Максимушкин Андрей Владимирович

Письма героев

Глава 1

Данциг

28 августа 1939.

Эта история должна начаться с фразы: «Два неприметных человека за выщербленным рассыхающимся столом у окна кафе с великолепным видом на рейд обычного приморского города решали судьбы мира». Разумеется, это беспардонная наглая ложь от слова до слова!

Манеры и жуткий акцент сразу выдавали в господах за столиком иностранцев. Нет, это ныне не редкость, но бросается в глаза. Проходившего мимо с подносом кельнера аж передернуло от того, как один из гостей обозвал Вайхсель Вислой. Здесь так не говорят.

Владелец «Рульки и моря» только недавно закончил ремонт. Выщербленных столов там просто быть не могло. А вот вид из окна действительно открывался великолепный. Рейд представал во всей красе. Закатное солнце бросало лучи на приземистый угловатый увенчанный толстыми мачтами и трубами стальной утюг. Редкое зрелище старого корабля, все ровесники которого давно покоятся на дне или давно порезаны на иголки.

Разумеется, любой человек хоть раз в жизни побывавший в Данциге никогда не назовет этот удивительный город с историей «обычным». Язык не повернется, примерзнет к небу или сломается. Да и кафе находилось не в самом Данциге, а в его пригороде, чудном поместье Брозен. Но это не так уж и важно, не правда ли?

Самая наглая часть лжи заключается в том, что два иностранца за столиком кафе «Рулька и море» никогда ничего серьезного в этой жизни не решали. Прекрасные исполнители, мастера своего дела, не более того. Однако, если старательно поскрести, под слоем лжи обнаружится бриллиант истины. Не каждому доступно, не каждый поймет.

— Удачно выстроились, Джеймс, — высокий, сухой как щепка джентльмен средних лет показал в окно свернутой «Манчестер Гардиан». — Прошлое, настоящее и временное.

Ближе всех к берегу стоял броненосец под красным флагом с черным крестом и хакенкройцем в яблоке. Через хороший бинокль можно было прочитать на корме имя «Шлезвиг-Голштейн». В двух кабельтовых от немца на бочке красовалась русская «Светлана». Мористее расположился польский «Гриф». Универсальный корабль немногим моложе своего флага.

— Без будущего, Стэнли, — констатировал его собеседник.

— У них будущего нет.

Джеймс круглолицый с плебейским носом картошкой обладатель ярко-рыжей шевелюры показал на часы. Его собеседник махнул кельнеру и извлек из внутреннего кармана сюртука портмоне. Рассчитались гости марками, хотя персонал грешным делом надеялся на валюту. Приработок на обменных курсах нормальное дело для портового города, да еще с двойной юрисдикцией.

Хоть на дворе и понедельник, но кафе не жаловалось на недостаток посетителей. «Рулька и море» привлекало чистую публику, людей, желающих трапезничать или спокойно посидеть за кружкой пива в уютном заведении с хорошим видом из окон, главное — способных за это заплатить.

Часа через четыре после ухода иностранцев над портом и городом прокатился рокот взрыва. Задребезжали стекла. Двое посетителей подчиняясь рефлексам резво нырнули под столы. Над ними не смеялись, хоть с Великой войны и прошло больше двадцати лет, но многие ее еще помнили, а кое-кто успел освежить навыки выживания на других не таких знаменитых, но тоже кровавых войнах.

— Ты смотри!

Над броненосцем на рейде поднималось густое облако дыма. Во все стороны разбегались круги волн. «Шлезвиг-Голштейн» медленно кренился и садился, затем лег на правый борт и опрокинулся. По залу прокатился вздох ужаса. Люди бросились к окнам, затем толпа вырвалась на улицу.

Корабль лег надстройками на грунт. Красное днище возвышалось над водой как спина кита, сверкнула на солнце бронза винтов. Рейд огласил вопль сирен. На русском крейсере протрубили тревогу и спешно спускали на воду шлюпки.

— Быстрее гребите! Там же люди! — прокричал молодой светловолосый безусый паренек в форме гардемарина. — Боже!

Трагедия всколыхнула город. Данциг морской город, здесь жизнь каждого связана с морем. Но и слухи в порту распространяются со скоростью света. Непонятно кто первым сказал, но вскоре все знали, что «Шлезвиг-Голштейн» взорвали.

Немецкая штатсполицай быстро оцепила территорию порта и прилегающие районы. Гестапо включилось в работу одновременно с гражданскими коллегами и усердно рыло землю. Несмотря на замедленную реакцию администрации, польская полиция включилась в работу. Не по приказу даже, а по зову сердца и инстинктам ищеек.

В тот же вечер за городом на берегу нашли моторный катер, брошенные дыхательные аппараты и тело одного из подрывников. Пловца застрелили двумя выстрелами в спину, третья поля контрольная — в затылок. Здесь же обнаружились свежие следы шин. А в кустах белела газета. Недельной свежести «Манчестер Гардиан».

Опознание покойника не затянулось. В картотеке гестапо нашлись его фотографии и полный послужной список. Матеуш Циранкевич собственной персоной, засветившийся как агент Коминтерна, агент британской разведки и скромный сотрудник польских спецслужб.

Польско-немецкие отношения и так обострены до предела, по образному выражению одного русского напоминают «пьянку с перестрелкой в крюйт-камере». По обе стороны границы идет мобилизация. Переговоры о коридоре окончательно сорваны, Варшава чуть ли не открыто объявляет поход на Берлин, Германия остановила польский транзит.

Вся Европа на грани катастрофы. Именно 28 августа русский император выступил с предложением созвать международную конференцию, но его уже не услышали. Польское правительство отказалось от всяческого содействия в расследовании взрыва на броненосце.

Данциг город под двойным управлением. Демилитаризированная зона с собственным правительством, международными гарантиями и двойной юрисдикцией. Здесь вполне себе мирно уживались немецкая и польская администрация. Жизнь заставляла если не дружить, то уважать интересы противной стороны.

Так вот, на утро после трагедии польские администрация и полиция получили нагоняй из Варшавы. Приказом запрещалось любое участие в расследовании, вплоть до передачи немцам материалов по подозреваемым и свидетелям. Разумеется, все это было истолковано именно так, как должно было быть. Последний шанс на переговоры и мирное решение взлетел на воздух, похоронив с собой 217 немецких моряков.

Рано утром первого сентября по всей границе заговорили пушки, небо закрыли крылья самолетов, рыхлые порядки польских дивизий вспороли танковые клинья Вермахта. Снаряды тяжелых орудий броненосца «Шлезиен» родного брата «Шлезвиг-Голштейна» перепахивали польские укрепления на косе Хель. Уже в конце дня немцы прорвались сквозь изготовившиеся к атаке польские войска.

Через день 3 сентября сначала Британия, а затем Франция объявили войну Германии. Так началась новая большая Европейская война, плавно переросшая в Великую Океанскую. Так человечество сделало шаг от примитивных фугасных бомб до ядерных боеприпасов, испепеляющих целые города и военные базы. Так одна мина под днищем древнего учебного корабля привела к полному перекраиванию геополитической карты мира.

Случайный посетитель «Рульки и моря» ошибся: из трех стоявших на рейде военных кораблей один олицетворял будущее, а другой настоящее. А вот с несбывшимся он не промахнулся.

Уже через неделю после начала боевых действий мосты через Буг гнулись под массами людей и машин. Русские пограничники получили приказ пропускать всех, уже затем беженцев фильтровали в лагерях Красного Креста. Людям оказывали помощь, давали время прийти в себя, ведь все они потеряли родной дом, многие родных и близких, кто-то видел смерть. Что ж, почти все получили свой шанс начать все заново, многие им воспользовались.

Десятого сентября на русском берегу Буга в Брест-Литовске интернировалось польское правительство почти в полном составе. На следующий день по мосту прошел главком польской армии. Как его звали? — А это уже никому не интересно. Поражение всегда круглая сирота. Проигравшим не ставят памятники, их имена упоминаются только за списком триумфов победителей. Они никому не интересны.

Вернемся в Данциг. Профессионалы гестапо не зря ели свой хлеб и пили свое пиво. Уже вечером в день теракта ищейки вышли на след Стэнли и Джеймса, допросили кельнера, нашли арендное авто. В багажнике машины обнаружилось тело второго аквалангиста, тоже гражданин Польши человек сложной судьбы и интересной биографии. След самих иностранцев оборвался на частном аэродроме, откуда они вылетели в Виндаву.

В России Стэнли и Джеймс растворились в воздухе. Зато на их месте образовались два провинциальных мелких торговца. Выходцы из какой-то зачуханной полудикой деревеньки в Курляндии, еле говорящие по-русски, но зато в совершенстве владеющие местным диалектом немецкого. Оба сели на пароход до Гельсингфорса. Оттуда поездом поехали в Романовский порт. Русская жандармерия смогла установить, что оба сели на грузовой пароход идущий в Берген.

Дальнейший след двух путешественников совершенно случайно удалось выяснить только в 1943-м году. Неразлучная парочка опять сменила документы, превратилась в природных подданных Британской короны и отбыла из Норвегии морем. Увы, даже не к родным английским туманам, а куда дальше.

Летом 43-го года вовсю гремела большая война. Всем было не до того. Даже несчастный «Шлезвиг-Голштейн» к этому моменту уже подняли и отбуксировали в док «Шихау» на разделку. О Стэнли и Джеймсе почти все давно позабыли, кроме нескольких человек, кому что-то забывать по службе не положено. Впрочем, в Англии упомянутых джентльменов не обнаружилось. Оно и понятно, британские спецслужбы не идеальны, ошибки совершают, но такие характерные следы никогда не оставляют. Одна из старейших разведок Европы умеет подбирать кадры.

Глава 2

Крым

18 Октября 1939. Кирилл.

Мотор звенит, тянет в сверкающие выси. Машина рвется в небо, прямо к огромному яркому солнцу. Октябрь радует редкой хорошей погодой. Прекрасная крымская осень. Ночью прошел шторм, оставил на пляжах горы водорослей и плавника. На море ровная зыбь. Над головой чистое небо, только далеко на юге редкие перистые облака. Внизу плотная густая белесая облачная пелена. Справа в разрывах видны Крымские горы. Облачная полоса закрывает море, над берегом чисто, а дальше опять проглядывает что-то темное расплывчатое.

«Курсант четвертый. Курсант четвёртый, вернись на горизонт». — Звучит в наушниках голос руководителя полетов.

Рука по привычке тянется к тумблеру рации и повисает в воздухе. Нет переключателя. На учебном «Сапсане» рация работает только на прием. Экономия, мать их так и за так!

Кирилл обернулся, покрутил головой, ведущего нет. Прапорщик Нирод явно дисциплинированно кружит над морем и костерит ведомого. Нарушаем, господин старший унтер-офицер Никифоров! А как тут не нарушить, не вырваться на вертикаль, если машина сама рвется в небо! Скучно и тяжело палубному моноплану плавно кружить по заведенному маршруту в пределах видимости наблюдателя с мостика. Мощная «звезда» мотора просит приоткрыть дроссель, ей душно в рекомендованном коридоре, триста метров над морем и до облачного горизонта.

Летчик сбрасывает обороты, толкает ручку от себя. И разворот. Машина легко слушается руля. Белые с темными прожилками, вкраплениями облачные кручи приближаются. Они кажутся заснеженными сопками, или валами распухшей ваты, или горными хребтами. Стрелка высотометра кренится в лево. Впереди белое молоко, справа и слева какие-то прожилки, тягучие струи. По бронестеклу и обшивке стучат капли.

Облачный слой заканчивается неожиданно. Раз и внизу прямо по курсу волны. Левее идут два истребителя. Справа на два румба прямоугольник палубы авианосца. От носа и кормы разбегаются пенные белые валы. Старичок дымит из обоих труб, напрягает машины.

Кирилл убавляет обороты мотора и пристраивается справа от ведущего. Радио молчит. Ненадолго эта тишина. Прилетает команда «Лидеру второму» проштурмовать авианосец. Арсений Нирод ведет свое звено к «Риону». Ведущий явно не собирается пропускать редкое зрелище — атаку истребителей на свой авианосец. Дело не в принадлежности, а в сомнительной осмысленности этого действа. Пулеметами только палубу поцарапать можно. Впрочем, в наставлениях рекомендуют обстреливать мостик, рубки и платформы зениток. Считается, так истребители облегчат атаку своим торпедоносцам и пикировщикам.

«Рион» близко. Уже хорошо заметны наклонные трубы, стойки и фермы под свесами палубы, четырехдюймовые полуавтоматы в бортовых спонсонах. Выделяются гнезда зенитных автоматов. А мостик и рубку с первого взгляда не найти. Спрятались. Вон, крыло мостика выглядывает из-под летной палубы. Там же уровнем ниже корабельная рубка. Первый и единственный в русском флоте гладкопалубный авианосец. Плод поспешных экспериментов первых послевоенных лет.

Тройка истребителей заходит на авианосец с носа. Короткая атака с пикирования. Два «Сапсана» выравниваются и уходят вправо над самой палубой. Третий мешкает и отворачивает влево. Инструктор по радио требует повторить. Выход из атаки только кажется простым маневром. Здесь важно сохранить строй.

Ага! Руководитель полетов усложняет задачу, и отнюдь не звену прапорщика Поливанова. Три истребителя на палубе выкатили на стартовые позиции и готовят к вылету. Опасное упражнение. Кто-то из палубной команды может струхнуть, выронить заправочный пистолет, дернуть не тот рычаг или забыть убрать колодки.

«Лидер третий, идите на посадочную глиссаду» — это уже в адрес тройки Нирода.

Пока все четко. Авианосец идёт против ветра. Не быстро, узлов двенадцать держит, значит всего на двенадцать узлов уменьшается посадочная скорость. Не так уж и много, но и это уже хорошо, особенно для людей второй раз в жизни сажающих «Сапсан» на авианосец. Каждый приземляющийся на маленькую, ходящую по волнам поверхность ценит эти самые выигрышные метры убегающей палубы.

Первым идет Нирод. «Сапсан» ведущего четко заходит с кормы, выпускает закрылки и буквально прижимается к палубе. К машине бросаются матросы, отцепляют трос аэрофинишера, опускают сетку барьера и руками откатывают самолет вперед и к левому борту.

Пора. Кирилл сбрасывает обороты, выпускает шасси, обеими руками вцепляется в штурвал. Корабль приближается. Это уже не маленькая коробочка на темно-синих складках покрывала, а растущая на глазах стальная махина. Из-под кормы вырываются белые буруны. Кормовой свес плавно покачивается, подрагивает. Глаз цепляется за белый осевой пунктир. Единственный ориентир, путеводная нить Ариадны. Стоит промахнуться и слетишь в холодные осенние волны. На бортовые сетки надежды мало, они могут не удержать.

От страха летчик стискивает зубы. По лопаткам пробегает холодок. Слишком близко, кажется скорость высокая, приборы врут. Сейчас машина врежется прямо в корму, или срежет крылом человека с флагами на балкончике, или промахнется перепрыгнет аэрофинишеры, зацепится колесами за барьер и перевернется. Либо уже не хватит тяги мотора и скорости чтоб уйти на второй заход.

Все получилось. Почти одновременно с взмахом флагами сигнальщика пилот выпустил закрылки и чуточку приподнял нос машины. Сбросить газ. Палуба под крылом. Штурвал от себя, буквально кожей, седалищем чувствуя, как приближается настил.

Рывок аэрофиниша чувствительно швырнул человека вперед. Ремни впились в плечи. Подголовок кресла ударил по затылку.

— На «Чайке» было проще, — пробормотал Кирилл, глуша мотор.

Самолет уже покатили. Винт замедляет вращение. Стих гул мотора. На крыло забирается матрос и отстегивает замки. Крылья складывают вручную. Дополнительной механизации не предусмотрено. Кирилл сдвигает назад фонарь, в лицо бьет свежий соленый морской воздух. Слышны команды, беззлобные матерки матросов, свист ветра. Пахнет бензином и маслами, а еще особым запахом горячего мотора.

Дима Кочкин садится третьим. Унтеру чуточку не хватает выдержки, гак цепляется только за пятый трос. Машина по инерции летит вперед, останавливается буквально в сажени от сетки. Секунда, и самолет бросает назад пружинами аэрофинишера.

Разбор полетов проводили здесь же на летной палубе. Кирилл Никифоров уже внутренне приготовился к разговору, но начальство даже не соизволило уделить внимание «оторвавшемуся» от лидера ведомому. Прапорщик Нирод только показал кулак и прищурился. Подполковник Черепов больше внимания уделил второму звену. От острого взора начальника авиакрыла не укрылось неуверенное маневрирование при штурмовке, отделяющиеся от лидера ведомые.

Летавший с первым звеном комэск штабс-капитан Оффенберг отмалчивался. Показал себя он сегодня средне. Видно было, переучивание Владимиру Сергеевичу дается нелегко. Летчики отнеслись к этому с пониманием, комэск мастерски летал на «Чайке», сросся с этим прекрасным мощным, маневренным бипланом, увы, скоропостижно устаревшим. «Сапсан» куда строже в пилотировании, не прощает потерю скорости, но зато на вертикали ему равных нет.

— Вопросы? — прозвучала традиционная фраза после разбора.

— Господин полковник, у нас на сегодня будут еще полеты? — интересуется Нирод. Прапорщик намеренно опускает приставку 'под-". Принятый в армейской среде с прошлого века незатейливый подхалимаж.

— Будут, Арсений Витальевич. «Рион» идет в Севастополь. Вы через два часа летите в Саки. Там сдаете машины.

— Сдаем⁈ — вырвался многоголосый вопль.

— Сдаете учебные машины, — жестко произнес командир авиакрыла. — Наш «Двенадцать апостолов» проходит ходовые испытания и идет в Кольский залив. Так что, считаем, учеба на дедушке «Рионе» для вас закончена. Сдаете самолеты, едете в Москву на «Дукс». Там получаете боевые истребители и сдаете экзамен на пилотирование. Я лично попросил, чтоб вас там всех гоняли в хвост и в гриву, чтоб с летного поля не выпускали, чтоб на Ходынке дневали и ночевали.

Угроза подполковника произвела обратное действие. Даже Владимир Оффенберг повеселел. Остальные летчики, совершенно не стесняясь командира, в лицах изображали как им будет тяжело над аэродромом «Дукса». В морской авиации свои представления о субординации. На земле пилоты и штурманы вели себя с командирами куда свободнее чем, то предписывалось уставами. Но в воздухе подчинялись старшим беспрекословно. Сами обер-офицеры тоже не стеснялись дружеских отношений с подчиненными.

Отчасти объяснялось это тем, что в специфической среде палубной авиации продвигались по службе в первую очередь сильные пилоты, способные показать класс своим людям. Немаловажно и то, что морская авиация у России немногочисленна, а палубные летчики тем более образовали своего рода спаянную касту. Далеко не каждый может хорошо летать. Далеко не каждый способен не только летать, но и думать в воздухе. Из тех, кто летает, самых толковых отбирал себе флот. А уж из этих лучших, не все оказались способны взлетать и садиться на узкую палубу авианосца. И не все один раз сумевшие посадить машину на корабль отваживались на повторный эксперимент.

Да, вот так и шел отбор в полном соответствии с постулатами Чарльза Дарвина. Хорошие отсеивались. На палубах оставались только лучшие. Не удивительно, что со своими командирами людей связывало нечто большее, чем простая иерархия. Тот же подполковник Черепов за свою службу успел освоить больше дюжины машин, он летал не только на истребителях, но и на торпедоносцах. Вполне достаточно чтоб его не только любили, но и уважали все морские летчики Северного флота.

Старый учебный авианосец сменил курс. Теперь он приближался к берегам Крыма. С верхней палубы и из трюмов поднимали торпедоносцы. Техники раскладывали крылья машин, крепили распорки, проверяли моторы и оборудование. Нормальный рабочий день на палубе. Константин Черепов готовился к занятиям со своими ударными экипажами.

— Зимовать будем на северах, печально это, — молвил Арсений Нирод.

— Так переводись на Балтику! — последовал незамедлительный ответ.

Раздались смешки летчиков. Всем было известно, в составе Балтийского флота нет авианосцев. Морская авиация работает с берега.

— Зато Москву повидаем.

— Много той Москвы? Начальник же пообещал, что с летного поля вылезать не будем.

— Днем летаем, вечерами по кабакам порхаем, — заметил Кирилл. — Пока молоды надо все и везде успеть.

Два часа это столько сколько нужно техникам проверить и подготовить самолеты к вылету. Звучит команда «По машинам!». Один за другим пилоты заводят моторы. Пропеллеры превращаются в прозрачные звенящие круги. Под капотами «звезды» в 1250 «лошадок» мощностью жгут бензин на прогреве. Кирилл придирчиво пробегает взглядом по приборной панели. Стрелки на «нулях». Только тахометр показывает холостой ход. Индикаторы оружия можно и не проверять. Все равно, патронов в пулеметах нет. Учебный вылет в мирное время, кому нужны лишние происшествия и несчастные случаи?

Стрелка датчика температуры медленно сдвигается и ползет к зеленому сектору. Все. Еще немного и снова в небо. «Сапсан» машина новая. Только-только пошла в серию. Кириллу несказанно повезло попасть в число первых пилотов этой машины. Повезло дважды. Сначала перевод из полка берегового базирования в палубную элиту. Затем выяснилось, что новейший авианосец «Двенадцать апостолов» вооружают новейшими самолетами.

Повезло и в том, что начальник авиаотряда сумел через штаб эскадры и командование флота выбить для своей формируемой команды учебу в Крыму. Это и мягкая черноморская осень вместо свинцового тяжелого неба и пронизывающих ветров со снегом аэродромов Колы. Это и работа с профессиональными инструкторами, вывезших истребителей на спарках. Это и полеты с палуб учебных «Риона» и «Кубани».

Пилотам «Наварина» приходится сейчас осваивать новую технику в куда менее комфортных условиях. Все же климат в Романовском порту мерзопакостный. Гольфстрим не спасает. Вон, Черепов на днях обмолвился, у «наваринцев» уже две аварии. Обе при посадке на палубу.

Время. Авианосец идет против ветра. Самолеты один за другим увеличивают обороты моторов и стартуют. Короткий разбег, машина срывается с палубы, зависает над волнами и плавно набирает высоту. У Кирилла в этот момент как всегда сердце замерло. Нет, машина уверенно вытянула. Главное, назад не оборачиваться, чтоб не видеть нависающий над хвостом самолета срез палубы корабля.

Дюжина истребителей сделала прощальный круг над авианосцем и ушла к берегу. Курс штабс-капитан Оффенберг проложил точный, эскадрилья вышла прямо к озеру Девичий Берег. После крошечной, качающейся палубы авианосца посадка на аэродром не доставила проблем. Широкое летное поле укреплено стальной сеткой и не раскисает ни весной, ни осенью.

Самолеты вырулили к парковкам учебного авиаполка. Кроме полудюжины новых «Сапсанов» здесь стояли ударные монопланы «Баклан», несколько палубных торпедоносцев, привычные Кириллу Никифорову «Чайки» и даже уже устаревшие И-47 К. Дальше в направлении поселка над полем возвышались четырехмоторные стратегические «Остроги» и скоростные бомбардировщики «Авиабалтовких» серий.

Да, крымские Саки облюбовал не только учебный отряд Черноморского флота, но и стратегическая армейская авиация. В организационном плане это доставляло некоторые неудобства. Флот уже несколько раз пытался «сковырнуть» армейцев с аэродрома, но безуспешно. В Генштабе полагали, что тяжелым бомбардировщикам нужна хорошо оборудованная тыловая база, а степь под Саками может разместить целую воздушную армию, буде вдруг кому придет в голову таковую сформировать.

Да, на флоте любят все решать быстро. Только летчики успели пообедать, как дежурный по аэродрому потребовал срочно явиться в штаб. Там людям штабс-капитана Оффенберга вместе с другими истребителями «апостолами» вручили билеты на поезд от Симферополя до Москвы. Отправление завтра 19-е октября. Машины выделяем. Извольте не опаздывать, господа обер-офицеры и унтер-офицеры.

В отличие от действующих авиаполков на учебном аэродроме унтера питались в своей столовой отдельно от «ваших благородий» и рядовых. За ужином фельдфебель Марченко высказал идею устроить прощальный ужин, но не как все в трактире или ресторане, а взять в лавке мясо, овощи, фрукты, корзины три вина да расположиться на берегу моря.

— С Крымом прощаемся, все-таки. Давайте по-человечески все сделаем.

Увы, понимания эта идея не нашла. К вечеру похолодало, закрапал мелкий дождик. Антон Марченко пытался сыграть на совести и гордости, дескать, невместно крымской непогоды бояться, когда и так на Север уезжаем. Бесполезно. В результате шумная компания «апостолов» вечером завалилась в ресторанчик «Тулон» где и оккупировала половину зала.

Сколько раз замечалось, на службе разговаривают, о чем угодно кроме дела, но стоит сослуживцам собраться вечером за столом, как все разговоры сводятся к рабочим вопросам. Удивительная особенность человеческой психики, однако.

Разумеется, в этот день все вертелось вокруг недавно прогремевшей Польской войны. Летчики с жаром обсуждали газетные репортажи, журнальные статьи. Вспомнили весьма грамотное эссе в «Морском сборнике» за авторством господина Погостина. Затем Кирилл упомянул впечатлившие его репортажи господина Симонова, уникума российской журналистики, оказавшегося уже второго сентября на фронте со стороны польских частей, выжившего в жуткой мясорубке под немецкими ударами, счастливо избежавшего окружения в Варшаве и пробившегося вместе с польскими беженцами к погранпереходу под Холмом.

Что-ж, тема животрепещущая. Если немецкий флот в этой операции особых успехов не имел ввиду поспешного разбегания противника по нейтральным портам, то фронтовая авиация показала себя во всей красе. Именно ударные самолеты прокладывали дорогу танкам и пехоте. Современная война, это не окопы и ряды колючей проволоки, а концентрация огня и дерзкий прорыв. Несмотря на незначительное численное превосходство, немцы подавили поляков мощью подвижных частей, связали маневром и силой авиации, разгромили польские армии по частям.

Молодые летчики, а другие на авианосцах долго не держатся, с жаром обсуждали бои в Польше, все как один считали, что время старых армий прошло. Будущее за новым оружием. Что ж, молодости свойственен максимализм. Она всегда за все хорошее, порой не понимая, что это такое.

Глава 3

Санкт-Петербург

20 октября 1939. Иван Дмитриевич.

Этот день испортила трещина. Банальная такая усадочная трещина. Инженер Никифоров оторопело глядел на широкую вертикальную щель с рваными краями, разрезавшую кладку первого этажа. Трещина сужалась к цоколю и доходила до самой земли. Верхние ряды кирпича перекрывали дефект, явно каменщик постарался загладить огрех, связать стену свежей кладкой.

— Это что такое? — бровь Ивана Дмитриевича нервно дернулась.

— Три дня как появилась. Не беспокойтесь, господин инженер, я приказал поверху дополнительную арматуру в швах пустить, — отреагировал десятник. На лице человека не отразилось никаких эмоций, дескать: «Ерунда какая-то. И с чего господин инженер нервничает-с?».

— Три дня.

Никифоров в последний раз появлялся на строительстве школы в среду. Сейчас пятница. Прошлый обход он провел галопом в быстром темпе. Резво пробежались по площадке, выслушал претензии крановщика, дескать лебедки скрипят, троса пора менять, пообещал прислать новый трос и дать механика. Куда больше внимания инженер уделил перекрытиям над спортзалом, который возводился опережающим темпом.

— Загребин!!!

— Сей секунд, — отозвались откуда-то сверху.

Через три минуты к инженеру спустился мастер Загребин. Серьезный, чуточку задумчивый, но ответственный молодой человек. Никифоров молча ткнул пальцем в направлении так озадачившей его трещины. Петр Загребин даже не стал оправдываться, только пожал плечами — ну бывает, не уследил.

Никифоров набрал полную грудь воздуха. Живописные образные яркие эпитеты и метафоры инженера привлекли к происходящему внимание рабочих и специалистов. К компании присоединился второй мастер господин Савельев, за ним подошли два десятника и несколько мастеровых.

На дворе вторая половина октября, прекрасные солнечные деньки, ночью подмораживает, но днем устойчивый плюс. Каменщики только две недели как перешли на зимний раствор. Трещина не от неравномерной нагрузки, и не последствие зимней кладки. Первый этаж поднимали в сентябре. Все это вихрем пронеслось в голове Ивана Дмитриевича. Еще раз уже сдержанно выругавшись, инженер побежал смотреть остальные стены восточного блока школы. Мастера и десятники рванули следом.

Что-ж, начавшийся так хорошо восхитительный осенний день плавно перетек в кошмар строителя. Через час после начала обхода господин Никифоров смолил вторую сигарету в конторке на площадке, потягивал крепкий чай, не чувствуя вкуса и с мрачным видом листал схемы съемок и исполнительные чертежи.

— Петя, хватай нивелир, бери Митрофаныча и кого сам захочешь из молодых сообразительных. Пересними мне сей секунд фундаменты.

— Так как я их пересниму? Мы же пазухи засыпали.

— Из подвала поработаете. Все вертикальные отметки перепроверить. Есть у меня одно подозрение, — скривился Иван Дмитриевич.

Петр Загребин мигом вылетел из конторы, за ним последовал десятник. Оставшись в одиночестве, Никифоров стиснул кулаки от бессилия и погрузился в изучение ведомостей и рабочих табелей. Работа муторная, но необходимая. Мастера и десятники иногда да вписывают лишнее, водится такой грешок. Списание материалов, перерасход, завышенные расценки — известные еще со времен каменщиков царя Соломона вещи. Говорят, строители пирамид тоже таким образом творчески развлекались.

«Не вводи во искушение» — вот и не будем вводить, хмыкнул Никифоров, ставя жирный вопросительный знак напротив строчки с расходом арматуры. Часы работы бетонщиков тоже показались подозрительными. Явно выше нормы выработки.

Петру на повторную съемку потребовалось всего два часа. По опущенным плечам и понурому виду вернувшегося в контру мастера читалось, что ничего хорошего он не принес. Отметки на схемах только подтвердили подозрение. Увы, вердикт однозначен — фундамент просел по всей оси здания. Причем, господин Загребин острым взглядом отметил даже свежие трещины в бетоне монолитных ростверков. Настроение у инженера окончательно пропало.

— Сваи же держали. Сам наблюдал, как из забивали! — возмутился Гена Савельев. — Дизель-молотом били!

— Остановить работу! — Никифоров ударил кулаком по столу. Чашка с недопитым чаем подпрыгнула. Карандаш скатился на пол.

— Немедля останавливаем все от девятой оси. Нет, весь корпус останавливаем. Рабочих с завтрашнего забираю на другие объекты. Оставите только тех, кто нужен на спортзале.

— Может быть, гаражи и учительские дома вытянем? Они же отдельными зданиями.

— Хорошо, — соображал Никифоров быстро. — Перебрасывайте людей и технику на дома и спортзал. Основной корпус замораживаем. Гаражи тоже.

— В график не успеем, — тихо молвил Савельев.

— Черт с ним, с графиком.

— Я могу позвонить геологам, тем что нам разведочное бурение проводили. — Загребин взялся за телефон и бросил вопросительный взгляд на инженера.

— Звони. Закажи сразу две скважины у западной стены. Сам определишь где бурить.

Коллизия со школой в Гражданке разрешилась через неделю. Ну как сказать, с точки зрения господ из Технико-строительного надзора губернии и руководства Заказчика, лучше бы оно не разрешалось. Разведочные скважины вскрыли банальное древнее болотце или русло речки, погребенное под наносными глинами. В кернах обеих скважин: торф, иловые отложения, подлые ленточные глины. Сваи по крайней оси удачно повисли в своде над торфяным слоем, получив нагрузку от стены они просели. Бывает такое, редко, но бывает.

Визит в министерство Народного Просвещения позволил разрядить обстановку, но не до конца. Чиновники из строительного Управления покачали головами, приняли к сведению коллизию. Хорошо, начальник управления старый знакомый Никифорова посодействовал чем мог. С позиции министерства, решение вынесли в пользу подрядчика.

Смету увеличили, непредвиденные обстоятельства приняли. Однако, от товарищества «Северный монолит» потребовали совершить подвиг, вымолить настоящее чудо, если быть честным. Школу со всеми постройками требовали сдать к сентябрю сорокового года. Иначе за срыв сроков кому-то придется отвечать.

— Ты же сам инженер, Игорь Иванович! Ты же понимаешь, битумную или цементную подушку я только в апреле смогу закачать. В зиму такую работу не делают. Нужен теплый грунт. Цемент не схватится. И битум затвердеет рано, не свяжет грунт.

— Грейте скважинами, раскапывайте это болото и расторфовывайте, но чтоб сдали в срок!

Никифоров хотел было возразить, но одного взгляда на заказчика хватило чтоб понять — бесполезно! Только хуже будет. Глубоко вздохнув, Иван Дмитриевич раскрыл папку и принялся перебирать бумаги.

— Пойми, не товарищ министра так губернские власти спросят. Им просадка фундамента индифферентна. Дети в Кушелевку каждый день ездят, и там и в Гражданке и так школы переполнены. Губернатор не с меня, не с тебя спросит, а к министру пойдёт. А если столичный генерал-губернатор заинтересуется⁈ Ты же сам знаешь, все наши пригороды это уже как город!

— Так бы и сказал сразу, только мы в зиму уходим. Не по-божески получается, Уставы и Уложения нарушать придется. Кто если что отвечать будет?

— Дай Бог, в ноябре грунт не застынет. Там управимся, я тебе субподрядчика хорошего представлю. Вытянем школу.

Никифоров уже внутренне согласился с доводами. Не такой уж и риск, можно попытаться, авось прокатит. Помнится, в Маньчжурии на рудниках и не на такие экспромты приходилось идти. В голове что-то щелкнуло, словно повернули рубильник, и свет включился.

— Попробуем. Только ты мне дай техническое решение на казенном бланке с печатью. Знаешь, не хочу искушать Господа.

— Будет тебе решение, — господин Игорь Фомин обреченно махнул рукой. — Завтра все едем в Гражданку, обследуем честь по чести. Не обессудь, но городского архитектора тоже приглашу. Пусть тоже подпишется. Руднева Льва Владимировича тоже беру.

— Завтра в девять? За тобой заехать? — обрадовался Никифоров.

— Давай в десять. Мне с утра надо к Ефимову заглянуть на гимназию в Пискаревке. Затем к тебе. Буду на служебной, так что смотри если завязну, сам толкать будешь.

Министерский чиновник не подвел. Комиссия походила и поохала, ответственные господа сами пощупали стены, фундаменты, глубокомысленно изучили трещину, долго читали отчеты изысканий. Товарищество «Северный монолит» получило ответственное решение, все честь по чести. Чуть позже согласовали и новую смету. Вот только Техстройнадзор настоял на расторфовке открытым способом. «Шесть саженей всего». На предложение закачать цементную подушку, заслуженные седовласые архитекторы МВД серьезно задумались, но решили не экспериментировать. «А как Вы, дорогой Иван Дмитриевич, несущую способность зимой проверите? Заморозите линзу, а она весной возьми, да оттает».

Пока обсуждали, да решали, пока Никифоров с партнером закупил шпунт для отсечки подземного русла, наступил ноябрь. Закружила поземка, затем подтаяло, теплый ветер принес слякоть, не успевшая замерзнуть земля раскисла. Световой день сократился совсем неприлично. Не успеешь людей расставить, как небо темнеет. Приходилось прожектора включать. А много ли землекопы наработают с таким освещением? Тем более, ставить экскаватор у фундаментов, Иван Дмитриевич и его партнер опасались.

Глава 4

Царское Село

20 октября 1939. Князь Дмитрий.

— Рассказывайте, князь, — сидевший во главе стола мужчина средних лет в мундире гвардейского полковника наклонился вперед и уставил на собеседника пристальный взгляд зеленых глаз. — Рассказывайте, какого черта Вы передали протоколы допросов журналистам?

Собеседник устало потер виски и согласно кивнул. Взгляд государя он выдержал спокойно. Признаться, человек сильно устал за этот день. Еще рано утром он был в Тегеране, а сейчас мог созерцать из окна осенние пейзажи Александровского парка Царского Села.

— Ваше Величество, я опасался, что Вы не успеете разрешить.

— Очень интересно.

— Из трех пойманных агентов у двоих дипломатическая неприкосновенность. Их надо было или закопать, либо отпустить. Первое рискованно, слишком много людей знало, кто нам попался. Второе вело к серьезному скандалу. Я сыграл на опережение, добился публикации в наших, немецких и американских газетах нашей версии событий. Копии протоколов допросов поспособствовали верификации версии. Счет шел на часы.

Император нахмурился. С минуту он смотрел на собеседника, затем расслабился.

— Хорошо. Буду надеяться, ты все сделал правильно, Дмитрий. Я собирался спустить дело на тормозах. Пока ты развлекался в Персии, англичане пытались договориться о новом разделе зон влияния. Теперь понимаю, это была игра.

— Согласен, Ваше Величество. — Легкий кивок. Князь крови Дмитрий Александрович сплел пальцы перед собой и продолжил: — За мятежом определенно стоят британцы. Спецслужбы шаха прохлопали ушами начало выступления, но нам повезло, столичный гарнизон не поддержал мятеж, а наши казаки первыми открыли огонь по толпе.

— Скажи лучше, ты поднял людей по тревоге, — улыбнулся император. — Хорошо, что все хорошо закончилось. Но ты смешал мне все карты.

Князь Дмитрий поднялся со стула и подошел к окну. Со второго этажа царской резиденции открывался великолепный вид на парк. Октябрь месяц. Золотая осень. После трущоб и дворцов Тегерана, полевых лагерей русских механизированных частей, пыли дорог, грязи узких улочек восточного города вид на русскую осень радовал глаз. Душа отдыхала.

— Ты скорее всего не в курсе, я отдал приказ спешно перебрасывать в Персию дополнительные части из Закавказья и Туркестана. — Алексей Николаевич откинулся на спинку кресла и закурил.

— Пара бригад не помешает.

— Пока шесть дивизий и четыре мехбригады. Вторым эшелоном идет третий мехкорпус.

— Так все серьезно? — бровь князя поползла на лоб.

— Одно к другому. Наши мирные инициативы по Польше провалились. Если Чемберлен проявил заинтересованность, то правительство Деладье встало на дыбки. Они решили драться до конца.

— Что сообщают из Берлина?

— Немцы держат паузу. Штрассеры благодарны нам за посредничество, но сами много не ждут. Ты понимаешь.

Князь Дмитрий опять кивнул. По долгу службы ему приходилось погружаться в хитросплетения мировой политики. Он и карьеру начал по линии МИДа. Работал помощником посла в Белграде, затем занимался русской политикой Франции, пока его не заметил венценосный родственник. Последние годы князь крови Дмитрий Александрович трудился личным порученцем цесаревича, а затем царя Алексея Второго.

— Если хочешь, кури. — Алексей щелкнул по портсигару. — И чтоб я в последний раз слышал от тебя «ваше величество».

— Хорошо. Кофе у тебя варят?

— Не обедал?

— Есть такое.

Император поднял трубку телефона, крутанул диск.

— Принесите два кофе и бутерброды прямо сейчас. Ужин на двоих в кабинет, поторопитесь, если не затруднит.

Отдав распоряжение, царь направился к окну. Погода за окном радовала. Совсем некстати вспомнилось, что в такой чудесный солнечный день пришлось работать не покладая рук — разбираться с отчетами и докладами, принимать министров, провести два совещания. Это все не считая телефонные звонки. Алексей искренне надеялся, что после ужина удастся ухватить час на прогулку по парку. Врачи настойчиво рекомендовали не зарабатываться и дышать свежим воздухом. При мысли о врачах лицо самодержца исказила гримаса, завтра по графику очередное переливание крови. Увы, с этим приходится жить.

— Как здоровье Натальи Сергеевны? Дети в Царском Селе?

— Спасибо. У них все хорошо. Наташа на днях взяла на попечение сиротский приют в Колпино. Устроила там погром, как в Одессе, довела до приступа попечителя, не сходя с места провела экзаменацию среди воспитанников.

— И?

— Дюжину мальчишек перевела в кадетские классы, а несколько девиц отправила в Смольный. Дескать, считает, из них толк выйдет.

— Выйдет, или войдет?

— Ты же знаешь мою Наталью.

— Знаю, — по-доброму улыбнулся князь. К супруге сюзерена он питал теплые дружеские чувства.

