Марина и Сергей ДЯЧЕНКО

(Киев)

Коряга, похожая на обернувшуюся кошку

Руслан узнал про эту корягу на третий день своего пребывания в деревне. Ему сказал Виталька; тот был тоже городской, но приезжал каждый год к бабушке, и потому считался как бы немножко местным.

И вот Виталька сказал, протирая ладонью запылившееся крыло видавшего виды велосипеда:

— Тут есть есть одна такая… вещь… Ты крещенный, кстати?

Руслан сказал, что он крещенный.

Виталька помолчал; зачем-то звякнул в велосипедный звонок:

— Такая штука… Только про нее нельзя говорить. Ты никому не говори, что я тебе сказал. Не скажешь?

Руслан сказал, что никому не скажет.

— Она там, — Виталька неопределенно махнул ругай. Подумал; поерзал. Предложил, будто переступив внезапно какой-то внутренний барьер:

— А хочешь, поехали? Покажу?

Руслан отпросился у мамы. Мама не хотела пускать; мама была бледная и вся какая-то тусклая, исхудавшая, если бы она сказала «нет», Руслан остался бы без скандала, но мама как-то неожиданно сдалась, махнула рукой:

— А-а-а, поезжай… Чтобы до темноты был обратно…

И Руслан сел к Витальке на багажник.

Ехать на багажнике неудобно. Жесткая конструкция врезается в зад, а ноги надо растопыривать в стороны, чтобы ненароком не попасть каблуком прямо в спицы. Руслан с Виталькой были примерно одного веса, поэтому велосипед то и дело вихлялся из стороны в сторону, но все равно Руслану нравилось ехать; колеса оставляли в пыли красивый узорчатый след, нигде, сколько ни озирайся, не было ни человечка, только чьи-то козы паслись, волоча длинную веревку. Колыхалась трава, кричали сверчки, небо было такое большое, что в него было страшно провалиться, и Руслану за все эти дни было не то чтобы хорошо, а так…

Терпимо.

Едешь через пустынный луг по пыльной дороге, и можно представить себе, что ничего не случилось. Что все по-прежнему. Нет ни этого лета, ни маминой худобы, ни вонючей комнаты, которую они сняли у какой-то бабы Марфы… Что там, в комнате, не стоит на пыльном ужом под оконнике фарфоровый петушок, изготовленный эдак году в пятидесятом. Руслану почему-то очень не нравился этот петушок. Он был отвратительный, но его нельзя было убрать. Мама не понимала, зачем его убирать, и вообще хозяйка просила ничего в комнате не трогать; а для Руслана этот петушок был как напоминание обо всем плохом, как символ этого чужого дома в чужой деревне, Руслан мечтал бы сбросить его на пол и разгрохатъ на мелкие кусочки, но ведь тогда маме придется объясняться с хозяйкой.

А здесь, на лугу, ничего этого не было. Только пыль, солнце и сдвоенный ребристый след от колес. И даже багажник уже так больно не впивался — наверное, Руслан приспособился на нем сидеть.

Потом луг закончился, и дорога повернула направо. Слева потянулся лес; то есть это Руслану казалось, будто это настоящий лес, а на самом деле это была зеленая лента вдоль железнодорожного полотна, ее можно было пешком пересечь за три минуты. Справа были чьи-то огороды — стена кукурузы да картофельная ботва. Дорога сделалась хуже, Витальке стало трудно крутить педали; дальше пошли пешком, Виталька катил велосипед, а Руслан шел рядом, у него вдруг испортилось настроение. Ему сделалось одиноко и почему-то страшно, и в придачу пришла еще какая-то бездомность, будто он, Руслан, никогда больше не засмеется, никогда больше не вернется домой.

— Ты чего? — спросил Виталька. — Уже близко…

Руслан молча кивнул. Теперь ему было все равно, что за диковину покажет этот малознакомый пацан. Наверное, глупость какую-то…

Минут через пятнадцать ходьбы Виталька увидел на огороде возле самой дороги пугало в длинном женском платье и с вертушкой в деревянной «руке». Решительно свернул влево; в лесу никакой дороги не было, приходилось продираться сквозь кусты, спотыкаться о палки, коряги и корни, скрытые в сырой траве, в ворохе прошлогодних листьев. Руслан молча помогал Витальке тащить велосипед.

