого. Не попасть нам с тобой на фронт. Война кончится раньше, чем мы вырастем.

— Откуда ты знаешь?

Я сам не понимаю, откуда я это знал! Но знал: война кончится раньше. И потому зря не болтал языком.

— Вот увидишь, — пообещал я Виталию.

В Москву я уехал раньше него. Отец его был ученым. А в 1943-м ученых в Москве, видимо, хватало. Но не хватало врачей. И потому мама получила вызов — в июле, когда гремела Курская битва. И через две недели уже работала в медсанчасти авиационного завода в Филях.

Виталия больше я не видел. Но знаю, что на фронт он попасть не мог. Двадцать восьмой год мобилизовать не успели — как и вторую половину двадцать седьмого. А я «октябренок»… Уверенность моя подтвердилась, только откуда она взялась?

И еще странная уверенность была с детства: со мной ничего не случится. Потому, должно быть, и лез очертя голову всюду, куда не надо. Сколько раз одергивали: «Ты неосторожен! Свернешь себе шею!» — «Не сверну! — отвечал я. — Обойдется!»

Помню, как отрядная вожатая в пионерлагере про меня сказала:

— Носится, словно заговоренный!

А я и на самом деле чувствовал себя заговоренным, но почему?

И даже когда попал я с прободным аппендицитом на операционный стол в глухом тогда Камышине, где ни хороших хирургов не было, ни нужных лекарств, — и тогда был уверен, что выберусь.

А ведь там уже все по сути меня приговорили — и врачи, и медсестры. И даже поместили в единственную двухместную палату, которую давно окрестили «покойницкой». Потому что подряд в ней умирали. Для того, собственно, и увозили туда больных — чтоб не в общей палате…

Однако и в «покойницкой» мелькнул мне шанс. В минуту, когда никого не было, заглянул Борька Федоровых — фельдшер и член литгруппы при городской редакции.

Он присел на краешек кровати и быстро сказал:

— Тебе необходимы биомицин и стрептомицин. У тебя перитонит. Подумай, где их взять. Не то загнешься.

— А в больнице?

— Только пенициллин! Остальные антибиотики — в холодильнике главврача. Для горкома партии. Тебе не дадут, их мало.

А ведь секретарь горкома уже навестил меня в больнице… Все-таки был я в тот момент собкором областной комсомольской газеты… Еще удивился я, когда он вошел в накинутом на плечи белом халате, извинился перед ним:

— Простите, Иван Никитич, не могу встать.

— Лежи, лежи! — успокоил он. — Поправляйся!

Значит, и там меня приговорили! Я ведь понимал, что вокруг деется. И название своей палаты краем уха слышал.

— Вот что, Борька, — сказал я. — Дай листок бумаги и карандаш.

Он сразу вынул из халатного кармана — видно, приготовил.

— Сегодня вечером моя мама выезжает сюда из Москвы, — объяснил я. — Она врач. Бланки рецептов — у нее в портфеле. Дай ей сейчас «молнию» — и завтра вечером биомицин будет здесь. А сегодня вечером придет Мишка Рощин и отдаст тебе деньги за телеграмму. Вот текст…

И я протянул бумагу.

Михаил Рощин, будущий знаменитый драматург, «секретарил» тогда в камышинской городской газете и руководил литгруппой. Именно ему Борис Федоровых и относил свои рассказы. Именно ему оставил я все свои документы и деньги, когда увозили меня в больницу.

Всё таки вышло, как было сказано. Выбрался — даже из «покойницкой». Но почему такая лихая уверенность сидела во мне чуть ли не целую жизнь?

6

Алик ждал меня в вестибюле.

— Молодец, что не опоздал! — похвалил он. — Такая метель! Полдня все убеждали меня, что ты опоздаешь.

Он предъявил вахтеру пропуск, я — паспорт. Седоусый ветеран с орденским и планками строго сличил фамилию там и тут.

— Сопровождающий, Александр Михалыч, вы? — спросил он.

— Я.

— Распишитесь!

Алик расписался.

— И время укажите!

Алик послушно указал.

После этого нам было доверено пройти сквозь такую же магнитную арку, как в аэропорту.

— Ключи, часы и прочие металлы, — торжественно объявил вахтер, — попрошу на этот столик.

Я выложил всё требуемое и благополучно миновал арку.