— Георгия вчера учил полевой топографии, он у меня с двумя казаками съемку делал.

— Получилось?

— Не сразу, но кроки накидал.

Разговор прервал вежливый стук в дверь. Принесли большое серебряное блюдо с бутербродами и кофе. В этот момент у князя под ложечкой предательски засосало. Нормально ел он прошлым вечером. В самолете только легкий перекус консервированной ветчиной с хлебом. Увы, многомоторный роскошный «Форпост» пусть и из императорского авиаотряда, но готовили к вылету в спешке. О том, что пассажирам и экипажу надо что-то есть, вспомнили в последний момент. Да, летел князь Дмитрий не один, с ним вывозили пятерых раненных казаков и троих офицеров штаба. Плюс раненных сопровождала медсестра.

— Не давись, скоро принесут нормальный ужин. Как ты относишься к форели?

— Всенепременно.

Впрочем, слова императора возымели свое действие, князь Дмитрий сбавил темп, оставляя место для ужина. Как он помнил, у сюзерена в домашней обстановке всегда кормили обильно, вкусно, но без изысков. Алексей Николаевич с юности предпочитал пищу простую, тех же пристрастий придерживалась Наталья Сергеевна. Надо сказать, как и венценосный супруг с детства не избалованная роскошью, дочь небогатого служивого дворянина.

О делах больше не говорили. Алексей завел разговор о театральных премьерах, очень рекомендовал найти время, заглянуть с семьей в Мариинский. Дмитрий в свою очередь делился впечатлениями о Персии и нефтяных полях под Стерлитамаком, куда его заносило по делам Романовских предприятий. Будучи доверенным лицом императора иногда исполнял и такие специфичные задачи, как на месте оценить перспективы финансовых вложений в нефтедобычу или промышленность.

Ужин не разочаровал. Тем более к трапезе в кабинет заглянула императрица. Дети тоже нашли повод проведать отца и повидаться с «дядей Димой». Пришлось звонить на кухню, заказывать еще приборы и блюда. Так деловой ужин незаметно превратился в семейное мероприятие. Пусть все внимание уделялось Алексею, но и Дмитрий не чувствовал себя обделенным. Заодно Наталья Сергеевна вытребовала у князя обещание приехать в следующий раз с семьей.

— И не вздумайте оправдываться, — заявила императрица, — даже рабочие у станков работают пять дней в неделю. Будете нарушать трудовое законодательство, пожалуюсь на обоих в Заводскую инспекцию!

— Так мой же папа эти законы и утверждал! — из Алексея вырвался изумленный возглас.

— Тем более, какой пример подаешь людям?

— Папа тоже не ленился. Не могу, кто кроме меня эту глыбу тащить будет?

Отбивался царь порядка ради. Да и супруга понимала, не может он иначе. Фирменное романовское упрямство — привык сам вникать во все дела, если упрется, горы сдвинет, весь в отца.

Ужин в узком кругу близких друзей, императорской семьи, умиротворяющая атмосфера Александровского дворца словно неожиданный подарок после напыщенных, регламентированных мероприятий при дворе шаха. А скромная пища русской аристократии отдых желудка после невоздержанности и расточительного чревоугодия Востока. Только сейчас Дмитрий почувствовал себя дома, довлевшее напряжение отпустило.

Князю приятно было слушать рассказ императрицы о ее поездках по приютам, слышать искреннее возмущение скудностью быта несчастных сирот, видеть, как Алексей поддерживает супругу. Приятно было перекидываться с людьми за столом короткими фразами, чувствовать внимание со стороны хозяйки дома. Радовали восхищенные взгляды мальчишек, их жизнерадостные загорелые лица. Даже то, с каким восторгом цесаревич взирал на модель линкора «Моонзунд», как он аккуратно касался башен, настроек, сдувал невидимые пылинки с решетки радиодальномера радовало взор, на душе наконец-то все улеглось. Увы, счастье мимолетно. Все разрушил телефонный звонок.

— Алексей на линии.

Пока император слушал доклад, его лицо мрачнело, скулы обострились, в глазах появился нехороший отблеск.

— Хорошо. Утром жду доклад в Александровском, малый кабинет, — с этими словами Алексей положил трубку.

Дмитрий следил за мимикой, сдержанными жестами царя во время разговора. Предчувствие прямо кричало, ничего хорошего этот звонок не принес, об отдыхе можно не думать. Холодный чуточку отрешенный взгляд государя красноречивее лучше всяких слов. Алексей прошелся по кабинету скрестив руки на груди. Наталья бросала на супруга полные нежности и тревоги взоры. Сложно сказать, что в этом взгляде было больше: сочувствия, готовности защитить, или желания разделить крест и хлеб с этим человеком.

— Из Канцелярии доложили, — нарушил молчание император. — Экстренная телеграмма из Лондона. Сообщают, Средиземноморская эскадра завтра получит приказ провести маневры в Архипелаге совместно с греческим флотом. Правительство Метаксаса так пытается укрепить свои позиции. Завтра немцы заявят решительный протест.

Дмитрий хлопнул себя по лбу. Кризис в Греции он как-то упустил из виду. Не все ладно в этом маленьком королевстве. Страну раздирает конфликт между пробританской, прогерманской и прорусской партиями. Да еще коминтерновцы воду мутят.

Теперь стала ясна реакция царя, если британцы закрепятся на Пелопоннесе, а они закрепятся, Дарданеллы окажутся в прямой досягаемости от новых британских баз. Судоходство под угрозой. В случае обострения ситуации придется конвоировать и прикрывать коммерсантов. Мало того, все маневры русского Средиземноморского флота проходят в радиусе действия авиации с греческих аэродромов.

— Ты в Персии все правильно сделал. Лондон под соусом войны с Германией пытается нас подвинуть на Востоке.

— Вводим войска в Смирну? — соображал Дмитрий быстро. И он знал, что в Греции сильная прорусская партия. Причем наиболее влиятельны наши союзники в азиатских владениях. Помнят, благодаря кому удалось взять и удержать жирный кусок в Анатолии.

— Да. Если все будет плохо, я поддержу Смирну против Афин. Тебя это пока не касается, но мы начинаем скрытую мобилизацию. Видит Бог, я не хочу войны. Молюсь, чтоб нашим людям не пришлось умирать в окопах, но, если в Париже и Лондоне не поймут, что нас лучше не задевать, я ударю первым.

Алексей стиснул кулаки. Его глаза сверкнули холодным огнем.

— Надеюсь им хватит благоразумия не умножать себе врагов сверх меры.

— Мне лететь в Грецию или Турцию?

— Не спеши. Тебе отдыхать. Возвращайся к текущим делам и держи руку на пульсе. Твой фронт работы Персия. Грецию и Смирну поручу дипломатам и морякам.

— Алеша, Диме сегодня еще в город ехать, — вмешалась Наталья Сергеевна. — Давай оставим дела на завтра. У тебя министры и генералы есть. Пусть поработают.

— Молодые люди, все что слышали, здесь и останется.

— Хорошо, папа, — отозвался младший Петя.

Цесаревич молча кивнул. Мальчик давно понял, вокруг слишком много ушей и случайных слушателей. И не все его друзья достойны доверия.

Вечером после ужина, простившись с Алексеем и его семьей, Дмитрий Александрович спустился вниз. Знакомые лестницы и коридоры, давно привычные переходы, везде электрические люстры, редкие встречные, персонал и поздние посетители не обращают внимание на мужчину в кожаной летной куртке, с усталыми глазами и щетиной на щеках.

У крыльца главного входа ждал роскошный «Руссо-Балт» из императорского гаража. Острый глаз заметил казаков в тени под окнами дворца и в укрытиях. За воротами к лимузину присоединились две машины с охраной. Обычные непримечательные АМО черного цвета. Это уже признак надвигающейся грозы. Совсем недавно обходились одним охранником в машине и пистолетом у водителя. Значит, Алексей опасается покушения. Предусмотрительно. В глобальной Игре сплелись интересы самых разных участников. Явно царь готов к Игре, он защищается и одновременно дает знак — не стоит сбрасывать нас со счетов. Русские если бьют, то сразу и смертельно.

Заинтересованные наблюдатели, а только прекраснодушный идиот думает, что за царскими резиденциями не наблюдают агенты, журналисты, вольные авантюристы, видят, что Алексей принял меры предосторожности. Из этого делаются выводы. А вот насколько они правильные, зависит от многого в том числе и от царя и его министров.

Мощный бронированный автомобиль быстро преодолел расстояние до города. Водитель легко вел машину, с ревом обгоняя грузовики и многочисленные легковушки, благо широкое асфальтовое шоссе так и манило придавить газ. Подвезли прямо к парадной. Впрочем, на соседей и дворников это не произвело никакого впечатления. Эта улица видела и не такие авто.

Дмитрий снимал апартаменты в новом доме на Муромской улице Корпусного участка. Хорошее комфортабельное жилье, половина девятого этажа в полном расположении семьи. Дом и квартира оборудованы по последнему слову техники. На парадную по два лифта, плюс отдельный для прислуги в блоке с черной лестницей. Да, не дешево. Но зато до здания МИДа четверть часа неторопливым шагом, для детей рядом школа, есть детский сад. Перед парадной просторная площадка для машин.

Дверь в квартиру открылась одновременно с дверью лифта.

— Дима! — его уже ждали.

— Я дома, Мариночка. — Только и успел сказать, как его губы запечатали уста супруги.

На следующее утро князь Дмитрий отправился на службу. Гладко выбритый, отдохнувший, благоухающий хорошим парфюмом. Только на улице он вспомнил об одной несуразице — из Царского Села его везли под охраной, а в городе сопровождения нет. Конечно район под наблюдением полиции и жандармской агентуры, в плечевой кобуре пистолет, но от покушения это не спасает. Видимо, в особых службах Канцелярии не считают, что министру без портфеля что-то грозит. Значит опасались за машину с гербом из императорского гаража, а не пассажира. Впрочем, бомбистов и социалистов придушили еще в 20-е годы, Коминтерн вычищен под ноль. О политических убийствах давно не слышали. Видимо, царская охрана перестраховывается, а сам Алексей не вмешивается в работу специалистов. Все равно, волкодавам лучше знать, как защищать подопечных.

Здание МИДа располагалось к северу от величественного дворца Совета Министров. Облицованное гранитом, украшенное готическими башнями и колоннами, с высокими окнами, устремлённым в небо шпилем здание СовМина в народе прозвали «Красным замком». На этом месте недалеко от аэродрома, к югу от сплошного пояса промышленной застройки сразу после войны воздвигли целый правительственный комплекс. Еще Николай Второй избрал в качестве своей резиденции Царское Село, он же решил перенести министерства, присутствия, комитеты ближе к себе. Время было соответствующее, страна с победой вышла из тяжелой войны, деньги в Ревущие Двадцатые в казне водились, Россия могла себе позволить многое. Что характерно, Думу так и оставили в Таврическом.

Здесь на свободных землях вырос целый район — Комендантский участок. За считанные годы на месте полей, рощиц и пустырей поднялись дворцы, храмы, жилые дома, вытянулись к небу титанические тучерезы. Ради удобства обитателей, на участок завернули железнодорожные пути и трамвайные линии, к аэродрому бросили шоссейные улицы с мостовыми развязками над Московским проспектом. Сюда же дотянулись подземные электрические туннели метро. Строительство нового района подтолкнуло развитие всех южных окраин города. Застройщиков привлекли близлежащие Княжево, Романово, Купчино, оживилось Петергофское шоссе. Город рос. Столица расцветала и строилась.

В кабинете Дмитрия уже ждали секретарь и целая гора корреспонденции. Большую часть документов и материалов отработали сотрудники и помощники, но что-то требовало решения самого министра.

— Арсений Павлович, лучше сразу скажите, стоит это все читать?

— Не могу знать, Ваше Высочество.

— Не тяни.

— Только могу рекомендовать ознакомиться с нашими предложениями вот в этой стопке. Вторая пачка на случай если сами захотите проверить. А, вот это требует вашего изучения. — Помощник коснулся ногтем синей папки. Дмитрий Александрович, вся секретная корреспонденция в Вашем сейфе.

— Много? — князь опасливо покосился на несгораемый шкаф.

— Пакеты из Канцелярии Его Императорского Величества и Жандармерии. Последний пакет со штампом из Канцелярии только вчера утром фельдъегерь доставил.

— Хорошо, Арсений Павлович, можете идти. До обеда, я доступен только для особо важных звонков и визитов.

Когда за помощником закрылась дверь, Дмитрий Александрович пододвинул к себе первоочередные документы и взял в руки карандаш. Его хватило минут на десять. Потребовалось срочно перекурить. Отвык уже от такой работы. Многое приходилось вспоминать или звонить своим людям, просить освежить материалы.

Пароль к сейфу прежний. После нажатия на нужные кнопки дверца легко открылась. На полке сверху лежал конверт с императорским вензелем и штемпелями фельдъегерской службы. А в конверте обнаружился указ за подписью самого Алексея и погоны генерал-майора от кавалерии.

— Спасибо тебе, твое величество, — выдохнул Дмитрий.

И ведь вчера царь ни словом не обмолвился. Умеет сюрпризы преподносить.

Дополнительный оклад, возможность сверкнуть в свете, надавить на военных авторитетом погон это хорошо. Но с другой стороны есть и интересные моменты. Ответственность и спрос. С учетом недавних событий на периферии и войны в Европе это может быть и намеком на другой уровень задач. От Алексея можно ожидать чего угодно. Царские любовь и доверие бывают опаснее царской опалы.

Обычно обедал Дмитрий в отдельном кабинете ресторана на первом этаже МИДа. Неплохое заведение с расторопными половыми, хорошей кухней и уютным интерьером. Время летело незаметно, большая стрелка часов подошла к единичке, когда Дмитрий оторвался от работы и потянулся, уже предвкушая обед и собираясь звонить в ресторан.

Не успел взяться за аппарат. Бодрая трель звонка. Звонил черный телефон с бронзовой трубкой.

— Министр Романов.

— Дмитрий Александрович, — раздается хорошо знакомый бодрый голос императора. — Я в «Красном замке». Через два часа у меня совещание по нефтедобыче и нефтепереработке. Жду.

— Какие материалы приготовить?

— Вспомни все что знаешь. Докладывает Вышеградский. Англичане снижают объемы добычи на Мосульских месторождениях.

— Хорошо. Буду.

При некотором размышлении Дмитрий пришел к выводу, что нет смысла пропускать обеденный перерыв. Приглашают его на крайний случай. Так оно и получилось. Новый министр торговли и промышленности бодро доложил текущее положение, было видно, цифры он брал из сводных отчетов своего ведомства, в тонкости не погружался. Алексей отнесся к господину Николаю Вышеградскому благосклонно, похвалил и попросил за две недели подготовить новый доклад и план мероприятий на случай перекрытия импорта нефти из британских владений.

В целом, информация заставляла задумываться. Дмитрий знал, что нам своей нефти не хватает, но даже не подозревал, что Россия в год покупает два миллиона тонн " черного золота'. Это проблема. По крайней мере пока промышленники не нарастят добычу под Стерлитамаком и не выведут в полную силу Ромашкинское месторождение.

Глава 5

Франция. Мец

24 октября 1939. Алексей.

— Рихард, мне страшно, — тихо прошептала Ольга.

Она лежала на муже, как есть в неглиже. Редкие минуты, когда можно было быть сама собой в ласковом обволакивающем мраке спальни. Редкие минуты без одежды, без этих смешных архаичных приличий, вульгарных запретов, обывательского ханжества.

— Что с тобой, милая? — дома наедине они говорили по-русски.

Рихард прижал крепко супругу. Одной рукой нежно провел по спине, чуть задержался на пояснице. Затем его ладонь по-хозяйски стиснула попку жены. Оля пошевелилась, устраиваясь поудобнее. Однако, ее лицо оставалось серьезным и чуточку грустным.

— Я слышала разговор в лавке. Местные, они серьезно обсуждали что будут делать, когда придут немцы. Ты не представляешь, как это было слушать. Пожилая дама с зонтиком набирала картошку и рассказывала такой же даме, что уже готовится освобождать комнаты от жильцов для немецких офицеров.

— Оля, мы в Лотарингии. Половина местных немцы. Они общаются с родственниками в Германии, читают немецкие газеты, слушают радио.

— Почему власти это не запрещают? Рихард! — в голосе женщины слышались отчетливые истерические нотки. И она всегда называла мужа только этим именем, только Рихард, хотя знала его первое имя. Знала, не могла забыть, но и не хотела вспоминать. Слишком много неприятного и страшного оказалось связанно с одним известным тезкой супруга.

— Милая, это все пена, глупые обыватели. Сегодня они ждут немцев, а завтра будут свистать вслед колоннам пленных фашистов.

Ольга хотела ответить, но Рихард запечатал ее рот поцелуем. Руки мужчины блуждали по плечам, спине, попке, груди женщины. Неутомимый, настойчивый нежный натиск. Ласковая атака. Штурм, которому невозможно противостоять.

Наконец, женщина расслабилась и сдалась. В последние годы они с мужем слишком редко были вместе чтоб упускать возможность повторить безумную скачку на кровати.

После бурной разрядки Ольга сразу набросила халат и на цыпочках прошла в детскую проверить не проснулась ли Джулия. Рихард отправился на кухню курить. Одеваться он не стал. Давно отвык стесняться наготы ночью в квартире с любимой женщиной. Да, еще с тех времен, когда была жива Рут.

На улице за окном пустынно, горят фонари, блестит стекло припаркованной машины. В доме напротив светятся два окна. Сквозь полупрозрачные шторы просвечивают силуэты обнимающихся людей. Это жизнь. Это нормально. Рихард не чувствовал неудобства будучи невольным свидетелем романтического свидания. Время такое.

На востоке Европы поднимается волна кровавого безумия. Чехия рухнула сама, даже не стала сопротивляться, сразу раздвинула ноги. Польшу уже затопило. Всего две недели героического сопротивления, считанные дни триумфа национальной гордости, но они показали, что можно и нужно драться с фашистами. Даже поражение может обернуться моральной победой не склонивших голову героев.

Следующей будет Франция. Увы. Даже говорить не о чем. Пусть на фронте пока спокойно. Затишье перед бурей. Сентябрьское наступление не задалось, завязло в предполье. Нового уже не будет. Немцы успели перебросить войска на запад. Следующий ход за ними. Страшный враг. Марширующие батальоны холодных бездушных живых механизмов с мертвыми глазами, каменными сердцами, безразличной безжалостностью к людям. Фашисты, нелюди, тупая мразь!

Еще восточнее в дикой Азии поднимает голову медведь-людоед Романовых. Дикий царь, властитель азиатских орд отсталых народов. Подлые «миротворцы», пытающиеся казаться людьми черносотенцы и бандиты. Нация потомственных рабов и душителей свободы.

Хорошо, в Париже и Лондоне нашлись решительные люди, ответили твердое «Нет» на предложение Петербурга провести мирную конференцию по судьбе Польши. С людоедами нельзя договариваться. Их можно только отстреливать. Спокойно, без жалости. Ведь это не люди, а фашисты и черносотенцы.

Задумавшись, Рихард совсем забыл о парочке в доме на против. Теперь хорошо видно, как они переместились на стол. Полупрозрачные шторы искажают картину, тем самым будоражат воображение, заставляют подсознание додумывать. Вместо двух человек, слившиеся в одно целое силуэты. Недосказанность возбуждает, будоражит воображение. Мозг сам додумывает детали, рисует страстные вздохи, взгляды, звуки, слияние тел, древние как сам мир движения.

Мир летит в Тартар, рушится привычная сонная сытая действительность, уже идет война, но людям это не мешает. Они любят, страстно хотят друг друга, тянутся к теплым огонькам душ, жаждут последних мгновений счастья, для них весь мир, это только они сами. На пороге угрозы чувства обостряются, душа требует страсти, яростного, глубокого, всепоглощающего чувства. Когда-то Рихарду один профессор объяснял, что это не более чем инстинкт. Предчувствуя смерть, человек стремится продолжить свой род, передать частицу себя детям, так сохранить свою кровь.

Ерунда! Дело не в пошлых гормонах и животных инстинктах. Нет. Война как гроза, смывает все наносное, затхлое, фальшивое, обнажает настоящее, живое. Война очищает. Мещанская фальшь, смешные нормы и регламенты, все нелепое и пошлое глупой европейской культуры сносит ураганом настоящей жизни на грани смерти. Все пустое уходит, остаются только он и она. Из крови и очищающего огня рождается новая жизнь!

Рихард видел ноги женщины на плечах мужчины. Видел, как их руки сплетаются, ласкают тела. Яростная любовная схватка. Звуки через стены и улицу не долетают, но и так можно представить себе сладостные стоны. Да, совсем как десять минут назад в их спальне, когда Ольга скакала на Рихарде.

— Подглядываешь? — Рихарда обвили тонкие женские руки.

— Они счастливы, — он спиной ощущал жар женского тела, чувствовал упершиеся в спину груди.

— Ты бросил меня одну, — упрек прозвучал как приглашение.

Рихард не заставил себя ждать. Старый стол не выдержал бы ярости натиска, но зато есть широкий и прочный подоконник. В эту ночь чета Бользенов почти не сомкнула глаз. Они не могли оторваться друг от друга. Рихард как с цепи сорвался, а Ольга была ненасытна.

Утром Рихард вскочил за секунду до будильника. Спал мало, полночи не сомкнули глаз, но проснулся бодрым и отдохнувшим. Новый день. Новый заботы. Радостные заботы.

Ольгу разбудил шум воды в ванной. Муж уже приводил себя в порядок. При воспоминании о минувшей ночи губы женщины тронула легкая улыбка, а щечки покраснели. Спать уже не хотелось. Пора вставать, накрывать Рихарду завтрак, затем можно будет немного отдохнуть, перечитать газеты перед тем как собирать и отводить дочь к няне, а самой бежать на работу.

Выросшая в небогатой еврейской семье в окружении многочисленной родни Ольга с раннего возраста ценила самостоятельность. В ее глазах неработающая женщина неполноценна. Заработков мужа на семью хватало, Комитет тоже ответственным товарищам деньги подкидывал, но Ольга сразу решила, сидеть без дела как домашняя клуша не будет. Тем более товарищи помогли, устроили экономистом в одну торговую компанию. Заработок неплохой по местным меркам. Главное — постоянный.

Рихард Бользен скривился, глядя на отражение в зеркале. В мундире французского капитана он себе решительно не нравился. Не то, не так. Вроде хорошо, но не так. Дурацкий мундир. Проклятая форма, проклятое время. Очередная уступка условностям, капитуляция перед старым закостенелым миром. Еще одно маленькое поражение. Рихард самому себе казался смешным. Все же немецкая полевая куда удобнее, в ней чувствуешь себя человеком, а не чучелом в галифе.

К черту! Моральный онанизм до добра не доводит. Рихард сам с радостью ухватился за этот шанс, сам принял предложение старых соратников. Товарищи в Лондоне правы. Хорошо ли, плохо ли, но они правы. Раз началась война, ее надо использовать на все сто. Это реальный шанс для коммунистов подняться на слабости демократических режимов, его надо ухватить. И точка.

Бессмысленно и бесполезно сопротивляться системе. Формально он уже прогнулся, смирился с малым, признал над собой не только власть товарищей командования бригадой, но и армейской машины продажной республики. Но прогнуться, не значит проиграть. Показать слабость, выждать время, накопить силы и ударить по республике, когда не ждут. Кажется, у японцев есть хорошее выражение: «Лежа лизать желчь». Как раз к месту.

Время идет. Пора завтракать. Через двадцать минут приедет машина. Нельзя опаздывать, нельзя показывать леность и слабость перед людьми. Тем более, сегодня великий день. Рождение армии Коминтерна. И он Рихард Бользен, товарищ Артем, Алексей Никифоров к этому более чем причастен.

Батальон построен на плацу. Гранитные шеренги. Серьезные лица. Люди подтянуты, сосредоточены. Спины распрямлены. Головы подняты. Глаза светятся. Это не строй, это стальная стена. Живой гранит. Не мобилизованная подневольная махра, не оболваненные фанатики, нет — здесь все добровольцы. Настоящие люди. Несмотря на серое затянутое небо, кажется, над этими людьми светит солнце. Всегда.

Второй батальон первой бригады коммунистического интернационала. Один батальон. Если сравнить с десятками дивизий по эту и по ту линию фронта, то мало. А если понять, что это целый батальон только создающейся, никогда не существовавшей армии Коминтерна, то уже много.

— Равняйсь! — капитан Бользен чуть не сорвал голос от волнения. Первая команда, на первом построении, его первого батальона.

— Смирна! — шеренги дрогнули и застыли. Как и должно быть. Одним движением. Единая сила.

Стройные ряды. Подтянутые фигуры. Глядящие из-под касок глаза. И лица, лица, лица. Настоящие люди. Смотрят спокойно, уверенно, глаз не отводят. Коминтерновцы. Еще совсем недавно они были немцами, евреями, русскими, англичанами, испанцами. Сегодня это интернациональный батальон. Рихард Бользен настоял и убедил товарищей, в его батальоне нет пошлого буржуазного деления на национальные роты и взводы. Все едины и равны. Все коммунистической национальности.

— Вольно!

Теперь можно позволить себе заложить руки за спину, пройтись вдоль строя, подмигнуть французскому лейтенантику, замершему на краю плаца. Бедняга хорохорится, выпячивает грудь, но явно чувствует себя чужим. Между ним и бойцами батальона пролегает незримая пропасть. Он не коммунист, он не наш, он только соглядай от капиталистов.

— Товарищи! Мы батальон коммунистической интербригады. Мы готовы вступить в бой с фашистской заразой! — капитан Бользен говорил на немецком. Комиссар Розенберг синхронно переводил на русский.

— Мы не одни бросаем вызов реакции. Мы только авангард многомиллионной армии мирового пролетариата. Мы первые! За нами встанут другие. Тысячи и миллионы рабочих, самый передовой, прогрессивный класс, готовы взять в руки оружие и обрушиться со всей классовой ненавистью на черную плесень, захлестнувшую Россию, Германию, Италию. Мы знаем, с фашистами нельзя договариваться. Миролюбие они воспринимают как слабость.

— Фашизм тянет свои кровавые руки к свободному миру. Они хотят поработить трудовые народы Европы! Сейчас. Здесь. У них ничего не получится! Мы встали каменной стеной на пути черных. Они не пройдут! — Рихард выбросил кулак в ротфронтовском приветствии.

— Они не пройдут! — прогремело, проревело над плацом.

— Батальон! На пра-во! Шагом марш!

До полигона Бользен шел пешком во главе колонны. Сегодня первое построение, первые стрельбы, первые учения. За городом на раскисшей грунтовке люди сбились с шага, но все равно старались держать строй. Сегодня особый день. Комбат должен быть со своими людьми и чуть впереди, пешком, разделяя все тягости службы. Потом уже можно будет пересесть на машину. Но не сегодня и не сейчас.

Яков Розенберг держался рядом с командиром. Человек он неплохой. Старый коммунист, отметившийся еще в киевских событиях двадцать пятого года, когда коммунисты поддержали самооборону Бунда. Розенберг один из немногих знал настоящее первое имя Рихарда Бользена. Настоящее ли? — Рихард уже был в этом не уверен. Имя только условность, метка, суть человека оно не меняет. Однако, с Яшей он пересекался в прошлой жизни, в те самые полные наивных надежд «ревущие двадцатые» в России.

На полигоне батальон отстрелялся неплохо. Люди все серьезные, у многих за плечами срочная служба, а у кого и революционные дружины, отряды красных штурмовиков. Винтовку в руках держать приходилось. С тактической подготовкой хуже. Цепи в атаке рвались, растягивались. Люди отставали и сбивались в кучи. Некоторые явно при команде «ложись» медлили, выбирали местечко почище. Половина сержантов сами не знали, что делать и бестолково орали на людей.

С занятиями Рихард не усердствовал. На ошибки людей взирал спокойно. Побегали, грязь помесили? — Уже хорошо. Здесь все добровольцы. Быстро втянутся.

На полигон въехал автомобиль и остановился рядом с комбатом и комиссаром.

— Геноссе Рихард, — гражданский водитель даже не соизволил выйти из машины. — Срочно на Лотарингскую. Геноссе Вильгельм собирает всех командиров.

— Вильгельм Оранский?

— Нет, Берлинский, — шофер без запинки ответил на пароль.

— Строй людей и веди в казарму. Если вовремя не вернусь, дай им час отдыха и заставь ротных отработать построения на плацу. — Бросил капитан Розенбергу, садясь в машину.

У интербригады своя специфика. Заместителем командира любого уровня всегда комиссар. На нем же контрразведка и ответственность за моральный облик и боевой дух людей. У него же право отстранить командира, если тот не справится с командованием, или даст повод заподозрить себя в измене.

Ротные и взводные признали старшинство комиссара, все люди опытные, многое пережившие. Только Мигель Перейра иногда пытался оспорить авторитет Розенберга. Ветеран Испанской революции, в свое время целый месяц продержался со своим отрядом против правительственных войск, на все имел свое мнение. Рихарду даже пришлось вызвать испанца на мужской разговор и настойчиво посоветовать: «не пытаться быть святее папы Римского». Помогло.

Уже из машины Рихард долго смотрел в спину Розенберга. Интербригада. Первая военная часть лучшего и справедливого мира, а без соглядаев и шпиков не обходится. Французы приставили своего офицера, это понятно. Но Рихард Бользен знал, что за ним следит не только лейтенант Бийот. Скорее всего, комиссар самостоятельно докладывает товарищам об обстановке в батальоне. В свое время один хороший человек настойчиво советовал Рихарду быть осторожнее с Розенбергом.

Что ж, лишнего Бользен не болтал. А вот к комиссару приглядывался, равно как и к ротным. Хоть и старый знакомый, да все может быть. Никто не знает, как Розенберг сумел вырваться из обложенного войсками и народными дружинами гетто Киева, добраться до Одессы, спокойно пройти таможенный контроль и сесть на пароход.

Глава 6

Санкт-Петербург

17 ноября 1939. Иван Дмитриевич.

Утром, когда семья Никифоровых завтракала, в кабинете зазвонил телефон. Ивана Дмитриевича как холодом облило, вчера весь день мучало нехорошее предчувствие. Трубку брать категорически не хотелось. Но телефон не унимался.

— Инженер Никифоров на проводе.

— Иван Дмитриевич, у нас стена обвалилась. — Обрадовал Петя Загребин.

— Кого-нибудь зашибло?

— Пронесло. Сторожа видели, под утро стена в котлован сползла.

— Хорошо. Еду.

Прямо из кабинета инженер метнулся в гараж заводить машину. Только затем вернулся в дом за шинелью и осенними ботинками.

— Ваня, что-то случилось? На тебе лица нет.

— Все хорошо. На работу вызывают, — Иван натужено подмигнул жене и коснулся ее щеки губами.

— Береги себя. Я же вижу.

— Сам не знаю, что случилось. Приеду, позвоню из конторы.

— Я в дороге буду. Вечером расскажешь, или заедешь, если быстро освободишься.

— Постараюсь.

Утро. Половина восьмого. На улицах уже сплошной поток машин. Люди спешат к трамвайным и автобусным остановкам. Никифорову пришлось останавливаться на перекрестках пропуская пешеходов. Лесной участок проснулся, будний день. Последний рабочий день недели. Несмотря на хмарь на небе, противный пронизывающий ветер, мелкая морось, люди спешили на работу. Многие в город.

На пересечении с Гражданским шоссе «Лебедь» Никифорова чуть было не зацепил крылом шальной «Рено», на повороте пришлось резко тормозить чтоб не вписаться в невесть откуда взявшуюся телегу. Повезло, вовремя вывернул руль. Утро. Всем надо на работу. Но не все успели проснуться. Бывает.

Дорожные происшествия не способствовали хорошему настроению. Погода давит. Та самая серая слякотная петербургская осень, которую Александр Сергеевич Пушкин предпочитал пережидать в Болдино. Увы, не все могут себе такое позволить.

Заезжать на стройку Никифоров не стал. Остановился на обочине недалеко от ворот. Прямо в машине надел кирзовые сапоги, набросил поверх шинели прорезиненный плащ. Встретили инженера в воротах. Оба мастера и десятник землекопов прибежали как заметили знакомый «Лебедь-32».

— Ведите.

За последние два дня на площадке мало что изменилось. Над недостроенным, зиявшим пустыми проемами корпусом возвышался спортзал. На крыше работали плотники, ставили стропила и стойки чердака. Порыкивал дизелем кран. Гудела бетономешалка. Рабочие сновали между складами и учительскими домами. Стройка жила своей жизнью.

Инженер остановился на краю котлована. Половину ямы занимала куча красного кирпича. Из земли торчал согнутый рельс распорки. Рядом с котлованом возвышался гурт черного торфа. Рабочие уже дошли до слабого грунта и вычерпывали речные отложения. Да вишь как вышло.

— Не успеем в срок, — выдавил Загребин, отводя глаза. — Недоглядели малость.

— Хорошо, что ночью обрушилось, а не днем. Стены смотрели? — голос инженера звучал уверенно. — Аккуратно положите наружную стену и вон ту колонну.

— В график не уложимся, — повторил мастер.

— Черт с твоим графиком! Слушай что говорю. Могут быть повторные обрушения, людей может задавить. Как слабые стены свалите, разбирайте кирпич. Ты, Савелий, ставь подсобников на сортировку. Шпунт не выперло?

— Стоит как вросший.

— Вот и раскапывайте дальше, раз нам такое решение выдали.

Решительный настрой владельца компании передался помощникам. Ребята повеселели, побежали расставлять рабочих, распределять уроки на день.

— Ох, задали Вы мне работу, Иван Дмитриевич, — покачал головой начальник Управления. — Вам не икалось, когда вчера Ошарин орал?

Разговор шел в том же самом кабинете на третьем этаже Министерства. Электрические люстры светят, паровые батареи греют, на столике в углу электрический самовар. Тепло, уютно, благолепно, вот только на душе от всего этого кошки скребут. Никифоров сидел за столом молча слушая хозяина кабинета.

— Насилу нашего товарища министра успокоили. Пока пар не выпустил, даже слушать не хотел.

— Раз ты меня на порог пустил, получается выслушал господин Ошарин.

— Выслушал. Значит так, — чиновник подался вперед. — Ввод школы в Гражданке переносится на весну сорок первого. Договор с твоей компанией продлеваем.

— Благодарствую, — кивнул Никифоров. — новую смету утверждаем?

— Утверждаем. Лишку включим в бюджет сорок первого года.

Этот вопрос как раз инженера не беспокоил. Министерство рассчитывалось по договорам честно. Заказчик не пытался обмануть, в чем-то ужать подрядчиков. Причем, несмотря на популярное в определенных кругах убеждение, на лапу с выгодных договоров чиновники не брали. Конечно, не совсем честно работали, старались нанимать на «жирные» объекты своих подрядчиков. Но здесь вопрос не в корысти, а в разумной предосторожности.

Скажем, хозяин кабинета знал Ивана Никифорова еще по стройкам в Новониколаевске, когда-то работал у Никифорова мастером. Уважал, чего уж там говорить, бывшего наставника, знал, тот слово держит, работает на совесть, лишнего со сметы в карман не уводит. Настоящая русская старообрядческая этика, купеческая честность.

Сам чиновник принимал конечно подарки, но в меру разумного и законом не осуждаемого. И Никифоров ему никогда ничего сверх приличий как старому знакомцу не дарил. Был такой момент.

— Не спеши благодарить. Есть нюанс. — Игорь Иванович пододвинул к себе коробку с папиросами. — Тебе надо отдохнуть года два-три. Уехать из столицы, не подавать заявки на казенные конкурсы.

— То есть?

— Все знают, что ты не виноват, но именно ты вызывал комиссию, подписывался в актах. Руднев злопамятен, помнит, что именно с твоей подачи, это злосчастное решение родилось.

— Я не настаивал на открытой разработке.

— Видишь, надо было настоять на цементации. Видишь, теплая погода еще держится. Закачали бы цемент со шлаком….

— Значит мне Руднев работать не даст?

— Не он один. — Покачал головой хозяин кабинета. — Ты не торопись, есть интересный вариант.

Домой Никифоров возвращался в настроении мрачном. Он уже сто раз проклял тот день, когда взялся за эту школу. Вспомнил нехорошим словом треклятое погребенное болотце, пожелал скорейшей пенсии по инвалидности губернскому архитектору МВД. Это все лирика. Товарищество «Северный монолит» вполне проживёт пару лет без одного из совладельцев. Партнёр вытянет, Никифоров даже не сомневался. Другое дело, подло все вышло, вроде честно, но несправедливо. Предложенный вариант тоже вызывал внутреннее неприятие. Хотя, чего греха таить, он многих устраивал.

От супруги не укрылось состояние мужа. В строительстве она понимала на уровне обывателя, в отношениях с казной тоже не разбиралась, но могла похвастаться недюжинным для дамы интеллектом. Ум и рассудительность унаследовала от отца кемеровского промышленника Завьялова.

— Будь что будет, — Елена Николаевна нежно провела ладонью по шевелюре мужа. — Давай не торопиться, две недели у нас есть. Может что и решится.

— А если нет?

— Значит так Господь рассудил. Не горячись. Переживём разлуку. Моего жалования на семью хватит. Дмитрий Федорович хорошую пенсию получает. Тебя явно, не рядовым принимают. Вон, муж Лизоньки на офицерское жалование своих содержит и не тужат.

Крепкая семья великое дело. Жена, отец и мама поддержали именно в тот момент, когда их одобрение требовались сильнее всего. Дети, конечно, почувствовали близкую разлуку. Все оставшиеся дни до отъезда льнули к отцу.

Конечно, чуда не произошло, за отпущенный срок ничего не изменилось. В последний день ноября Иван Дмитриевич поехал на Черную речку в губернский военно-призывной участок. Надолго там не задержался, но вышел из здания уже «вашим благородием» поручиком инженерных войск Империи. Формально доброволец. Однако, в участке его уже ждали, документы оказались подготовлены заранее, а начальник призывного пункта отставной капитан инфантерии тепло встретил и сам посодействовал скорейшему оформлению новоиспеченного поручика.

Заодно седовласый капитан поделился новостями из тех, что в газетах не пишут. «Добровольцев по рекомендации» в последний месяц приходит много. Отставники тоже возвращаются в строй. Царь демобилизацию задерживает. Дескать, все руки не доходят приказ подписать. А свежий призыв прошел расширенный, нормы мобилизации спустили больше, чем в прошлом году.

Иван Дмитриевич прекрасно понимал, куда это все движется. Война в Европе затихла, но не прекратилась. И немцы, и французы перебрасывают войска к границе. Наши в Персии мятеж подавили. Посланные на усмирение русские войска возвращаться на квартиры не спешат. А по некоторым намекам их только усиливают. К этому можно добавить английское эмбарго на поставку нефти и бензинов с полей Мосула и Месопотамии в Россию. Дескать, как ответ на поставки русских мазута, масел и олефинов в Германию.

Умному достаточно. На этом фоне скрытая мобилизация никого не удивляет. Сам Никифоров уже смирился с риском попасть в действующую армию. «Ничего страшного» — успокаивал он себя. Сапёрные части в окопах не сидят, в атаки не ходят, а строить мосты, дороги, казармы Иван Дмитриевич умел. Денежное довольствие конечно ниже заработка инженера тем более главы компании, но деньги не самое важное в жизни. Хватает и ладно.

На Новороссийской улице инженер остановил машину и открыл окно. С улицы доносились звонкие голоса мальчишек газетчиков:

— Царь Алексей вызвал британского посла!

— Нота протеста против вторжения в Грецию!

— В Смирне формируется новое греческое правительство! Наши корабли на рейде Смирны!

Никифоров порылся в кармане, извлёк горсть мелочи и свистом подозвал мальчишку с газетами.

— Эй, малой, «Вестник», «Русское знамя» и «Петербургские ведомости».

Отдав пятнадцать копеек, Иван Дмитриевич бросил газеты на заднее сиденье машины. Иногда надо почитывать прессу чтоб потом не ужасаться почем зря очередным решениям власть предержащих.

Совсем некстати вспомнилось, что старший брат давно в эмиграции. В годы оные Леша вляпался по дури в нехорошую историю, бросил семью, бежал из страны. Сейчас во Франции мыкается. Как понимал Иван Дмитриевич, не самое лучшее место для спокойной жизни в ближайшее время. Характер, способность брата влипать в истории тоже вызывали озабоченность. Может ведь выкинуть очередную блажь, влететь так, что в век потом не оправдается.