Налетел товарняк. За деревьями замелькали серые вагоны и бурые цистерны. Грохот и лязг стояли такие, что Руслан прищурился и втянул голову в плечи; почему-то раньше ему не приходилось слышать поезд, несущийся вот так, во весь опор. На вокзалах, или даже хотя бы на станциях, поезда грохочут все-таки по-другому…

Поезд пронесся. Железное эхо еще долго отдавалось у Руслана в ушах.

Вышли к насыпи. Наверху, между шпалами, покачивался одинокий стебель с маленьким желтым цветком на верхушке. Налетел еще один поезд — пассажирский; от него веяло жестким пыльным ветром, Виталька с Русланом стояли и смотрели, как проносятся мимо синие и зеленые вагоны, белые и желтые занавески, красные на белом слова: «Мо…ква… Си…е… рополь». Когда поезд сгинул, желтый цветок обнаружился на том же самом месте, он даже не качался особенно, он просто рос прямо там, куда его семечком забросила судьба.

— Вот она, — сказал Виталька.

Руслан проследил за его рукой — и вздрогнул. Ему показалось, что на узком пространстве между насыпью и лесополосой сидит крупный зверь, огромная кошка. Сидит, обернувшись, и смотрит на пришельцев через плечо.

* * *

Мама готовила еду на газовой плитке в так называемой «летней кухне». Всей летней кухни было — умывальник на стволе старой яблоки, стол, над которым вечно кружились мухи, и плитка с толстым, как объевшийся червяк, газовым баллоном. Руслан ненавидел этот баллон почти так же сильно, как фарфорового петушка.

— Деревенское детство — это совсем не то, что в городе, — говорила, улыбаясь, баба Марфа. — Это свобода… Пусть хоть летом паренек побегает, — и благосклонно кивала Руслану.

И мама улыбалась в ответ. Бабы-Марфины слова будто бы помогали ей убедить Руслана — и себя — в том, что они Просто Отдыхают. Что это Такой Отпуск.

— Пойди карасиков полови, — говорила Руслану баба Марфа. — В сметанке зажарите…

Руслан вяло улыбался.

— Какой здесь чудесный воздух! — говорила мама.

У нее были воспаленные, лихорадочно блестящие глаза. Руслан преодолевал желание обнять ее — если обнимет, дело обязательно кончится слезами, а в слезах какой прок? Тогда Руслан уходил, сидел где-то среди грядок в одиночестве, и местные мальчишки не трогали его — они были какие-то на редкость деликатные.

Вот только Виталька…

* * *

— Вот она, — сказал Виталька.

— Ух ты, — сказал Руслан. — На кошку похоже.

— Ага, — сказал Виталька. — Ты ее только руками не трогай.

— Почему?

— По кочану. Сашка вот малый потрогал, так знаешь, какими бородавками обсыпало? В больнице вырезали…

Руслан улыбнулся про себя. Но какая-то торжественность, какая-то Виталькина нервозность передалась и ему тоже.

Они подошли к коряге; с двух шагов она не очень-то и напоминала обернувшуюся койку. Она была достаточно большая, с Руслана ростом, и очень сложная, запутанная, со множеством переплетенных жилок-корешков. Она была старая, но в то же время удивительно чистая — ни мха, ни грибов, ни цвели, ни гнили. Хоть сейчас в музей современного искусства.

— Хоть сейчас в музей, — сказал Руслан.

— Тихо ты, — хриплым шепотом сказал Виталька.

— А что?

— А ничего… Серега рыжий анеки травил тут полдня, так на языке во-от такой типун выскочил!

«В больнице вырезали», — усмехнулся про себя Руслан. Ничего не сказал.

Прокатил еще один пассажирский поезд; неподалеку от Руслана запуталась в траве принесенная ветром обертка от мороженого «Магнат». Качались кусты и подрагивали ветки — только коряга, похожая на обернувшуюся кошку, оставалась неподвижной, будто памятник.

— Она волшебная, что ли? — спросил Руслан, когда грохот стих.

Виталька странно на него посмотрел:

— Она… Это. Желания выполняет.

* * *

Однажды вечером, часов в пять, Руслан с мамой сидели на берегу узкой илистой речушки и следили за поплавками.

— Хорошо как, правда, — говорила мама шепотом. — Эти доски разогретые… И так тихо… Слышишь?