— Мне тоже? — спросил Алик.

— Конечно! Раз были в вестибюле — всё!

— Строго у вас! — заметил я Алику в лифте.

— Ты уж не обижайся, старик. Тематика требует. Овес-то нынче почем?.. Любой испорченный прибор вышибает из лабораторного бюджета десятки тысяч! Вот и пришлось ставить здесь списанные аэропортовские ворота. Наши электрики восстанавливали.

— Меня будут облеплять датчиками? — поинтересовался я в коридоре четвертого этажа.

— Только с затылка, — успокоил Алик. — Спереди ты должен выглядеть вполне благообразно. Чтоб дитя не испугалось.

— Голову-то повернуть можно будет?

— Не резко. И, ради Бога, ничего не касайся! Да и бесполезно — ты там будешь бесплотным.

— А сколько это продлится?

— У меня — семь минут. Если все без запинки…

— От кого это зависит?

— От аппаратуры. Малейшее колебание поля сбивает настройку. Если в телестудии врубит кто-нибудь в сей момент пяток «юпитеров», — у нас уже скачок. Подстанция-то одна!.. Мы уж сегодня просили телецентр дать нам «окно» в полчаса, а нам чисто по-московски ответили: надобно иметь свое… Свою подстанцию. Но овес-то ныне почем? За что ни возьмись, — нужны миллионы. А теперь прошу сюда — тут электрокардиограмма…

И Алик распахнул дверь.

7

И вот я уже в традиционном лабораторном кресле, немного похожем на нежно любимое зубоврачебное, и двое молодых помощников Алика прилепляют мне на затылок датчики — пластырем. И Алик тихо советует:

— Расстегни воротничок. Я употел за те семь минут.

— Он не проснется? — интересуюсь я.

— Если и проснется, — тут же уснет. Ты будешь только сном.

Лаборатория Алика — вполне типичная. Вытянутым эллипсом стоят шкафы мощного компьютера. В его эпицентрах — мое «зубоврачебное» кресло и аппарат наподобие телевизионного со множеством объективов, один из коих нахально нацелен на меня. Сбоку от аппарата — журнальный столик с обычным креслом и выносным пультом управления. Вроде — для Алика. Позади меня — какие-то невысокие аппараты. Может, ультразвуковые? Алик же говорил, что я буду на границе поля… Все вокруг обычное. Состояние необычное.

8

Господи! Я ужи забыл эту детскую свою железную кроватку. Она давно без боковых сеток, и ноги мои под одеялом почти касаются прутьев спинки. Скоро ноги станут туда высовываться, и мама купит диван. Вот его помню хорошо — его украли в войну, пока мы были в Алма-Ате. Украли вместе со шкафом, обеденным столом и маминой швейной машиной, и все равно мы были счастливы, когда вернулись из эвакуации в эту свою опустевшую комнату на Первой Брестской. Она же своя! На своей улице и в своей Москве! А вещи новые наживем…

В кроватке, положив ладошки под щеку, сплю я. Или «он»?.. Сзади ровно дышит мама. Уже два с половиной года ее нет в живых. Но сейчас, во сне, она ровно дышит сзади. И обернуться нельзя — всё сорвется. Алик предупредил…

Тело мое просвечивает. Сквозь него виден стертый, еще дореволюционный паркет «ромбиками» и детские спортивные тапочки, на которые я опустил колени. Стула возле кроватки нет, пододвинуть его я не могу, а хочется быть ближе к этому ребенку. И не могу до него дотронуться. Даже карандаша не сдвинуть в этой бывшей своей комнате.

А за окном — гудки паровозов с Белорусского. Тут до вокзала — два квартала. Все детство мое, вся юность моя прошли под эти паровозные гудки.

Уличный фонарь качается на проводах над серединой Первой Брестской, и в комнате качаются тени. Фонарь сильный — всё в комнате видно. Хоть и в полумраке.

— Сеня, — тихо говорю я, — как ты закончил вторую четверть?

Он вздыхает во сне и отвечает, не открывая глаз:

— По русскому «удик», по пению и рисованию. Плохо!

А через год, помню, подошла ко мне худенькая черноволосая Ритка Кузнецова, председатель совета отряда, и попросила:

— Принеси фотографию.

— Зачем? — удивился я.

— В стенгазету.

— За что?