Глава 7

Франция. Мец

30 ноября 1939 Алексей.

Штаб бригады располагался в особнячке на окраине. Хозяин уехал в Сенегал сразу после начала войны, а дом сдал в аренду агенту Коминтерна. Место хорошее тихое, движение на улице слабое, рядом выезд из города. Вокруг дома высокая ограда и сад. Недалеко Мозельский канал, очень удобно для тайных дел бригадной контрразведки.

Сразу после вселения в особняк штаба интербригады над воротами подняли красный флаг, на входе поставили охрану. От помощи армейского командования в организации работы геноссе Пик вежливо отказался. Это не избавило от присутствия прикомандированных офицеров, но хотя бы меньше народу совало нос в дела Коминтерна.

Рихард уверенно прошел через пост на воротах. Солдаты его знали и ответили ротфронтовским приветствием. В вестибюле пришлось показать пропуск. Общее требование для всех. По слухам, Железный Вильгельм по этому поводу ругался с бригадным комиссаром, но ничего не добился. Комиссара Житникова поддержал сам Вольдемар Ульмер.

Несмотря на разгар трудового дня, коридор второго этажа пустынен. Даже странно как-то. Обычно здесь всегда полно народу. И из кабинетов не слышно привычного стука машинок. Никто не курит у окна в конце коридора.

Рихард толкнул дверь комбрига. Вильгельм Пик обнаружился на месте. Старый штурмовик читал за столом. Рукава рубашки закатаны, ворот расстегнут. Китель небрежно брошен на диванчик. При звуке открывающейся двери, Пик поднял глаза. Увидев Бользена небрежно махнул, приглашая заходить.

— Славный день, геноссе.

— Занимай место, не стой, — комбриг протянул руку.

Несмотря на возраст, рукопожатие у него крепкое мужское. Коротким движением сдвинул в сторону бумаги.

— Что с батальоном?

— Тренируемся. Люди застоялись, рвут жилы.

— Первый месяц всегда так. Смотри, чтоб без фанатизма, не загоняй их.

— Наши сами кого хочешь загоняют. Дисциплина не как в армии. В казарму зайдешь: одни читают, другие у оружейных столиков винтовки чистят, патроны чуть ли не тряпочкой протирают. Добровольцы. — Рихард сделал акцент на последнем слове.

— Дома как?

— Хорошо. Малышка ходит, разговаривает, — спокойный нейтральный ответ. Бользен не любил расспросов о семье. Для батальона и Коминтерна он прежде всего коммунист, а личная жизнь дело частное, если она не мешает общему делу.

— Ольга с ребенком сидит?

— Нет. Давно работу нашла. Она же экономист, трудится при «Вилаго», — речь о крупной торговой конторе. — Для Джулии няньку взяли.

— Денег хватает?

— Не швыряемся, — пожал плечами Рихард. Про себя он гадал, куда и зачем клонит Вильгельм? Это нормальное человеческое беспокойство, или вопрос с подвохом? Время сейчас сложное, все можно ожидать. Некоторые товарищи недовольны, что Бользены могу себе позволить уютную квартиру и семейный автомобиль. Но ведь, Маркс и Люксембург не требовали следовать заветам спартанцев.

О своих прежних приработках Рихард тоже не распространялся. Почему-то профессия коммерческого агента многими считалась постыдной. Люди слабы. Даже среди товарищей по партии встречаются узколобые пещерные адепты всеобщей уравниловки и показушной аскезы. Не все понимают, что любой труд почетен. Мало произвести, надо распределить или продать.

— Налоги растут, ставки урезают, — согласился комбриг. Затем взял со стола и протянул собеседнику портсигар.

— Спасибо.

Бригаду обеспечивали по высшему уровню. Папиросы и табак выдавали всем. Но Пик курил не дешевый самосад с армейских складов. Чувствовался добротный продукт.

— Американские?

— Нет, русские. Я взял ящик, пока их еще продают. Советую пополнить личные запасы. Скоро все русское станет большим дефицитом.

Рихард скосил взгляд на потолок. В ответ на немой вопрос Вилли:

— Нет, конечно. Все новости, как и ты, узнаю из газет. Россия недолго будет оставаться в стороне. Сам знаешь, как они быстро подавили народное восстание в Персии. Царь самый большой капиталист в этой стране, ему нужна большая война. Французы сами провоцируют его своей трусостью и нерешительностью.

— Если бы эти петухи всеми силами атаковали уже в сентябре, все закончилось бы быстро.

— Даже сейчас в ноябре можно было дойти до Рейна и забрать весь немецкий уголь. Эти либералы все совещались, надували щеки и прямо запрещали бомбить Мюнхен и Рур. Слабаки! Раз объявили войну, надо воевать, а не маршировать за укреплениями и размахивать флагами на митингах.

— Не получится, ты должен знать, армия не чета немецкой, штаты еще с той войны, пушек мало, танки устаревшие и экономные, летчики свои машины не знают. Это не та армия, с которой можно Рур брать. Зато нам дали возможность сформировать интербригады. Цени.

Геноссе Пик загасил папиросу в пепельнице, сложил руки перед собой, его глаза смотрели прямо на собеседника. Тот спокойно выдержал пристальный взгляд в упор. Видно было, комбриг не знает с чего начать. Наконец, он глубоко вздохнул, откинулся на спинку стула и заложил руки за голову.

— Я сегодня всех на плац отправил. А то ходить разучились, боевого духа, чувства плеча не чувствовалось. Житников с утра людей гоняет.

Вот и понятно, почему в штабе так тихо. Интересно, а вызвал то зачем? Бользен слишком долго работал в подполье, чтоб понимать, ничего случайно не делается и не происходит. Пик сначала зондировал почву отвлеченными разговорами, проверял реакцию. И явно, старый штурмовик еще не решил, стоит ли переходить к делу.

— Я не зря об Ольге спрашивал. Ей родственники из России давно писали? Что там происходит? Мне не газетная пропаганда и не обжигающая правда в партийной прессе интересна. Как там на самом деле живут? — голос Вильгельма звучал искренне.

— Хорошо, — Рихард машинально расстегнул воротник.

— Тети и дяди иногда пишут. С родителями она давно разругалась. Последнее письмо от сестры было года два назад. Софья вышла замуж, уехала с мужем в Холм. Это недалеко от польской границы. Родственники пишут, у нее все хорошо, муж выкрест работает на фабрике.

— Что хоть там происходит?

— Вилли, все что пишут Ольге, это сплетни о соседях в еврейском квартале Минска, жалобы на домовладельцев и дворников, нудное перечисление всякой родни и их мелочных проблем. Это все можно услышать в любом кафе Меца, от любого таксиста или чистильщика обуви. У мальчика выпал молочный зуб. Племянник шалит в школе, плохо учится, не уважает старших. У мужа сестры дядиного друга неприятности, замела полиция. Но это и не удивительно, он промышлял скупкой.

— Это и интересно. Быт простых людей, жизнь в провинции. О чем они думают? Что их беспокоит?

— Знаешь, они привыкли. Для них давно нормальна неприязнь к евреям, они сами держатся за общину, не выдают своих полиции, обманывают в ответ на несправедливость русского великодержавия. Все говорят о переезде, многие хотят уехать в Палестину, но это только разговоры. Мало кто уезжает, и стараются эмигрировать в Америку. Для переезда нужны деньги, нужно все продать в России, нужна смелость начать все заново, а этого у них нет.

— Очень интересно. Везде так, люди не понимают своих интересов, не готовы отдать малое за справедливость в будущем.

— Я это в Германии видел.

Рихард понимал, уже сказано больше, чем нужно, но не хотел прекращать этот разговор. Ему нужно было выговориться. Пусть даже с Вилли. Нет, друзьями они не были. Но именно Пик поддержал, вернувшегося из Китая, морально раздавленного Рихарда в далеком двадцать пятом. Вилли нужен был лидер Ротфронтовской дружины в Любеке, он и предложил Рихарду это дело. Хорошо получилось. Даже после всех разгромов и поражений, Рихард Бользен сохранил часть людей. Да, сейчас в его батальоне любекских, ростокских и потсдамских боевиков наберется на целый взвод, а то и два. С ними Рихард дрался на баррикадах Берлина в двадцать восьмом, с ними уходил в Чехию после победы штрассеровцев.

— Ты сам знаешь. Мы все были за правду, за справедливость, за реальные права рабочих, мы дрались против капиталистов. Но каждый за свою правду. Правое крыло сотрудничало с нацистами и правительством. Сейчас из них каждый второй, не считая первого перешел в НСДАП. — Рихард презрительно сплюнул сквозь зубы. — Центристы лавировали между теми и этими, в результате их презирали все. Только мы настоящие коммунисты вели реальную работу. А бюргеры голосовали за Штрассера, верили его словам о справедливости и национальном единении угнетенных с угнетателями. Бюргерам хватало подачек от Круппов и Дюпонов, плевать они хотели на справедливость, они сами надеются стать предпринимателями, выжимать соки из рабочих, грабить колонии, евреев и поляков.

Рихард горько усмехнулся.

— Знаешь, в России тоже самое. Те самые народные массы нас терпеть не могут. Многие ненавидят за террор. Они нас используют, чтобы выбить что-то из промышленников, но с нами не пойдут. Вот, за черносотенцев русские рабочие горой. Крестьяне своего царя боготворят, они за право собственности на землю, за школы в каждом селе, за «Доброфлотовские» элеваторы и дешевые кредиты Николашке памятники воздвигают.

— Я так и предполагал, — согласился Вилли. — Спасибо тебе. И знаешь, никогда никому больше этого не говори. Тебе рассказывали, сколько на тебя пришло жалоб за интернациональный батальон? Многим не понравилась идея настоящего интернационализма.

— Понимаю. Розенберг кляузничал?

— Яков тебя поддержал.

— Ты за этим меня вызывал?

— Не только. Скоро придут пушки. Противотанковые «Шкоды». Заранее готовь взвод артиллеристов.

— «Шкоды»? Где нашли?

— Не французы, конечно. Наши постарались, перекупили. От куратора мы максимум могли рассчитывать на старые дюймовые Гочкисы. Сам знаешь.

Штаб Рихард покидал в противоречивых чувствах. Вилли вытянул его на искренность, но и сам многое сказал. Сказал то, что стараются не говорить. Среди товарищей многие теряют связь с реальностью, живут в мире иллюзий. Вилли показал, что он не такой. Настоящий товарищ, всегда подставит плечо, никогда не бросит своих, даже ради общего блага.

Погода стояла паршивая. Теплая слякотная осень, начало зимы Лотарингии. Выпавший ночью снег уже растаял. На асфальте лужи, везде грязь. С неба что-то моросит непонятное. И не разберешь, дождь это, или поднятая ветром водная взвесь. Сырость заползает под шинель. По спине перебирает слизкими лапками холодок. После теплого сухого светлого кабинета комбрига чувствуешь себя бродячей собакой на улице. Мерзопакостно.

— Геноссе, капитан! — рядом остановилась машина. Тот же самый «Ситроен», привезший Бользена из расположения батальона.

— В казарму!

— Так точно!

Домой капитан вернулся только вечером. По заведенному порядку за ужином о работе и службе не говорили. Всему свое время. Нельзя жить одной политикой, тем более Джулия хоть и маленькая, но запоминает все. Никогда не знаешь, что и где ляпнет ребенок. А няне Ольга не доверяла, говорила она Джулию берет только потому, что считает Бользенов немцами.

Ночью Рихарду приснилась Рут. Неукротимая фурия Рут Фишер одна из вождей левого крыла компартии. Только Рихард знал, какая она может быть нежной и страстной в постели. Во сне они ехали по ночному Берлину, взявшись за руки шли по набережной Шпрее, смотрели на город с крыши старого здания. Рут улыбалась, не умолкая рассказывала что-то важное, очень нужное здесь и сейчас. Слова растворялись в шуме ветра, улетали с опавшей листвой, стекали по мостовым со струями дождя.

Открыл глаза. Ночь. Ольга спит, разметавшись по своей половине кровати. За окном темень, фонари погашены, муниципалитет экономит. На душе тревожно, тоскливое противное чувство, липкое мерзкое ощущение подленького страха. Как будто заглянул в чулан, а там разложившаяся крыса.

Только перекурив на кухне, Рихард успокоился. Дурацкий сон. Ничего он не значит. И Рут давно нет. Забита нацистами после неудачного выступления тельмановцев в 28-м. Товарищ Маслов видел, как ее убили. Определенно. Точно. Ошибки быть не может. Рут нет, а жизнь продолжается, и с Ольгой уже не случки после партсобраний, а нормальная семья.

— Призраки, убирайтесь обратно в ад! — он редко вспоминал русский язык. Сегодня пригодилось.

Глава 8

Атлантика

12 декабря 1939.

— На горизонте дым!

— Приготовиться к погружению! — прокричал в открытый люк лейтенант Генрих Либе.

Волны выше рубки, субмарину болтает как шоколадку в шампанском. Через настилы перекатываются водопады. Вокруг орудия крутятся водовороты, вода не успевает скатываться в шпигаты. На мостике давно все промокли, брызги щедро орошают всех оптом и в розницу, щитки ограждения на спасают, но зато легкие жадно заглатывают чистый свежий, напоенный океанской силой, солью и влагой воздух. Это куда лучше затхлой атмосферы отсеков.

U-38 подрабатывала на «среднем». Хватает чтоб держаться на курсе и волны не слишком сильно захлестывали рубку. Декабрь в Северной Атлантике не самый приятный месяц. Небо затянуто облаками, горизонт темный, сливается с морем. Шторм явление привычное. И холодно, как в аду.

Дым приближается. Неизвестное судно идет встречным курсом. Дистанцию не определить. Сигнальщики наблюдают дым только когда субмарина поднимается на очередной волне. На приборы надежды нет. Оптику заливает при каждом ударе волны.

Командир распорядился убрать всех вниз. На центральном посту уже царило настроение предвкушения. В отсеках оживленно перешептываются. Зря что ли терпели болтанку, от которой нутро выворачивает? В отсеках субмарины отдается каждый удар волны по легкому корпусу. Проклятая продольная качка выматывает. С самого утра такое, и океан пуст, только зря жжем соляр.

Захлопнут тяжелый рубочный люк. В цистерны принят балласт, субмарина идет в атаку в позиционном положении, готовая в любой момент нырнуть под перископы. Торпедисты в нетерпении топчутся у аппаратов. Вся команда на постах. Момент переключения с дизелей на электромоторы лейтенант Либе почувствовал кожей, вдруг исчезла легкая вибрация, стало ощутимо тише.

— Вот он! Первый, третий приготовить к стрельбе!

Пароход удачно вылез прямо под торпедные аппараты, только немного довернуть, задать смешение в приборы торпед. Крупная посудина не меньше десяти тысяч тонн идет в полном грузу. Эскорта не наблюдается. Впрочем, англичане пока так и ходят по одиночке, как до войны. В штабе флотилии говорили, разведка докладывает, что противник еще только обсуждает формирование конвоев как в прошлую войну. Оно и к лучшему. Океан большой, что одно судно, что целый конвой, это только маленькая точка на безбрежных просторах.

Пароход тем временем полностью вылез в прицелы перископа. Курс определен. Торпедный треугольник рассчитывает автомат. Курс. Дистанция. Смещение. Глубина хода.

Вдруг судно поворачивает на два румба.

— Отставить! — лицо командира субмарины исказила горькая усмешка.

— Лево руля. Расходимся.

В оптику сейчас хорошо видны флаги на корме и мачтах купца. Русский коммерческий триколор.

— Нейтрал?

— Попробуем всплыть и возьмём на прицел? Островитяне могут прикрыться чужим флагом.

— Отставить. Уходим. Нет смысла. И шансов мало, — тихо добавил лейтенант Либе.

На мостике «Святой Ольги» так никогда и не узнали, что судно прошло в нескольких кабельтовых от смерти.

А команде U-38 в этот день повезло. Они встретили и торпедировали французский сухогруз.

Самая опасная часть рейса позади. За кормой остался кипящий жизнью порт Балтимора, рейды и оживленные заливы, без приключений прошли через океан, в туманах Датского пролива разминулись со своим крейсером. Непонятно куда держал курс «Минск», но всегда приятно встретить своих в ставших вдруг опасными водах, обменяться сигналами, прочитать добродушное: " Семь футов под килем!'.

Капитан «Святой Ольги» совершенно лысый усач Осип Силантьевич уже прикидывал, куда компания снарядит следующий рейс? В Америку точно не пойдем. Компания закрывает дела за Океаном. Проклятые политика и война заставляют. Агент компании Сергей Никодимович тоже идет домой на «Ольге». Дела закрыты, груз в трюмах, на судне почти сотня пассажиров. Осип Силантьевич не любил такие рейсы, лишние хлопоты, лишний персонал, слишком много народу на борту. Приходится иногда в салон спускаться — век бы не видеть! Компания требует быть в форме и поддерживать уровень. Политес проклятый!

Нет бы возить только обычные железки, кипы и мешки. Лежат себе спокойно в трюмах, если груз хорошо раскреплен, проблем с ним нет. На палубу не лезет, врача не требует, музыкальные вечера не устраивает. Всякие непонятные субъекты не пытаются подняться в рубку с гениальнейшими идеями и вопросами. Впрочем, это последний рейс в качестве грузопассажирского парохода. Капитану же шепнули, после выгрузки в Виндаве, судно перегонят в Або на верфи. Пассажирские каюты сломают, люки трюмов расширят, — компании требуется чистый сухогруз. Дескать, заказы и рейсы уже расписаны на год вперед.

Судно спокойно наматывало мили на винт. Норвежское море встретило «Ольгу» мерной зыбью в три балла. Распогодилось. Утром разминулись с немецким теплоходом. Большой современный корабль под коммерческим флагом, но в защитной сливающейся с волнами окраске. Впрочем, немцам простительно. Куда их несет? Сие неведомо. Может быть рейдер, а возможно прорыватель блокады. Легко бегущая на мягких лапах серая кошка в Северной Атлантике.

Самолеты появились неожиданно. Большие одномоторные бипланы показались с левого борта, плавно повернули и зашли на судно с кормы. Красиво! Сергей Никодимович до этого прохлаждавшийся на мостике вдруг вспомнил про фотоаппарат и побежал за ним в каюту. Пассажиры высыпали на палубу и надстройку, глядели на редкое зрелище.

Осип Силантьевич как раз стоял вахту на мостике. Тоже любовался видом заходящих на корабль самолетов. Что-то вдруг его толкнуло, сработали инстинкты.

— Лево руля! — взревел капитан.

В этот момент от первой пары бомбардировщиком отделились темные капли. Свист. Нарастающий гул. По правому борту взметнулись пенные столбы взрывов.

— Право руля! Полный ход!

Судно медленно выписывало зигзаг под бомбами. Капитал из рубки кричал в переговорные трубы, требовал поднять пары. На палубах визжали. Настил окрасился кровью. Кто-то пытался выбить стопоры из лебедок шлюпочных кран-балок, кто-то метался по трапам и палубам, кто забился в каюту. Еще два взрыва по борту. По стальным бортам звонко ударили осколки.

— Лево руля!

В этот момент на юте рвануло. Свист. Гул. Грохот взрыва и стон рвущегося металла. Вторая бомба попала в твиндек, пробила грузовой люк и взорвалась глубоко в трюме. Судно заволокло дымом. Запахло взрывчаткой, гарью и еще хорошим табаком. В третьем трюме везли тюки с добротным табачным сырьем из Кентукки.

«Святая Ольга» вздрогнула от ударов. Взрывами вырвало куски днища. В трюмы ворвался океан.

— Чтоб ты сдох! — агент компании с перекошенным от страха лицом грозил кулаком вслед самолетам. В другой руке от сжимал фотоаппарат, хороший профессиональный репортерский «Кодак». Очнувшись, Сергей сделал несколько кадров улетающих самолетов, горящей надстройки. В объектив попала дама в темном капоре, сжавшаяся комочком под вентиляционным раструбом.

Судно тонуло. Капитан вызвал на мостик боцмана и старпома, распорядился спускать шлюпки и плотики. На спасательные жилеты в Норвежском море надежды мало. Увы, температура воды не сильно выше точки замерзания.

— В шлюпки сначала женщин и детей. И по три-четыре матроса на каждую.

— Эх, не так уж и долго плавала наша «Оля», — сокрушенно махнул рукой старпом. — Десять лет судну не возраст.

Крепкий корабль Путиловской верфи продержался на воде ровно столько чтоб дать время команде спустить на воду спасательные средства. «Святая Ольга» медленно, величественно ушла под воду на ровном киле. Па поверхности остались сцепленные между собой шлюпки и плотики. До берега всего-то сто сорок миль. В эту погоду и это время года могло быль хоть полторы тысячи. Без разницы. Холод собачий. Припасов мало. Многие раздеты. Да и бушлаты, честно говоря, только затянут агонию.

Бог милостив. Спасение пришло с норда. С большого серого корабля заметили сигнальную ракету. Через два часа спасшиеся с «Ольги» поднялись на борт «Эмланда». Немецкие моряки разместили людей в каютах, врачи оказали помощь пострадавшим. В тепле рубки большого быстроходного танкера Осип Силантьевич с благодарностью принял стакан рома из рук капитана. Русского моряка совершенно не удивили флотская дисциплина и вооруженная вахта на палубе. Спасли, и ладно! Тем более, «Эрмланд» как раз идет в Германию.

В отличие от несчастной «Ольги» немцы удачно проскочили вдоль берегов Норвегии. Разумеется, с борта танкера дали радио о спасательной операции. В Гамбурге пассажиров и команду «Святой Ольги» уже встречали дипломаты, агенты страховой компании и директор местного филиала пароходства. Людей разместили в гостиницах, за счет страховок оплатили первый класс в поезде. Работники посольства помогли с документами.

Что-ж, для многих этот рейс закончился даже удачно. Это если не считать оставшихся в отсеках и на палубах парохода. Как писал в своем рапорте капитан, многие погибли от ударной волны и осколков. Легкая смерть, если сравнить с перспективой замерзнуть в шлюпках.

В Германии Силантьевич и Сергей Никодимович не задержались. Поезд. Пересадка в Берлине, затем шикарный экспресс помчал их напрямик через бывшую Польшу. На красоты Варшавы люди любовались из вагонов. Прямое железнодорожное сообщение восстановлено, транспортные тарифы снижены до минимума, лишних пограничных сборов и досмотров нет. Удобно.

В Смоленске капитана и агента перехватили жандармы. Конечно оба были готовы к разговору, понимали, что от их свидетельств многое зависит. Все же потопление нейтрального судна под коммерческим флагом в условиях хорошей видимости в нейтральных водах есть казус бели. Однако, господ в голубых мундирах интересовал совершенно другой вопрос.

— Пожалуйста, еще раз расскажите, когда вы в последний раз видели этого господина? — жандармский подполковник положил на стол фотокарточку.

Человека на фотопортрете трудно было спутать с кем-то другим. На борт парохода он поднялся в Балтиморе. Невысокий кавказец говоривший с легким акцентом, с лысиной, невысокого роста, обладатель тяжелого взгляда маленьких глубоко посаженных глазок. Как и на жандармской ориентировке Лаврентий Павлович не расставался с пенсне, предпочитал длиннополое светлое пальто и шляпу. На борту парохода он общительностью не отличался, большую часть времени проводил в каюте, изредка пытался заигрывать с дамами. Среди спасшихся его не было. В шлюпках его не видели.

— Что-ж, спасибо большое господа. Не смею задерживать. Каких-либо вопросов у нашей службы больше нет.

— О пассажире забыть? — Осип Силантьевич недоверчиво хмыкнул.

— Как хотите.

В этот же день в личном деле внештатника политического сыска с кличкой «Профессор» и по совместительству агента трех иностранных разведок появилась краткая приписка: «Выбыл в отставку. Бессрочно». Да, бывает. Для таких людей пенсии не существует, выслуга лет не положена.

Глава 9

Романов-на-Мурмане

22 декабря 1939. Кирилл.

Зима в Заполярье суровое время года. Над полуостровом и северным портом сгустилась полярная ночь. В конце декабря ударили морозы. Через несколько дней в ночь на Рождество столбик термометра опустился до — 27 градусов. Метеорологи предсказывали очень суровую зиму. Среди экипажей кораблей ходили слухи, дескать залив может замерзнуть, совсем как в январе 36-го года.

Как бы то ни было, но командование флота держало тяжелые корабли у причалов в Мурмане. Летный состав с авианосцев переселили в казармы и на квартиры. Все равно полярная ночь не самое лучшее время для учений палубной авиации. «Двенадцать апостолов» после двух выходов в море встал у стенки Судоремонтного завода. Заводские бригады вместе со специалистами Архангельской верфи отлаживали силовую установку, дорабатывали автоматику котлов, монтировали оборудование, устраняли три вагона и маленькую тележку недоделок, как всегда неожиданно вылезших в море.

У жизни в казарме есть свои преимущества. Летный состав обитает в удобных просторных двухместных кубриках, гальюны и душевые чистые и теплые, помещения светлые. Уборка лежит на плечах юнг и нестроевых. Явное преимущество перед корабельными кубриками — о комингсы люков головой не задеваешь, подволок не давит, потолки в казарме нормальные, в полторы сажени. Унтер-офицерская столовая в отдельном здании, с жилым блоком соединяется теплой галереей.

Жить можно, но скучно ведь. Начальник авиаотряда и командиры эскадрилий людей работой не загружали, сами жили в городе и на службе появлялись время от времени. Летный состав оказался предоставлен сам себе. В такой ситуации народ частенько приобщается к тихому пьянству, однако, со спиртным в части тоже все очень плохо. Офицеры себе не позволяли и за людьми приглядывали. Нет, пронести можно все. Кирилл еще в Оренбургском летном усвоил эту науку. Но ведь, если попадешься выговором и нарядами не отделаешься. Легко могут списать в береговые полки. Вот что другое спустят на тормозах, а за этим дело не застоится. Бывали-с примеры.

Дни шли за днями. Кирилл Никифоров и его сосед по комнате Дима Кочкин много времени проводили в библиотеке, убивали время в секретной части за зазубриванием технических регламентов и наставлений по новому истребителю. Однако, скука заедала. Спортзал тоже не панацея, не будешь же часами со штангой заниматься.

Увольнения давали хоть каждый день, но зимой в Мурмане делать нечего. Тем более друзей в городе нет, репертуар в кино и театре меняется редко. На улицах под пронизывающим ветром долго не погуляешь. В гости тоже не каждый день ходить будешь, приличия знать надо.

Летчиков спасало чудо техники — телевизор в зале отдыха на втором этаже. Но опять, унтерам волшебный аппарат включали только два часа в день. Конечно велись вялые разговоры о жизни, вспоминали родных и близких, делились воспоминаниях о приключениях отроческих лет.

Под Рождество обстановку оживили вести о сражении в заливе Ла-Плата. Англичане сумели догнать и заблокировать немецкий рейдер «Адмирал граф Шпее». Однако, получилось, как с медведем, тяжелый крейсер принял бой, закидал противника двенадцатидюймовыми снарядами и прорвался в Атлантику. Изувеченный тяжелыми фугасами «Камберленд» лег на дно. Пылающий от носа до кормы «Сассекс» выбросился на мель. Легкий крейсер «Аякс» нахватался снарядов и встал на ремонт в Монтевидео. Немец потопил на прощанье французское судно снабжения и растворился на океанских просторах, хотя англичане писали, что крейсер щеголял пожаром в ангаре и уходил с креном.

Не удивительно, после боя немецкие акции выросли, а ставки на англичан упали. Обычное дело. Торговля и война неразрывно связанны со времен библейских.

Летчики с «Двенадцати апостолов» даже разыграли с «наваринцами» схему боя. К игре присоединились офицеры авианосца. По всему выходило, капитану цур зее Лангсдорфу несказанно повезло. Англичане не смогли скоординировать огонь четырех кораблей, канониры «Камберленда» стреляли откровенно паршиво. Попытка атаковать крейсер торпедами оказалась очень плохой идеей. Опять, по первым сообщениям из Уругвая, где-то там должен был болтаться «Арк Ройал» с эсминцами. Авианосец в бою и после боя так и не засветился. Где он, не пишут. А те, кто знает, служат в штабе или разведке. Ясно дело, простым унтерам и обер-офицерам не докладывают.

— Могли бы выставить патрули и дождаться авианосец, — высказал общее мнение прапорщик Нирод.

— Скажи лучше, куда делся «Шеер»? По радио говорили, Северная Атлантика как разворошенное осиное гнездо, у британцев все базы пустынны, все что могли в море вывели.

— Черт его знает. Океан большой. Могут проскочить.

— Все же, интересный народ немцы, удивительный корабль построили, — Владимир Оффенберг отвлекся от партии в шахматы и повернулся к летчикам. — А что вы так смотрите?

— Уж больно с Вашей фамилией красиво звучит, господин штабс-капитан.

— Так я же не германец, а русский немец, — продолжил комэкс под общий смех. — Так вот, кто еще кроме наших западных соседей мог додуматься построить дизельный крейсер с вооружением броненосца?

— Умудрились же. Сами помните, мы им запретили строить корабли с калибром свыше двенадцати дюймов. А Вашингтонское соглашение немцы как проигравшие и не подписывали.

— Вот и удивляет такая задумка. Строили броненосцы, а построили крейсера. Англичане в свое время попустительствовали, теперь по всем океанам ловят эти чудо-корабли.

— Хорошо, англичане ловят, а не мы, — заметил Кирилл. — Замучались бы гоняться за этими теплоходами.

— Не скажите, господин старший унтер-офицер, от наших «Бакланов» и «Рижан» не убежишь.

— У англичан тоже авианосцы есть. Кто скажет, где там у берегов Бразилии «Арк Ройал» заблудился?

— А был ли он там? Кто кроме самих островитян его видел?

Споры в компании великое дело. Однако, быстро надоедают. Обсуждать что угодно можно бесконечно долго.

На следующий день ближе к вечеру Кирилл Никифоров оформил увольнение до полуночи.

— К даме собрались? — даже не удивился старший дежурный офицер.

— Отнюдь, родных навестить.

— Тогда не смею препятствовать. Семья дело святое. Передавайте поздравление с наступающим Рождеством. Пусть у всех следующий год будет мирным и сытным. Здоровья и долгих лет родным.

— Благодарствую.

За воротами казармы на улице лежал снег. Везде горели фонари. На уличном освещении зимой городское управление не экономило. Мороз чувствовался, уже ночью чувствительно похолодало. Кирилл бросил взгляд в сторону остановочного знака автобуса, под навесом приплясывали трое нижних чинов в бушлатах. Расписание автобусов висело на тумбе, но идти к нему лень. Ловить такси — банально денег жалко.

Денежное содержание хоть и немаленькое, но Кирилл часть отправлял маме в Чернигов. Увы, матушка опять осталась одна с маленькой дочкой на руках. Отчим бронеходчик штабс-капитан Удалов вместе со своей ротой где-то за Карпатами. Сводный брат Кирилла Владислав тоже служит летчиком, только в армии. Их бомбардировочный полк стоит под Ковно, если не перевели на другой аэродром. В последние месяцы военные части постоянно тасуют и перекидывают с места на место. Так и получается, мужчин дома не осталось.

Летчик пешком поднялся до сквера на Театральной. Отсюда с балюстрады открывался великолепный вид на причалы. У пирса застыла массивная стальная туша линкора. Характерный силуэт, возвышенные башни, две трубы, устремленная в небо пирамида мостиков и боевых постов — красавица «Полтава». Скоростной и опасный линейный крейсер, строившийся как флагман быстроходного крыла эскадры, морская адская гончая.

Прямо к борту линкора прижался эсминец, похоже старичок «Супер 'Новик». На бочке стоит трехбашенный крейсер «Витязь» или «Рында», моряки их как-то различали, вроде есть отличия в расположении кранов и зенитных автоматов. От Кирилла эти тонкости ускользали.

Порт залит электрическим светом. Хорошо видно, жизнь не прекращается с зимними морозами и полярной ночью. На причалах движение, машины ездят, люди ходят. Правее у угольного причала разгружается большой транспорт.

Со стороны моря доносится протяжный гудок. К причалам коммерческого порта идут три сухогруза. Флагов в темноте не видно, прожектора выхватывают из темени только приземистые корпуса и надстройки судов. Любопытно, откуда пришли, что привезли и куда пойдут дальше? Море, это жизнь, бескрайние просторы, протяженные пути, связующие пуповины между странами и портами.

Романов-на-Мурмане не спит, работает сутками подряд. Даже полярная ночь не помеха. Благо, теплое океанское течение не дает полярному холоду сковать море ледяным панцирем. Славная Кола. Глубокий залив, на берегах которого выросли мощные современные порты, базы, судоремонтные заводы, складские комплексы, разгрузочные терминалы. Здесь обосновались многочисленные богатые рыболовецкие флотилии. Здесь же рыбоперерабатывающие и консервные заводы, холодильные комплексы работают на половину России.

Дальше к северу в гранитной чаше Екатерининской гавани еще один большой порт Александровск, там отстаиваются большие океанские теплоходы, перекидывают самые разные грузы на самоходные баржи. Там же базируются передовые отряды флота, под защитой береговых батарей обосновались дивизии подплава и охраны водного района.

Из-за европейской войны Балтийские порты терпят убытки, объемы каботажа резко упали, торговля идет только с Германией и Швецией. Мало кто осмеливается вести беззащитное судно через Северное море где на каждой миле таится незримая смерть. Морские перевозки ушли в Черноморские и Северные порты. Пишут сильно вырос оборот Владивостока. Война войной, а торговля идет. Вон, в последнее время вдруг в заливе стало больше танкеров, многие под флагом США. На разгрузке долго не задерживаются, сразу уходят в море.

В припортовых районах, тавернах, кабаках, борделях немало иностранцев. Это сразу заметно. Несмотря на полярную ночь, суровую зиму, Кольские порты работают в полную силу. И рыбаки как шторма стихают, вереницами из залива тянутся. Смелые сильные люди на маленьких судах. Поморы — одно слово.

Все же любопытно, что за крейсер стоит?

— Браток! — выход нашелся сразу. Кирилл Алексеевич повелительно махнул проходившему рядом матросику первой статьи.

— Слушаю, господин старший унтер-офицер.

— Подскажи, что за крейсер на рейде?

— Это? «Рында» стоит.

— Точно? А не «Витязь»?

— Да их же спьяну не перепутать. Смотри, у «Рынды» щиты четырехдюймовок другие, сами орудия длиннее. Это путиловские зенитки. Их только на два крейсера успели поставить «Рынду» и «Опричник». А раз «Опричник» в порт не заходил, то «Рында» и остается.

— Спасибо, браток. Сам не с крейсера?

— С «Минска». Мы вчера с конвоем пришли, американцев сопровождали, — ответствовал служивый. — Вы, сами недавно на северах? Крылышки то хоть и наши флотские, а видно, не моряк.

— Недавно. С осени, — улыбнулся летчик. — Только на крейсерах не ходил. Ну, бывай, семь футов под килем!

Кирилл еще раз улыбнулся своим мыслям. Крейсер в порту, значит Евгений Павлович здесь. Кирилл и так собирался к тете Лизе. Прекрасный она человек, добрая, в меру строгая, одна из немногих, кто проявлял участие в его судьбе. Странно получается, отца нет, пишет редко, деньги тоже присылал от случая к случаю, а его братья и сестра самые близкие люди, заботятся как родные, и маму всегда поддерживали, не бросали в трудную минуту.

Канун Рождества, самое то время чтоб родных и близких навещать. Но первым делом дойти до почты. Во внутренних карманах целая пачка писем и открыток. Всех надо поздравить, всем приветы разослать. Поздно, конечно, раньше надо было, но не получалось, увы.

Мурман с момента своего основания сильно разросся. Это уже не только крупный порт и город при морской базе, это заводы, верфи, рабочие кварталы, железнодорожная станция и специфические припортовые районы со своим колоритом. Строился Романов-на-Мурмане вокруг порта и верфей, сразу целыми участками. Впрочем, военные моряки тоже предпочитали селится компактно, облюбовав себе достаточно чистые обихоженные кварталы близ флотских причалов и казарм.

После почты Кирилл так же пешком отправился к Кожиным. По пути заглянул погреться в трактир. Весьма неплохое и недорогое заведение на пересечении Театральной и Шкиперской. Здесь подавали наваристую солянку и тушенное мясо с картошкой, зеленью в горшочках. Только ближе к вечеру, хотя зимой на Кольском полуострове всегда вечер, Кирилл добрался до квартиры родственников. Разумеется, не пустой. Зима зимой, а торговля радуется покупателю, тем более мерзкий холодный ветер прямо загонял пешехода в лавки и магазинчики погреться и прикупить что-нибудь в подарок.

У Кожиных гостя с порога встретила атмосфера праздника. Все дома. Суббота все же. Даже Евгений Павлович пришел со службы пораньше. В квартире праздничная атмосфера, в гостиной распушилась лесная красавица, на ветвях игрушки, ленты, серебристые струи фольги, на макушке Вифлеемская звезда. Сосновый смолистый дух на всю квартиру.

— Проходи, Кирилл Алексеевич! — пробасил глава семьи. — Рад тебя видеть. Не стой на пороге. Лизочка, встречай племянника.

— С наступающим Рождеством, Евгений Павлович! Тетя Лиза, с праздником!

— И тебя с наступающим!

— Дядя Кирилл! — из комнаты выглянула вихрастая голова старшего сына Кожиных.

За братом в прихожую выскочил младший Рома с восторгом глядит на раскрасневшееся от мороза лицо и кожаную меховую куртку летчика. Значки, эмблемы, замки всегда притягивают мальчишек.

— Держите, сорванцы! — Кирилл протянул мальчишкам коробки с моделями машинок.

— Спасибо большое! С Рождеством, дядя Кирилл! — восторженные возгласы, горящие глаза самая лучшая награда за хорошее дело. Не так уж и много для счастья надо.

Да, визит к тете Лизе дело не из легких. В гостиной Кирилл пожалел, что поддался соблазну заглянуть в трактир. Отнекиваться бесполезно, и капитан первого ранга Кожин здесь не помощник. Обед хоть и не праздничный, но обильный. Тетя Лиза в свое время выйдя замуж за молодого мичмана, как уехала с ним из Хабаровска, везде на новом месте, даже в задрипанной Либаве первым делом обустраивала быт, да так, что самая неухоженная квартира в ее руках моментально наполнялась домашним уютом.

Даже здесь в суровом Заполярье на гранитных берегах Кольского залива в окружении сопок и бесчисленных болот жилье Кожиных притягивало своим домашним теплом и чистотой. Хотя роскоши, излишнего баловства в домашних устройствах, технике дядя и тетя себе не позволяли. Чувствовалась суровая русская старообрядческая закалка. На первом месте книги и иконы, а не новомодный телевизор. Впрочем, даже в казармах с их высоченной антенной чудо техники принимало сигнал с помехами.

За столом собралась вся семья, с взрослыми на равных сидели оба сына. Прислугу в доме не держали. Елизавета Дмитриевна с хозяйством справлялась сама, при необходимости привлекала к работе детей. Так что накрыли стол сразу, без модных у новой аристократии перемен блюд.

После трапезы мужчины уединились в кабинете. Евгений Павлович по морской традиции предложил племяннику чай с коньяком и папиросы. От выпивки Кирилл не отказался, а сигареты достал свои. Курил он мало, только как противопростудное и антимикробное средство по рекомендации врачей.

— Зиму у стенки простоите, — констатировал Кожин. — А как солнце проклюнется, Макаров вас в море выгонит. Может не знаешь, наш командующий эскадрой не любит, когда корабли к причалам прирастают.

— Сын того самого Макарова.

— Характер такой же, дурной. Вон, мне Рождество в море встречать придется. Додумался наш Вадим Степанович бригаду в Печенгу сгонять, дескать, сопровождать ледокол до Груманта одного сторожевика мало, подай ему сразу четверку крейсеров.

— Отпуск дадут? Ты говорил, что собирался зимой взять.

— Вилами на воде писано. Рапорт подал чин по чину, но у нас секретное распоряжение: никого с кораблей не отпускать, даже на три дня с боем подписывают. Дядя Иван тебе писал?

— Было. Я даже не понял, как он так умудрился. Не те годы чтоб военную карьеру строить, — Кирилл повернулся к окну и глубоко затянулся сигаретой. — Что-то у него случилось.

— Не у него, а с ним. Да, твой папа письмо прислал.