Руслан кивал.

— У тебя клюет, — говорила мама, а поплавок уже лежал на боку, и в следующую секунду Руслан вытаскивал пустой, без наживки, крючок.

Караси были умнее Руслана. Он отчаялся с ними тягаться; даже черно-белая кошка, вечно караулившая рыбаков, не хотела иметь дело ни с Русланом, ни с его мамой. Посидела с полчасика — и демонстративно убралась прочь.

— Осталось пять дней, — сказала мама.

Руслан знал. Он считал эти дни, пересчитывал их утром и вечером. Хотя прекрасно понимал, что и возвращение в город ничего не изменит.

Может быть, среди привычных вещей станет еще хуже.

— Может быть, купим тебе велосипед? — зачем-то предложила мама.

Руслан пожал плечами:

— Деньги-то откуда… Лучше новые джинсы купить. В чем-то же я в школу ходить должен…

И снова стало тихо. Стаей кружились мошки, жужжали, все нахальнее атакуя, комары, пахло водой и летом, и на самую крайнюю доску выбралась обманутая неподвижностью и молчанием светло-бежевая лягушка.

— Мама, — сказал Руслан, не обращая внимания на давно неподвижный поплавок. — Я…

— Что?

Руслан запнулся:

— Я… можно, я сегодня ночевать у Витальки буду? У него на огороде шалаш построен… Он меня давно звал.

Мама пошевелилась. Лягушка соскользнула в воду.

— И что вы будете там делать? Беситься всю ночь?

— Спать. Картошки испечем, съедим, посидим немножко… И спать будем. Там у него сено… Вроде как в походе. Можно?

— Ну, иди, — сказала мама. — Все равно меньше чем через неделю уезжать…

* * *

«В полночь, — говорил Виталька. — В двенадцать часов. Но не всегда, а только если пройдет поезд. Он всегда проходит в двенадцать… Но иногда опаздывает. Если опоздает — ничего не получится…»

В девять вечера еще было почти светло. Руслан сказал Витальке, что ему уже пора домой. Распрощался и неторопливо двинулся вдоль по улице.

«Никто не должен знать, — говорил Виталька. — Если кто-то догадается, куда идешь — все, можно не стараться. Пролет».

Дойдя до развилки, Руслан свернул не к дому бабы Марфы, а в противоположную сторону. Прошел до конца узенькую зеленую улицу, миновал последний дом и вышел в поле.

Небо постепенно угасало, но идти можно было и без фонарика. Руслан шагал все медленнее; еще не поздно было повернуть назад, прийти к маме и сказать, что ночевка отменяется. Или заявиться к Витальке в шалаш — тот наверняка обрадуется…

Руслан остановился посреди поля, совсем один. Кругом незнакомые села, чужие, непонятные люди… А если кто-то из них встретит мальчика на дороге ночью? Мало ли кто может шататься здесь?

А если собаки? Тут спускают на ночь таких злющих псов, которым абсолютно плевать, местный мальчик или городской, ворует он вишню или просто идет по дороге. У Руслана нет с собой ни денег, ни документов, ни оружия, ни хотя бы палки — один только фонарь…

И ведь если он пойдет… Если он пойдет сейчас — это будет означать, что он поверил Виталькиным сказкам. Виталька расскажет ребятам; все вместе будут громко ржать над Руслановой глупостью и доверчивостью. Может быть, затем все это и затевалось, чтобы хорошенько над городским посмеяться…

Руслан нервно огляделся. Как будто ждал, что за ним следят Виталькины приятели; кругом никого не было. Вообще никого. Поодаль темнели на светлом небе деревья, и мерцало, прикрываемое веткой, одинокое желтое окошко.

А если?

В Руслановом возрасте обычно уже не верят в сказки.

А если все-таки?!

Через пять дней они с мамой вернутся в город… И такой случай больше никогда-никогда не представится. Никакая на свете сила не сможет остановить то, что надвигается. Что надвинулось. Что уже совсем случилось. Никакая сила не сможет отменить ЭТОГО…

Не совсем понятно, при чем здесь вообще какой-то Виталька.

* * *

Сегодня вечером он выставил часы по «сигналам точного времени», по радио. Поход через поле занял больше часа; окончательно стемнело, Руслан стал уже тревожиться, что свернул не туда, когда впереди и справа обнаружилось огородное пугало в длинном светлом платье.