— Ты отличник. Отличников мы вывешиваем.

А я как-то не уследил…

И он этого пока не знает.

— Сеня, — спрашиваю я, — сколько у тебя марок?

К войне, помню, у меня было пять тысяч. А сколько в середине второго класса — понятия не имею.

— Не знаю, — отвечает он, — не считал.

Вот поэтому и я не знаю!

— А ты кто? — спрашивает он.

— Я это ты. Через пятьдесят пять лет.

Он вдруг открывает глаза, таращит на меня испуганные черные зрачки и возражает:

— Ты лысый. Я никогда не буду лысым. Это некрасиво.

И тут же закрывает глаза, поудобнее устраивается в постели и, развесив губешки, продолжает сладко сопеть.

— Ты дядю Арона любишь? — спрашиваю я.

— Да.

— А он тоже лысый.

— Его арестовали. Разве ты не знаешь? — тихо укоряет спящий малыш. — И отца у Ремки Гайсинера. Он тоже лысый… Видишь как? Они двурушники, враги народа. Я не буду лысый!

Ремка живет на этаж ниже. Он старше меня на пять лет. Именно он учил меня собирать марки и понимать фантастику. Он приносил мне «Технику — молодежи» с романом «Генератор чудес». А в войну он стал десантником. И погиб уже после Победы, по пути из Германии. В этом доме сейчас никто еще про его судьбу не знает. Как не знает и того, что сосед наш сверху, железнодорожный начальник Серегин, совсем даже не лысый, бывший буденновский конник, будет арестован к весне. А через год вернется из Бутырки и будет ругать Ежова и хвалить Берию. Его отпустил Берия…

Какие-то мысли, видно, бродят в голове спящего мальчика, он приподнимается на локте и, не открывая глаз, спрашивает:

— Скажи, война с фашистами будет?

— Будет.

— Я пойду воевать?

— Нет. Война кончится раньше, чем ты вырастешь.

— Значит, скоро?

— Скоро.

— Жаль… — Он опускает голову на подушку и сладко сопит.

Потом сонным голосом задает новый вопрос:

— А кем ты работаешь?

— Журналистом. И писателем.

— Вот видишь! А я стану милиционером. Ты — это не я. Ты, наверно, мой дедушка.

Многие мальчишки тогда хотели стать милиционерами. Красивая была у них форма! И каска с шишечкой!

Чувствую, время мое убегает, истончается. Вот-вот исчезнет этот веснушчатый малыш, которого давным-давно нет на свете, вместо которого живет пожилой лысый дядя. И я для него исчезну.

Может, и он это чувствует? Потому что снова спрашивает:

— Дедушка! У вас там уже коммунизм?

— Нет, — отвечаю. И спохватываюсь: — ПОКА нет.

— Жаль. — Он уже привычно вздыхает и устраивает ладошку под щекой.

Не говорить же ему, что коммунизм сейчас зарывают в могилу — и, прежде всего, вчерашние коммунисты. Что, сокрушая кровавые порядки, освященные идеей коммунизма, одновременно уничтожают и саму мечту о справедливом обществе равноправных людей.

А другой равноценной мечты у человечества за всю его историю не образовалось…

Не говорить же это мальчишке, на столе у которого стоит бумажный макет Дворца Советов! Пусть уж живет с мечтой!

Я осторожно поворачиваю голову. Над письменным столом, в проеме между окнами, висит белый картонный барельеф Сталина. Помню, что купил его солнечным октябрьским днем у Белорусского. За десять копеек. Стопками лежали эти изящные барельефы на столике уличного продавца. Многие покупали. А потом пришел дядя Рома, мамин брат, испросил маму, кивнув на барельеф:

— Лиза, что это?

— Это Сеня купил, — тихо объяснила мама.

— А-а-а-а, — сказал дядя Рома.

И мне подумалось тогда, что скромный барельеф ему не понравился. Может, он хотел, чтоб я купил большой цветной портрет?..

— Дедушка! А дедушка… Ты меня слышишь?

Голосок тихий, глаза закрыты, лишь губешки шевелятся.

— Слышу.

— Купи мне фотоаппарат. Хочу научиться фотографировать.

— Ты знаешь папин фанерный чемодан под кроватью?

— Знаю. Он веревками обвязан.