— Он во Франции? С новой женой? — в голосе звучала неприкрытая горечь. Все можно понять, все простить, но отцовский развод и измену маме Кирилл до сих пор воспринимал болезненно. Понимал конечно, иначе было нельзя. И мама дядю Антипа удачно встретила. Все равно больно. До сих пор.

— Подожди. — Евгений Павлович достал из ящика стола конверт. — Прочитай. Сам знаешь, грехи люди сами искупают, Бог милостив. А вот то что у тебя родные сестры есть, цени. Своя кровь не водица. Свидитесь еще. Франция не дальний свет. Поедешь в отпуск, когда этот дурдом закончится, постарайся найти сестренку. Думаю, Алексей сам рад будет если вы подружитесь.

Глава 10

Санкт-Петербург

22 декабря 1939. Иван Дмитриевич.

Рождество праздник семейный. Это настоящие завершение старого и канун нового года. Город и пригородные поселки-посады захлестнула атмосфера праздника. У детей с пятницы 22 декабря каникулы. Целых две недели отдыха от учебы. Улицы и проспекты украшены к празднику. На площадях елки, снежные городки, ледяные горки, здесь же идет бойкая торговля горячим сбитнем, выпечкой, сладостями. Озера и пруды превратились в катки. Везде фонари горят. На местах гуляний праздничная иллюминация.

К самому Рождеству подморозило, столбик термометра ночью опускался до двадцати градусов мороза, но когда это детей останавливало? Все семейство Никифоровых захватила атмосфера наступающего Рождества и идущего за ним нового 1940-го года. Глава семьи последние дни года проводил дома, он передал все дела партнеру и взял себе отпуск. При этом все понимали, с последующим отъездом в дальние края.

На Черной речке по секрету намекнули, что отдельный Кексгольмский саперный батальон третьего механизированного корпуса, к которому поручик Никифоров и приписан, снялся с квартир и спешно перебрасывается куда-то на юг. Сие не удивительно, если следить за новостями. Но и не печально. Иван Дмитриевич искренне надеялся, что все образуется, до большой войны дело не дойдет. Помашут кулаками, обменяются грозными нотами, да договорятся. Если посудить, наши дипломаты уверенно гнут свою линию, но не перегибают. России и русским война не нужна, мы и так себе все заберем, когда немцы французов ослабят.

Днем Иван гулял со старшими детьми и супругой, пообедали в уютном кафе близ Политехнического. Настю и Тимошу поразили марципаны и цукаты из тропических фруктов. Но больше всего понравилось мороженое.

По дороге домой сделали хороший крюк через лесопарк. Декабрь месяц. Снега еще мало. Он покрывает землю, укутывает кусты, но настоящих глубоких сугробов нет. К сожалению дети быстро умаялись, пришлось их по очереди нести на руках.

Зато дома уставших раскрасневшихся после морозца Никифоровых ждал второй обед. Мама Ивана Валентина Лукьяновна несмотря на почтенный возраст наотрез отказывалась нанимать прислугу. «Пока Бог позволяет, за вязанье не сяду» — говаривала матушка, когда дети и муж пытались уговорить ее не усердствовать с домашними хлопотами.

Вот и сегодня, пользуясь тем, что у всех выходной, матушка наготовила так, что от запахов под ложечкой посасывало. Разумеется, домашние не стали разыгрывать из себя диабетчиков. На пытавшегося было вспомнить про кафе Тимошу шикнули. Впрочем, мальчишка и сам не отказывался от второго.

А вечером к Никифоровым опять пришли гости. Двери дома на Михайловской улице всегда открыты для друзей. На этот раз на огонек заглянул господин Ефремов, известный геолог с которым Иван Дмитриевич познакомился и подружился еще в Новониколаевске.

— Хоть бы телефонировал заранее, — проворчал Никифоров, обнимая гостя.

— В Лесотехнический заезжал, заговорился с друзьями. Вот вспомнил, что ты рядом живешь, Иван Дмитриевич, решил пройтись пешком. Чай, не выгонишь?

— Ругать буду — что давно не заходил, давно не звонил. Обижаешь. Как твоя экспедиция? Деньги Академия выделяет?

Ворчливый тон хозяина дома совершенно не вязался с его жизнерадостной улыбкой. С Ефремовым он как познакомился на стройке, так и поддерживал отношения, несмотря на то, что виделись редко. То Иван Антипович пропадал в экспедициях, то Иван Дмитриевич уезжал по делам. Сближала их общая любовь к Сибири и бескрайним просторам Азии.

— Все с экспедицией решено. Геологический добро дает. Финансы Министерство Промышленности и Кузнецкий сталелитейный выделяют. Половина на половину.

— Даже так?

— Сколько в смете указал, столько и дают, и еще депозит открывают на всякие непредвиденные. Все. Я сейчас весь в делах, кручусь как белка в колесе.

— Как и собирался, на Нижнюю Тунгуску?

— Да. Пройдем от Ангары до Лены. Одну группу оставлю на ангарских рудах, а сам по Тунгуске через водораздел до Вилюя. А там вверх по Лене почти к Иркутску. Перспективнейшие места. Экспедицию сразу планирую на два года с зимовкой. Людей собираю. — Ефремов поднял большой палец. — Звезды геологии, титаны Северной Гипербореи. Сам Вронский согласился со мной пойти.

— Завидую.

Разговор перебила матушка. Она как раз спускалась на первый этаж и зорким глазом выхватила непорядок.

— Ваня, ты чего гостя в прихожей держишь? Иван Антипович, уважьте хозяев, проходите. Всех жду к столу.

— Идем, мама. — И повернувшись к гостю: — давай, шевели ходулями. От твоих рассказов аж слюнки текут.

За столом разговаривали мало. Только когда Елена Николаевна поставила на стол большой электрический самовар, потекли разговоры. Иван Антипович вспоминал свои приключения в Монголии семь лет назад. Неугомонный геолог не мыслил себя в большом городе, столицу воспринимал как неизбежное зло, откуда добывал деньги на свои анабазисы по нехоженым горам и лесам дальних окраин.

— Ты взялся бы, изложил на бумаге свои заметки об экспедициях, — предложил Иван Дмитриевич. — Вкусно рассказываешь. Интересно будет читать. Опять же, студентам польза, хоть так заранее узнают, что их в поле ждет. Помню, мне на рудник Драгоценки прислали помощника. Студент-с. Юноша даже не знал, что Хинган не в России находится, теодолитовые ходы не мог к карте привязать. Однако, за полгода человеком стал. Даже книжки читать начал, а не только романы в картинках.

— Времени нет. Не успеваю отчет подготовить, камеральные работы завершить, а уже середина зимы на носу, пора экспедицию готовить. Ты знаешь, сколько у нас еще неизведанных мест! Даже в центральных губерниях открытия делают. Вон, в Прикамье нефть бурят. Кто знал, что она там есть?

— Знали. Альметьевские битумные озера лет двадцать разрабатывают. А где битум и природный асфальт, там и нефть должна быть.

— Не скажи. В Саратовской губернии асфальт добывают, а нефть, сколько ни бурили, так и не нашли.

— Плохо бурили, — с апломбом заявил Дмитрий Федорович включаясь в разговор. Папа хоть и на пенсии давно, но еще помнил свою работу инженера-путейца. — Я с наукой не дружен, но слышал, американцы на тысячу саженей и больше бурят.

— Папа, у нас тоже. В Уфимской губернии добывают нефть глубокого заложения. Под Ухтой на Тиманском месторождении и на Каспии специальными термоскважинами выкачивают вязкую нефть. На заводе господина Нестерова в Витебске как раз делают подходящие буровые вышки и трубы, с которыми можно на версту и больше вглубь бурить. Специальное оборудование для разведки у нас тоже давно русских заводов.

— Научились бы землю радаром просвечивать. Мы же до сих пор не можем разгадать загадку, что прямо под нами находится! — Ефремов топнул, демонстрируя суть своих слов. — Шурфы закладываем, разведочные скважины бурим, природные разрезы, глядельца изучаем, а до сих пор тайну, как Бог создал Землю, как кора изменялась, какие метаморфозы с горными породами за миллионы лет происходили, понять не можем.

— Так заказывайте! Если помнишь, супруг нашей Лизы Евгений Павлович на Севере служит, крейсером командует. Он рассказывал, еще пять лет назад помыслить не могли, что можно радио как телескоп использовать. А сейчас радиодальномеры и пеленгаторы даже на старые корабли ставят.

— Земные слои просвечивать совсем другой коленкор. В Радиевой лаборатории господин Вернадский давно с радием и ураном работает. У него в Туркестане целых два завода. Вот эта штука куда сильнее радиоволн, лучи урана должны пробивать грунт на сотни метров, — после этих слов Иван Антипович повернулся к хозяину дома. — Иван Дмитриевич, я же на горе Эрдэнет после тебя был, ходил с твоими картами, работал по твоим дневникам и описаниям. Прекрасная работа. Ты с маленькой партией, с недостатком времени и инструментов вскрыл самые богатые руды. Благодаря тебе институт меня и отправил в Монголию. Тимерязевы же после твоих изысканий выкупили землю аратов под медный рудник.

— Не отрицаю. Но заметь, трассу под железную дорогу разбили до, а работы начали только после твоей экспедиции.

— Иван Дмитриевич, а пошли с нами на Лену и Вилюй? Жалование будет не ниже, чем у тебя сейчас заработок. За открытие и описание выходов руд премии. К этому дорожные, зимовочные полагаются. Что тебе этот Петербург? Два года быстро пролетят, соскучиться не успеешь.

— Увы, не могу.

— Семья? — иногда Ефремов демонстрировал удивительную толстокожесть. Впрочем, его извинял тот факт, что сам до сих пор ходил в холостяках. Ни одна дама не осмеливалась связать свою жизнь с готовым в любой момент сорваться в Сибирь или Маньчжурию ученым.

— Нет. — рассмеялся Иван Дмитриевич. — Все куда интереснее. Сам еще не знаю, куда занесет.

Поздно вечером после ухода гостя Никифоров поднялся в кабинет. На столе его дожидался полученный сегодня конверт. Долгожданное письмо от брата. Послание проделало долгий извилистый путь пока добралось до Санкт-Петербурга. Марки и разноцветные оттиски штампов на конверте могли бы рассказать интереснейшую историю почтовых пересылок в это непростое время разгоревшейся на Западе войны. Отправлено из Франции. Побывало в Швейцарии. Затем авиапочтой ушло в Германию. Дальше путь в письма лежал через Словакию, и только из Братиславы оно улетело с прямым пассажирским рейсом в столицу.

— Папа, ты работать будешь? — в приоткрытую дверь просунулось личико Насти.

— Нет, только почитаю немного. Доча, позови пожалуйста бабушку с дедушкой и маму.

Письма от блудного брата приходили редко. Читали их всей семьей. Конверт плотный, на ощупь в нем что-то твердое. Так и есть, две фотокарточки. На одной сам Алексей на узкой улочке старого города. На другой Алексей держит за руку маленькую девочку. Ребенок прижимает к себе огромного плющевого медведя.

— На Лешку похожа, — замечает Валентина Лукьяновна.

— Маленькая, как мои Евстафий и Валентина. Кузиной им приходится. Леша писал, что женился, и дочка у него родилась, а фото только сейчас соизволил послать.

— Не суди. Мало ли как у него жизнь на чужбине сложилась. Слава Богу, что пишет, не забывает.

Иван развернул письмо.

«Здравствуйте родные мои дорогие родители. Привет, Ваня! Мы с Ольгой и Джулией живем в Меце. Городок старинный, интересный, красивый, но очень уж несуразный…».

Глава 11

Санкт-Петербург

8 января 1940. Князь Дмитрий.

Пролетели разгульные Рождественские гуляния. Незаметно прошел Новый год. Остались только приятные воспоминания о тихом семейном торжестве в Царском Селе. Алексей Николаевич пригласил на праздник только самых близких родных и верных друзей. Вместе с царской семьей весь день гуляли в парках, катились на гоночных машинах по трекам за городом, заглянули в уютную церковь. Вечером Алексей и Наталья не отпустили домой уставших гостей. Дмитрия с женой и детьми разместили в гостевых комнатах дворца.

Опять работа. Быстро разобравшись с текучкой, Дмитрий Александрович перебрался за журнальный столик у окна кабинета и погрузился в размышления. Вспомнились слова великого Петра Аркадьевича, что России нужно двадцать лет мира. Прошли эти годы, страна сполна воспользовалась передышкой.

Не все понимали, но многие догадывались — подписанное в Компьенском лесу перемирие поставило не точку, а тире после Великой Войны. Тогда 18 декабря 1917-го года многие радовались долгожданному миру. Над столицами стран Антанты прогремели победные салюты. Грохотали пушки Петропавловской крепости, на кронштадтском рейде на радостях дали залп из башенных орудий старых линкоров. Люди на улицах со слезами на глазах поздравляли друг друга с победой.

Несгибаемые германцы сложили оружие. В Берлине вспыхнул мятеж, победила революция, кайзер Вильгельм Второй вынужденно бежал в Швецию. К этому моменту рухнула Османская империя, русская военная администрация наводила порядок в Румелии и на восточных берегах Проливов, казавшаяся сплоченным союзом народов Двуединая монархия разлетелась на мелкие кусочки. Победители принялись делить трофеи.

Грандиозная Версальская конференция формально завершила эпоху европейских войн, подавалась как пример справедливого мироустройства, оплот справедливости, но в реальности стала причиной новой войны. Как писал один известный публицист: «Будь Версальский мир еще справедливее, чем в реале, мир не продержался бы и пяти лет».

Границы Европы изменились. На месте рухнувшей империи Габсбургов возникли новые национальные государства. Германия потеряла все колонии, была вынуждена уступить Эльзас и Лотарингию, Позен и Померн часть Шлезиена отошли к возродившейся под скипетром Романовых Польше, но зато германские немцы воссоединились в одном государстве со своими австрийскими соплеменниками.

Версаль блистал, конференция привлекла всех причастных и присосавшихся. Однако, реальную политику послевоенного устройства Европы вершили властители Британии, России и Франции. Соединенные Штаты вложили немало ресурсов европейскую бойню, но банально не успели поучаствовать в завершающих битвах выкупить кровью право на место среди реальных триумфаторов. Несмотря на значительные военные долги победителей, заокеанских «кузенов» беззастенчиво задвинули на галерку. Все инициативы президента Вильсона со всем почтением и уважением прокатили реальные победители. При этом министры Николая Второго успешно применили американскую идею «права нации на самоопределение» на подвернувшихся под руку побежденных.

Война завершилась, но победители во многом выглядели не лучше проигравших, благодатные земли целые провинции перепаханы линиями фронтов, города в руинах, улицы заполонили толпы увечных, экономика держалась из последних сил под бременем мобилизации и неподъемных долгов. Только Россия потеряла в бойне миллион двести тысяч здоровых мужчин в расцвете сил погибшими и умершими от ран и болезней. Напомню, это самые страшные военные потери России со времен завершения Смуты и по наши счастливые дни мирного двадцать первого века.

Демилитаризация, сокращение армий и флотов, репарации с проигравших помогли удержаться на плаву. Та же Россия легко пережила послевоенный кризис, справилась с проблемами, поднявшаяся на военных заказах промышленность продолжила рост уже на внутреннем рынке. «Ревущие двадцатые» — благодатные годы, удивительное время надежд и наивной веры в человечество. Страна развивалась, доходы простых подданных царя Николая росли, вовсю строились шоссейные дороги, промышленность не справлялась со спросом на автомобили, довоенный строительный бум оказался легкой разминкой на фоне фантастических темпов строительства двадцатых.

И без того передовое российское трудовое законодательство пришло к восьмичасовому рабочему дню и двум выходным в неделю. В борьбе за квалифицированные кадры директора казенных и владельцы частных заводов пришли к идее гарантированного оплачиваемого отпуска. Пусть не везде, не у всех и не для всех, но это новшество вводилось.

Увенчалась успехом мечта Николая Второго о всеобщем начальном и среднем или специальном образовании. Правда, с нюансами. Дети христиан получали бесплатное образование по общеимперскому стандарту. С остальными все интереснее. Масштабные мятежи на инородческих окраинах: Туркестанский мятеж, восстание горцев Восточного Кавказа и Константинопольская резня 1918 года, явный еврейский след в подрывных организациях коммунистического толка заставили царя и его правительство пересмотреть свои взгляды на человеческую природу, соотношение прав и обязанностей граждан.

Нет, русские не опускались до массовых репрессий и истребления целых народов, наоборот — постепенно пришли к разумной идее культурного разделения и дифференцирования прав в зависимости от цивилизованности и лояльности. Благодаря этой политике под сенью крыльев двуглавого орла расцвели и сохранили свою самобытность традиционные культуры множества малых народов империи.

Сыграл свою роль и обновленный «Русский Союз Михаила Архангела», благодаря неуемной энергии генерал-майора в отставке Михаила Гордеевича Дроздовского, ставший одной из самых влиятельных парламентских партий, одновременно опорой трона и камнем в фундаменте русского национального народовластия. Получив право на формирование вооруженных народных дружин, черносотенцы немало потрудились на ниве установления нормального порядка в стране. Они же зачастую выступали на стороне рабочих в трудовых конфликтах с жадными и слишком хитрыми промышленниками.

Да, после войны населенные преимущественно поляками территории Привислинских губерний в купе с отрезанными от побежденных бывшими польскими землями оформились в Польское королевство под властью Михаила Романова. Зато Россия наконец-то завершила объединение русских земель под своим флагом, присоединила Галицию с дружественными русинами.

Разрешению застаревшего земельного вопроса поспособствовала не только работа Комитета по землеустройству, но и поддержанная казенными деньгами масштабная программа заселения новых и опустевших земель. В обезлюдевшую после масштабной резни между турками и местными христианами Румелию, в превращенную в пустыню турецкими этническими чистками бывшую западную Армению, на благодатные земли Туркестана хлынули потоки переселенцев. Крепкие справные молодые парни, зачастую прошедшие горнило войны, с семьями за спиной, с «Манлихером» или «Мосинкой» в руках сходили с поездов и пароходов. Эти люди крепко держались за землю, умели работать, могли постоять за себя. Именно крестьяне и расширяли границы России.

Многим казалось, прогресс, процветание, бурный рост вечны. Отнюдь. Перегрев рынков привел к катастрофе Великой Депрессии в США. Черный 1927-й год ознаменовался массовыми банкротствами банков и предприятий, жуткой безработицей, обвалом рынков, разорением предпринимателей и фермеров. Скоростной двадцатый век — кризис в считанные месяцы перемахнул через океаны и обрушился на Старый Свет. Махом введенные протекционистские барьеры, запрет на вывоз, а местами и на оборот золота окончательно угробили мировую торговлю.

Досталось многим. Сильно просела экономика Британии и Франции, плохо пришлось европейским странам, Япония, только начавшая выбираться из последствий Великого Землетрясения Канто, вновь впала в депрессию. Кризис вогнал в стагнацию перспективнейшую Аргентину.

Задержка со стабилизационными кредитами и сокращение экспорта ухудшили ситуацию в Германии. И без того втоптанная в грязь унизительными условиями Версальского мира, раздираемая жесткой борьбой между правыми и левыми республика оказалась на краю пропасти. Кризисный 28-й год в Германии ознаменовался революцией и кровавыми беспорядками. На улицы вышли боевики ультралевых крыльев коммунистических и спартаковских движений под сенью Коминтерна. Штурмовики Эрнста Тельмана и Вильгельма Пика захватили Рейхстаг, парализовали систему управления, уже готовились к узурпации власти в стране.

Страшные июньские жаркие дни в Берлине. Удар по коммунистам нанесли боевые отряды Национал-Социалистической Рабочей Партии Грегора Штрассера, Союза фронтовиков и добровольческие армейские формирования. Поднявшийся на волне подавления мятежа крайне левых, лидер национал-социалистов получил должность канцлера и реальные властные полномочия. С этого момента Германия ступила на пусть строительства социализма и сброса версальской удавки.

От размышлений и воспоминаний министра отвлек телефонный звонок. Ничего серьезного, чиновник министерства Торговли и Промышленности предупредил, что в конце дня курьер доставит Дмитрию Александровичу отчет об ситуации с экономикой Германии. Подобные запросы князь рассылал в политическую разведку, аналитикам Военного ведомства, давал задания профессуре. Независимо от этого сюзерен обещал прислать материалы Третьего Отделения Канцелярии. Вот еще одна спецслужба под личным патронажем императора. Никто не знает, чем они занимаются, но отчитываются только перед царем Алексеем, могут многое. В этом Дмитрий уже убедился.

Мирные годы закончились. Увы, фарш не провернуть назад. В отличие от авторов аналитических статей в толстых журналах и восторженных мудростью политиков обывателей, князь Дмитрий был осведомленным реалистом. Он давал себе отчет, война началась, быстро закончить ее не получится, России уже не увернуться от участия. Осталось только выбрать сторону и время. Вот здесь оставались варианты.

Еще полтора года назад после известного Судетского кризиса ушедший с поста председателя Совмина по возрасту и состоянию здоровья, но не утративший ясность мышления и четкость формулировок Николай Алексеевич Маклаков изрек: «Никто не хочет войны — война неизбежна!». Обыватели хотят верить, что живут под управлением мудрых, ответственных, дальновидных политиков. На самом деле государствами управляют такие же люди со всеми своими недостатками.

За последние годы в борьбе за мир, пытаясь разрешить противоречия и сгладить конфликты кабинеты ведущих европейских стран натворили такое, что и Геракл не разгребет. Что характерно, из самых лучших побуждений. Банальные нежелание видеть интересы оппонента, неверная оценка ситуаций, неспособность к элементарному анализу последствий своих действий, попытка жить иллюзиями, штампами вместо реальности — вот характерные черты политиков последних лет. Да и не последних, если так посудить.

Именно фантастические ошибки британского кабинета, полная неспособность видеть дальше своего носа, истеричная реакция французского правительства на любые разумные предложения привели к тому, что Россия медленно, но верно движется к союзу с Германией. Не самый худший вариант, если серьезно. Германия вторая по объемам промышленного производства европейская держава после России. Германия уже зависит от поставок металла, топлива, химической продукции с русских заводов. Немцы покупают русское продовольствие. У России хорошие отношения с Японией и твердые договоренности относительно зон интереса в Китае.

Если не произойдет чудо, если Лондон и Париж продолжат давить там, где лучше договариваться, если новый британский кабинет не откажется от своей дебильной идеи сырьевого эмбарго против Петербурга и проявит чуточку дальновидности, покажет способность разумно решать вопросы, то в ближайшее время образуется Ось Берлин — Санкт-Петербург — Токио. Тогда всем придется плохо. Алексей весь в отца, стелит мягко, но, когда дело доходит до интересов страны, его лучше не злить, снесет всех.

— Ваше высочество, правительственный авиаотряд подтвердил вылет завтра в семь утра, — с порога доложил секретарь.

— Спасибо, Арсений Павлович.

— В Казань летите?

— Да. Там пересадка, затем «Кузнечиком» до Ромашкино. Увы, «Форпост» слишком тяжел, чтоб садиться на уездном аэродроме. Придется менять самолет в Казани.

— Удачное поездки, Ваше высочество. Позвонить в управление нефтепромыслами чтоб приготовили машину и гостиницу?

— Пожалуй, не надо. Устрою нефтяникам сюрприз, — князь усмехнулся.

Не выходит спокойно работать в кабинете, дела требуют присутствия в самых интересных местах. Вот и сейчас сюзерен попросил лично оценить ситуацию на промыслах, устроить разнос если нужно. Половина ромашкинских нефтепромыслов принадлежит царским предприятиям, все еще осенью получили четкий приказ: кровь из носу, но поднять добычу, обустроить месторождение. России нужна нефть, с дефицитом топлива не только воевать, но жить плохо. Недаром эту жидкость именуют «черным золотом», нефть нужна как хлеб.

Глава 12

Между Санкт-Петербургом и Москвой

8 января 1940. Иван Дмитриевич.

Дорога! Как много в этом слове для сердца русского слилось! Иван Никифоров редко себе в этом признавался, но всегда любил поездки. Неуемная натура требовала пространства, жить в одном городе, пусть и столице, с редкими выездами на курорты не для него. Даже сейчас в душе воедино сплетались горечь разлуки и предвкушение большого путешествия. Не важно куда, главное — увидеть, пощупать новое, коснуться неизведанного, вырваться за границу привычного и обыденного.

Сборы недолги. Чемоданы упакованы с вечера. Инженер Никифоров с молодости не любил таскать за собой горы барахла. Привык брать не то, что может пригодиться, а только то, без чего обойтись нельзя.

Важные письма написаны накануне. Распоряжения отданы. Документы, доверенности подписаны и заверены. Как настоящий старообрядец, Иван Никифоров к делам и обязательствам относился со всей серьезностью, долги не копил. Уезжал он с чистой совестью, у жены и отца доверенности на счета в банках, документы на предприятие у достойного доверия поверенного. Долгов нет ни копейки. Даже по налогам. Можно ехать.

К завтраку Иван Дмитриевич спустился в форме. Больше не для родных, а для себя. Новенький мундир несколько стеснял движения, был непривычным, карманы не на своих местах, портупея кажется лишней. Даже кобура на поясе неудобная. Никифоров предпочитал носить оружие под мышкой, так его не видно, и движения не стесняет. Чувство неловкости не оставляло. Вроде все на месте, все правильно, подогнано, но непривычно как-то.

За столом собралась вся семья. Рабочий день. Елене Николаевне ехать в Кушелевку, она работала учителем. А старшим детям бежать в школу. Рождественские каникулы закончились. Впереди учеба. Родители же не позволяли себе нежиться в постели дольше необходимого, завтракали с детьми и внуками.

— Пиши чаще, не забывай, — отец первым нарушил затянувшееся молчание.

— Если сможешь, звони, — молвила Лена и тут же отвернулась, смахивая слезинку.

Как по команде домочадцы загалдели, спешили дать выход чувствам, выплеснуть наболевшее.

— Не спешите. Мама, сама подумай, ну кто меня больше полугода будет в армии держать? Возраст не тот, и замашки барские. Пройдет кризис, всех лишних уволят, — Иван нарочито грубо отшутился, в ответ на причитания матушки.

— Верно говорит. Погуляет с полгодика в Галиции или Бессарабии, отощает на казенных харчах и домой вернется, — поддержал отец.

— Может стоило принять предложение Ивана Антиповича?

— Тоже не сахар. Два года в тайге с зимовками. Там и до почты пятьсот верст бежать. Что было, то прошло. Поздно было, если честно. Контракт с военным ведомством подписал. Нечего теперь причитать и сожалеть. Думай не думай, а передумывать поздно было. На этом все. С дороги напишу. Как обустроюсь телефон найду. Вы сами главное аппарат в гостиную перенесите, чтоб быстрее до трубки добираться.

Вот и все. Время отправления. Проводники закрывают двери вагонов. Кондуктора на площадках. Свистки. Паровозный гудок. Как, всегда неожиданный рывок сцепки. Лязг. Вагон трогается. Позади остаются перрон, модерновые решетчатые конструкции над путями, величественное здание нового Николаевского вокзала.

Поезд гремит сцепками и колесами по мосту через Обводной канал. За окнами проплывают дома, переезды, заводы и фабрики. Южные районы города всегда были сосредоточием промышленности. Маленькие домики сменяются высотками новой застройки. Как сказочный город будущего за окном проплывают дома Корпусного участка. В разрыве тучерезов мелькают золоченный купол и шпиль Николая Третьего величественного собора, построенного в часть победы в Великой Отечественной. Правительственный район заканчивается, за окном вновь проплывают деревни и поселки, красные корпуса заводов. Позади остаются товарные станции, новые городские участки. Могучий паровоз набирает скорость.

Там за спиной осталась блистательная столица с ее парадными дворцами, набережными, реками и мостами. Исчезли за хвостом поезда, растворились в дымке величественные тучерезы, златоглавые соборы, загруженные машинами и пешеходами широкие проспекты. За спиной остались последние пять лет жизни проведенные под небом столицы.

Так получилось, в вагоне ехали исключительно армейцы. Военное ведомство предпочитало не гонять эшелоны без особой необходимости, а выкупать места в обычных поездах. Как рассказали попутчики, в этом экспрессе под экстренные перевозки сразу забронировали два вагона второго класса и четыре третьего. И это не считая моряков. Офицеров в характерной черной форме на перроне видели в немалом количестве.

— Господа, давайте знакомиться! — провозгласил старший военврач Сыромятин.

Надо сказать, все четверо обитателей купе уже представились. Видимо медик, будучи самым старшим по званию, под «знакомиться» подразумевал что-то другое.

— Дружок, пошли за проводником, чтоб принес нам четыре чая, — Никифоров стоя в открытой двери поманил пальцем кондуктора.

Компания собралась хорошая. Кроме Никифорова и Сыромятина в купе ехали прапорщик танкист и подпоручик Васильчиков из Выборгского пехотного полка. У всех четверых билеты до Москвы. Все четверо решительно не понимали, куда им дальше. «В комендатуре на московском Николаевском все разъяснят. Не торопитесь, господа» — такой ответ получили все путешественники вместе с билетами.

Вскоре принесли чай. Ароматный горячий напиток. Граненные стаканы в латунных подстаканниках с двуглавым орлом. Колотый сахар в металлической вазочке. Сколько Иван Дмитриевич себя помнил, чай в поезде всегда отличался особенным вкусом, легким трогающим душу, возбуждающим чувства ароматом. Вроде чай тот же самый черный китайский, колотый сахар из ближайшей лавки, стаканы с подстаканниками можно купить на вокзале, а все равно вкус другой. Недаром ходит легенда, что проводники казенных железных дорог передают секрет чая из поколения в поколение, хранят его в тайне от любопытных даже на пенсии.

— Опередили, господин поручик, — довольно улыбнулся выборжец. — Мне теперь коньяк доставать невместно.

— Успеется, наша медицина говорит: алкоголь лучше, всего усваивается в вечерние часы. А нам почти сутки ехать. Верно говорю, Сергей Витальевич?

— В качестве аперитива для дезинфекции желудка тоже полезно, — кивнул военврач.

— Это смотря куда едем. Есть места, где от лихорадок только водкой с хиной спасаешься.

Путешествие на поезде занятие философское. Стук колес, гудок паровоза, свистки кондукторов настраивают на благодушный лад. Проносящиеся за окном зимние пейзажи приковывают взгляд. Можно бесконечно долго смотреть на деревни и села, города и станции, машины на переездах.

Созерцая леса, заснеженные поля, мелькающие за окном стальные кружева мостов, поневоле преисполняешься чувством уважения к людям стянувшим, связавшим огромную страну сетью железных и шоссейных дорог. Говорят — деньги, это кровь страны. Все верно. Но дороги, это артерии, кровеносные сосуды. Это как нельзя понимаешь, глядя на встречные поезда, товарные платформы, рефрижераторы, крытые товарные вагоны на станциях и запасных путях, это осознаешь, видя машины на дорогах, склады, товарные базы у станций и на окраинах городов. Все течет, все движется, не стоит на месте.

Внезапно вспомнилась транссибирская магистраль, те далекие годы, когда еще молодой выпускник строительного института Иван Никифоров подписал контракт на работу в Маньчжурии. Господь всемогущий! Не так, уж и много времени прошло, а все вокруг изменилось. Тогда в глубинке встречались не только села, но и города, где машину или трактор только на газетных литографиях видели. Много бензина сгорело с того времени. Лошадей все меньше, а машин с каждым годом больше и больше. Впрочем, крестьяне с небольшими участками до сих пор держат лошадей в хозяйстве. Оказывается, выгоднее трактора если поля маленькие. И с дорогами в России не все хорошо. Особенно с местными уездными. Не везде еще укатанный щебень или асфальт, местами такое в распутицу творится, что поневоле пушкинские времена вспомнишь.

В поезде хорошо спать, смотреть в окно, вести задушевные беседы с попутчиками. Если приноровиться, можно читать. Тоже полезное времяпровождение. Зато писать удается только во время стоянок. Иван Дмитриевич выложил на столик папку с бумагой, поставил письменный прибор, протер перо ручки-самописки и задумался. Кому, что и куда писать? Не такая уж и простая, задача.

Сестре и младшему брату он отравил письма еще вчера. Наверное, стоит написать племяннику, но тот сейчас в Романове-на-Мурмане, еще ни разу не отписался. Адрес неизвестен. Даже неизвестно, проезжал ли он через столицу. Военные люди подневольные, особенно нижние чины. Конечно, в особняке в Сосновке все только рады были бы встретить бравого старшего унтера морской авиации, но, увы, не получилось.

Паровоз сбросил пар. По вагонам задребезжали звоночки, поезд тормозил перед станцией. Дождавшись полной остановки вагона, Иван пододвинул к себе бумагу, еще раз протер перо.

'Здравствуй, Алеша. Рождество встретили дома. Все здоровы. Твои племянники Настя и Тимоша передают тебе привет. Все надеются, Бог даст свидеться с тобой. Евстафий и Валя оценили твою карточку, рады что у них такой серьезный дядя во Франции, за малостью лет сами прочитать твои письма не могли, но тоже передают на словах пожелание здоровья, благополучия и не терять доброе расположение духа на чужбине.

У меня небольшая коллизия вышла на стройке. Приходится платить по чужим счетам. Это не страшно, мое предприятие работает, заказы есть, сам знаешь, Россия строится. Я взял отпуск на годик другой, отдохну от дел пока все не успокоится, сейчас еду в экспедицию по просьбе одного очень уважаемого солидного ведомства. Контракт весьма оригинальный, я раньше полагал, что уже староват для столь эксцентричных приключений. Увы, на небе распорядились иначе. Но жалование положили достойное и содержание сверху.

От всех нас большой привет твоей жене и дочке. Даже папа смирился с твоим выбором, теперь надеется на встречу с Олей еще на этом свете. Старик крепок, на здоровье не жалуется, даже трость иногда дома забывает. Мы все надеемся, отмеренное проживет и твою Юлю обнимет, родная внучка, своя кровь. На карточке хорошо видно — глаза и подбородок наши никифоровские.

В газетах пишут тоже что и у вас. Хватит о политике. Мы с Леной в прошлое воскресенье попросили нашего батюшку помолиться за благоразумие ваших политиков, чтоб нашли в себе мужество пойти на попятную, не довести дело до большой крови…'.

Глава 13

Санкт-Петербург

25 марта 1940. Князь Дмитрий.

Весна вступила в свои права. Солнце уже не спешило скрыться за горизонтом, не успев как следует налюбоваться суровой зимней русской природой. В прошлом остались бураны и снегопады. Наметенные в феврале сугробы оседали под ярким солнышком, истекали ручьями, темнели грязным загаром.

Горожане сбросили тяжелые шубы, зимние шинели, на улицах стало больше легких щегольских пальто и утепленных кожанок. Дамы щеголяли приталенными шубками и шляпками. Простой люд сменил ватные куртки на сукно и новомодную искусственную кожу. Весна пришла.

Князь Дмитрий незаметно привык к размеренной жизни солидного чиновника. Каждый день на работу. Вечера дома в обществе детей и супруги. Иногда выезды в театр или в гости. Изредка ужины в ресторане с супругой и настоящими друзьями.

Пришлось вспомнить светские рауты, восстановить знакомства с богемой и прижигающей фамильное содержание и дедовские капиталы дальней родней. С императором князь виделся редко только на официальных приемах в Зимнем или Царском Селе. Больше общались по телефону. Каких-то новых дел Алексей не поручал, а старые необременительны, много времени и усилий не требовали.

В один непримечательный вечер на балу у князя Вяземского Дмитрий вдруг понял, что уже привык к такой жизни. Не сказать, чтоб это его испугало, но заставило задуматься. Выбрав карьеру по линии Министерства Иностранных Дел, Дмитрий Александрович с молодости больше времени уделял службе, а не свету. Заносила судьба в места интересные, цивилизацией и не пахнувшие.

Особенно специфичной оказалась работа личным порученцем и министром без портфеля у цесаревича и императора Алексея. Деятельность весьма интересная, хоть и с особым флером, приходилось постоянно мотаться по всей России, часто бывать в других странах. Из-за своей болезни Алексей ездил мало, даже в Москву ему приходилось брать с собой врачей и холодильник с консервированной кровью. Но зато император не стеснялся использовать порученца в качестве своих глаз и ушей. А с некоторых пор и в качестве рупора.

Дмитрий не роптал, наоборот, находил удовольствие в постоянных перелетах и поездках, радовался, когда выдавались морские рейсы. Больше всего он любил использовать в качестве личных яхт боевые корабли флота. Явно любовь к морю и небу передалась по наследству. Папа ведь в свое время служил на флоте, командовал броненосцем, а в годы войны руководил тяжелой бомбардировочной авиацией, сам прорабатывал рейды эскадр воздушных кораблей.

И так, весна, многообещающий 1940-й год, день 25 марта не предвещал ничего интересного. Банальный понедельник. Ночью подморозило, под ногами хрустел лед на застывших лужах. У здания МВД несмотря на раннее утро уже стояли первые машины. Судя по изморози на стеклах, некоторые с поздней ночи или вечера. На улицах людно, все бегут торопятся на службу. Трамвай остановился напротив павильона и выплеснул из дверей целую толпу служащих в драповых и кожаных пальто. Обычное утро, привычная картина будней нового делового и административного центра столицы.

Дмитрий Александрович притормозил перед перекрестком, пропуская пешеходов. Рядом с его авто остановился красный «Ягуар», за рулем дама. Непривычное зрелище, надо сказать. Все же в России суфражистки особой популярности не приобрели. Да и не все могли себе позволить новую машину. Увы.

Только последний пешеход ступил на поребрик, «Ягуар» с прогазовкой сорвался с места, затем резко затормозил и повернул налево. Очень удачно. Авто проскочило буквально под носом встречного грузовика. Дмитрию оставалось только покачать головой. Сам он не рисковал так резко маневрировать в городе. После одной коллизии вдруг выяснилось, что водить машину и хорошо водить машину вещи совершенно разные. Для второго банально нужен опыт. А такового мало.

Князь не так давно бросил старую привычку ходить пешком и ездил на работу на машине. Скажем так, посоветовали. Братья настояли, дескать, невместно в его должности и с титулом ходить пешком как простой бумаговодитель. И старый генерал Климович в частном разговоре настойчиво посоветовал. Хоть Евгений Константинович давно в отставке, со здоровьем не в ладах, но бывших начальников Корпуса Жандармов не бывает. Именно после этого разговора сразу после возвращения из Персии Дмитрий и взял вторую машину. Новый представительский «Лебедь» с шофером отдал Марине, а сам сел на семейный «Руссо-Балт».

Место для парковки перед МИДом нашлось. Пока князь проверял приборы, глушил мотор, рядом остановился стильный стремительный нижегородский Н-37 господина Белановича, распоряжавшегося иностранными делами империи. С Владимиром Евгеньевичем Дмитрий близко не сходился, от предложений дружбы аккуратно уклонялся, старался сохранять дистанцию. Увы, был в прошлом один неприятный момент, когда в годы оные консул Беланович пытался помешать переводу Дмитрия из Белграда. Так с тех пор и оставался холодок в отношениях.

Вежливо раскланявшись оба министра поспешили к дверям, на ходу отвечая на приветствия служащих. Охрана хорошо знала их в лицо, посему даже пропуска не спрашивала. На первом этаже Дмитрий повернул направо к лестнице. Четвертый этаж всего лишь. Князь старался как можно реже пользоваться лифтами, только если выше пятого этажа. Возраст, увы. Семейный врач доктор Симаков давно рекомендовал больше двигаться, меньше курить, больше внимания супруге уделять.

Ничего ведь не предвещало. В коридорах чувствовалось оживление. Уже на лестнице встретились компании бурно обсуждающие свежие новости. Люди выглядели возбужденно. Тут и там прямо в коридорах заводились разговоры, вспыхивали перепалки.

Служба министра без портфеля Романова занимала целую секцию правого крыла четвертого этажа. Стоило открыть дверь, как прямо с порога Дмитрию Александровичу сообщили, что ему уже дважды звонили из Александровского дворца, один раз император, затем его секретарь. Чувствуя предательский холодок Дмитрий метнулся в кабинет, шляпу на ходу бросил на вешалку, пальто только расстегнул. Аппарат особой линии работал на отдельной независимой АТС. Номера короткие из двух цифр. Князь дважды провернул диск, приложил трубку к уху. Три гудка.

— Дмитрий Александрович, в час у меня совещание. В Царском. Не вздумай опаздывать, — резко коротко бросил император.