На часах было без пяти одиннадцать.

Руслана колотило — от страха, от волнения, да и вообще. Пугало показалось ему неприятно живым, одушевленным; шарахнувшись от уродливой фигуры, он угодил ногой в рытвину, оступился и долго сидел на обочине, растирая лодыжку и поскуливая от боли.

Этого еще не хватало…

За узкой лесополосой прогрохотал поезд. Затих вдали. И снова тишина; Руслан спросил себя: как оказалось, что я — здесь? На совершенно незнакомой, пустынной дороге? В начале двенадцатого ночи?

Поперек безлунного неба тянулся Млечный Путь, которого ни за что не уводишь в городе.

Руслан включил фонарик; ему тут же показалось, что под соседним кустом лежит труп. Руслан трижды облился холодным потом, прежде чем понял, что это всего лишь обломок старого ствола.

— Эй! — сказал он сам себе голосом, похожим на скрип старой пластинки. — Ты чего? Стру… струсил?

Ночь молчала.

Хромая, озираясь, дергая белым лучом фонаря, Руслан начал путь через лесополосу, и особенность этого пути была в том, что он не просто боялся, как заяц, но еще и презирал себя за трусость. Паника и презрение колебались в его душе, будто чаши весов; только не бежать, уговаривал он сам себя. Если я побегу, то точно сверну себе шею. Не смогу остановиться, побегу и — привет…

Поезд помог ему — прожектор высветлил половину неба и половину леса, Руслан увидел впереди рельсы — и мгновение спустя случился новый грохот, мелькали желтые окна, поезд летел и не спал. В поезде были люди; Руслан приободрился и вышел к насыпи, сдавленно напевая под нос: «Где-то, где-то, посредине лета… Где-то, где-то ждет меня котлета…»

Рельсы поблескивали при свете звезд. Вдалеке горел красный огонь; «Я почти дошел», — подумал Руслан с удивлением.

И с еще большим удивлением понял, что здесь, у насыпи, ему даже в голову не приходит усомниться в Виталькиных словах. Даже кощунственным кажется любое сомнение. Вот только…

«Еще ведь не всякий ее ночью найдет. И не потому, что дурак — а потому, что она не для всякого. Вовка с братом три раза ходили — не нашли! А когда Вовкин брат без Вовки пошел — вот тогда и сразу…»

Руслан посветил фонариком на часы. Без двадцати двенадцать.

Точно там ли он вышел к полотну, где в прошлый раз вывел его Виталька? И куда теперь поворачивать — направо, налево?

Чтобы оглядеться получше, Руслан поднялся на насыпь. Там, вдалеке, красный огонь сменился зеленым; в луче фонаря деревья и кусты делались плоскими, будто вырезанными из двух сортов бумаги, белой и черной.

Коряги не было. Руслан пенял, что еще немного — и он разревется, как маленький.

От жалости к себе? Оттого, что шанс — единственный в мире — теперь навсегда упущен?

— Где ты? — спросил он шепотом. — Где ты… покажись?

Из-под ног скатился гранитный камушек. Руслан спустился с насыпи и, подсвечивая себе фонариком, нерешительно двинулся вдоль полотна; через два десятка шагов его остановил взгляд.

Руслан дернулся и обернулся. Совсем рядом, на том месте, откуда он только что пришел, сидела будто огромная кошка и смотрела на Руслана через плечо — ему показалось, что он видит два зеленых глаза.

Секунда — наваждение пропало. Взгляда не было, зеленых огней не было, кошки не было; была просто огромная коряга у самой железной дороги. Руслан, тяжело дыша, подошел к ней и сел в двух шагах, прямо на траву.

Без семи минут полночь.

Трава была мокрой. Руслан погасил фонарик.

Стояла тишина. Ни ветерка, ни сверчка, ни лягушки. Ни скрипа, ни шелеста. Как душной ночью под подушкой.

Руслам поднял глаза и посмотрел туда, где у сидящего зверя должна была быть морда.

— Пожалуйста, — сказал он тихо.

Коряга молчала.

Белые фосфоресцирующие стрелки часов, напитавшиеся светом от фонарика, были двумя бледными зеленоватыми черточками. Почти совместившимися в положении «двенадцать». Почти.

А если поезд опоздает?

А если Виталька врал?