— И нем фотоаппарат и все принадлежности. Мама тебе всё отдаст. А фотографировать научит Эрик Аугшкап.

— Я с ним вчера подрался.

— А ты больше не дерись. Вот и научит…

— Хорошо, не буду. — Он вздыхает. Опять запрет…

Отец мой, инженер-химик, а «узко» — динамитчик, погиб при взрыве цеха на Штеровском динамитном заводе. После института работал он на двух динамитных заводах в Донбассе, в том числе и на Штеровском, и потому именно его пригласили из Москвы, уже из треста «Химстрой», на пуск новой технологической линии. А он будто предчувствовал что-то — упаковал свои фотопринадлежности, привел в порядок свои пейзажные этюды маслом и альбомы с акварелями. Так всё это в полном порядке до меня и дожило…

Господи! Ну что еще могу я передать этому ребенку из своего более чем полувекового опыта после той ночи? Что поймет он? И что нового сможет открыть он мне? Ведь я же всё отлично помню! Иначе ни за что не стать бы мне писателем… И даже о тридцать седьмом знаю сегодня куда больше, чем он, там живущий. Для него Арон — просто лысый дядя. А для меня еще и бывший вице-президент ВАСХНИЛ — Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук, соратник знаменитого ученого Николая Вавилова, тоже впоследствии уничтоженного. Вместе ездили они в тридцатом году в США, и всего пять лет назад отыскала моя жена в журнале «Наука и жизнь» соответствующую их американскую фотографию. Из подписи к ней и узнал я о той поездке… Погиб Арон Гайстер тогда, когда наступающий Лысенко провел первую «прополку» среди генетиков. Многие из них погибли в тридцать седьмом… И пойдет за Ароном его младший брат Семен, работавший в наркомате у Кагановича. Подпись Кагановича обнаружат почти через полвека на том списке, где против фамилии моего дядьки стоят зловещие три буквы: «в. м. н.» — высшая мера наказания. А за что? — «За связь» со старшим братом… И потом еще две дочери Арона пройдут в молодых годах через Бутырку — за отца. А сын Семена Игорь, мой ровесник, умрет в Ташкенте от голода в войну.

До такой информации этому малышу еще жить да жить! Что он может мне рассказать сегодня, кроме вчерашней драки с Эриком, про которую я забыл?

Высоко взлетит сын латышского стрелка Эрик Аугшкап, с которым учились мы в одном классе, — станет секретарем ЦК компартии в Латвии. Еще в сороковом году увезут его родители в Ригу, и не увидимся мы с ним больше — не дотянуться!

… — Семь минут, — вдруг отчетливо слышу я тихий голос Алика. — Опять роковые наши семь минут — и уходит поле…

Расплывается мальчишка в железной кроватке — словно снежинка тает в воде. И снова я в кресле, похожем на зубоврачебное, и кто-то сзади отдирает пластыри сдатчиками от моего затылка.

Алик провожает меня до вахтера, но уже не минует его — чтобы не проходить заново арку.

— Твой диалог записан, — сообщает он. — Во вторник можно выдать тебе либо кассету, либо стенограмму — что хочешь. Звякни мне в понедельник вечерком, лады?

— Тебе-то этот диалог хоть что-то дал? — интересуюсь я.

— Проверка точности настройки… — Алик пожимает плечами. — Второй раз в «десятку». Удача! Теперь можно звать какого-нибудь историка. Сегодня-то их не было… На тебе, старина, я всего лишь настройку отрабатывал. Ты уж не обижайся…

— Слава аллаху! Ты снял камень с моей души.

Я жму его руку и выхожу на улицу. Метель все еще носится по Москве. Иду сквозь нее к метро, и чувство такое, словно встречался с внуком своим. Единственная наша встреча, всего-то на семь минут — за целую жизнь!

И о своей оставшейся впереди судьбе теперь уже не знаю абсолютно ничего.

Однажды у Булата Окуджавы вычитал:

Какая-то тайная сила

Всю жизнь охраняла меня…

Оказывается, и я жил с таким же ощущением. Теперь его нет.

Кольцо моей судьбы, о коем я и не подозревал, неожиданно и стремительно замкнулось. Впереди была прямая — в полную неизвестность.

Content

И. ДАВЫДОВ
(Екатеринбург)
Кольцо судьбы

1

2

3

4

5

6

7

8