— Какой вопрос? — фраза повисла в воздухе. На том конце линии положили трубку.

Впрочем, новости имеют обыкновение распространяться быстрее электрических импульсов в проводах. На столе прямо перед министром лежала рассылка в плотном конверте. Примерно через десять минут принесли свежую прессу. Оказывается, пока Дмитрий Александрович умывался, завтракал, собирался на работу, люди уже работали. Последующие звонки и телеграммы внесли некоторую ясность. Нет, мир не изменился, не покатился в тартары, но лучше за это утро не стал.

Сегодня на рассвете британские флот и авиация атаковали Норвегию. К удивлению князя, все новости с подробностями уже просочились в прессу. Газеты писали о бомбардировке Ставангера, Бергена, высадке в Тронхейме, сражении у Нарвика. Корреспонденты расписывали панику в Осло, попытку утреннего штурма королевского замка.

Материалы от МИДа и внешней разведки внесли ясность. Посольство и военный атташе, русские агенты докладывали сразу по горячим следам, некоторые еще с вечера предупредили о подозрительных сигналах от рыбаков.

Действительно, нанесен первый обезоруживающий удар. Высажены морские и планерные десанты. Британский флот бомбардирует норвежские базы, прикрывает высадку, блокирует побережье. Штурмовая группа пыталась захватить дворец в Осло, но натолкнулась на ожесточенное сопротивление норвежцев. Немцы в свою очередь входят в Данию. Наши флоты на Балтике и Севере приведены в полную боеготовность.

Дмитрий отложил документы и потянулся за сигаретами. Первые две спички сломались, прикурить удалось от третьей. Раздражение. Галстук душит. Ворот рубашки вдруг стал тесным. Князь потянулся к телефону, но рука повисла в воздухе. Не время. Только приведя себя в нормальное состояние, волевым импульсом подавив уже готовое сорваться раздражение, он набрал внутренний номер.

— Арсений Павлович, все уже знают? Я так и думал. Пожалуйста подготовьте мне краткую сводку по нашим войскам в Персии. Согласен, по Закавказью и югу Туркестана тоже.

— Мы, уже готовим, Ваше Высочество. — Помощник даже не удивился вопросу.

— Несите. И еще запросите в Министерстве промышленности свежие сводки по обороту с Британией и Францией.

Князь Романов энергично потер руки. Он понял, что нужно делать в первую очередь. Вполне очевидным выглядел и следующий шаг Алексея. Вопрос только в дате. Император отличался стальными нервами и выдержкой, как и отец он только казался мягким — под бархатной перчаткой скрывалась железная рука молотобойца.

Затем пошли один за другим звонки от самых разных, но весьма значимых людей. Дмитрия Александровича трижды пригласили на обед в лучших ресторанах столицы, просили о срочной аудиенции или хотя бы о беседе в отдельном кабинете…. По выбору князя, конечно.

— Нет. Большое Вам спасибо, дорогой Сергей Михайлович. Рад, что помните. Простите, дела. Сам не знаю, когда смогу вырваться. Увы, знаете, я служу, а не работаю.

На том конце линии замялись, но затем сходу попытались прощупать позицию Совета Министров и царя лично по Норвежскому кризису.

— Темна вода в облаках. Одно могу сказать точно, с оплатой не торопитесь, по торговле сами знаете, не рискуйте попасть под конфискацию.

Положив трубку, Дмитрий криво усмехнулся. С собеседником у него были, как считалось, приятельские отношения. Председатель совета директоров крупной нефтехимической компании, надо сказать. Сергей Михайлович купил в Англии оборудование нового завода, успел привезти, но завяз в наладке и запуске производства. У человека есть резон интересоваться политикой. Время такое, все меняется, ежеминутно.

Подумав, князь решил смилостивиться над человеком. Другое дело, Дмитрий сам знал не больше рядового министра или чиновника. Вопросы войны и мира он не решал, а Алексей не всегда считал нужным посвящать кого-либо в свои планы. О тонкостях геополитики царь тоже редко говорил сверх необходимого даже друзьям. Да, пожалуй, стоит ответить на следующий звонок и принять приглашение на деловой ужин. Господин Ведерников человек полезный. Связи с промышленной элитой России лишними не бывают, это такой уровень отношений, когда вовремя сказанное слово, помощь в получении заказа, организация встречи с нужными людьми в будущем превращаются в акции и капиталы. Не всегда вещественные, но зачастую существенные.

Княгиня тоже звонила. Супруга, вот верный и самый родной человек! Ее совершенно не интересовала политика, но зато Мариночка потребовала обязательно сообщить если придется задержаться на работе, напомнила о рауте у Шуваловых в эту субботу. Пропустить мероприятие не желательно, пора выводить в свет племянниц, но, если не получится — ничего страшного.

— Романовы не обязаны подстраиваться под общество! — заключила супруга.

К слову сказать, Романовы бывают разными, и не все вхожи в свет, увы. Но это частности.

Принесли документы. Хватило пробежаться по сводкам чтоб восстановить в памяти картину, отметить изменения последних недель. Дмитрий и без того знал в общих чертах замысел сюзерена касательно Ближнего Востока. Теперь отдельные разрозненные куски информации, сводки, рапорты связались в одно целое. В северной Персии и Ассирийском королевстве за зиму собралась мощная механизированная группировка. Целых девять расчётных дивизий. Причем это все механизированные и моторизированные полностью развернутые, укомплектованные части. За ними стоит авиационная группировка, мощный ударный кулак бомбардировочных и штурмовых полков. К этому за последние полгода усилены Туркестанский и Закавказский округа.

Слабым местом остается железная дорога. Очень неудачно у нас принялись расширять Гиляньский участок. Впрочем, без этого нельзя было. Самый проблемный участок Трансперсидской железной дороги. Низкая скорость прохождения составов, слабые пути, местами еще в прошлом году лежали легкие рельсы.

Но зато, если все будет удачно в нашем распоряжении турецкий участок Багдадской железной дороги. Нет, Анкара на нашей стороне не выступит. Но и не нужно. Туркам смерти подобно терять торговлю с Россией и Черноморский транзит. По нейтральной территории пойдут эшелоны со снаряжением, продовольствием, боеприпасами. Через Ассирию и Турцию можно вывозить раненных.

Европейская Греция нами потеряна, там сейчас стоят англичане. Но зато мы успели ввести войска в Смирну. По просьбе местного правительства, разумеется. Снабжение морем, но и сухопутные пути есть. С Турцией вопрос решаемый.

В целом, за южное направление Дмитрий спокоен. Каких-либо неожиданностей не будет. Проблемы со снабжением снимаются. Шах полностью на нашей стороне. Человек он не глупый, знает кому обязан спокойной жизнью, мирным небом и престолом.

Вспомнилась недавняя встреча с вождями курдов в Киеве. Вот несчастный народ. В свое время карающий меч османов. Самый опасный враг на той войне. Гордые свободолюбивые некичливые сильные люди, всеми преданные, брошенные после войны. Им обещали свое государство, независимость. Даже рисовали границы на картах. Им все обещали. А затем вмешалась большая политика, в Лондоне и Париже договорились передать Мосул Месопотамии. Петербург же и не собирался что-то отделять бывшему врагу из своей доли добычи. Курды оказались не нужны. Про них все забыли. А вот они нет, помнят.

В Царское Село Дмитрий отправился на своей машине. Выехал заранее, по дороге остановился пообедать в одном известном ему трактире. Хозяина князь знал, публика в заведении чистая, кормят хорошо.

Во дворце князя уже ждали. На воротах встретил адъютант, указал место парковки, провел через охрану. Прибыл Дмитрий одним из последних. Точно в назначенное время.

— Полагаю, всем известно, что происходит в Норвегии. Григорий Афанасьевич, прошу кратко доложите господам события последних часов. — Алексей кивком головы позволил начальнику генштаба говорить.

Совещание в узком кругу. Уже по участникам легко можно было понять, какие именно решения планирует император. Присутствовали Председатель Совета Министров, начальник генштаба, морской министр во главе целого отряда адмиралов. В их числе оказался даже командующий Балтийским флотом Павел Викторович. Человек не молодой, успевший застать русско-японскую, личной доблестью и отвагой заслуживший золотое оружие. Три года назад вице-адмирала Вилькена по состоянию здоровья перевели из Владивостока на самый маленький и спокойный флот России. Многие считали, что Павел Вилькен только дослуживает на должности по благоволению императора за прежние заслуги, а оказалось, поди ж ты, не простой исполнитель.

Гражданский фланг представляли министр путей сообщения, министр торговли и промышленности да двое чиновников из промышленного комитета Думы. Отдельно, равноудаленный от всех Дмитрий Романов формально не примыкавший ни к гражданским, ни к военным. А вот о дражайшем Белановиче и не вспомнили. От МИДа никого нет. От Минфина тоже не приглашали. Это означает, что вопрос уже вне зоны ответственности этих людей. Когда будет нужно Алексей лично их попросит сделать и обеспечить. Либо, пройдет отдельное совещание, уже с другой повесткой, на котором военные только лишние.

Да, аналитики и разведка из «Здания с аркой» успели не только собрать, но и разложить материал по полочкам. В нападении на дворец участвовали английские штурмовые группы коммандос и местные кадры. Среди покойников точно опознаны два известных агента Коминтерна. Наше посольство не пострадало хотя пришлось забаррикадироваться в здании. Зато немцев обстреливали. Пострадавших нет. В британском, бельгийском и французском посольствах с вечера жгли документы. Ожидаемо.

Точной информации о закрепившихся на берегу английских частях до сих пор нет. Связь с Нарвиком, Бергеном, Тронхеймом потеряна. В Ставангере идут уличные бои. Норвежцы оправились от неожиданности и яростно сопротивляются. Немцы подтвердили ввод войск в Данию. Так же германский посол передал официальное заявление, дескать немецкая авиация наносит удары по британским войскам в Норвегии и кораблям. По нашим данным, немцы экстренно налаживают взаимодействие с норвежцами, и не удивительно — волей дегенератов из Лондона обе страны оказались в одном лагере, по одну сторону фронта. Хотя до сего утра в Норвегии были сильны пробританские настроения.

Выслушав доклад, император задумчиво пригладил бороду. Все молча переваривали новости. Выдержав паузу, Алексей выдал ошеломляющее известие:

— Только что получена шифровка из посольства в Осло: официальные представители правительства просят срочно разъяснить позицию России по вопросам войны и мира. Неофициально люди наследника престола просят гарантировать убежище и защиту детям и внукам короля Хокона Седьмого на время войны.

— Что у нас в Либаве сейчас готово сняться с якоря? — Алексей резко повернулся к командующему Балтфлотом.

— «Кикимора» должна стоять, но у нее с системами управления огнем не все в порядке. Два поста не успели смонтировать. На базе постоянно дежурит «Светлана». Крейсер старый, но недавно прошел ремонт, корабль в порядке, турбины поют чисто.

— Добро. Павел Викторович, срочно звоните в штаб флота и Либаву. Мне нужно, чтоб через час крейсер снялся с якоря и ушел в Осло. Дмитрий Александрович, ты с Трофимовым знаком? — император имел в виду консула в Норвегии.

— Работали. Ваше Величество, у него есть приказ действовать через голову министра?

— Ты же ему приказ и отдашь. Господа, телефоны в штабной комнате. Мне нужно, чтоб наш крейсер принял на борт и вывез в Россию короля с семьёй. Генералов и адмиралов к трапу не подпускать. Посольство эвакуировать по ситуации. Савельев, проводи.

— Это же война, — председатель Совмина издал тяжелый вздох обреченного на казнь мученика.

— Это ночью было ясно. — Пояснил император. — Британские базы в Нарвике и запечатанный выход с Балтики равны объявлению войны. Только в Лондоне мой кузен даже не удосужился ультиматум выдвинуть или какую ноту подписать. Это не наша беда. Мы этим воспользуемся.

Князь Дмитрий дальнейшее уже не слышал. Вместе с Вилькеном его проводили в штабную комнату. Удобный, оборудованный по последнему слову техники кабинет. Практичная утилитарная мебель. В шкафах самые свежие справочники и энциклопедии. На стенах подробные карты. Отдельные столы заняты телефонами, телеграфами, есть даже оборудование для телесъемки. В примыкающем помещении радиостанция.

Откровенно скучавшие в штабе молодые офицеры быстро обеспечили связь и с Либавой, и с посольством в Осло. Трофимов оказался на месте, звонка по особой линии для него оказалось достаточно. Разговор сразу перешел на деловой лад.

Увы, прямые переговоры с королём оказались невозможны. Политес проклятый. Но консул пообещал со своей стороны сделать все что можно и в лучшем виде. Предупредил, что в Осло-фьорд лучше без предупреждения не входить. На береговых батареях все нервные. С окраин города доносится стрельба.

Вице-адмирал в свою очередь сразу позвонил начальнику Либавского порта, запросил доклад и потребовал найти командира «Светланы». Рапорт Вилькена удовлетворил — крейсер у причала, как раз принимает топливо и припасы, команда на борту. Из имеющихся в порту эсминцев командующий выбрал два, причем из разных дивизионов.

— Командира " Бедового' я хорошо знаю, а у «Манула» сильный зенитный огонь. Корабль новый, командир злой, команда подобралась хорошая, — пояснил адмирал.

Глава 14

Баренцево море

25 марта 1940. Кирилл.

Норвежскую компанию знаменитую операцию «Туманный горизонт» старший унтер-офицер Никифоров встретил на палубе авианосца. Как дядя и говорил, «Двенадцать апостолов» вышел в море при первой же возможности с первым весенним солнцем нового 1940го года. Капитан первого ранга фон Кербер принял топливо и отдал швартовы, как только получил разрешение от командующего эскадрой.

Мазут и бензин не экономили, огромный корабль полным ходом прошел Кольским заливом. В виду батарей острова Торос к «Апостолам» присоединился крейсер «Леший», вместе с сопровождающими эсминцами корабли вышли в море.

С подъема флага и до отбоя на авианосце шли авралы и учения. Старший офицер и командир словно соревновались, кто придумает больше каверз для команды. Авиаотряду и палубным специалистам тоже доставалось по полной программе: уже на рассвете с палубы срывались звенья и эскадрильи, командиры старались сполна воспользоваться коротким весенним днем.

Подполковник Черепов предупредил: «Кто не сдаст зачеты или заблудится над морем на корабль больше не вернется. Вышвырну к чертям собачьим в береговую оборону».

Угроза серьезная. На памяти Кирилла, за весьма недолгую службу с авианосца уже списали двоих летунов. Унтер Бугаев по возвращении в порт отправится служить в береговой истребительный полк. Человек отказался взлетать на боковой качке второй раз за день. Парня многие жалели, человек он волевой, сильный, но один раз поддался, заклинило, не смог взять себя в руки. Несмотря ни на что, отстранили от полетов моментально. Рапорт о переводе подготовили за час. Командир авиаотряда и врачи непреклонны.

С фельдфебелем Гринсбергом вышло еще хуже. Штурман торпедоносца дважды попался с запашком, еще когда летали с береговых аэродромов. Выпнули с понижением в звании. С подачи командира авианосца через командующего бригадой оформили перевод аж на Камчатку. Там, оказывается, тоже есть морская авиация. Что и говорить, радикальный метод лечения утренней абстиненции-с.

Да, в России в отличие от других держав сразу и очень серьезно отнеслись к корабельной авиации. Многие военные эксперты сходились во мнении, русские переоценивают авианосные корабли в ущерб гармоничному развитию флота.

В действительности, оставшись на двадцатые с армадой устаревших линкоров, не имея возможности заменить их на сверхдредноуты, МГШ зацепился за многообещающую идею обойти конкурентов на вираже технического прогресса. Выход нашли в новомодных авианосцах.

Первым в строй в далеком девятнадцатом году встал перестроенный из учебного корабля «Рион». Жертвой вивисекции стал красавец «Океан», он попал под критерий: не совсем старый корабль, и не очень жалко. Первый блин вышел комом, первый и единственный русский гладкопалубный авианосец, да еще без ангара, со старыми паровыми машинами, не позволявшими угнаться за линкорами. Однако «Рион» оказался незаменимым в качестве учебного корабля. В таком качестве он до сих пор служил на Черном море, дав путевку в корабельную авиацию многочисленным поколениям выпускников летных училищ.

Затем на Адмиралтейских верфях достроили «Наварин». Бывший линкор по опыту использования «Риона» оснастили просторными ангарами и протяженной летной палубой от носа до кормы. Надстройку и трубы сместили в «остров» по правому борту, перед и за которым поставили крейсерские башни. Следом в авианосец перестроили храбро сражавшийся у Даго, покалеченный немецкими снарядами дредноут «Гангут». Не слишком удачный корабль, надо сказать. В обоих ипостасях.

Затем настал черед кораблей специальной постройки. Легкие «Князь Воротынский» и «Варяг» покинули верфи в начале тридцатых. За ними последовала серия эскадренных: «Чесма», «Синоп», «Двенадцать апостолов». У стенки Путиловской верфи достраивается «Евстафий». Следующие корабли заложены в Николаеве, когда всем уже стало наплевать на старые договоры об ограничении вооружений.

Последним вступивший в строй «Двенадцать апостолов» и его собрат «Евстафий» специально строились для Севера. Корпуса усилили по ледовому классу, изменили обводы подводной части носовой оконечности, в летной палубе под тиковым настилом смонтировали трубы водяного обогрева. Получился великолепный корабль с полным водоизмещением 29 000 тонн. Современные турбозубчатые агрегаты позволяли этой махине держать ход до 32-х узлов. В отличие от «Наварина» на новых авианосцах отказались от крейсерских орудий, но зато в бортовых спонсонах установили сто-тридцати-миллиметровые спаренные полуавтоматические универсалы, а для отражения атак на ближней дистанции поставили новые полуторадюймовые «Ковровские дыроколы» и зарекомендовавшие себя «Эрликоны».

История русских палубных самолетов, это отдельная тема, героизм и подвижничество, переходящие в трагедию. Первые годы авиапарк авианосцев представлял собой полный зверинец, Ноев ковчег, каждой твари по паре. Это была эпоха стремительного прогресса, когда машины устаревали в считанные годы, а бывало еще до запуска в серию. Флот старался закупать лучшие самолеты мировых фирм. Экспериментировали с самолетами от всей души. Однако, уже в тридцатые окрепшая отечественная промышленность вытеснила иностранцев с палуб кораблей. Настала эпоха массовых серийных машин.

К чести русских, их не бросало из стороны в сторону увлечениями отдельными типами самолетов. Не заносило в смутные перспективы чисто ударных авиаотрядов. Моряки быстро выработали стройную концепцию совмещения на одном корабле ударных самолетов и истребителей. Модой на специальные разведчики быстро переболели. Так сейчас в ангаре и на палубе «Двенадцати апостолов» стояли новейшие монопланы истребители «Сапсан», пикировщики «Баклан» и надежные, хоть и далеко не новые, торпедоносцы и дальние разведчики РБВЗ-26 «Рижанин». В обиходе эти бипланы зачастую именовали «авосками», «плетенками» и «булкохрустами». Какому-то балагуру с «Наварина» подвешенная под фюзеляж торпеда напомнила французскую булку.

Шутка шуткой, но экипажи торпедоносцев считались суицидниками. Мало кто способен идти на бреющем на ощетинившиеся зенитками корабли на хлипком биплане с подвешенной под фюзеляжем «сигарой» с полутора центнерами взрывчатки. Эти ребята могли. И как показали бои европейской войны, похожие на русских «Рижан» британские «Суордфиши» успешно атаковали противника и даже возвращались на палубы авианосцев.

«Двенадцать апостолов» нес 76 боевых самолетов. Весьма достойно. К этой воздушной армаде прилагались четыре тяжелых двухмоторных гидроплана «Пилигрим». В ангар они не помещались, посему стояли со сложенными крыльями за кормовой частью островной надстройки. Изначально «Пилигримы» строились как дальние морские разведчики. Однако практика всегда вносит свои коррективы в любые самые точные и гениальные планы. Командиры авианосцев и палубных авиаотрядов быстро поняли, что гидроплан это в первую очередь спасательный самолет, он плавает.

«Под шпилем» многие, не исключая убеленных сединами адмиралов линкорной школы героев Даго и Босфора, делали ставку на морскую авиацию. Летчиков искали и готовили соответственно. Будущих асов отбирали еще в авиашколах. Прошедших отсев направляли на дополнительные курсы в крымские Саки. Здесь их учили летать и ориентироваться над морем. Здесь же они совершали первые взлеты и посадки с палубы старичка «Риона» и новой «Кубани». Не все удачно. Не все переживали учебу. Тех, кто не выдерживал, кто писал рапорт, переводили в морские авиаполки берегового базирования. Неудачников хоронили здесь же в Крыму.

После выпуска и торжественного зачисления в штат авиаотрядов, как правило унтерами и старшими унтер-офицерами, учеба не заканчивалась. Морские летчики жгли дорогой бензин тоннами, моторы списывались моментально за считанные месяцы выработав ресурс. Люди взлетали с шатких, коротких палуб в любую погоду, в дождь и туман. Садились буквально на ощупь, иногда чудом с третьего захода зацепившись за аэрофинишер. Это считалось нормальным. «Незачет» ставили за приводнение или разбитую машину. С последующей пересдачей для выживших счастливчиков.

Их учили летать строем и в одиночку, выходить на цель с разных высот, истребителей натаскивали на драку звеном против эскадрильи. Они на последних каплях горючего находили крошечные точки родных палуб в испещренном белыми гребнями море, под низкими тучами. Люди бились при взлете, машины срывались с палуб, промахивались при посадке, случались аварии при маневрировании. Море собирало обильные жертвы со смельчаков. Выжившие становились асами. Впрочем, подобный подход приветствовался и в других флотах, не только у русских. С потерями не считались. Из человеческого материала ковали разящий меч легированной несокрушимой сибирской стали.

Утро 26 марта выдалось ничем не примечательным. Горизонт прорезала светлая полоска. Волнение слабое. С галереи под палубой авианосца открывался восхитительный вид на идущий по левой раковине крейсер. За кормой с темными волнами сливались силуэты двух эсминцев. Еще два должны держаться в передовом дозоре. Пусть корабли противоборствующих сторон не наведывались в русские воды, но даже в мирные годы тяжелые корабли всегда выходили в море с соответствующим статусу и достоинству эскортом. Сейчас и подавно.

Раннее утро, а на палубах уже гудели моторы. Над авианосцем кружили «Сапсаны» патруля. Настроение у всех боевое. Вчера по радио сообщили об успешной высадке англичан в Норвегии. Затем пошли новости о сопротивлении норвежцев, ожесточенных боях за плацдармы. Уже вечером прозвучало, что в Нарвик-фьорде погибли норвежские броненосцы.

Русский отряд шел далеко от зоны боевых действий, но бдительность усилили. Командир авианосца потребовал постоянно держать в воздухе два звена истребителей. Из штаба эскадры пришел приказ изменить курс и идти на соединение с «Воротынским». На эсминцах охранения усилили бдительность. Радиодальномеры постоянно сканировали небо и море на предмет подозрительных целей.

Со вчерашнего дня в кубриках царило оживление. Народ с азартом обсуждал последние события. Война всегда привлекает нездоровый интерес, особенно если это война чужая, особенно если это не тебе приходится прорываться на хлипком биплане через зенитный огонь к транспортам с войсками, или драться на старом «Фокере» против новых «Спитфайров».

Дима Кочкин был в ударе. Унтер-офицер с блеском в глазах, размахивая руками предвкушал, как норвежцы вломят гордым бритам.

— Эффект неожиданности уже прошел! Дальше придется протаскивать конвои под ударами немецкой и норвежской авиации. Вы же не думаете, что германцы не воспользуются случаем? Вон, Штрассер уже ввел войска в Данию. Зуб даю, уже завтра утром он будет в Норвегии.

— Это все очень благородно, но у меня в мае отпуск, — напомнил Иван Москвин.

Сей выходец с берегов Байкала добродушный крепкий крестьянский сын до сего момента спокойно слушал споры сослуживцев, не отвлекаясь от книжки. Удивительный человек, Ваня до сих пор верил, что его рапорт на отпуск удовлетворят, хотя опыт товарищей и офицеров говорил об обратном. Под разными предлогами заворачивали всех, и не первый месяц.

Теперь Москвин потянулся, заразительно от всей души зевнул и вдруг метнул в Диму Кочкина тапком. Кирилл Никифоров издал вопль американского индейца на охоте и запульнул подушкой в Москвина. Четвертый обитатель кубрика Серафим Ковалев тоже не остался в стороне от молодежной забавы. В качестве метательного оружия он избрал галоши.

— Лучше хорошо подраться, чем слушать этот ужас, — тихо молвил Иван, наклонившись к уху Кирилла.

Набесившись, выпустив пар четверо молодых истребителей отправились на бак покурить. Тоже особенности службы на авианосцах. Боязнь пожара у командира корабля и старшего офицера доходила до маниакальной болезненности. Попавшись с сигаретой в зубах в ангаре или на летной палубе можно было получить такой нагоняй с такими штрафными работами, что на век запомнишь. По крайней мере, желающих повторить не находилось.

На следующий день перед полетами по громкой внутрикорабельной связи вдруг объявили общее построение в верхнем ангаре всех свободных от вахты. А затем перед строем капитан первого ранга Кербер Леонид Львович сообщил, что сегодня 27 марта Его Величество император Алексей Второй объявил войну Британской Империи.

— Господа офицеры, унтер-офицеры и матросы, — командир авианосца насупил брови и окинул взглядом строй. — Ребята, мы все понимаем, дело давно шло к войне. Помните историю со «Святой Ольгой»? Разбомбить каботажник под нейтральным флагом, а затем еще обвинять капитана судна редкая подлость. Сорок пассажиров погибло, там женщины и дети были. Да еще двенадцать моряков душу отдали. Спасибо, рядом проходил «Эрмланд», спасли людей в шлюпках.

— Недавний мятеж в Персии дело рук британской разведки, здесь и добавить нечего. А ведь там наши товарищи рисковали. Торговля остановилась, от этого многим пришлось пояса затянуть. На этом англичане не остановились. Отказ продавать нефть, а ведь топливо, это кровь нашей страны — подлость. Без бензина и соляра урожай не собрать и поля не засеять, заводы останавливаются, люди без зарплаты остаются. А позавчера, все знаете, Англия подло без объявления войны атаковала нашего союзника. Если норвежцы не выдержат, английский флот войдет в Балтийское море, самолеты с норвежских аэродромов дотянутся до Мурмана. Мы будем ждать, пока враги дойдут до наших границ и изготовятся к атаке? Я думаю, неправильно это. И царь наш, долгих лет Алексею Николаевичу, так решил.

— Так что, не дрейфить. С англичанами мы давно не воевали, но флот у нас хороший, руки есть, головы на плечах. Мы все не зря учились, не зря жалование и довольствие получаем. Первая задача для нашего «Двенадцать апостолов», для всех нас — сдаем зачеты, готовим корабль к боям. Я лично хочу и от каждого требую, выложиться как следует. Чем быстрее нас переведут из «условно действующего» в «действующий» состав, тем быстрее со всей эскадрой пойдем в бой.

— У нас очень сильный корабль. У англичан нет авианосцев с такой самолетовместимостью, у них нет таких истребителей как «Сапсан», таких пикировщиков, как наши «Бакланы». Наша задача встать в строй с нашими братьями на линкорах и других авианосцах. Вместе эскадрой мы сила. Вместе всеми флотами мы несокрушимы!

В ангаре громыхнуло «Ура!».

— Есть вопросы? На молитву стройся!

Вперед выступил корабельный священник отец Диомид. Люди склонили головы при первых словах торжественного молебна о победе русского воинства. Большинство моряков и летчиков искренне повторяли слова молитвы. Крестились истово. Отец Диомид вспомнил слова Христа: «Не мир я вам принес, но меч». Еще раз напомнил людям, что драться за правое дело, за своих ближних, свою страну, нацию, за своих друзей дело богоугодное. Сам Бог всегда за справедливость, всегда на стороне правых.

— Так и нам положено за своих братьев и близких не щадить живота, — закончил священник.

Торжественное построение и молебен не причина отменять полеты. Сегодня работали штурмовики и торпедоносцы. Отличилась торпедная эскадрилья, сумевшая показать «звездную» атаку на «Лешего».

Ближе к обеду на горизонте показался «Воротынский» с парой эсминцев эскорта. Легкий авианосец шел с расчехленными, готовыми к бою орудиями, на палубе чисто, все самолеты в ангарах. Красивый корабль, проектировщики сумели вписать ангары в борта, сделать их продолжением корпуса, небольшая высокая надстройка добавляла авианосцу элегантности.

После обязательного обмена приветствиями, из рубки «Воротынского» по УКВ передали новый приказ командующего эскадрой: «Возвращаться на базу».

Вскоре «Леший» и два эсминца из эскорта «Апостолов» ушли за «Воротынским». Куда командование погнало легкий авианосец? — Сие неведомо. На флоте и в армии никогда не сообщают лишнего, что непосредственно тебя не касается. Остается только гадать. Вполне возможно, корабль идет встречать прорывающихся в Россию купцов.

Вот и накрылся еще один порт. Теперь мало кто осмелится идти из Штатов в Мурман через Атлантику, где доминирует британский флот. Дарданеллы закрыты, Балтика тоже. Остался у нас один Владивосток. Да еще через японский Дальний можно торговать. Тоже край света. Оттуда через всю Россию по Транссибу грузы вести. Накрылась торговля афедроном вавилонской блудницы. Впрочем, большинство летчиков о таких вещах не задумывались. Людей куда больше интересовали доносящиеся с камбуза запахи.

Авианосец спокойно держал 20 узлов, турбины довольно гудели, от форштевня разбегались пенные усы. Корабль дважды менял курс, разворачивался против ветра чтоб принять и поднять самолеты. Затем вновь возвращался к направлению на Кольский залив. В виду берега сигнальщики обнаружили целую рыбацкую флотилию. Война войной, а люди спешат на промыслы, идут за добычей.

Каперанг Кербер отрядил «Пустельгу» пробежаться до рыболовов, отсемафорить предупреждение. Радио штука дорогая, не у всех траулеров есть. Могут ведь и не знать, что теперь следует быть осторожнее.

Когда корабли проходили мимо батарей острова Торос по громкой связи сообщили, что на борту «Светланы» из Осло вывезли королевскую семью Норвегии. В кубриках и столовых во всю обсуждали новость. Только Кирилл молча слушал и в разговоры не вступал. Вечером в кубрике он в очередной раз открыл конверт и развернул письмо дяди Ивана. Скупые короткие строчки на серой бумаге.

С дядей все хорошо, занят новым делом, на службе освоился, к новой форме привык. Дядя Ваня передает привет, просит беречь себя, чаще писать маме и брату. Напоминает, что в Петербурге Кирилла ждут, двери дома Никифоровых в Сосновке всегда для него открыты. Дедушка и бабушка, тетя Лена, кузены все будут рады. Вот только пишет дядя из Персии. На конверте штампы Военного ведомства, а письмо вскрывалось и читалось цензором.

Война всем спутала планы. Похоже, даже в штабе флота и на эскадре не знали, что теперь делать. Леонид Кербер получив новую шифровку только покачал головой и грязно выругался. Новый приказ за подписью контр-адмирала Макарова предписывал авианосцу продолжить учения, но за линию ближнего патруля не заходить. Затем в штабе нашлась светлая голова, следующей радиограммой район маневров расширили.

Так и получилось, еще три дня «Двенадцать Апостолов» крейсировал между Рыбачьим и Кильдином. Полеты продолжались по расписанию. На забывали про учебные тревоги, провели стрельбы из сто-тридцаток по плавучим мишеням. После завершения всех мероприятий корабль лег на курс домой.

Кольский залив неприятно поразил. На берегах погасли маяки. Исчезли навигационные знаки. Гораздо меньше стало транспортов и коммерческих судов. Чувствовалось незримое дыхание большой войны. На траверзе Тороса высоко в облаках проплыл большой гидроплан.

Когда авианосец проходил мимо Седловатого навстречу прошла целая крейсерская эскадра. Шесть больших четырехбашенных крейсеров. Полеты с «Апостолов» прекратились. Самолеты убрали в ангар кроме двух дежурных звеньев истребителей на палубе. Летному составу делать нечего, люди в основном развлекались тем, что высматривали берега, знакомые ориентиры в дымке, да глазели на встречные корабли.

Никто из летчиков и не догадывался, что они встретили авангард сил флота. Через два часа, когда с «Двенадцати Апостолов» уже наблюдали Мишукову гору, из Оленьей губы вышли основные силы эскадры. За передовым дозором из эсминцев рубили волны серые массивные корпуса линкоров. В окружении крейсера и эсминцев ВПО шел тяжелый похожий на большую коробку «Наварин». Параллельным курсом вытянулась четверка крейсерской бригады эскадры.

А тем временем далеко на западе две горно-егерские бригады шли по узким дорогам и горным тропам к Нарвику. Русские из всех сил спешили, пробивались через дикие пустынные горы и тундру Лапландии и Северной Норвегии. Серые колонны бронемашин и грузовиков тянулись бесконечными лентами по узким дорогам, горным серпантинам. Авангардные отряды без отдыха пробивались вперед, спеша первыми занять перевалы и узости.

Англичане же усиливали свою группировку на плацдарме, перебрасывали морем подкрепления и снаряжение. Оборона Нарвика крепла с каждым часом. Егерям и присоединившимся к ним норвежским частям срочно требовалась помощь. Как всегда, встал вопрос: кто владеет морем, тот владеет всем.

Глава 15

Санкт-Петербург

25 марта 1940. Князь Дмитрий.

Дмитрий уже собрался вернуться в кабинет, только открыл рот попросить дежурного офицера, чтоб его искали у Императора, но Его Величество опередил. Алексей сам решил перенести совещание в штабную комнату. Из коридора донесся шум, быстрые шаги. Распахнулась дверь и на пороге возник царь Алексей Второй. Государь быстрым уверенным шагом подошел к карте и обернулся. Лицо самодержца выражало несокрушимую уверенность в своих силах. Глаза буквально светились задором и энергией.

Дмитрий по-новому, взглянул на сюзерена, будто увидел его в первый раз. Подтянутая фигура, мундир полковника гвардии, взгляд уверенный, от фигуры царя веет силой, верой в себя и своих людей. Сегодня с плеч Алексея Второго разом свалилась довлевшая последний год неопределенность, улетучилась боязнь ошибиться, сделать неверный шаг. Все решилось. Как понимали присутствующие, именно в тот момент, на том рубеже, который Алексей посчитал важным. Шаг сделан, отступать теперь невместно и даже смешно.

Телефоны звонили. Телеграфы отбивали послания. Из радиорубки через высокие антенны над дворцом по всей стране разлетались сообщения и приказы. Тут же на месте готовились пакеты с распоряжениями, молодцеватые солдаты и унтера фельдъегерской службы бросали конверты в сумки и быстрым шагом разбегались к машинам и мотоциклам. Если требовалось, за нужными людьми отправляли авто из царского гаража.

Работа кипела. В просторный кабинет с высокими потолками в Александровском дворце стекались доклады и рапорты со всех концов огромной страны. Отсюда разлетались распоряжения и требования, половина с грозными штампами секретности.

В эти минуты приводились в полную боеготовность флоты, в войсках приграничных округов вдруг начались неожиданные проверки, офицеров вызывали из отпусков, отменялись увольнения. Председатель Совмина сам позвонил в Минфин и потребовал срочно, прямо сейчас отправить распоряжение банкам: заблокировать все заграничные почтовые и банковские переводы. Исключение только для частных персон и не больше тысячи рублей в сутки. Посольствам, консульствам, агентам казенных предприятий и пароходств ушли распоряжения срочно сворачивать всю коммерческую деятельность, любыми способами оповестить капитанов судов, чтоб немедля уходили из портов Франции, Британии и их союзников. Авиаперевозчикам рекомендовалось задерживать рейсы туда, и вывозить людей оттуда.

Работа кипела. Огромная страна разминала мускулы, проверяла амуницию, патроны и готовилась к неизбежной драке. Разумеется, эти приготовления не остались незамеченными. В Царское Село примчался сэр Стаффорд Криппс. Посланник Британской империи просил срочной аудиенции у императора. Разумеется, Алексей не заставил англичанина ждать свыше положенного и приличного. Впрочем, встреча не затянулась.

— Он сам ничего не знает. Юлит, зараза, — пояснил Алексей в ответ на взгляды министров и адмиралов. — Только завтра получит новые инструкции. Время у нас есть.

Улучшив момент, царь вывел князя, Дмитрия, из штабной комнаты. Время близилось к вечеру. На улице темнело. Алексей прошел мимо поста охраны и свернул в неприметный коридорчик. Здесь за второй от угла дверью в крохотной темной комнатушке обнаружилась лестница. Дмитрий часто бывал в Александровском, но эту часть дворца видел в первый раз. Алексей первым взбежал наверх. Коридор и еще одна дверь. За ней скромное чердачное помещение. Потолок с одной стороны скошен под наклон кровли. Отделка и обстановка спартанские, два слуховых окна выходят в сад. Скромно, однако, Дмитрий оценил книжные шкафы, печатную машинку и телефоны на столе, утилитарный письменный прибор. На стойке радиоприемник, рядом сверкает хромом и благородным черненым металлом проигрыватель. Достойно, удобный рабочий кабинет.

— Располагайся, — Алексей показал на кресло. — Я здесь иногда прячусь от своих министров.

— Не пойму, зачем ты меня притащил на это совещание? Я же ничего не решаю.

— Ты мне нужен как вторая пара глаз.

Император включил приемник, щелчком кнопки поймал волну. Подкрутил громкость. Из динамиков зазвучала бодрая заставка «Русской волны». Выпуск новостей. Алексей поднес палец к губам и отодвинул стул так чтобы можно было сесть, покачиваясь на задних ножках и закинув ноги на журнальный столик.

Диктор бодро уверенным приятным голосом перечислял основные события дня сегодняшнего. Международным новостям и атаке на Норвегию уделили хорошо если четверть времени. Куда больше внимания светским сплетням, премьерам кино и театра, приезду Лени Риффеншталь в Крым на всемирный кинофестиваль «Золотой песок». Не забыли упомянуть топливный кризис и строительство нефтехимического завода в Красных Челнах, представление публике нового автомобиля Нижегородского завода. В студии высказали озабоченность перспективами внешней торговли, посетовали на грядущее падение грузооборота балтийских портов из-за закрытых Датских проливов и Кильского канала. Под самый конец выпуска диктор вспомнил о срочном совещании в Царском Селе, высказал предположение что это связано с войной в Норвегии.

— Видишь, жизнь не сводится к одной политике, людям не нужны наши споры о дивизиях и заботы о снабжении егерских бригад под Печенгой. Нашим людям куда важнее работа, дом, семья и достойный заработок, да еще за кружкой пива перемывать косточки светским львицам.

— Всегда так было. Ты сам сейчас с большим удовольствием поехал бы на фестиваль в Симферополь.

— Нет, сначала в Ливадию к папе и маме, а уже потом на фестиваль. Понимаю тебя. Теперь видишь, когда завтра ночью «Светлана» встанет у причала в Осло, нам надо уже утром быть готовыми делать следующий шаг. Я боюсь, не всем понравится.

— Алексей, все разные. В четырнадцатом многие с воодушевлением встретили объявление войны, даже германское посольство разгромили.

— Мятеж семнадцатого я тоже помню. Мы готовимся, создаем резервы, загружаем заводы и верфи, террористов и предателей отлавливаем, но, если начнутся перебои с бензином и придется вводить карточки, многим не понравится.

— Твоего папу общество ненавидело, те кому он дал права и свободы хотели его свергнуть, травили верных ему людей, а в январе восемнадцатого носили на руках и пели дифирамбы. В Версале перед ним склонялись, а затем пытались выкручивать руки военными долгами.

— Папа работал сутками напролет, — император рывком встал на ноги и выключил приемник. — Ты знаешь, он не умел себя хвалить и возносить, но он работал, себя не жалел. Знаешь, боюсь, меня тоже будут ненавидеть.

— Перегибаешь. Лучше подними отчеты МВД, тебя любят. Не только архангеловцы, но и простой народ знает, что ты им всем даешь, тебя уважают как сильного и справедливого царя. С мобилизацией ты всех обманул, армию усилил, рабочие радуются внеурочным и огромным заказам, а цены прежние, никто даже и не понял, что ты готов к войне.