А если…

Руслан в изнеможении закрыл глаза — и в этой темноте, теперь уже полной, услышал далекий, тихий, почти недоступный уху стук колес.

Поезд приближался. Поезд.

Две стрелки слились в одну.

Шум нарастал. Накатывал со страшной скоростью; вспыхнул белый свет прожектора. Может быть, машинист успел увидеть мальчика, сидящего под насыпью, и решил, что ему померещилось. А может быть, он и не разглядел ничего…

И вот когда грохот накрыл Руслана с головой, когда дыбом встали волосы и заложило уши — тогда он запрокинул голову, зажмурился изо всех сил и закричал в небо:

— Пожалуйста! Пусть они не разводятся. Пожалуйста! Пусть не разводятся! Пожалуйста! Пусть…

Поезд пролетел, и грохот его затих вдали; а Руслан сидел, обхватив колени руками, и твердил, глядя коряге в лицо:

— Пусть… Пусть…

Ему вдруг стаю хорош и спокойно. Как будто свалилась с души колоссальная тяжесть. Он даже улыбнулся сквозь слезы.

А потом лег на бок, не обращая внимания на мелкие камушки, комаров и росу, свернулся калачиком и заснул — сразу, глубоко и спокойно, как не спал уже много дней.

* * *

Затекли ноги, руки, бока — да все, что могло онеметь, одеревенело немилосердно. Руки и лицо искусаны были комарами, в рукава и штанины поназаползали муравьи, отряхиваясь, хныкая и дико озираясь на красоты раннего утра, озябший, промокший в росе, исцарапанный мальчик двинулся в обратный путь.

Поблескивала на солнце паутинка с капельками влаги на ней.

Носились в небе стрижи.

На все голоса, ничего и никого не стесняясь, пели птицы.

Мальчик шел хмурый, потирал бока, ворчал под нос. Ну и глупо же его провели, ну и обдурили же, как маленького… Ну рассказать же кому-то — не поверят! Вот и не надо никому рассказывать, как он среди ночи поперся куда-то ради красивой сказочки, всю ночь в какой-то луже просидел, комары до костей сгрызли.

А надо будет вот что придумать. Надо будет сказать, что решил себя испытать, не побоится ли ночью к железной дороге через лес пойти. И не побоялся…

Мальчик приободрился. Не прошло и двух минут, как он сам уже верил в свежепридуманную версию, верил — и гордился собой. А вот не испугался! Сам, один, ночью — взял и пошел… Кто думает, что это не страшно — может сам попробовать.

А коряга… вот ерунда так ерунда. Не сбудется ничего. Не будет Руслану велосипеда, хоть ты застрелись. Не будет, хоть ты живи под этой корягой, хоть на коленях у нее проси; ну и фиг с ним, с великом. У пацанов брать напрокат, как до того брал.

И все дела.

И он зашагал живей, и почти не хромал, и к шести часам утра был перед домом бабы Марфы, и баба Марфа уже не спала — возилась в сарае. Руслан потихоньку пробрался в их с мамой комнату и нырнул в постель. Успел подумать, засыпая, что мама будет ругать за грязные мокрые вещи, горой сваленные на стул возле кровати…

А в полдесятого, когда они завтракали под старой яблоней, приехал папка. Руслан запрыгнул на него слету, чуть не повалил; отец смеялся и говорил, что ребенок с мамой совсем тут одичали, что нечего ждать еще четыре дня, машина под домом, так что собирайте манатки — и поехали…

Мама немножко поворчала — но так, для виду. Ей тоже было приятно, что папка раньше срока закончил свои дела и что он соскучился.

Руслан спросил с замиранием сердца: а как там с великом? Получается?

А палка сказал: нет. Не выходит этим летом, ты уж прости. Вот будущей весной купим тебе — сразу взрослый, сразу классный, спортивный…

А Руслан даже сам не думал, что так огорчится. Надо же— знал, наперед знал, а все равно скис, как простокваша. Видно, все-таки на что-то надеялся.

Они попрощались с бабой Марфой, а Руслан сбегал к Витьке и попрощался с ним. Хотел сказать, что придумка его про корягу ни фига не работает — но не захотел портить прощание.

Не сказал.

Content

Марина и Сергей ДЯЧЕНКО
(Киев)
Коряга, похожая на обернувшуюся кошку