— На Острове понимают. Наши поймут, когда открою подписку на военные займы и подниму налоги. Умные люди уже сейчас знают, что я скажу через день. Война никому не нужна, дай Бог, нам избежать большой крови и лишений.

— Представляешь себе! Англичанин сегодня пытался мне угрожать! — Алексей ухмыльнулся, как объевшийся сметаной кот. — Он даже не понял, куда завели свою страну лорды короля Георга. Они как слепые идут прямо в огненный ров! Идиоты!

Царю нужно было выговориться. Дмитрий поддерживал разговор понимая, что Алексей убеждает сам себя. Это бремя власти, нельзя быть свободным от обязательств, нельзя открываться, нельзя думать об окружающих лучше, чем они есть на самом деле. Даже для этого разговора Алексей выбрал свой тайный кабинет, коморку на чердаке. Вспомнилось вдруг, у самого последнего раба свободы больше чем у царя царей. Что выгодно отличало Алексея и его отца от других монархов, они в личной жизни были счастливы, оба сумели настоять на своем выборе вторых половинок. Многим властителям это непозволительная роскошь.

— Дмитрий, сегодня ты на совещании до конца, слушаешь, смотришь, запоминаешь. Передай Марине Александровне мои искренние извинения. В город вернешься с сопровождением и моим водителем. — Царь развел руками. — Если хочешь, кури.

— Ты сам?

Алексей махнул рукой. Он не был зависим от этой привычки, курил только в удовольствие, редко. Однако сам табачный дым любил. Мужской запах, как он однажды признался при Дмитрии.

— Готовься к поездке в Берлин.

— Политика?

— Нет. Хуже. Договора заключат люди Белановича. Ты едешь с командой моряков и военных, надо налаживать взаимодействие с немцами. Здесь я тебе доверяю.

— Инструкции? Границы ответственности?

— Расскажу перед поездкой. Ориентируйся сам на месте. Не мне тебя учить. На Гинденбургов мои генералы не тянут, так постарайся не брать на нас лишние обязательства. Фронт во Франции рвут немцы. Это их крест.

Когда царь с порученцем вернулись в штабную комнату, многие даже не обратили на них внимания. Работа кипела. Телефоны трезвонили. Адмиралы сгрудились у карты восточного Средиземноморья, начальник МГШ адмирал Кедров бодрым хорошо поставленным голосом вещал своему министру и морякам. Судя по бегавшей по карте указке, Михаил Александрович выкладывал свои проработки операций против Архипелага и британских баз.

— Научил ты их, — шепнул Дмитрий, — даже о перекурах и кофе позабыли.

— Вспомнят. — С этими словами Алексей резко хлопнул в ладони. — Господа, перерыв пять минут. Затем, попробуйте мне объяснить: что делать, если Третий Механизированный обгадится под Мосулом?

Да, понедельник день тяжелый. Этот понедельник оказался еще и интересным. Домой Дмитрий Александрович вернулся в двенадцатом часу. Сюзерен взял от совещания все. Проработали все что могли, даже немного больше.

Утро вторника принесло новые дела и заботы. В семь утра в кабинете зазвонил телефон.

— Доброе утро. Извини за ранний звонок.

— Доброе, Алексей. — Министр признаться только закончил утренний туалет и бритье.

— Тебе придется сегодня задержаться дома. В девять к тебе придут два человека. Выслушаешь, запишешь все что им нужно и что скажут интересного.

— Могу спросить: кто эти господа?

— Академик Вернадский. Ты должен его знать.

— Польщен, — выдохнул князь.

— С Владимиром Ивановичем профессор Хлопин.

— Слышал. Он занимается радием.

— Давно уже нет, — ответствовал царь. — Они сами тебе расскажут.

Звонок заинтриговал, что уж там. Уже задним числом до Дмитрия дошло, что так обеспечивалась секретность встречи. Частный визит уважаемого известного ученого с учеником. Мало ли о чем пришли просить? Явно хлопочут о преференциях и протекции. Если с делом, то записались бы на прием в рабочие часы.

Что ж, визит действительно вышел интереснейшим. Ученые пришли точно в девять. Владимир Иванович несмотря на солидный возраст держался бодро, всем своим видом буквально подчеркивал пользительность активности, подвижного образа жизни и умственной работы для здоровья. От предложения разделить завтрак академик отказался.

— Молодой человек, умеренность прежде всего. Мы к Вам пришли по делу, а не рябчиков с ананасами изничтожать. — Вернадский повернулся к своему спутнику. — Разрешите представить, начальник Урановой лаборатории профессор Хлопин Виталий Григорьевич. Мой ученик.

— Очень приятно, — князь протянул руку. — Прошу без «высочеств» и «сиятельств». Я хоть и министр, но даже портфелем так и не обзавелся.

— Рад знакомству, — улыбнулся Хлопин.

Держался профессор чуть скованно. Видно было, он иначе представлял себе визит к всесильному личному порученцу Государя.

Впрочем, самолично заваренный Дмитрием чай позволил разрядить обстановку, настроить визитеров на деловой рабочий лад.

— Попробуйте. Это особый сибирский сбор. Геологи привезли из экспедиции в низовья Лены. Тайный рецепт древних шаманов.

— Дмитрий Александрович, давайте сразу к мирским заботам, — Вернадский сплел пальцы перед собой. — Что Вы знаете о радиации и наших бедах с радиевыми металлами?

— Очень мало. Простите, Владимир Иванович, но я даже Ваши доклады и статьи не читал. Тем более, уже года три у нас на эту тему ничего не пишут.

— Засекретили, — подсказал Хлопин. — Все публикации проверяет Третье Отделение Канцелярии. Иностранцам говорить лишнего не рекомендуется. Даже наши опыты с ториевым котлом попали под гриф «особой важности».

— Понимаю, — Дмитрий про себя изумился, что к делу привлечено Третье Отделение. Личная спецслужба Алексея. Очень интересные и весьма эксцентричные в своих методах господа. Настолько оригинальная служба, что один только факт ее существования уже является секретом.

Господин Вернадский пообещал, что займут два часа от силы. Увы. Проговорили почти до часу дня. Разумеется, на правах хозяина Дмитрий отпустил гостей только после того как они составили ему компанию за обеденным столом. Извините, но законы гостеприимства для русской аристократии святы. Раз гости есть, хозяин обязан накормить и ублажить интересной беседой.

Проводив гостей, Дмитрий Александрович прошел на балкон. Вернадский и Хлопин вышли из парадной, сели в «Руссо-Балт». Машина стояла заведенная, водитель сразу дал по газам, как пассажиры разместились на заднем сиденье. Вернувшись в кабинет Дмитрий позвонил на службу, предупредил секретаря, что сегодня если и придет, то только ближе к концу дня. Второй звонок с отдельного телефона правительственной связи.

— Алексей, Романов Дмитрий докладывает.

— Проводил? — император взял трубку с третьего гудка. — Кратко в общих чертах.

— Дело стоящее. Наши ученые нашли топор Перуна и молнии Ильи Пророка. Но нужны время, силы, люди и деньги. Много денег.

— Твое впечатление?

— Очень хорошее. Толк выйдет.

— Я завтра буду в «Красном замке». Готовь тезисы и ключевые вопросы. Ориентировочно освобожусь во второй половине дня.

— Будет сделано. — Князь коротко кивнул как будто собеседник мог его видеть. — Я могу дать рекомендации?

— Конечно, — на том конце провода явно по-доброму улыбнулись.

Дмитрий взял недопитый чай и задумчиво уставился на картину у окна. «Штормовое море» одна из любимых им работ великого Айвазовского. Полотно буквально дышало свежестью, было пропитано силой и яростью стихии. Если глядеть долго, отрешившись от суетного, казалось, что слышишь гул ветра, грохот накатывающихся на берег волн, крики птиц.

Чашку в сторону. Взять чистый лист бумаги. Колпачок шариковой ручки небрежно брошен на край стола. На бумагу ложатся угловатые буквы.

«Первое. Забрать проект у 'сапогов». Передать Министерству Двора или Канцелярии. Жестче контроль. Меньше идиотов над людьми.

Второе. Приоритетное финансирование из секретных фондов. Оборудование через «частников».

Третье. Хлопина оставить начальником лаборатории. Дать ему хорошего пробивного управленца.

Четвертое. Нужны люди. Карт-бланш на поиск ученых. Платить по высшей ставке.

Пятое. Секретность чрезвычайная. Контроль Третьего Отделения.

Шестое. Нужен уран. Много.….'

Были еще пункты. Дмитрий Александрович умел вычленять главное. Да, он плохо разбирался в современной физике, но это не мешало ему понять суть работы Урановой лаборатории.

Глава 16

Персия

25 марта 1940. Иван Дмитриевич.

Непривычно холодная зима ушла. В горах северо-западной Персии еще местами лежал снег, но в долинах зазеленела трава, распускались цветы, деревья покрылись молодыми побегами и свежей листвой. Глаз радовало яркое солнышко на чистом синем безоблачном небе.

Поручик Никифоров постепенно втянулся в службу. Человек такая зараза, ко всему привыкает. В тот морозный январский день его сняли с поезда из Энзели на Тегеран. Поручик с погонами сапера нашел нужного пассажира, представился Петром Гакеном и предъявил документы. Затем была долгая езда на машине по кочкам и ухабам персидских дорог. «Жук» АМО взрыкивая мотором, скрипя мостами, звеня цепями взбирался по заледенелым серпантинам, со свистом разгонялся на спусках. Лихой водитель гнал так, что даже Никифоров пару раз крестился. Только к вечеру смертельно уставший новоиспеченный офицер предстал перед командиром отдельного Кексгольмского саперного батальона подполковником Никитиным.

Григорий Петрович долго подчиненного не мучил, после короткого знакомства вызвал каптенармуса, распорядился поставить офицера на довольствие и выделить денщика из свободных нестроевых. В чем-то повезло, Никифорова поселили в одной палатке с поручиком Гакеном. Широкой души оказался человек.

Да, в первые дни голова шла кругом от свалившихся на плечи обязанностей, специфичного быта, армейской субординации и хаоса полевого лагеря. По-первости бывало влипал в пикантные ситуации. Так к примеру, не разобравшись грубо послал командира механизированной дивизии, заглянувшего в расположение батальона. Было дело.

Дни шли. Со временем вдруг выяснилось, что за внешним беспорядком проглядывает четкая разумная организация сложного организма механизированного корпуса, со всеми его частями, управлениями и службами. Главное самому слабину не давать и не пускать дело на самотек сверх меры разумного.

Жизнь в палатке заставила вспомнить молодость, хорошо — климат Персии куда мягче, чем в Монголии и горах Маньчжурии. Да и жутко холодная персидская зима на проверку оказалась куда мягче, чем в Петербурге или климат Романовского порта, откуда писала сестра. Даже вселенский катаклизм, обрушившийся в январе 40-го на Россию, когда в Крыму и на благодатной Кубани выпадал снег, Персию задел самым краем. Зима лишь не на много оказалась холоднее, чем говорили местные обыватели.

Что же касается службы, то и здесь все не так страшно. Никто не ставил человека без опыта командовать ротой. Никифорову предложили на выбор стать помощником по инженерной части либо младшим ротным офицером. Иван выбрал первое, как оказалось, именно это от него и ожидали. Работа для инженера привычная. А саперам в поле скучать не приходилось. Обустройство лагерей и мест расположения дело интересное, со своими тонкостями, нюансами. Да, приходилось еще вечерами штудировать уставы и наставления.

Весна вступала в свои права. С гор и холмов весело бежали ручьи и речки, склоны подсыхали. Ласковое южное солнце не жарило, а грело. Однако, что одним в радость, то другим сплошные хлопоты. Дороги раскисли. В низинах скапливалась вода. Места расположения частей и складов могли буквально за сутки превратиться в болота и озера со стоящими в окружении воды палатками, плавающими бочками и скарбом. Паводок дело такое, внезапное.

Поручик Никифоров с раннего утра и до поздней ночи носился между палаточными городками и базами, надзирал за работами. Саперы неустанно следили за рытьем траншей, отводили воду, спасали имущество. Конечно основная черная работа досталась пехоте и бронеходчикам, но с саперов никто обязанностей не снимал. Нет худа без добра, Иван Дмитриевич за время службы окреп, живот втянулся, форма уже не висела как на манекене, а облегала.

— Господин поручик, куда Вас занесло?

— Здравия желаю, господин полковник. — Никифоров даже не поднялся на ноги при приближении комбата.

После обеда выдалось редкое свободное время. Грех в такую погоду сидеть в штабной палатке или курить с другими офицерами, когда можно подняться на ближайший холм пройти через рощу до обрыва с которого открывается потрясающий вид. Грех не поваляться на свежей зеленой травке, когда выпадает возможность.

— Последние новости не слышали? — подполковник Никитин опустился на траву рядом с офицером. Не дожидаясь ответа сам же и сказал: — Сегодня комкор собирает. Меня по дружбе предупредили, людей не распускать, технику в мастерские не отправлять, солдат зря не гонять.

— Даже так? Может быть выведут корпус из этих теснин? — резонный вопрос. Даже такой далёкий от армейских стратегий и тактик человек как Никифоров понимал: мехкорпусу в горах западной Персии тесно. Подвижные части с бронированными кулаками танковых полков должны действовать на равнинах, чтоб было где развернуться. А здесь? Дороги узкие и страшные. Вражеские заслоны не обойти. Скопления техники и людей, заторы в узостях такая лакомая цель для авиации.

— Все может быть, — кивнул Григорий Никитин.

— Тогда у нас понтонный парк не забрали бы.

— Переживаете, Иван Дмитриевич?

— Бог с ним с этим парком, у нас еще один остался. Но ведь обидно же, столько всего в эту чертову Персию через Кавказ и морем тащили, путейцы как негры на плантациях работали зимой пока в Гиляни ветку до двух путей расширили, а оказалось, даже понтонов всем не хватает.

— Согласен. Сам как от сердца с кровью оторвал. Только потом дошло, нам без второго парка легче будет перед броней бежать, если вдруг все это, стронется. — Никитин широким жестом махнул в сторону раскинувшегося под горой военного городка.

— Бензиновое стадо, Григорий Петрович.

— Что?

— Механизированная армия, — пояснил Никифоров. — Орда прожорливых машин, танков, самоходов. За нами второе стадо пойдет, вереницы обозных грузовиков потянутся. Вон, даже у казаков броневики и грузовики в штате. Даже в нашем батальоне последнего ветеринара из штата вывели, зато механиков и машин на целую автомобильную роту. Мы ведь без техники уже жизни не мыслим. Встанет тыловая колонна, и все. Кончится бензин, мы все застрянем.

— Разумно говорите. Но ведь и быстрее, чем в прошлую войну.

— Не факт, — усмехнулся поручик, — Григорий Петрович, у нас уже механики с ног сбились, кровавые мозоли на руках и в глазах песок. Только пока здесь зиму стояли, машины постоянно ломались. А если, не дай Бог, в наступление пойдем, что будет?

— Авось, пронесет, — комбат сокрушенно покачал головой. — Мне раньше такое в голову не приходило. Хотя на маневрах бывало, треть автопарка на веревках из полей притаскивали. Вы, Иван Дмитриевич, не военный, уж простите, но говорите разумно.

— Супруга писала, в столице с высокооктановым бензином перебои. Не на всех заправках есть. Подвозят нерегулярно. Нижние чины сетуют, дескать солярка подорожала сразу на пять копеек. Родня им из деревень пишет, ругается. Уже сейчас в цену будущего урожая дорогой соляр закладывают. Вот и мысли нехорошие, что если наши интенданты с топливом намудрили и не запасли?

— Типун тебе на язык! — возмутился Никитин. — Впрочем, прав ты, Иван Дмитриевич.

Солдаты всегда остаются солдатами, разговор перешел на вечную тему интендантства, застрявшей на железной дороге полевой кассе, вспомнили о связанной с этим делом задержкой выплат жалования и довольствия. Незаметно пришли к обещанию поручика Гакена привезти в батальон бочонок чачи, если комбат отпустит по служебной надобности в Энзели.

— Слушай, Иван Дмитриевич, я все спросить хотел, — подполковник кивнул в сторону лежащей на траве автоматической винтовки. — Почему Вы всегда таскаете с собой «шведу»?

— Да вот как-то не задумывался, по уставам положено оружие не терять, я и соблюдаю. Если честно, еще в молодости привык в диких местах с оружием даже в сортир ходить. Приходилось работать в Маньчжурии. Чудесные места, я Вам доложу, только народ местный еще чуднее. Не сразу и поймешь, мирный он арат али маньчжур, или хунхуз. Мне эти места уж больно Хинган напоминают. Тоже горы и местный народ диковатый.

— Ничего, привыкнете еще. Со временем пройдет. Хорошо, вспомнил: у нас только одна рота «шведы» получила, остальные саперы с трехлинейками ходят. Вам, Иван Дмитриевич, задача: запросите корпус, напомните, что нам надо весь батальон перевооружить, единообразия ради. Чтоб одним патроном всех снабжать.

— Позвоню сегодня, если связисты опять линию не порвали.

Последующие дни прошли достаточно спокойно. Ну как сказать, всякие мелкие происшествия в виде опрокинувшейся машины с пиломатериалами, раздавленной танком полевой кухни не считаем. Зато местные курды, пригнавшие на продажу отару овец, в радость. Тем более, офицеры батальона купили четырех барашков за свой счет и устроили праздник живота с верченым на углях и местным виноградным самогоном. Мероприятие благословил сам Никитин по принципу: если безобразие нельзя пресечь, его надо возглавить.

Радиостанция всегда служила неофициальным центром тяготения личного состава батальона. Машина с рацией дальней связи обычно стояла за штабной палаткой. В рубке постоянное дежурство. Мало того, что у радистов можно было узнать последние новости, послушать сводки, так начальник радиочасти фельдфебель Петерс, колоритный человек, успевший два года отучиться в Харьковском политехническом и вылететь за систематические прогулы, в свободное время включал через репродуктор музыку, радиопостановки, просветительские передачи центральных станций, добивавших через ретрансляторы до Закавказья и Турции, до затерянного в горах Персии батальона.

Неудивительно, свободные от службы нижние чины любили устраивать перекуры у радиомашины. Умельцы саперы с подветренной стороны соорудили стол из ящиков, скамейки, поставили защиту от ветра. Офицеры знали об этом «клубе радиослушателей», сами заглядывали послушать выпуск новостей с далекой родины или модную постановку в эфире. Впрочем, радисты провели кабель и повесили репродуктор прямо в штабе. Надо ли говорить, это только добавило популярности вотчине Никитина, его помощника и адъютантов.

Понедельник начался как обычный день. Утреннее построение, развод, хозяйственные работы. Особых дел то и нет, офицеры и унтера загружали людей порядка ради, чтоб без дела не шатались. Уже после развода большинство батальонных офицеров собралось в штабе на чай. Разговоры ни о чем, кто-то ударился в воспоминания. По радио читали роман господина Булгакова. Вдруг постановка прервалась чрезвычайным выпуском новостей.

Штабс-капитан Кравцов при первых словах диктора выкрутил громкость на максимум. Из репродуктора звучал искаженный помехами голос диктора. Британский флот и авиация нанесли удар по портам Норвегии. Высаживаются морские и воздушные десанты. Политическое руководство Германии уже выступило в поддержку маленькой нейтральной страны. Наш МИД готовит заявление.

— Доигрались! — процедил сквозь зубы комбат, когда выпуск новостей сменился записью оперы.

На следующий день рано утром батальон подняли по тревоге. Пришел приказ сворачиваться и выдвигаться. Что? Куда? Никто ничего не знал. Раздосадованный Никитин трижды перезванивал в штаб корпуса, но был вежливо послан. Дескать, приказ и расписание движения получите с нарочным.

Никифорову как заведующему инженерной частью выдалось надзирать за техническими средствами и снаряжением батальона. Как всегда, вдруг неожиданно выяснилось, что складной передвижной копер передали в соседний броне-гренадерский полк, а забрать забыли. Автомобильные электростанции положено сворачивать за полчаса, в действительности электрики промучились до обеда. К тому времени когда суета и беготня прекратились, офицеры и унтера доложили о готовности, Иван Дмитриевич чувствовал себя как после марш-броска, его лицо лучилось веселой злостью, сам он при первой же возможности щедро делился энергией и бодростью с подчиненными.

Наконец, колонна машин тронулась. За спиной осталась пустая площадка с засыпанными на скорую руку выгребными ямами, водоотводными канавами, разбросанными кольями от палаток, да несколько пирамид пустых бочек из-под горючего. В нормативы, разумеется, не уложились. Это если очень вежливо. Впрочем, в штабе корпуса на чудо и не рассчитывали. Как обмолвился Григорий Петрович, расписание и маршрут движения выдали с учетом опоздания.

Переброска крупной воинской группировки своим ходом это всегда вселенский бардак, перетекающий в хаос. Как понял Никифоров, в один день поднялся с насиженных мест и пришел в движение не только 3-й мехкорпус. Приказ получили почти все русские части в северной Персии. По слухам, тоже самое творилось в Ассирийском королевстве, маленькой горной стране у озера Ван, зажатом между Россией, Турцией и Персией.

Разумеется, единовременное выдвижение десятков тысяч солдат и тысяч машин порядку на дорогах не способствовало. Да и сами дороги еще не просохли. Грунтовки разбивались колесами и гусеницами техники. В узостях и на перевалах неизбежно возникали заторы. Все это стоило немало душевных сил и сгоревших нервных клеток офицерам и унтерам.

Поручик Никифоров по расписанию ехал в хвосте батальонной колонны. Не один конечно. Штабной «Жук» шел полный. Старшим в замыкающей машине помощник комбата штабс-капитан Еремей Кравцов. Шли бодро. Пару раз останавливались перед крутыми подъемами, где груженные машины еле ползли на пониженной передаче. Иногда становилось страшно, когда грузовик с людьми вдруг скатывался назад под вой сцепления и скрежет тормозов. Слава Богу, пока обходилось без серьезных аварий. Касания бамперами друг друга не в счет.

— Нам везет, идём перед броней, — заметил Еремей Сергеевич. — После «осликов» еще хуже.

Резонно. С помощником командира батальона не спорили. Пока маленький полноприводный «Жук» ни разу не застрял, хотя трясло офицеров в машине нещадно. Водитель седой коренастый ефрейтор удачно объезжал ямы, но мелких выбоин было слишком много. Местами щебень размыло, приходилось ехать по обочине или медленно ползти по вязкому мокрому песку.

Часа через два после начала марша колонну обогнали казачьи сотни. Лошади спокойно процокали мимо буксующих на очередном подъеме машин. Никифоров бросил завистливый взгляд в след покачивающимся в седлах кубанцам в черных бекешах. Да, быстро идут налегке с заводными, однако, господин поручик не хотел бы поменяться с казаками местами. Печального опыта молодости с ездой на монгольских лошадках хватило. В машине хотя бы задницу не сбиваешь в кровь.

— Это мы разведку и боевое охранение не высылаем, — опять нарушил молчание Кравцов, — и без нас есть кому в авангарде бежать.

— А я бы выслал вперед одно отделение, — парировал Гакен. — И полевые кухни с ними.

В ответ поручику напомнили, что он не комбат и даже не помощник комбата. Но зато посоветовали с утра подойти к Никитину с этой идеей.

— Красота то какая! — выдохнул Никофоров, когда машина взобралась на очередной подъем.

Вид открывался восхитительный. Впереди внизу по живописной долине тянулись воинские колонны. Позади тоже самое. Сплошной поток машин и редкие группы верховых. Водитель остановил машину перед спуском и свернул с дороги, намеренно позволяя «Дромадерам» с саперами уйти вперед.

— Курите, господа, — Кравцов первым вышел из машины. Остальных упрашивать не пришлось.

У гор западной Персии есть своя прелесть. Это не острые пики и кручи Кавказа, не останцы на безлюдных плато Сибири. В чем-то напоминало Карпаты, сглаженные миллионами лет, изрезанные эрозией, украшенные густой зеленью. И весьма обжитые горы, что греха таить. Вон на склоне пасется отара, невдалеке из-за скального пика поднимается дымок. В долине у реки виднеются селения. Люди здесь живут, пусть небогато, но и не в полной нищете.

После недолгого отдыха тронулись дальше. Водитель не зря сделал остановку. Дорога на спуске хоть и широкая, но коварная, под колесами шуршали и громыхали камни, скрип кузова перебивал гул мотора. Ефрейтор шел на пониженной, стараясь не тормозить без нужды чтоб не перегрелись колодки и шины.

Внизу ждал сюрприз. За поворотом обнаружилась лежащая на боку машина. Прямо на дороге остановились два грузовика. К счастью «Дромадер» вез батальонное имущество, а не людей. Никто не пострадал, водитель отделался испугом. На месте аварии распоряжался унтер, начальствующий над отделением. С двух машин подали тросы, зацепили. Саперы дружно навалились и все, вместе поставили машину на колеса. Мотор не сразу, но завелся.

Офицерскому внедорожнику пришлось ждать, пока грузовик не погрузят заново. Как понял Никифоров, основной причиной аварии был сместившийся на борт груз. Патронные ящики, инструмент, сверху палатки и штатные распорки.

— Любопытно, наши радисты вечером что-то поймают? Или какой посыльный с последними новостями догонит?

— Кто его знает, Еремей Сергеевич, все может быть. Пока же считайте, что это большие маневры.

— Хотелось бы верить, — вставил слово Никифоров. — Что-то мне подсказывает, не случайно это все началось аккурат после того как англичане высадились в Норвегии.

— Не нам решать, — прищурился Кравцов. — Давно было ясно, бриты не остановятся, а наш царь великим терпением не отмечен. Вот увидите, выйдем к границе Месопотамии и сразу получим приказ наступать. День дадут привести роты в порядок, обозы подтянем и сразу бросят на Багдад. Мы как раз выходим на равнину, самое то для наших подвижных частей и бронебатальонов.

— Неужели так все плохо, что после двух дней отдыхать?

— Сами посмотрите на этот бедлам, Иван Дмитриевич. Мы еще не знаем, что с техникой 2-й Санкт-Петербургской творится. Если не видели расписание, она как раз у нас по пятам идет. Мы и будем подвижной дивизии дороги ровнять и переправы наводить.

Штабс-капитан ошибся. Уже на следующий день батальон догнал порученец на мотоцикле. Перед строем людям зачитали манифест государя Алексея Второго о объявлении войны Британии и Франции. Причинами назывались отказ от мирного урегулирования польского вопроса, ввод войск в европейскую Грецию, неспровоцированные атаки и потопление российских судов, отказ выплатить компенсации жертвам, препятствия мирной торговле, надуманный запрет на поставку нефти в Россию. Последним пунктом шла агрессия против союзной нам Норвегии.

Батальон встретил начало войны громким «Ура!». Однако особой радости или разочарования на лицах не видно. В саперы людей брали грамотных, все с полным средним или специальным образованием, они без того понимали: рано или поздно этим и должно было закончится. Точнее говоря, начаться.

Порученец вскочил на мотоцикл и помчался дальше. Прапорщику предстояло догнать ушедшие вперед части. На радиосвязь не полагались. Такие вещи положено объявлять вслух, зачитывать приказы и манифест перед строем. Вульгарные радиограммы же для тех, к кому мотоциклисты до конца дня не успеют точно.

Батальон как раз встал на обед. Марш маршем, но людям надо питаться горячим и иногда отдыхать. Подполковник Никитин первым делом отправил людей к полевым кухням, а сам вместе со помощником и адъютантами вскрыл последний запечатанный конверт со штампом командующего корпусом. О полученных приказах комбат не распространялся, только намекнул, что ничего нового, неожиданного и интересного он в конверте не обнаружил.

Характер марша не изменился. Стальная лавина корпуса пробиралась через предгорья к границе. Махина мехкопуса стремилась на оперативный простор. Вперед вырвались казачьи полки и маневровые бронегруппы.

Бронетанковая дивизия и 8-я механизированная в хорошем темпе шли в полосе железной дороги на Киркук. 2-я Санкт-Петербургская с приданными частями пробивалась горными дорогами севернее основных сил корпуса. О планах командующего корпусом амбициозного генерал-лейтенанта Анатолия Пепеляева обер-офицерам и нижним чинам не сообщали. Не без оснований в саперном батальоне подозревали, что на равнинах и в полупустынях ясности не прибавится.

Командовавшие авангардными отрядами молодые энергичные поручики и штабс-капитаны стремились отличиться при первой возможности, технику не жалели, людей гнали вперед без остановок. Передовые части сбивали британские заслоны и заставы, оседлывали дороги и переправы, связывали боем крупные гарнизоны. Саперам пока работы не находилось.

Под удар попали не только англичане, но и иракские подразделения. Случился дипломатический казус. Россия войну Ираку не объявляла, видимо, в Петербурге не посчитали нужным из каких-то там высших эмпирей. Командирам русских подразделений предоставлялось на месте решать: атаковать арабов, или позволять им сворачиваться и уходить. Конечно, старались решать дело миром, но не всегда получалось.

Где-то там далеко в светлых кабинетах с высокими потолками, величественных дворцах решались глобальные вопросы, обсуждалось будущее целых стран и наций. Гремели скандалы. Разрывались отношения и заключались союзы. Вершилась большая политика. До бойцов Кексгольмского саперного батальона долетали только отголоски тех великих событий. Хотя именно им здесь и сейчас приходилось расхлебывать последствия «недальновидных» решений и «неверной оценки ситуации» в тех самых высоких кабинетах.

Люди и техника не могут двигаться бесконечно долго. Иногда им требуется отдых. На остановках радиомашина по-прежнему пользовалась любовью у личного состава. Правда, заведующий радиочастью в одно прекрасное утро уже получил втык от Никитина. А не надо было переключать репродуктор на британскую радиостанцию в Хайфе. Знатоки английского не только среди офицеров встречаются. Надо сказать, подполковник только транслировал на подчиненного то, что ему весьма вежливо пояснил прикрепленный к батальону жандармский капитан Вавилов.

Глава 17

Франция. Верден

27 марта 1940. Алексей.

У капитана Бользена наступило то счастливое время, когда нашел свое дело. Он пропадал в казарме и на полигонах с утра до позднего вечера, старался как можно чаще бывать с людьми. Многие командиры бригады поступали так же. Батальонный комиссар вообще переселился в казарму. По его словам, чтоб быть ближе к людям. Как потом рассказали Рихарду, приступ самоотверженности Розенберга совпал с ссорой с любовницей. Что-ж, каждый глушит горе по-своему.

Батальон получил пушки. Полудюжину противотанковых «Шкод» калибра 47-мм Рихард Бользен принял как манну небесную. Немало сил и средств потребовалось Коминтерну чтоб добыть эти мощные орудия. С момента оккупации Чехии заводы «Шкода» прекратили экспорт, вся продукция шла только на нужды германской армии. Однако, связи, хорошие люди и деньги решают многое.

Комбат немедля выделил отдельную роту тяжелого оружия, поставив над ней энергичного вечно чем-то недовольного лейтенанта Валиахмеда Доцоева. Впрочем, все это по лекалам французской армии. Противотанковые и полевые орудия, батальонные минометы и станковые пулеметы выделялись в отдельную секцию. Так проще управлять ими в бою.

В дополнение удалось выбить из штаба целых полтора десятка грузовиков. Часть машин Бользен закрепил за артиллеристами, остальные приспособил под подвижный тыл. Начальником автопарка пришлось ставить Саркиса Миквеляна. К удивлению всех офицеров, горячий кавказец Миквелян быстро сдружился с неуравновешенным горцем Доцоевым. Хотя раньше Валиахмед заявлял, дескать, армяне хуже русских, более подлого народа он в жизни не видал.

Рихард как-то стал свидетелем разговора Розенберга с Доцоевым. Комиссар делал очередное внушение несдержанному горцу. Дескать, нет плохих наций, есть плохие люди.

— Да знаю я, геноссе Яков. Среди армян не все плохие. Вот Саркис мне как брат родной. Вернемся на Кавказ, я ему самый лучший дом найду и подарю, две отары овец дам, работников пригоню сколько душа пожелает. Пусть каждый день шашлык кушает.

— А где ты дом найдешь? — пассаж о «работниках» комиссар пропустил.

— Так освободим нашу землю, всех христиан вырежем, дома нам достанутся.

— Всех? А если среди них сознательные пролетарии будут? — разговор шел по-русски. Несмотря на солидарность в отношении великорусского шовинизма, этот язык оставался универсальным средством общения для всех выходцев из России, даже тех, кто и рад был бы никогда больше не слышать речь угнетателей.

— Казаков буду резать до последнего, — упрямо гнул горец.

Чем там дело закончилось, Рихард так и не узнал, прибежал ординарец с запиской, пришлось срочно прыгать в машину и лететь в оружейную мастерскую. Вечером в комнате комбата Яков смеясь повторил фразу Доцоева: «Хороший человек в казаки не пойдет, настоящий горец папаху перед христианином не снимет».

— Вот так простые горцы относятся к царской власти!

— Хорошо, Миквелян этого не слышал, — нахмурился комбат. — У него отца и брата кавказские татары убили.

— Не знал. Надо будет с ним поговорить.

— Не спеши, Яков, остынь. Осторожнее с ним, сам не скажет, лучше не выпытывай. Я сам случайно узнал.

— Знаешь, у нас многие потеряли своих близких из-за фашистов, — голос комиссара звучал неубедительно, чувствовалась нотки бравурной митинговой фальши.

Рихард только криво усмехнулся в ответ. Опять национальные дрязги. Даже здесь в интербригаде, где собрались лучшие из лучших. А ведь Розенберг сам того не желая подкидывает уголь в топку. Любой разговор о национальных различиях, любое упоминание о дедовских обидах, старых счетах, любые шутки на эту грязную тему надо пресекать в корне. И вообще, национальность это устаревший пережиток феодализма. Нет хороших и плохих народов, есть прогрессивные и отсталые.

Весна в Европе всегда весна, лучшее время года. Ночи укорачиваются, солнце светит ярко и так радостно, все цветет, распускается, зеленеет. Даже воздух особый, хочется дышать полной грудью. А уж девушки на улицах! Весна действует и на них. Яркие наряды, стройные ножки, улыбки, от которых млеешь. Война где-то там далеко, а жизнь идет здесь. Так же до утра открыты двери ресторанов и кабаре, ночью в центре светло от фонарей и электрических вывесок, на улицах толпы народа. Все спешат жить.

Рихарду иногда казалось, мир сошел с ума. Буйный красочный карнавал на кладбище, пир во время чумы. Все то же самое, что и год назад, только среди веселящихся больше людей в форме, а в интерьере заведений появился патриотический декор.

Это не один Мец. Вилли недавно ездил в Париж, по его словам, столица «сверкает фальшивыми бриллиантами и мехами, как дорогая шлюха». Рихард сам видел приписанного к батальону французского лейтенанта в обществе двух доступных девиц. Случайно встретились поздно вечером в центре. Марсель Бийот дружелюбно махнул рукой Бользену и предложил вместе завалиться в «Нуар». Девицы захихикали, одна явно строила глазки и облизывала губы.

В конце марта события сорвались с мертвой точки и понеслись вскачь, точнее говоря, все покатилось под гору. Бригаду передислоцировали в Верден.

В газетах сдержанно, сухо сообщалось о потоплении русского парохода «Святая Ольга» еще перед Рождеством. Почти ничего не писали о жертвах, только «Фигаро» одной строчкой упомянуло, что случившийся рядом немецкий рейдер спас меньше половины пассажиров парохода.

Расширение театра военных действий на Скандинавию журналисты и многие обыватели встретили с восторгом. Много писали о немецкой атаке против Норвегии и Дании. Материал подавался так, что это немцы посягнули на маленькие скандинавские страны. Тогда как англичане высадились в Норвегии чтоб защитить эту нейтральную свободолюбивую страну.

Партийная «Юманите» так вообще объявила о записи добровольцев в экспедиционный корпус. Яков Розенбаум читая вслух строки из типа-коммунистической газетки жизнерадостно ржал над каждым перлом. Нет, общая политика, подача материала правильные, но посвященные сразу видят разрыв с главной линией Коминтерна. Настоящая коммунистическая пресса с осени писала о формировании интернациональных частей в Северной Франции и призывала всех, кто неравнодушен к делу борьбы за прогрессивное будущее, записываться в коминтерновские интербригады.

Через два дня словно тяжелый фугас в птичник попал. Именно так можно характеризовать действие русского ультиматума и объявление войны царем Алексеем. Теперь уже многим оказалось не до восторгов от высадки в Норвегии. Вдруг вспомнилось, что русский флот четвертый в мире если не третий, автомобильный парк у России больше чем у Франции и Британии вместе взятых, по выплавке стали, выработке энергии, добыче угля и нефти тоже все не в пользу союзников.

О событиях в Персии все давно забыли. Как будто совсем недавно не приветствовали попытку переворота и свержения шаха. Мятеж подавлен казаками и горскими наемниками, жертвы ужасны, но кому это интересно? Вчерашняя новость. Толпа уже осуждает предательство короля Хокона Седьмого, посмевшего приветствовать немцев как союзников и открыть границу для русских вопреки мнению цивилизованного мира.

Впрочем, в нескольких газетах встретился интересный взгляд. Дескать, норвежский король не предавал союзников, и не впадал в помрачение рассудка. Его вместе с семьей выкрали русские пластуны и немецкие парашютисты, в контейнере дипломатической почти увезли в порт и погрузили на борт русского крейсера. Забавно, конечно. Кто знает, может быть после победы именно эта анекдотичная статья и станет правдой? Возможно все.

Мало кто понимал, злосчастного стечения обстоятельств несложно было избежать. Англичане могли признать ошибку, выплатить компенсации за несчастный пароход и жизни людей. Могли настоять на нейтралитете Норвегии, а не решать вопрос силой. Могли, но не хотели. Как ни горько было Рихарду это признавать, но Алексей Второй поступил так, как должно. Да, царь один из первых среди поджигателей войны, но моральная правота на его стороне. Близорукие лорды сами дали ему прекрасный повод выступить в роли невинной жертвы и защитника справедливости. Как глупо все получилось!

Передислокация, это маленький ад. Рихард закрутился в делах, сутками мотался между казармами, складами, штабом и интендантством. Пока налаживали быт для полутысячи с лишним человек, время улетало катастрофически. Да еще личная трагедия навалилась.

Нет, Ольга совершенно права. Работу легко потерять и сложно найти — особенно для женщины, особенно для мигрантки, особенно для еврейки. Рихард сам поддержал решение Ольги остаться, еще уговаривал ее не переживать, обещал приезжать как можно чаще, но ничего это не меняло. Осадок остался. Расставание прошло как-то скомкано. Дочка даже не поняла, что папа уезжает и уже может не вернуться. Торопливый поцелуй на прощанье, слезы в глазах жены, аромат ее духов, попытка улыбнуться, а на улице уже ждет машина.

Только потом Рихард понял, или ему показалось, в глазах Ольги читался укор: дескать, не уговорил, слишком легко согласился, оставил, бросил. Даже попрощаться по-человечески не сумел.

«Папа, ты скоро приедешь? Ты привезешь маме красивое платье?» — врезался в память детский голосок. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором представала Джулия в обнимку белым медведем выше ее ростом.

Игрушку они еще осенью заприметили в магазине на Ривской улице. Огромный белый медведь в ее рост покорил воображение Джулии. На Рихарда куда больше подействовала цена, цифры заставили негромко, но смачно выразиться по-немецки. Однако, он мог позволить себе такие траты. Все равно, франк дешевеет с каждым днем, все равно золото, доллары и рубли купить можно только подпольно, а контакты с черными брокерами он потерял. Все равно смысла экономить нет. Разумеется, купил, разумеется, Джулия вцепилась в игрушку обеими руками, глаза ребенка светились счастьем. Ольга пишет — дочка так и спит в обнимку с мишкой.

В Вердене Рихард Бользен снял крохотную квартирку на окраине города. Бригаду разместили частью в старых казармах, частью в полевом лагере. Гм, по отчетам. Все делать пришлось своими руками. Фактически, их привезли в чистое поле и выгрузили. Даже палатки ставили и отхожие места копали сами. Людям Бользена повезло, его батальон занял казармы. Пусть тесно, потолки низкие, сквозняки, но зато не в грязи.

Политика такая нехорошая штука, что дотягивается до всех, даже до тех, кто ее не избегает. Официальное вступление России в войну многие в бригаде восприняли как должное. Многие, но не все. Рихард замечал растерянное выражение лиц, видел страх в глазах. Особенно впечатлила новость выходцев из России. Тот же лейтенант Доцоев весь день ходил мрачнее тучи и придирался к любой мелочи.

Даже Розенберг после митинга, где он яростно обличал фашистов и воодушевлял соратников, с глазу на глаз, за стаканом шнапса весьма пессимистично отозвался о шансах французов удержать фронт. По мнению Якова, теперь остается только ждать вступления в войну Италии. На стороне нелюди, само собой разумеется. Вторжение русских в Ирак и южную Персию даже не заметили, это слишком далеко и не интересно.

— Не устоим в Лотарингии, отойдем к Парижу, — парировал Рихард. — Как раз поражение встряхнет людей. Вспомни парижскую коммуну.

— Лучше вспомни февраль восемнадцатого в Берлине. Недели не продержались. Фрайкор все улицы кровью залил. Или киевский погром, помяни. У нас же и оружие было, целыми вагонами скупили, и боевые дружины, а разнесли нас как Давид Голиафа. — Алкоголь развязал Якову язык. Обычно он удерживался от обсуждения причин поражений Интернационала, и не касался интересных моментов еврейских погромов в России.

— Но ведь поднялись, попытались установить республику. Всему миру показали, что можем. — Вторую часть эскапады комиссара Рихард «пропустил».

— В двадцать восьмом тоже пытались. Ты сам помнишь. И что? По всему миру кризис, безработица, заводы закрывают, крестьяне разоряются, марши голодных в столицах. Немцы только отошли от одного пике и сразу в другое свалились. Сам же помнишь, в Ростоке половину докеров за один день уволили.

— Ты это к чему? — в отличие от комиссара Рихард почти не опьянел, хоть пили они на равных. Сказывались долгие тренировки.

— Да ладно тебе, — Яков перешел на русский. — Мы все такие благородные, правильные к чему народ призывали? Мы дрались за справедливость, за равенство, чтоб всем по труду, чтоб капиталы национализировать, чтоб всем хорошо, а не одним дворец, другому голодовку. Мы же сами людей от себя отталкиваем.

— Что-то ты не туда увел. Чем плоха справедливость?

— Не справедливость. Мы сами не туда идем. Воюем против одних капиталистов за других капиталистов. Призываем людей к борьбе, обещаем трудности, кровь и пот. Скажи, Рихард, людям это нужно?

— Черт его знает. Если люди к нам идут, значит им это нужно, — разговор Бользену категорически не нравился. Совершенно не было желания отвечать на откровения Яши.

— Не так мы боремся. Надо не с оружием за одних фашистов против других сражаться, а саму идеологию, базис капитализма крушить. Как черви, как инфекция. Внедряться в журналистику, университеты, выдвигаться во власть. И работать, работать и работать, каждый день точить дерево.

— Что-то тебя понесло. Ты что, Грамши и Мархузе перечитал? — Рихард пьяно ухмыльнулся и потянулся за бутылкой. — Давай, старый камрад, за наше правое дело.

Яков молча залпом опрокинул стакан. Сам Рихард только пригубил, и резко опустив стакан выплеснул содержимое на пол. Розенбауму этого хватило. Больше на скользкие темы комиссар не съезжал.

Глава 18

Месопотамия

1 апреля 1940. Иван Дмитриевич.

Армия, это порядок⁈ — На шестой день войны до Ивана Дмитриевича дошел весь сарказм фразы. За время марша батальон потерял два полных взвода. К счастью, только отставшими. Людей пришлось бросать вместе с поломанными машинами. Иначе нельзя, надо идти вперед. Успокаивало только то, что с тылами 2-й Санкт-Петербургской механизированной шли рембаты. В крайнем случае, оставшиеся с безлошадными, унтера должны получить новые машины. По крайней мере, подполковник так говорил. Правда, никто не знал: верил ли он в это сам?

Батальон за эти дни встретил немало вставших на обочинах грузовиков, тягачей и бронетехники. Марш по предгорьям оказался сложной задачей. Попадалась и подбитая сгоревшая техника. К счастью, по большей части британская и Иракской армии.

С востока накатывался низкий гул. Шли большие двухмоторные бомбардировщики. Иван Дмитриевич задрал голову и прикрыл глаза ладонью, его глаза следили за большими птицами с металлическими крыльями и пламенными сердцами в мотогондолах. Завораживающее зрелище. Еще выше в разрывах облаков мелькали темные крестики истребителей.

— Сила прет, ваше благородие, — заметил остановившийся рядом сапер. — Полетели наши мацу в шабат раздавать.

— Шабат еврейская суббота? Слышал у вас в субботу работать нельзя, верующие даже огонь не разжигают.

— На машине тоже нельзя ездить, — кивнул сапер, Семен Гитлер его звали. — Динамо искру дает, в цилиндрах смесь взрывается. Нельзя, запрет.

— Как же обходите?

— Дело житейское, ваше благородие, кому равин специальное разрешение дает, а тем евреям кто в армии, русский царь все разрешил.

— Мудро.

Солдатик подхватил газорезку и побежал дальше.

Самолеты ушли куда-то за Тигр. Где именно наши наносят удары никто не знал. Следов бомбардировок пока не встречалось. Зато и английская авиация не беспокоила, но следы оставляла. Кексгольмским саперам везло — англичан в небе не видели, под бомбежки не попадали. Хотя вчера колонна прошла мимо сбитого «Бленхейма». Самолет лежал в поле саженях в двухстах от дороги. Рядом два свежих могильных холмика.

Никифоров направился было к машине, батальон уже строился к маршу после того как сутки приводил в порядок механическую часть на временной стоянке у Керкука. За спиной послышались быстрые шаги, бежал посыльный.

— Ваше благородие господин поручик, командир батальона вызывает.

«Жук» Никитина спрятался за радиомашиной. Сам комбат вместе с адъютантами и двумя ротными командирами наклонился над развернутой на капоте картой.

— Алексей Сергеевич, — кивок в сторону командира второй роты, — получена задача наладить временную переправу у Кепри. Отправь один взвод с офицером. Понтонный парк забираете с собой.

— Строим мост или паромы? — деловито поинтересовался капитан Чистяков.

Никифоров воспользовавшись случаем протолкался к карте. Если ошибки нет, Кепри недалеко, километров сорок-пятьдесят по шоссе. Маленький городок, грязный и нищий, разумеется.

— Иван Дмитриевич, скатаетесь с саперами. Под Кепри англичане успели мост взорвать, посмотрите, что нужно чтоб восстановить как можно быстрее. Понтоны или мост, на месте с пехотой определитесь. Меня просили обеспечить нагрузку шестнадцать тонн.

— Танки?

— «Ослики», — так в русской армии называли штурмовые самоходные орудия с открытой рубкой. — Должны уж знать, во второй Санкт-Петербургской танков нет.

Последнее уточнение не лишено было смысла. На марше батальон плавно сместился к железной дороге в полосу наступления 3-й бронетанковой дивизии. Большая часть соединений подвижной дивизии, в интересах которой первоначально должен был действовать Кексгольмский батальон осталась к северу от Малого Заба, достаточно широкой и полноводной по весне речке.

За день отдыха Никитин сумел навести порядок в своем батальоне. Технику привели в порядок насколько это возможно, людям устроили помывочный день. Нет, местными мыльными местами русские брезговали. У арабов свои специфические понятия о культуре и гигиене. Саперы просто развернули свои походные бани. Штука удобная, хоть к ней приноравливаться надо.

Ни одна машина понтонного парка на марше не отстала. «Дромадеры» Ярославского завода оказались надежными, прочными и неприхотливыми авто. Добротные трехосные грузовики с двумя ведущими задними мостами полностью соответствовали своему названию. Как верблюд берет свои три тонны и едет спокойно по любой дороге. А вот нижегородские авто и грузовики московского АМО оказались не столько хороши, как о них рассказывали в рекламе на радио.

Уже через час после отдачи команды колонна машин пылила по шоссе. Первым шел трехосный полугрузовой «Кергесс» с полевой радиостанцией в фургоне. Машина этакая фантазия конструкторов, сделавших то ли огромную легковушку с кузовом, то ли маленький грузовичок с кабиной на пять человек. И не разберешь, что это на самом деле.

В пути рядом с водителем восседал подпоручик Андрей Аристов. Иван Дмитриевич делил заднее сиденье с унтер-офицером радистом. За «Кергессом» пылила длинная колонна «Дромадеров» с понтонным парком и саперами.

К Кепри вело достаточно приличное шоссе и совершенно не загруженное. Слева от дороги тянулась возвышенность Канидомлан. Справа расстилалась всхолмленная степь, изредка встречались крохотные поля и пасущиеся стада. Редкие встречные и попутные арбы и гужевые повозки вовремя прижимались к обочине, арабы в полотняных хламидах философским взглядом провожали машины. Замотанные в платки женщины прятались за повозки и спины своих мужчин. Несколько раз попадались встречные машины и мотоциклы.

Сам поселок у моста оказался живописно разбросанными на берегу глинобитными домишками и переплетением глухих оград. На главной улице белели стены нескольких приличных особнячков. Уже за полверсты от берега дорогу перегородил пулеметный броневик дозора.

— Саперы? — молодой подтянутый унтер моментально срисовал эмблемы Кексгольмцев.

— Кто старший на переправе? Какая часть?

— Третий батальон Волховского механизированного. Ваше благородие, место для переправы нашли в двух верстах выше по течению. Вам сейчас прямо до кишлака и сразу сворачиваете на грунтовку. Не промахнетесь, у съезда встали наши «Ослики».

— Благодарю за службу! — махнул Аристов. — Поехали.

Унтер не обманул. На окраине поселка расположились шесть гусеничных машин. Узкие гусеницы с маленькими катками на пружинной подвески, клепанная броня рубок, высокие дуги крепления брезента выдавали в машинах старые надежные ОС-3. Известное изделие самарских тракторостроителей, универсальное шасси с полковой трехдюймовкой и парой пулеметов.

Пехота у места будущей переправы развернула бурную деятельность. Высокий широкоплечий красавец комбат, представившийся как капитан Болотин, на месте не сидел. Его люди нашли лодки, промерили глубины, даже перебросили с берега на берег канат. Сейчас пехота лопатами срезала грунт с берегового обрыва, готовила спуск к воде.

— Андрей Иванович, я заберу «Дромадер» и скатаюсь к мосту.

— Вместе поедем, — отреагировал Аристов. — Мне здесь все равно делать нечего. Взводный справится.

Саперы уже суетились у грузовиков, разгружали машины. Понтоны из прочной резины с брезентовым покрытием накачивали автомобильными компрессорами и относили к воде. Здесь же из заводских элементов собирали балки и связи будущего моста.

Перед тем как уехать Никифоров все же подошел к пехотному комбату и поинтересовался состоянием старого моста.

— Инспектировать будете? Добро. Мост был капитальный шоссейный. Арабы взорвали крайний пролет. Пешком пролезть можно, но лучше со страховкой.

— После вашего батальона кто-то еще переправляться будет? Понтоны можем разбирать?

— Подождите, господин сапер, вам какое распоряжение получено?

— Разобраться на месте.

— Тогда не спешите. Лучше дивизию запросить. Мало ли кто еще решит переправится. Подождите. У моста мой дозор на обоих берегах. Если потребуется привлекайте людей, но чтоб без ущерба для службы.

— Спасибо, Виктор Климович.

Что ж, мост действительно строили на совесть, стальные связи на бетонных опорах. Взрывом разрушен настил, повреждены балки. Иван Дмитриевич не утерпел, спустился по ферме к опорам. Так и есть, в бетоне второго от берега быка трещины.

— Что скажете? — Прокричал сверху Аристов.

— Придется балками обвязывать, Андрей Иванович. Или рельсами. Попробуем раздобыть на железнодорожной станции. Я видел за путями сложены рельсы и шпалы.

С моста открывался хороший вид на реку и домики за рекой. Кепри разделен рекой на две части. На той стороне люди капитана Болотина успели соорудить огневую точку, поставили пулемет на обочине и обложили мешками с песком. Левый берег и сам мост охраняли только патрули.

Никифоров не отказал себе в удовольствии прогуляться до противоположного берега. С середины моста открывался великолепный вид на реку и окрестный пасторальный пейзаж. С моста видно далеко, в том числе и работающих саперов.

Большую часть понтонов уже накачали и спустили на воду. Две моторные лодки буксировали плавучие элементы целыми секциями. А с берега люди скрепляли понтоны балками и связями, сразу клали настил, по краям пролетов укладывали специальные балки, чтоб не дать колесам соскользнуть в реку. На берегу освобождавшиеся пустые машины отгоняли в сторону чтоб не мешались. Взводный унтер нашел хорошее укрытие для техники на опушке небольшой рощицы.

Именно подпоручик Аристов первым заметил пыль на горизонте. Какого-либо беспокойства у саперов это не вызвало. Серые шлейфы за пылящими по грунтовкам и шоссе колоннам уже приелись и воспринимались как обычный элемент пейзажа.

Дело закончено. В машине офицеры быстро накидали план заявки на материалы для восстановления моста. С точки зрения Никифорова, и думать особо нечего — три, а лучше четыре ацетиленовые горелки, слесарный инструмент, специальные печки для накаливания заклепок, кран-балку и пару лебедок. Хорошо бы еще компрессор, но чего нет, того нет. Увы.

— Две диагональные балки можно снять, нагреть и выправить, срубить заклепки не проблема, а продольную связь придется домкратами отжимать, — пояснял инженер. — Поврежденную опору обвяжем поясом, приклепаем дополнительные связи, а под настил придется что-то соображать из рельсов.

— Если поверху монолит залить?

— У нас цемент есть? Что-то не помню такого в складской описи.

— Попробуем найти на станции. Чай, не совсем в диких местах воюем.

Никифоров задумался, идея неплохая. Сам настил пролета можно делать из чего угодно. Главное, чтоб материал был. Пойдет и бетон, только его сразу нагружать нельзя. Хотя бы две недели выдержать перед тем как технику по мосту пускать.

Вернемся к наплавному мосту. Взвод управился за полтора часа. Как только защелкнули замки последних балок, на мост въехал «Дромадер». Грузовик спокойно неторопливо пересек реку, развернулся на противоположном берегу и вернулся к саперам.

— Молодцы, Кексгольмцы! — лицо пехотного комбата озарила широкая светлая улыбка.

Офицеры батальона уже выстраивали походные порядки, унтера и ефрейторы носились как угорелые, криками, а то и дружескими подзатыльниками подгоняя бойцов. Батальон сворачивался и грузился на машины. Вскоре по мосту пошли грузовики с людьми и снаряжением.

По радио пришел приказ охранять понтонную переправу и восстанавливать капитальный мост. Под этим соусом Никифоров запросил целый список оборудования и снаряжения. Андрей Иванович чтоб не сидеть зря на берегу оправил ефрейтора с машиной и четырьмя саперами в поселок, подыскать подходящие дома для расквартирования. Батальон, скорее всего уже сегодня снимется с места и двинется на запад. По некоторым намекам, есть задача подготовить аэродром подскока близ Тигра.

На берег вылетел мотоцикл. Отчаянно ревя мотором на песке агрегат с коляской подкатил к бронетранспортеру пехотного комбата. Доклад на три минуты. После чего самокатчики вскочили на свой трехколесный драндулет и покатили в сторону поселка. Капитан Болотин бросился к переправе. За ним рысью увязались два офицера.

— Что-то случилось, — констатировал Никифоров, — смотрите Андрей Иванович, как все зашевелились. Похоже, новый приказ какой пришел.

Посмотреть было на что. Переправа остановилась. Люди выпрыгивали из машин и бежали строиться, три бронетранспортера с ревом, прогазовкой развернулись и резво вскарабкались с бичевника на берег. Доселе мирно стоявшие в очереди грузовики с батальонным имуществом разворачивались и уходили в сторону поселка.

— Пошли к пехоте, — Аристов недовольно покосился на побежавших к перелеску солдат с легким минометом. — Не нравится мне это.

— Саперы? — повернулся Болотин. — Уводите своих людей в укрытия. Сейчас жарко будет.

— Виктор Климович, извольте пояснить ситуацию. У меня приказ охранять переправу.

— Противник прет….

Болотин не договорил. Раздался противный свист. На берег обрушились снаряды. Грязный куст разрыва поднялся в полусотне саженей от офицеров. Никифоров рефлекторно втянул голову в плечи. Последний раз под обстрел он попадал много лет назад. Зато на пехотного капитана снаряды не произвели никакого впечатления. Он только скривился и сплюнул сквозь зубы.

— По площадям кидают, без прицела. — И через секунду: — Саперы, людей в укрытия! Пулеметы есть?

— У нас только винтовки. Ничего другое по штату не положено.

— Плохо. Если нас сомнут, топите, взрывайте мост. Сами отходите к шоссе.

С этими словами капитан вернулся к расстеленной на ящиках карте. Пехотный комбат быстро отдавал распоряжения своим адъютантам и посыльным, затем схватил полевой телефон.

Как можно было понять, откуда-то с востока появились англичане. Скорее всего, отрезанная от своих часть прорывается вдоль реки. Черт их разберет! Никифорову было совершенно не до этого. Он уже про себя костерил своего комбата и командование корпуса, отправивших взвод с понтонами в пасть льва, даже не удосужившись запросить данные авиаразведки. Иван понимал конечно, что от докладов летчиков толку мало, все дороги техникой и людьми запружены. Кто там англичан от своих отличит?

Аристов перехватил своего ефрейтора и приказал отогнать машины к поселку, рассредоточить технику между домов, затем найти и прислать взводного старшего унтер-офицера Генералова. Сам Иван Дмитриевич, не чувствуя себя большим специалистом по пехотному бою, предпочел спуститься к переправе. Сюда же под обрывчик скатывались саперы Кексгольмского батальона. Пехота тем временем занимала позиции на подходах к переправе. Вялый обстрел продолжался. Противник сыпал снарядами по площадям без особого результата.

Глава 19

Норвежское море

1 апреля 1940. Эскадра Северного флота.

Горизонт по курсу чист. Редкие плотные облака плывут высоко над мачтами кораблей. По волнам бегут солнечные отблески. Эскадра еще ночью вышла из зоны непогоды, сейчас винты неторопливо проворачиваются, гонят корабли вперед экономичным ходом.

Море спокойно, волнение в три балла. Для сурового весеннего Норвежского моря сущая благодать. Тяжелая махина линкора режет волны, за кормой вздымаются буруны. Иногда нос проваливается в ложбину между редкими высокими валами, тогда вверх вздымаются целые фонтаны брызг, по баку разливаются пенные потоки, закручиваются водоворотами вокруг шпилей и клюзов, стекают с палубы, разбившись о волнорез.

На кормовой по левой раковине с грацией матерого секача проламывается сквозь волны «Бородино». Прямо по курсу разбежались поисковой цепью шустрые борзые эсминцы. За кормой на фоне горизонта выделяются громоздкие коробки авианосцев. Оба плавучих аэродрома идут в окружении плотного эскорта из эсминцев и половины крейсерской бригады. «Опричника» и «Воина» командующий эскадрой еще ночью отрядил пробежаться до Альта-фьорда разведать обстановку.

Море пустынно. На два румба вправо от курса поднимается легкий дымок. Небо чистое. Имеется в виду, самолетов нет. Впрочем, облачность тоже слабая. Погода радует. Отдельная крейсерская эскадра еще вчера ушла на сто миль вперед. Сейчас океанские охотники барона Рокасовского должны растянуться поисково-дозорной сетью и сгребать всякую плавучую всячину под вражескими флагами. Разных нейтралов тоже положено досматривать на предмет подозрительных грузов, впрочем, милейший Платон Алексеевич сам прекрасно знает, кто приз, а кто случайный непричастный бродяга.

В рубке огромного линкора тепло и хорошо. Гудят приборы, с потолочных плафонов льется мягкий свет, через открытую дверь с мостика поддувает свежий воздух. Чувствуется тот самый аромат воды, неба, бескрайнего простора и могущества стихии от которого Вадим Макаров млел с раннего детства, потому и пошел по примеру отца в Морской корпус, а не так, как про него рассказывают.

Прошедшие сутки на море творился форменный ужас. Океан показал себя во всей своей чудовищной красе природной стихии. Видимость на нуле, горизонт затянут стеной дождя, не разберешь, где море, где небо, а где ливень — все одно вода. На радарах черти пляшут. Засветка на засветке. Ветер воет как собака на кладбище. Океан бурлит, накатываются высоченные валы. Жуть полная.

В такой шторм весь Королевский флот вместе с Кригсмарине мимо эскадры проскочат, и никто ничего не разглядит. Только если прямо в кабельтове перед форштевнем кто вылезет. Пользы от дозора мало, сигнальщики в гнездах постов даже свой собственный бак разглядеть не могут. Людей на вахте приходится менять каждые полчаса.

На тяжелых кораблях еще терпимо, а эсминцам пришлось держаться подветренных бортов линкоров и авианосцев. Длинные, узкие скорлупки швыряло, как соломинки. Стрингеры набора стонали и гудели от нагрузки. Волны вздымались выше труб и надстроек, гуляли по палубам, водопадами обрушивались с бака на спардек, закручивали водовороты вокруг орудий, надстроек и вентиляторов. Чудо, что все миноносцы пережили шторм.

— Николай Адамович, запросите «Полтаву», пусть докладывают обстановку каждый час, — контр-адмирал Макаров повернулся к своему начальнику штаба. — И, будьте добры, передайте авианосцам, «Витязю» и «Рынде» чтоб не спали, пора поисковые гидропланы поднимать.

— Будет исполнено, Вадим Степанович. Меня так больше наш левый траверс беспокоит. Кто знает, вдруг англичане успели на береговые аэродромы авиацию перебросить?

— Вот у нас и появляется шанс прояснить этот момент. Маловероятно конечно, но чем черт не шутит.

День начался удачно. Русские крейсера и «Полтава» резвились как хорьки в курятнике. Уже к полудню на волнах качались десятки шлюпок с моряками потопленных судов. Британцы явно не озаботились организацией конвойной службы. Транспорты шли по одиночке без какого-либо подобия порядка, выбирая маршрут по своему разумению.

Что-то топили крейсера, кому-то не повезло напороться на эсминцы, три транспорта успешно проскочивших мимо эскадры и спешивших укрыться в Нарвик-фьорде разбомбили пикировщики.

Единственный кто попытался оказать сопротивление так это вспомогательный крейсер «Лаурентис». Напоровшись на «Челябинск» здоровенный сухогруз с пушками дал полный ход и попытался отстреливаться. Увы, затея не самая лучшая. Никто не знает, взыграло ли самолюбие командира корабля, или сказалось плохое настроение, но результат перестрелки оказался куда лучше предполагаемого.

Уже третий залп русского крейсера дал накрытие. А с четвертого попадания шестидюймовый фугас разорвался в трюме с взрывчаткой или боеприпасами. Бог разберет, что там перевозили, грузовые ведомости естественно не уцелели, но детонация груза буквально разложила вспомогательный крейсер на атомы. Над морем прокатился глухой рокот взрыва, над волнами поднялся огромный клубящийся столб огня и дыма.

В районе полудня, командующий эскадрой распорядился усилить истребительный патруль над тяжелыми кораблями. Адмирала нервировала заторможенная реакция противника. Все же первый боевой выход, первая операция эскадры Северного флота в первые дни войны. Мало кто себе в этом признавался, но офицеров несколько напрягала перспектива схлестнуться с лучшим флотом мира, с прославленными неукротимыми морскими властителями, редко терпевшими поражения, но всегда бравшими верх в жестоких войнах за океанские трассы.

Атмосфера в рубке «Измаила» напряженная, буквально чувствуется разлитое в воздухе электричество, ожидание неминуемого ответа противника. Обстановку не разряжают кофе в термосах и бутерброды на тарелках. Пепельницы заполнены окурками. Штабные офицеры с циркулями и карандашами «колдуют» над картами, перечитывают сводки и доклады воздушных патрулей, данные радиоперехватов.

— Где же этот чертов авианосец? — в очередной раз прозвучал риторический вопрос. На этот раз его озвучил контр-адмирал Макаров.

На высоком волевом лице Вадима Степановича отражалась вся буря одолевавших его чувств. Боевой поход, это всегда ответственность. Тяжелая флотская и крейсерская эскадры, это не так много, как кажется. Несмотря на грозное название, под рукой Вадима Степановича всего три линкора и два авианосца. Из последних один легкий, вышедший в море с устаревшими бипланами в ангарах. Британский флот метрополии может выставить в два раза больше.

Вчера утром на траверзе Медвежьего истребители «Наварина» перехватили и расстреляли британский «Скюа». Палубный истребитель-бомбардировщик сам по себе над океаном не летает. Значит, где-то у берегов Норвегии болтается палуба, с которой он взлетел. Авианосцы в одиночку не ходят. Хорошо, если в эскорте пара крейсеров и эсминцы, а вдруг кто серьезный с броней и большими пушками? Не хотелось бы неожиданно налететь на линкоры.

Над русским флотом до сих пор висело проклятье Цусимы. У многих вызывал опасения британский флот, точнее говоря, заслуженная им слава неукротимых бесстрашных непобедимых властителей морей, заслуженная по праву, честно говоря. Не только седовласые давно не ходившие в море адмиралы, но и многие обер-офицеры побаивались противника. С этим что-то надо было делать.

— Как бы не оконфузиться, — пробормотал Вадим Степанович и недовольно покосился на своего начальника штаба.

Вся жизнь состоит из случайностей. Зачастую само выживание зависит от слепого случая, особенно на войне. Авианосец «Глориес» не получил радио с самолета. Так получилось. По прошествии положенного времени машину списали на несчастный случай, а экипаж вычеркнули из списка живых. Авианосец в сопровождении крейсера «Эфингейм» и двух эсминцев отозвали с патрулирования. Новый приказ требовал идти к Фарерским островам на рандеву с главными силами флота. На «Глориесе» вовремя получили метеосводку, и проложили курс вдоль кромки льдов. Сейчас корабль с каждым часом удалялся от русской эскадры, за которой он должен был наблюдать и к бою с которой у Фарерского барьера или в Датском проливе готовились корабли адмирала Эдвардса-Коллинза.

Хорошая разведка сыграла с британским адмиралтейством злую шутку. Избыточно сильная русская эскадра ввела британцев в заблуждение относительно своих задач. Лорды посчитали, что целью операции служит прорыв «Полтавы» в Атлантику. Дерзкие рейды немецких броненосцев-крейсеров хороший пример, что может натворить тяжелый быстроходный корабль на океанских трассах.

Мир давно изменился, блистательно проведенное адмиралами Бахиревым и Непениным сражение за Моонзунд осенью семнадцатого и беспримерная по своей дерзости Босфорская операция Александра Колчака заставили весь мир с опаской поглядывать на русских. Хотя сами русские об этом только догадывались, ибо знали с какими трудностями и проблемами достигались эти победы.

Проложив курс прямиком через шторм Макаров разминулся с британскими патрулями. Крейсер «Шеффилд» разошелся с русскими на десять миль. Видимость нулевая, а радар забит ложными засветками. Впрочем, экипажу британского крейсера повезло, выкати он прямо под орудия «Измаила» и «Бородино», поход закончился бы на дне моря. Двух залпов достаточно чтобы сбить крейсеру скорость, и даже если повезет оторваться от преследования, скрыться за туманом и пеленой дождя, шторм добьет поврежденный корабль.

Весь день везло на добычу. Под русскую гребенку попало два десятка транспортов, большинство с грузами для британских плацдармов в Норвегии. К вечеру Макаров отошел мористее, опасаясь британских аэродромов. Отдельная крейсерская эскадра сократила дистанцию между кораблями, собралась в один кулак. Только «Полтава» крейсировала в ста милях севернее основных сил. Быстроходный линейный крейсер с современными радиодальномерами играл роль дальнего дозора.

Командующего эскадры до сих пор беспокоило отсутствие какого-либо внимания со стороны вражеской авиации. Проспать противник не мог, купцы верещали SOS на всех волнах. Тогда что? Готовят массированный удар? Своя разведка ничего интересного не доносила, боевых кораблей не наблюдается, в эфире тишина. С подлодок тоже ничего вразумительного не сообщили. Только на подходах к Тромсе заметили вражеский истребитель. Приближаться к «Харикейну» разведчик благоразумно не стал.

— Где же этот авианосец? — в очередной раз поинтересовался Макаров, поднимая глаза к темнеющему небу.

Ответом была тишина. В небесной выси плыли перистые облака. Багровое солнце склонялось к волнам. Море окрасили закатные лучи. По волнам пробежала искрящаяся дорожка. На фоне заката четко рисовались силуэты трех эсминцев. Если бросить взгляд в другую сторону, в пяти кабельтовых в сумерках выделялись массивный корпус и тяжелые башни «Бородино», у самого горизонта тонула в сумраке коробка авианосца.

Всю ночь эскадра восемнадцати-узловым ходом спускалась к югу, удерживая расстояние в двести миль от берега. Макаров хотел сменить район охоты и одновременно уйти от возможного удара возмездия.

— Волнение стихло, — заметил контр-адмирал Милевский. Начальник штаба выглядел не выспавшимся, в его голосе звучали тревожные нотки.

— Тоже думаешь? — Вадим Степанович закурил папиросу.

— Хороший табак. Тоже покупаю такие. У Вас же дукатовский «Морской черный»?

— Он самый, Николай Адамович. Угощайтесь, — командующий щелчком открыл портсигар.

— Увы. Вынужден отказаться. Горло саднит.

На рассвете русская авиация возобновила полеты. Над кораблями барражировали дежурные звенья истребителей. Разведчики разошлись, перекрывая секторами все 360 градусов. Крейсерская эскадра опять вырвалась вперед и держала экономичный, спускаясь вдоль побережья Норвегии, прочесывая акваторию частым гребнем.

Тяжелая эскадра резала волны, не удаляясь от подходов к Нарвику. Ночью к соединению подошли «Опричник» и «Воин». С крейсеров доложили, что прошли ввиду берега, установили связь с пограничными постами и радиостанцией Тромсе. В Альта-фьорде и Тромсе чисто, район удерживается норвежцами. Англичане севернее Нарвика не высаживались.

Макаров сначала решил отправить пару крейсеров в усиление к «Полтаве», но передумал. Быстроходный линкор со свитой из «Скопы» и «Кречета» обеспечивает правый фланг. В случае чего «Полтава» легко запинает любого, кто слабее ее, и убежит от более сильного. Исключение только знаменитый «Худ», но этот линкор только вчера видели у Фарерских островов. Не ближний свет.

Так что, усиливать отряд смысла нет, а вот держать всю крейсерскую бригаду в кулаке на случай осложнения обстановки пользительно. Крейсерские зенитки лишними не будут, да и пара дополнительных радиодальномеров не помешает.

Сегодня море поскупилось на урожай. Английская система оповещения работала четко, купцы, получив предупреждение о русских рейдерах на траверзе Нарвика и Буде, изменили курс. В ловчие сети попались только два смельчака, надеявшихся проскочить. Сухогруз в пятнадцать тысяч тонн попытался поиграть в догонялки с «Вильно». Напрасно. Командир крейсера не собирался строить из себя благородного корсара. После двух шестидюймовых снарядов в корпус и одного в надстройку, осыпаемый осколками от близких накрытий «Райн» застопорил машины и спустил флаг.

Крупный каботажник в балласте попался на глаза наблюдателю гидроплана с «Полтавы» всего в десяти милях от линейного крейсера. Рация судна верещала на всех волнах, но на помощь никто не пришел, а с пристроившейся с левого борта «Скопы» жестко потребовали: «Заткнуться и спускать шлюпки».

Командир эсминца не стал тратить время на отправку абордажной команды с подрывными патронами. Как только от борта англичанина отчалила и отошла на безопасное расстояние последняя шлюпка, «Скопа» отстрелялась торпедой.

Получив радиограмму с «Полтавы» контр-адмирал Макаров облегченно вздохнул. Открытый бой лучше давящей неизвестности. Короткая строчка: «Множественные воздушные цели. Норд-норд-ост».

— Когда приняли?

Ответить никто не успел. Задребезжал телефон связи с радиометристами. Трубку схватил командир линкора Аркадий Кроун. Выслушав доклад, он с силой вдавил кнопку «громкого боя».

— Докладывают о воздушных целях. Дистанция сорок миль. Заходят с кормы. Их много.

В рубке повисла звенящая тишина. Нарушил ее громкий голос контр-адмирала:

— Поднимайте истребители. Увеличить скорость. Эскадренное построение «два бис глаголь», — приказы отдавались быстро и четко. — «Воротынскому» и «Наварину» занять место за линкорами, маневрировать самостоятельно. Передать на «Полтаву»: курс норд, на перехват авианосца.

— Мы не успеем поднять ударную волну, — парировал кто-то из штабных офицеров.

— Надо успеть. Бомбардировщики и торпедоносцы готовить к вылету, — потребовал Вадим Степанович.

На авианосцы отрепетировали приказ, хотя все понимали рискованность решения. Да, на учениях неоднократно отрабатывали одновременную подготовку двух волн, то было в мирное время, и корабли не бомбили. Впрочем, выполнить последнее распоряжение адмирала и так не успели.

Дежурные звенья стояли на палубах в готовности к немедленному взлету. Увы, их было мало. Одно звено на «Воротынском» и два на «Наварине». Вражескую атаку бездарно проспали. Врага встретили только патрульные и дежурные истребители.

На обоих авианосцах пробили аврал, люди пытались сделать хоть что-то. Все свободные летчики и стрелки помогали механикам поднимать на палубу и готовить к вылету истребители. Ангары напоминали разворошенные муравейники. Над палубами стоял гул прогреваемых моторов. Оружейники с ног сбились, проверяя ленты в коробах пулеметов. Впрочем, они не успевали.

«Князь Воротынский» и «Наварин» развернулись против ветра и увеличили скорость. Четкое эскадренное построение нарушилось. Линкорам пришлось изменить курс и самим пристроится за кормой авианосцев. Эсминцы выстроились вокруг больших кораблей, готовясь принять на себя первый удар.

Истребители стартовали без катапульт, по мере готовности, сразу, как только прогревали мотор. Будь у русских хотя бы полчаса времени, ударную волну британцев встретили бы скоординированные атаки «Сапсанов» и «Чаек» еще на дальнем рубеже обороны соединения. Не смогли. Передачу с «Полтавы» расшифровали слишком поздно.

Молодой пилот, буквально за день до отплытия получивший погоны с лычками старшего унтера, стиснув зубы, повел «Сапсан» на взлет. Он никому в этом не признавался, но до сих пор до дрожи в коленках боялся взлетать с короткой палубы. Ему всегда казалось, чуть-чуть, но не успевает с разгоном. Вот и сейчас. Успел, конечно, машина оторвалась от палубы с небольшим запасом и ушла в набор высоты.

Механик отшатнулся от закрутившегося буквально в локте от его головы винта истребителя. Пилот включил зажигание, даже не посмотрев по сторонам, без обязательного разрешения моториста или офицера. Не до того. Все инструкции и уставы вылетели из головы в момент боевой тревоги. Громко выматерившись, механик полез на крыло разложить плоскость и зафиксировать замок.

— Воздух!

Часто забухали зенитки. Перед заходившими на «Наварин» самолетами вспухли грязные кляксы разрывов. После первых залпов «сотки» смолкли, навстречу бомбардировщикам ринулись истребители воздушного патруля.

Могучий линкор готовился к бою. Люди давно на боевых постах. Люки задраены. На площадки к автоматам поданы снаряды. Люди застыли у зениток и элеваторов. Башенные орудия «Измаила» заряжены шрапнелью. Считалось, что главным калибром можно создавать огненные завесы по курсу самолетов. Теперь эти довоенные выкладки предстоит проверить в бою.

— Пятый передает: группа двухмоторных самолетов на зюйде! — доложили из радиорубки.

— Карту! Где этот чертов пятый⁈ Координаты⁈

— Не стоит паниковать, — контр-адмирал Вадим Макаров был само спокойствие. — Нас берут в клещи.

— Норвежские аэродромы ожили, — усмехнулся каперанг Кроун. Он то как раз не считал зенитную артиллерию флагмана достаточной. И ему очень не хотелось убедиться в своей правоте.

Глава 20

Месопотамия

1 апреля 1940. Иван Дмитриевич.

Обстрел продолжался. Судя по воронкам била батарея полевых орудий калибра около трех дюймов. Снаряды летели с большим разбросом. Огонь неприцельный. Увы, даже такой беспокоящий огонь наносил ущерб. На берегу загорелись две машины. Появились первые раненные. Несколько автомобилей забуксовали и застряли, видимо, водители в панике свернули на мягкий грунт. «Дромадер» понтонного парка свернул с дороги и въехал в кусты, где благополучно заглох. В общем, все очень весело.

Вскоре до берега донеслись хлопки минометов, первые пулеметные очереди, им вторил ружейный треск. На фоне характерного голоса русских штурмовых винтовок выделялись гулкие выстрелы британских «Энфильдов». Артиллерийский огонь по переправе прекратился, противник обстреливал позиции русской пехоты.

После короткой паузы движение по мосту возобновилось. Теперь успевшие переправиться подразделения возвращались на левый берег реки. Только машины высаживали пехоту под прикрытием обрыва, на берег авто поднимались пустыми, водители сразу старались выскочить из опасной зоны. Распоряжавшийся на берегу пехотный офицер явно знал свое дело.

Никифоров и Аристов взяв с собой отделение солдат перебрались к полевому командному пункту капитана Болотина. Бронетранспортер Виктора Климовича спрятался в низинке. Здесь же развернули медицинский пункт.

— Господин капитан, чем можем поддержать? — Андрей Аристов явно не собирался сидеть без дела пока другие дерутся.

— Связь нужна. У меня рация до штаба не дотягивает.

— Где твои?

— Эрбил. Это на той стороне. Пятьдесят верст по прямой, но что-то не ловит и не добивает.

— Наш батальон в Керкуке. Недавно переговаривались по голосовой. Давай, попробуем через наших связаться.

— Добро. Расклад прост. На нас давит около полка английской пехоты. У противника батарея легких гаубиц и полевые пушки. Можем не удержаться. У меня из артиллерии только взвод «Осликов».

— Можем встать резервной линией обороны. Взвод со старыми винтовками долго конечно не продержится, но…. — Никифоров многозначительно возвел очи горе. — Если совсем плохо будет, немного задержим, прикроем.

— И то хлеб. — Болотин задумался. Затем повернулся к своему прапорщику: — Васильченко, давай строим оборону, где обсуждали. Хватай саперов, поваров, каптенармусов, нестроевых, собирай водителей и копайте ячейки за рощей.

— Господин поручик, ведите своих людей. Будем геройствовать, если все плохо окажется.

Никифоров послал за людьми ефрейтора, строго настрого потребовав оставить у переправы одно отделение. Взрывчатка была. Ящик динамита поручик решил поставить аккурат на середине моста и пять-шесть шашек на третьем понтоне от берега. По расчетам Никифорова этого должно было хватить чтоб разорвать переправу на две половинки и отправить цельную секцию вплавь по течению.

Роща одно название. Полоска невысоких деревьев и кустарника, за ней поле ковыли и колючки. Именно по этому пространству атаковали англичане. Отдельный сильный отряд давил вдоль берега реки, но там люди Болотина закрепились за оврагом. Четверка бронетранспортеров играла роль подвижных огневых точек. Тяжелые полудюймовые КДК-34 (Ковровский Дегтярева Крупнокалиберный образца 1934го года) пока успешно гасили наступательный натиск противника. Аккомпанемент им составили два «Эрликона». Неплохая надо сказать окопная пушка, солдатский универсал, использовавшийся и как противоштурмовое орудие, и как зенитка.

Увы, превосходство в артиллерии играло свою роль. Вражеские гаубицы обрабатывали передний край с закрытой позиции. Использовавшиеся в качестве полевой артиллерии русские «Ослики» не могли нащупать батарею противника. Но зато шестерка самоходов прекрасно работала как противоштурмовая артиллерия. Потерь они не понесли. Командовавший «Осликами» подпоручик разделил свой взвод на три боевые пары, работали они под прикрытием зарослей и неровностей рельефа. Именно благодаря самоходной артиллерии и крупнокалиберным пулеметам на бронетранспортерах удалось отразить первые две атаки.

Пока саперы и нестроевые пехотного батальона спешно окапывались, наступила пауза. Противник окапывался в поле, подтягивал тылы, собирал отставших, вражеская артиллерия продолжала беспокоящий обстрел. Русские «Ослики» так же постреливали по возможным районам расположения английских батарей. Результат, невнятный, само собой разумеется. Разбежавшиеся по флангам дозоры на мотоциклах и легкой броне докладывали, что к противнику подходит подкрепление.

Ситуация в целом весьма печальная. Грустная, надо сказать. Все прекрасно понимали — батальон механизированной пехоты без артиллерии долго не продержится. И это еще у противника только пехотный полк без танков.

Подпоручик Аристов в очередной раз вышел на связь с подполковником Никитиным. Результат обнадеживающий, комбат проинформировал своих людей, что командование Санкт-Петербургской механизированной в курсе кризиса под Кепри, к переправе бросают всех, кто поблизости.

— Держитесь и не геройствуйте зря, — напутствовал Григорий Петрович.

Разумеется, докладывая Болотину, подпоручик опустил последнюю фразу своего комбата.

Никифоров спокойно работал лопаткой, оборудуя для себя стрелковую ячейку в десяти шагах за цепью ячеек взвода своих саперов. Все как по уставу и уложениям.

Иван Дмитриевич испытывал стойкое ощущение дежавю. Это уже было пятнадцать лет назад. Молодой инженер Никифоров по делам заехал с прииска в Харбин и попал в круговорот событий. Газеты это обозвали «героической обороной Харбина», политики вежливо поименовали «Маньчжурским кризисом» или «выступлением генерала Чжан Цзолиня», решившего силой «отжать» русские активы в Северной Маньчжурии. Непосредственные участники использовали совсем другие выражения.

Тогда жарким летом 1925го года Иван Никифоров рыл окопы на окраине Харбина, в рядах ополченческой дружины отбивал атаки китайцев, зачищал от национального неблагодежного элемента китайский пригород. Эх, в руках трехлинейная винтовка еще довоенного выпуска тяжелая неудобная с трехгранным штыком, в подсумке патроны, по поясе фляжка с водой и аптечка. В голове сплошной сумбур, страх перед возможным пленом и отчаянное желание жить.

Вспомнился тот самый день, когда ополченцы отбили третью атаку китайцев, палило солнце, страшно хотелось пить, вокруг кричали и стонали раненные, воняло порохом, взрывчаткой и дерьмом. Ивана Дмитриевича явственно передернуло, когда он вспомнил как держал на весу последнюю обойму. Страха уже не было. Какие-то чувства, надежды, стремления остались там далеко за кромкой. Очень хотелось пить, а фляжку Иван отдал Сергею Кострикову, невысокому задорному инженеру Харбинской механической фабрики. Бедному Сергею Мироновичу пулей пробило грудь, навылет. Иван до сих пор помнил эти выпученные от боли глаза, красную пену на подбородке, срывающийся с губ тихий свист.

Так ведь и не узнал, выжил Костриков в той переделке, или нет. Скорее всего похоронен на Харбинском кладбище. Тогда много прибавилось свежих могилок с крестами. Антибиотики, знаменитый «Панацеин докторов Боткина и Ермольевой» еще не изобрели. Честно говоря, в продажу это чудодейственное средство поступило всего два года назад. До того обходились сульфамидами.

От воспоминаний Никифорова отвлек шум моторов. За песчаную дюну в тылу резервной позиции заехали два «Ослика». К ним задом пристроился крытый грузовик. Бронеходчики принялись перекидывать снаряды в рубки штурмовых орудий. С перегрузкой помогали несколько пехотинцев.

Невысокий сапер с выделяющейся семитской внешностью повернулся к поручику.

— Шустро работают, ваше благородие, — быстро проговорил Семен Гитлер. — Разрешите закурить?

На поясе Гитлера Иван заметил две гранаты. Молодец сапер! Успел у пехоты выпросить, или хватануть без спросу. Жаль, сам не подумал позаимствовать у соратников что-то взрывающееся.

— Кури, сапер. Передай по цепочке, кто окопался, может отдыхать.

Ячейка Гитлера располагалась недалеко от Никифорова. Парень уже успел врыться в грунт на полметра и насыпать перед собой бруствер. Надо бы поинтересоваться между делом, не из крестьян ли? Хотя, какой с такой фамилией и лицом крестьянин⁈ Городской обыватель, хорошо если из рабочих.

Пока все спокойно, можно и подымить, самое тяжелое на войне это ждать неизвестно чего, это тягучие резиновые минуты перед боем, когда стрелки часов почти не движутся, когда кажется, что время остановилось, завязло как пчела в патоке. Здесь помогает незатейливый треп о всяком разном. Табак тоже хорошее дело. Пока закуриваешь успокаиваешься, вьющийся дымок отвлекает от нехороших мыслей.

Яркая вспышка. Иван интуитивно распластался на дне окопчика. Шелест ветра, порыв, затем уже по ушам ударил грохот. Рвущий перепонки, оглушающий рев взрыва. Затем еще и еще, уже куда слабее.

Самоходки за дюной горели. Кузов грузовика просто исчез, покореженная кабина пылала. Иван Дмитриевич оторопело глазел на пламя. «Видимо накрыли залпом» — всплыла в голове догадка.

Солдатик выскочил из окопа и пригибаясь к земле пробежал мимо офицера.

— Гитлер! Куда? Стой!

Семен только отмахнулся на бегу. В ближайшей самоходке что-то взорвалось, из разодранной рубки выплеснула струя пламени. Гитлер упал, но пополз дальше. К нему на помощь рванули еще двое саперов.

Между тем противник усилил обстрел. Серия снарядов легла в тылах батальона, но в основном огонь велся по передовым позициям. К противнику явно подтянулись свежие батареи. Снаряды англичане не жалели. Грязные кусты дыма с огненными прожилками вырастали рядом с окопами, поднимались над позициями противоштурмовых автоматических пушек. Над землей стоял низкий гул.

Рев, грохот взрывов сливающиеся в сплошной гул пробуждали в человеке все потаенные страхи. Накатило ощущение беспомощности, как у маленького ребенка. Иван Дмитриевич с трудом пересилил себя, стиснул зубы и приподнявшись на локте огляделся. Люди все на месте, вжимаются в землю, прячутся в ячейках. Слева за кустами бухают наши пушки. Куда они стреляют? Не видно же ничего. Остается только надеяться, что люди Болотина разместили наблюдателей на высотах и деревьях. Остается только молится, что наши снаряды летят не в чистое поле, а по противнику. Остается только молится.

Самоходы за спиной горят. У подошвы дюны заметно какое-то шевеление. Приглядевшись, Никифоров понял, что это его люди кого-то тащат волоком. Снаряды на позицию саперов пока не летят. Видимо, противник вообще ее не видит. И поручик Никифоров сделал то, что и должен был сделать как офицер — отправил еще троих солдат на помощь Гитлеру.

Вскоре саперы дотащили до окопов двоих раненных.

— Живы, ваше благородие, — выдохнул Гитлер.

Пилотку сапер потерял, форма в пыли и саже, но Никифоров готов был расцеловать этого низкорослого неказистого смугловатого паренька.

— Перевязать сможете? Давайте, бегом их в тыл. Быстрее! Сейчас будет жарко.

После яростного обстрела противник пошел в атаку. Причем орудийный огонь не стих, англичане перенесли его на тыловые позиции русского батальона. На батальон мобильной пехоты явно напоролась кадровая часть. Чувствовались выучка, координация действий, тот самый автоматизм характерный для обученных солдат.

Под прикрытием огня противник подобрался к русским позициям. В атаку вражеская пехота пошла разом, короткими рывками перекатами, поддерживая друг друга огнем. Даже полнокровная русская рота, вооруженная штурмовыми автоматическими винтовками сдержать такой удар не смогла. Противник прорвался в центре, волна вражеской пехоты захлестнула окопы. Да какие там к черту окопы! Стрелковые ячейки для стрельбы лежа и мелкие ровики. На большее сил и времени не хватило.

Иван Никифоров в один момент вдруг понял, что пушки по позиции больше не стреляют. В голове гудело. Уши забиты пробками. Слова гулко отдаются в черепной коробке. Яростный стрекот штурмовых винтовок и пулеметов, хлопки винтовок стихли. А затем вдруг впереди показались цепи английской пехоты.

— Приготовиться к бою! — проорал поручик. — Огонь!

Одним движением пальца снять «шведу» с предохранителя. Страх вдруг прошел, ему не осталось места на этом поле. Короткая очередь на три патрона. Сразу перенести огонь на следующую цель. Так хочется давить спуск до сухого щелчка затвора. Нельзя. Чертово изделие господина Долгова выдерживает только три-четыре магазина до перегрева ствола.

Над головой свистят пули. Где-то за спиной бухают минометы. Со всех сторон сухой треск ружейного огня. Противник накатывается. Солнце за спиной и не мешает стрелять. Солдаты в серой форме бегут прямо на Никифорова. Пехота накатывается, приближается. Хорошо видны грязные, перекошенные злобой и отчаянием лица. Широкие штыки блестят на солнце. Никифоров, не думая на одних рефлексах, сменил магазин.

— Тщательнее целиться! Не робей ребята!

Пуля выбивает фонтанчик пыли из бруствера. Камушки больно бьют по щеке. Англичанин широкоплечий длиннорукий парень совсем близко, он размахивается гранатой. Очередь на выдохе. Пули впиваются врагу в грудь. Человека швыряет на спину. Перевести дыхание, перекреститься и стрелять дальше. Стрелять! Стрелять! Стрелять! Пока есть патроны, пока сердце бьется, пока по венам течет кровь. Стрелять пока ты жив!

Глава 21

Норвежское море

2 апреля 1940. Эскадра Северного флота.

«Князь Воротынский» горел. Над носом поднимался густой черный дым, пожарные расчеты раскатывали по палубе шланги, из ангара вырывались клубы пара, а на корму авианосца заходили «Чайки». Пилоты юрких бипланов сажали свои машины, слезясь и жмурясь от дыма. Все приземлились удачно, зацепились за аэрофинишер. Самолеты сразу откатывали в сторону. Пока одни принимали самолеты, механики отлаживали уцелевшую при взрыве катапульту.

Кроме авианосца повреждения получил крейсер «Опричник». Фугасная бомба попала справа от второй дымовой трубы. Очень неудачно накрыло, из строя вышли сразу две спарки «Минизини». Крейсер держал ход, пожар погасили, раненных унесли в медотсек. Сейчас в битву со смертью вступили врачи. Борт «Бородино» попятнали осколки от двух близких разрывов бомб. Обошлось даже без потерь.

Бой закончился. Сущие минуты, наполненные воем самолетов, сполошным тарахтением автоматов и грохотом взрывов. Страшные мгновения, когда кондуктора на штурвалах выкручивали рулевые колонки до упора, уводя корабли от стремительных пенных копий торпед.

Уцелевшие после схваток с истребителями патруля и огня зениток британцы ушли. Повезло не всем. Сейчас эсминцы вылавливали из ледяной воды уцепившихся за плотики пилотов. Летчиков пока не делили на своих и чужих, спасали всех. Война только началась, цивилизованные нормы, обычаи, человеческое отношение к терпящим бедствие, банальное сострадание, в конце концов, еще не вытеснены холодной циничной целесообразностью.

— Легко отделались, — заметил Вадим Степанович, выслушав доклады с кораблей эскадры. — Ценский с «Воротынского» клятвенно обещает потушить пожар и даже возобновить полеты.

Адмирал слегка лукавил. Прорвавшийся сквозь зенитный огонь авианосца пилот палубного «Скюа» подгадил командованию эскадры. Даже если люди Георгия Владиславовича зальют пожар и наскоро заделают дыру в палубе, в чем Макаров сомневался, авианосец по возвращению в Кольский залив встанет у стенки судоремонтного завода.

Да, «Двенадцать апостолов» можно принимать в состав боевого ядра, Кербер докладывает о готовности команды, но все равно в составе эскадры останется только два авианосца. А Вадим Степанович грешным делом надеялся идти в следующий набег под прикрытием тройки быстроходных авианесущих красавцев.

Британский флот силен. У немцев не пойми что. А новейшие линкоры только достраиваются. И застряли они на Балтике. Пока не прошибем «Норвежскую пробку» о переходе кораблей с Балтики на Север в открытые порты остается только мечтать.

Все равно ведь, придется выходить в очередной набег к берегам Норвегии. Егерские бригады из северной Финляндии и Печенги идут через Финнмарк на Нарвик. Им срочно требуется поддержка с моря. Так как все снабжение экспедиционного корпуса противника идет морем, работа на коммуникациях критична для освобождения Норвегии. Придется еще десанты высаживать и как-то обеспечивать. Еще головная боль. Разумеется, эту работу Макаров собирался свалить на командующего флотом адмирала Петра Алексеевича Новопашенного. Москитные силы и десантно-высадочные средства в его епархии. Однако, все равно защита коммуникаций, дальнее охранение ляжет на эскадру.

— Пришла радиограмма с «Полтавы», — доложил Кроун: — пишут, идут полным ходом, противника пока не видно.

— Надеюсь, до заката догонят. Николай Адамович, что с ударной волной? Через час поднимут?

— Два часа, — невозмутимо отозвался начальник штаба. — «Воротынский» задерживает.

— Атакуем в две волны. Поднимаем всё что можно с «Наварина». Шестерка истребителей на разведку. За ними ударный кулак. В патруле только два звена. И пусть попробуют не потопить! — молодцеватый подтянутый капитан второго ранга рубанул ладонью. — «Рижане» и «Чайки» второй волной на добив.

— Нет. В обороне оставляем дюжину «Сапсанов» и половину «Чаек». И молимся, чтоб авианосец не успел поднять «авоськи» на второй удар, — контр-адмирал прекрасно понимал резоны штабного офицера, но видел, тот увлекается. Соединение в зоне действия базовой авиации. Никто не знает, сколько машин с береговых аэродромов могут задействовать англичане и сколько из них уже рвут винтами воздух на пути к русской эскадре.

— Надо связаться с Владимиром Дмитриевичем, — вспомнили о командире бригады авианосцев капитане первого ранга Державине. — Нужно его мнение.

— В налете участвовали «Гладиаторы», мы сбили одиннадцать. Если там один авианосец, у него осталось не больше дюжины истребителей. Наши «Сапсаны» их порвут, — начальник штаба соображал быстро. — Подвешиваем под «Чайки» бомбы. Вторая волна сметет все, что еще останется после первой.

— На пределе. С бомбами дальность падает.

— Добро. Работаем, — Макаров решительно прервал спор флагманских специалистов. Для прений времени нет.

Консультация по внутриэскадренной УКВ с командиром авианосной бригады подтвердила верность решения.

Первые истребители с подвесными баками пошли на взлет ровно через час, все машины радированы. Они сразу взяли курс на норд-вест растягиваясь широким фронтом. Командовавший «Навариным» каперанг Павел Аннин истово перекрестился вслед своим соколам. Успех удара и жизнь экипажей бомбардировщиков и торпедоносцев зависели от того, как быстро разведчики найдут противника.

Обнаружить авианосец в океане зная только примерное направление, это как найти иголку в стоге сена. Даже сложнее, иголка не убегает и не скрывается под низкой облачностью.

Владимир Дмитриевич Державин сомневался в способности своих людей построить скоординированную атаку в таких условиях, потому ударная группа ушла одним отрядом. Командиры звеньев получили приказ: «Не отрываться от лидеров». Легко приказать, сложнее выполнить — истребителям и штурмовикам пришлось подстраиваться под медлительные бипланы с торпедами.

Эскадра уносила винты прочь от ставших такими негостеприимными скал Норвегии. Экипаж «Воротынского» потушил пожар, плотники с помощью подручных средств латали дыру в палубе. Самолеты уже подняли на палубу и подготовили к вылету. Оценив работу боцманской команды, командир корабля распорядился: «Бросить это дурное дело». Для взлета торпедоносцев и самолетов с бомбами задействовали левую катапульту. Истребители взлетали по узкой полоске палубы между бортом и пробоиной.

Атмосфера в рубке «Измаила» наэлектризовалась. С каждой минутой умалялся шанс найти чертов авианосец, и наоборот, возрастал риск, что британец поднимет волну для повторного удара. Координаты русской эскадры ему известны. Воздушный патруль только четверть часа назад перехватил и отправил на встречу Сатаной «Бленхейм» с берегового аэродрома.

— Передача с «Полтавы»!

— Что там? — контр-адмирал Макаров всем корпусом повернулся к командиру радиочасти корабля.

— Открытый код. Обнаружили самолеты с кормовых углов.

— Это наши!

— Сообщение с «Наварина»! — положительно, хорошие новости пошли одна за другой. Один из «Сапсанов» нашел англичанина. Пилот сначала передал по радио координаты, а затем повел машину в набор высоты. Повторную радиограмму он дал, когда удостоверился, что внизу действительно авианосец.

Еще через пять минут на радаре линейного крейсера появились четыре засветки. События понеслись галопом. На «Полтаве» дали самый полный, турбины гудели, вентиляторы со свистом втягивали воздух в стальное нутро, нефть рекой хлестала в топки, за кормой корабля вздымались пенные буруны. Океанский бронированный хищник, ощерившийся клыками леопард почуял добычу.

Этот корабль родился благодаря попытке одновременно обойти Бюджетный комитет Думы, Минфин и ограничения Вашингтонского договора. Официально на Адмиралтейской верфи провели капитальный ремонт дредноута «Полтава», в свое время доблестно дравшегося у Даго. Фактически построили новый линейный крейсер. От старой «Полтавы» оставили только башни главного калибра, теперь их разместили по линейно-возвышенной схеме наподобие североамериканских линкоров, да часть оборудования и корпусных конструкций.

Получился приличный тяжелый корабль с океанской автономностью. Новые турбозубчатые агрегаты и котлы на жидком топливе позволили уверенно держать ход в 30 узлов. Мощные двенадцатидюймовые орудия отличались отменной огневой производительностью и точностью, но на 30-е годы калибр уже слабый. В результате флот по цене полноценного линкора получил линейный крейсер, грозу крейсеров и линкоров второго ранга. Устойчивость в бою против современных сверхлинкоров у «Полтавы» весьма сомнительна. Неудивительно, больше такие эксперименты не повторяли.

Коммандер Джордж Ойли-Хьюз не питал иллюзий на счет способности «Глориеса» продолжать бой с вражеской эскадрой. Удар обошелся в половину авиагруппы. Вернувшиеся летчики докладывали о попаданиях в авианосец и линкор. Неплохо, но второй «плавучий аэродром» не пострадал. Пилоты рассказывали о чрезвычайно плотном зенитном огне и сильном истребительном прикрытии. Чертовы русские показали себя крепким орешком. Одним авианосцем эту косточку не разгрызть.

Отправив шифровку с отчетом о потерях, Ойли-Хьюз посчитал свое участие в сражении завершенным. Авианосец с полупустыми ангарами небоеспособен. Сейчас «Глориес» шел по большой дуге, забирая к норду. Коммандер собирался проскочить под самой кромкой льдов, скрыться за туманом и зоной плохой погоды. Адмиралтейство одобрило его решение. Пришел приказ полным ходом идти на соединение с основными силами.

Пока все неплохо. Русские запаздывают с ответным ударом. Еще два часа, и можно будет считать себя в безопасности. Командир уже собирался спуститься в ангар, поговорить с механиками и летчиками, поддержать людей, как зазвонил телефон радиометристов.

— Обнаружен надводный корабль. Чистый зюйд. Пятнадцать миль. Засветка жирная.

— Крейсер? — с тревогой в голосе переспросил старший офицер.

— Не будем рисковать, — Ойли-Хьюз сам перевел машинный телеграф на «полный вперед». — Джеймс, будьте любезны, распорядитесь срочно поднимать «авоськи».

На мостике сохранялись порядок и спокойствие. «Эфингейму» и эсминцам просемафорили приказ занять место по левому борту от авианосца. В ангаре спешно подвешивали под «Суордфиши» и «Скюа» торпеды и бомбы. Первые самолеты уже прогревали моторы на палубе. Еще минут десять и птички покинут гнездо. Ни о какой скоординированной атаке и речи нет. Выходить на цель звеньями, бомбить и возвращаться на авианосец за новой порцией взрывающихся подарков.

Достаточно сбить немцу скорость, и о нем можно будет забыть. Дальше видно будет. Потерявший ход крейсер легко добьют оставшиеся торпедоносцы, или расстреляет «Эфингейм». Ради такого можно задержаться и дать капитану Джону Хоусону проверить пушки в деле на достойной мишени.

Почему немец? Даже сомнений нет. У русских на севере нет тяжелых крейсеров. А ничего другое на перехват авианосца с эскортом не бросают.

Первый «Скюа» пошел на взлет. И в этот момент на мостик вылетел Джеймс Клуни. Наплевав на субординацию, старший офицер выпалил:

— Воздушные цели. Направление зюйд.

— Воздух!!! — заорали с поста наблюдения.

— Успокойтесь, — Ойли-Хьюз бросил на Клуни свирепый взгляд.

Лицо старшего помощника окаменело. Поправив фуражку, он резко козырнул и шагнул трапу. Через минуту Клуни уже распоряжался на палубе. Его зычный голос был слышен даже на мостике. Капитан Клуни до самого последнего момента оставался со своими людьми, занимался летными операциями, а потом возглавил дивизион борьбы за живучесть. Среди спасшихся его не было.

Командир «Глориеса», приложив ладонь ко лбу, наблюдал за падающим в волны «Гладиатором». За самолетом тянулся дымный хвост. У самой воды летчик выровнял машину. Истребитель блинчиком запрыгал по волнам. Приводнившись, пилот выбрался на крыло, цепляясь за распорки, таща за собой сверток с резиновой лодкой. Он еще надеялся на спасение.

Русские истребители вихрем прошлись над кораблями снося воздушный заслон. Оторвавшийся от палубы, «Скюа» сбили прямо на взлете. Стрелок и летчик даже не успели ничего понять, как на кабину обрушился стальной ливень. Русский плавно вышел из пикирования и пронесся прямо над палубой авианосца, поливая из пулеметов людей и самолеты. Сквозь плексиглас кабины хорошо было видно молодое красивое лицо летчика. Джорджу Ойли-Хьюзу показалось, что он на миг встретился глазами с холодным чуть насмешливым взглядом русского.

На палубу и мостик обрушился протяжный вой. Он заглушал частое покашливание зениток и стрекот пулеметов. Леденящий душу звук срывающегося с крыльев пикировщиков воздуха. Казалось, самолеты падали прямо на палубу, они целились в мостик. Их было много. Очень много. Со всех сторон.

По штурманской рубке рубанула пулеметная очередь. Послышался звон разбитого стекла. Пули с чавканьем впивались в настил. Рядом с коммандером упал матрос. Из разорванной шеи фонтаном хлестала кровь. Красные брызги щедро оросили палубу. Пилотка слетела с головы. На лице человека застыли выражение муки и немой вопрос: «За что?».

Корабль тряхнуло взрывом. Затем еще и еще. Вода у борта поднялась столбом и обрушилась на палубу. Мостик затянуло дымом. Воняло сгоревшей взрывчаткой, маслами и чем-то еще противным. Над палубой стелился густой вонючий дым. Горели самолеты.

Лай зениток стих. Только два автомата в кормовом спонсоне захлебывались злостью, лупя по несущимся над самыми гребнями волн бипланам. Один «Рижанин» вспыхнул и упал в море. Летчики не успели выпрыгнуть. Остальные торпедоносцы отстрелялись и с ревом прошли над палубой «Глориеса».

Бывший легкий линейный крейсер оказался на удивление крепким кораблем. Авианосец горел, через две пробоины в левом борту заливало отсеки, но корабль уверенно держался на воде, винты толкали его вперед. Из трюмов докладывали, что затопления под контролем. Крен достиг восьми градусов, но переборки держались. На «Глориесе» рано ставить крест, славный корабль зубами держался за жизнь. Пусть скорость упала до двадцати узлов, но до Шотландии дойти можно.

Крейсер «Эфингейм» уклонился от бомб и даже сбил «Баклана», еще один пикировщик ушел с отчетливым хвостом дыма. Оба эсминца избежали пристального внимания русских самолетов. Весьма неплохо.

Первыми новую угрозу заметили с «Эфингейма». С зюйда приближался дым. О русском или немецком крейсере забыли во время налета, но сам он никуда не делся. Вон, из-за горизонта уже выползают мачты. Эскорт повернул на пересечку курса дерзкого рейдера. На зюйде вспыхнули и сразу погасли огоньки. Через считанные минуты над британским крейсером с гулом пронеслись тяжелые снаряды.

— Это не крейсерский калибр, — с горечью в голосе отметил коммандер Ойли-Хьюз при виде взметнувшихся выше мачт четырех огромных столбов.

— В палубе две дыры, — добавил командир авиагруппы коммандер Хот. Спустившись из рубки управления полетами, он решил составить компанию командиру корабля. Все равно, делать Хоту больше нечего. Ангар до сих пор горит, у корабля крен, взлетать некому и никак. И бесполезно. Русские бомбардировщики ушли, но два звена истребителей кружат над британцами как падальщики. Поднимать свои истребители, это изощренная форма самоубийства, собьют на взлете, как тот «Скюа».

— Кто может быть такой с калибром больше восьми дюймов?

— У нацистов броненосцев на севере нет, «Блюхера» видели у Ставангера. К Тромсе он бы не проскользнул.

— У русских «Полтава», — продолжил Ойли-Хьюз. — Это он, больше некому.

Капитан первого ранга Воронов не зря постарался сократить дистанцию и открыть углы. Крейсер накрыли третьим пристрелочным и сразу перешли на полные залпы. Англичане не собирались гибнуть как овцы под ножом, по корпусу крейсера пробежала цепочка вспышек. Семь орудий в залпе. Стараясь нанести хоть какой-то урон, «Эфингейм» вел беглый огонь. Не слишком результативно. Снаряды ложились вокруг «Полтавы» с большим разбросом.

На четвертой минуте боя фугасный снаряд ударил под мостики британца. Второе попадание русские не заметили, взрыватель сработал с замедлением, снаряд прошил корпус насквозь и взорвался над волнами. Несчастный крейсер шел через огненный шторм, осыпаемый осколками, содрогаясь всем корпусом от ударов. Снаряды ложились кучно. Каждый второй залп давал прямое попадание.

К месту побоища подоспела вторая русская волна. «Рижане» не отвлекались на крейсер, а сразу навалились на «Глориес». На корабль заходили с разных курсов, но согласованность действий оставляла желать лучшего. Зенитный огонь заставлял экипажи слишком рано сбрасывать торпеды и выходить из атаки. По-видимому, у части торпед барахлили постановщики глубины. Это не важно. Одинокий авианосец заклевали стаей.

После того как осели роскошные султаны из воды и пены, «Глориес» лег на борт. Трех торпед старичку хватило за глаза. Жить ему оставалось считанные часы.

Командиры эсминцев атаковали русских без приказа. Оба кораблика пошли вперед, форсируя турбины. Непонятно на что надеялись люди на их мостиках, только на чудо, наверное. На дистанцию торпедной стрельбы вышла только «Вектра». Два двенадцатидюймовых снаряда остановили бег «Вигера». Эсминец парил, оседая носом. Скорость упала. Из трех турбин пока работала только одна.

«Вектра» шла, засыпаемая осколками, захлестываемая водопадами от взрывов. Кораблик скрывался за водяными столбами, но упрямо пер вперед. Смельчакам везет, дав шеститорпедный залп эсминец лихо развернулся. Только после поворота в него попали три 130-мм снаряда с «Кречета», или «Полтавы».

Огонь с «Эфингейма» к этому времени прекратился. Корабль пылал огромным погребальным костром и медленно садился носом. «Скопа» беспрепятственно подошла к англичанину и выпустила торпеды. Удар милосердия поставил точку на судьбе доблестного крейсера.

— Отзовите гончих, — распорядился Воронов, имея в виду вознамерившихся записать на свой счет еще и «Вигер» эсминцы.

Линкор удачно уклонился от торпедного залпа. Добивать авианосец уже смысла не было, летуны справились самостоятельно. Три русских корабля сбавили ход до двадцати узлов и повернули навстречу эскадре Макарова. Команды покалеченных британских эсминцев до последнего не верили, что им дали унести винты.

На «Вигере» боролись за живучесть, море рвалось в трюмы через многочисленные пробоины, одно котельное отделение затоплено, во втором два котла слетели с фундаментов, насосы не справляются с прибывающей водой. Вся тяжесть спасательной операции легла на «Вектру». Впрочем, с «Эфингейма» спасшихся мало, крейсер перевернулся, унося с собой большую часть своей команды.

Многострадальный «Глориес» лежал на борту. Крен не позволял спустить шлюпки. Благодаря тихой погоде, корабль продержался до сумерек. Перегруженная, с забитыми людьми надстройками и палубами «Вектра» направилась к Нарвику. Командир «Вигера» наотрез отказался снимать людей с корабля. Больше этот эсминец никто никогда не видел.

Глава 22

Месопотамия

1 апреля 1940. Иван Дмитриевич.

Когда-то давно Харбин спасли канонерки Амурской флотилии. Для многих в тот день торжественной музыкой, имперским гимном ревели башенные орудия. Тяжелые фугасы засеивали смертью поля и захваченные китайцами поселки. Ураган корабельного огня сдувал волны китайской пехоты, стирал в пыль батальоны, отправлял в небытие артиллерийские батареи.

Хлынувшая по сходням на берег кадровая пехота укрепила позиции, поддержала истекающих кровью ополченцев. А через два дня к Харбину прорвались бронепоезда. В газетах писали, что «город спасли сталь и 'речные линкоры». Врали газетчики, как всегда. Харбин удержался благодаря батальону Корпуса Охраны КВЖД и ополченцам. Простые люди: инженера, рабочие, лавочники, служащие, гимназисты с «арисаками» и «мосинками» в руках остановили полчища генерала Цзолиня.

Сегодня на берегу речки с удивительным названием Малый Заб Ивана Никифорова спасли батальон бронегренадеров и тяжелая штурмовая бронерота. Часть спокойно шла к Кепри с приказом переправиться через реку и продолжить марш на Мосул, как рация поймала просьбу о помощи. Совсем рядом идет бой. Наши истекают кровью у переправы.

Бронегренадеры зашли противнику во фланг и атаковали прямо с марша, развернувшись под огнем противника. Солдаты выпрыгивали из машин, бежали на врага, заливая пространство перед собой свинцом из ручных пулеметов и штурмовых винтовок. В одной линии с озлобленной безжалостной пехотой шли тяжелые САУ «Бык-2». Мощные машины с усиленным бронированием и 85-мм. пушками в полностью закрытых рубках.

Англичанам не хватило совсем немного, малую чуточку усилий. Атакующая пехота залегла буквально перед жиденькой цепочкой русской линии обороны. Их можно понять. Отрезанная от своих часть, брошенные забытые командованием люди не разбежались, не сложили оружие, они шли на запад вдоль реки, надеялись переправиться у Кепри и соединиться со своими под Мосулом. Они смело и дерзко атаковали вставшую на пути русскую пехоту.

Англичане почти сломили сопротивление, подавили огнем, взяли штурмом русскую оборону. Оставалось совсем немного. Они уже видели, что против них отстреливается редкая цепочка последней линии, явно нестроевые, писари, повара, водители. Но английская пехота в этих атаках понесла жуткие потери. Люди шли вперед видя, как рядом падают товарищи, как их выкашивают русские пулеметы и проклятые автоматические пушки. Они из всех сил истекая кровью рвались к мосту. Вот, он уже рядом, через реку переброшена цепочка понтонов, сверкающие свежей краской балки, доски настила.

Мост оказался слишком далеко. Когда на фланге загремели тяжелые оружия, послышались гул моторов, частая стрельба, громкое русское «Ура», англичане не выдержали. Он остановились на минуту. В бою это очень много, непозволительная роскошь. А затем пришла смерть.

Иван Дмитриевич поднялся, опираясь на винтовку. Руки дрожали. Придирчиво оглядел себя, отряхнул грязь с кителя. До сих пор не верилось, что все закончилось. Сердце бухало в груди. В голове стучали молоточки. На губах чувствовался привкус крови и пороха.

— Ваше благородие, с вами все в порядке? — к поручику подбежал денщик. Мужик уже в возрасте, около сорока, ровесник самого Никифорова. За спиной солдата карабин, лицо в грязи и пыли, форма оставляет желать лучшего, на руках черные следы.

— Все хорошо, Петрович. Помоги санитарам. Видишь, наших поранило, — с этими словами Иван Дмитриевич пошел вдоль окопов.

Бой дорого обошелся саперному взводу. Никифоров остановился над телом подпоручика Аристова. Беднягу посекло осколками от близкого разрыва. Иван перевернул товарища на спину, разорвал на нем рубашку и остановился, лихорадочно соображая, что делать дальше? На помощь пришел Петрович, взявшийся перевязывать подпоручика.

— Жить будет. Видите, только мясо порубило. Давайте ваш пакет.

Преодолев минутную слабость, Никифоров помог денщику перевязать раны товарища. А затем к ним прибежали санитары.

— Найди взводного унтера, Генералов его фамилия, — просипел Андрей Иванович, — Антоном Капитоновичем величают.

— Знаю. Найду. Сегодня тебя с раненными в батальон отправлю.

— Подожди. Дай радио Никитину, подсчитай потери, постарайся из поселка не уходить. У тебя людей мало. Там пусть комбат усиление присылает.

— Все будет хорошо. Давай, держись Андрей Иванович, все подсчитаю, доложу, начну мост восстанавливать.

Никифоров прикурил папиросу и сунул ее мундштуком в рот Аристова. Не помешает немного обезболивающего. Подчиняясь его кивку, санитары положили раненного офицера на носилки и понесли к медпункту.

— Найди мне старшего унтер-офицера Генералова, — Иван Дмитриевич повернулся к денщику. — Затем дуй на берег, передашь ефрейтору Козлову, что все шабаш! Чтоб мины аккуратно снял. Пусть пеняет на себя, если вдруг случайно что-нибудь взорвет!

Кризис у Кепри дорого обошелся русской пехоте. Батальон капитана Болотина потерял больше половины личного состава. Конечно, легко раненные вернутся в строй, но не сегодня. Саперам тоже досталось. Враз осунувшийся, с посеревшим лицом взводный старший унтер доложил, что погибло семь человек, шестеро тяжело ранены, еще десятерых зацепило легко. Фактически взвод небоеспособен.

Никифоров распорядился оставить у моста отделение охраны, а всем перебираться в селение. Как раз перед боем разведка нашла два прекрасных богатых особняка на нашем берегу. Один пришлось отдать пехоте, а второй Иван Дмитриевич забрал под своих людей.

«Кергесс» с рацией уцелел. Доложившись комбату Никифоров прямо потребовал, что ему нужны: врачи, патроны, люди и материалы для ремонта моста. На том конце эфира грозно хмыкнули, уже через три секунды Григорий Петрович заявил, что приедет сегодня же, все что поручик просит привезут. Кроме рельсов и балок, естественно. Дескать, нужно будет сам нагрянешь на железнодорожные склады. Грабить можно все, но под расписку.

В поселке и на берегу скапливались войска. Ближе к концу дня Никифоров разрешил переправу. В помощь ему Болотин выделил двух ефрейторов с регулировщиками. Для самого бравого капитана марш закончился. Виктор Климович долго ругался, но больше порядка ради. Приказ однозначный: организовать охрану переправы и готовиться к выводу в тыл на пополнение. Захват мосульской нефти явно обойдется без доблестного капитана и его батальона. Впрочем, как случайно узнал Никифоров, Болотина поставили командовать батальоном буквально три дня назад вместо загремевшего в госпиталь с дизентерией полковника. Да, неудачно началось командование у капитана.

Пленных поставили копать могилы. К вечеру на живописной поляне выросло целое кладбище. Ровные ряды холмиков, свежие кресты, под каждым табличка с именем. Англичан закопали в братской могиле чуть в стороне. Только трем офицерам довелось лечь в индивидуальные могилы. Сам командир британского полка не смог проводить в последний путь своих людей. Сейчас он метался в горячке на койке в полевом лазарете. В бою Томас Кендрик шел в первых рядах своей пехоты. Выбило его близким разрывом снаряда.

— Если вдруг моя часть попадет в такую же ситуацию, если мне придется прорываться из окружения, я вспомню этого чертова англичанина, — заметил Болотин в разговоре с Никифоровым.

— Я лично надеюсь никогда больше не попадать в такой переплет, — последовал незамедлительный ответ.

Уже поздно вечером в комфортабельном кабинете какого-то араба владельца уютного трехэтажного особняка на главной улице Кепри Иван Дмитриевич почувствовал, что напряжение минувшего дня понемногу спадает. Люди размещены и накормлены, раненные частью отправлены в госпиталь дивизии, частью в полевом лазарете. Как раз люди капитана Болотина подобрали просторный дом местного муллы.

Подполковник Никитин примчался на «Жуке», прошелся по расположению взвода, поговорил с унтерами и Никифоровым. Не сказать, чтоб комбат остался доволен, потери и его шокировали, но в целом действия своих офицеров он одобрил. Завтра придет еще один взвод, вместе с этими людьми предстоит восстанавливать мост. Затем сворачиваем понтонную переправу, передаем охрану автомобильного моста пехоте.

О дальнейших планах подполковник говорил туманно. Батальон идет своим ходом через пустыню вдоль железной дороги. Говорят, мосты через Тигр наши захватили, уже в первый день операции пластуны успешно десантировались. Ребят поддерживали с воздуха, все мосты они удержали.

Вполне возможно батальон будет строить аэродром, а возможно тянуть дорогу — у командования семь пятниц на неделе все с понедельника начинаются. А что касается распоряжений командира третьего мехкорпуса генерал-лейтенанта Пепеляева, так его решения абсолютно непредсказуемы. Уважаемый Анатолий Николаевич всю жизнь отличался этакой благородной эксцентричностью, а теперь особенно.

Только вечером, когда комбат уехал, Иван Дмитриевич ощутил явственную дрожь в спине. При воспоминаниях о бое его передернуло, появилось мерзкое такое противное ощущение прилипшего к телу жидкого дерьма. До этого момента держался, а как налил себе горячий ароматный чай из заварника, так нервы тю-тю. Руки дрожали, по лопаткам струился холодный пот, за окном вдруг почудилось что-то холодное и бездушное. Сколько раз сегодня белая дома с косой прошла мимо, сколько человек она отметила своим вниманием? Вот то-то же.

Иван до боли до белых пальцев стиснул кулаки. Взгляд офицера зацепился на небрежно брошенную на софу штурмовую винтовку. Вот и решение! Следующие пять минут Иван Дмитриевич уделил чистке оружия. Выверенные привычные механические движения, мышечная радость от тщательной работы на совесть успокаивали, настраивали на рабочий лад.

Выкурив папиросу, Никифоров достал из планшета письмо, пачку бумаги, чистые конверты. Аккуратно промакнул перо чернильной авторучки. Вдруг подумалось, что старшему брату сейчас может быть еще хуже. Если ничего не изменилось, он сейчас с семьей, с маленькой дочкой на севере Франции. Писал конечно, что гражданство купил, но под соусом милитаристского угара все возможно, в газетах пишут, во Франции уже отмечены случаи расправы над подозрительными иностранцами. Алексей человек жесткий, волевой, но все может быть.

'Здравствую, Алешенька! Меня очень обрадовала твоя весточка. Спасибо что не забываешь, находишь время писать. Мы все о тебе беспокоимся. Обещаю при первой же возможности заказать службу за здравие тебя и твоей семьи. Прошу тебя, постарайся отправить Оленьку и Юлю в южную Францию, благословенный Прованс. Знаешь, солнце, фрукты свежий воздух благотворно влияют на детское здоровье, а твоей Оле полезно будет красное вино. Если же почувствуешь что-то нехорошее, то, помнится, у тебя оставались связи и хорошие друзья в Швейцарии.

Мне рассказывали, многие твои знакомцы по разным делам осели в этой прекрасной горной стране. Ты с твоими талантами можешь работать торговым агентом, или вспомнишь институт и пойдешь учителем. Хорошая достойная работа. Сейчас многие уделяют внимание изучению языков, я сам между делом листаю английский разговорник. Хорошие учителя с опытом и знанием жизни всегда в цене.

Что до меня, то как и писал, сейчас работаю на Империю, уехал по контракту в далекие экзотические края. Профессию не менял и не собираюсь, как выучился строить, так и работаю в этом уважаемом деле. Люди вокруг меня хорошие, много очень интересных индивидов. Так один мой подчиненный на днях учил меня экстра-классу езды по горным дорогам. Развлечение, знаешь, вдохновляющее. От таких спусков и виражей молодеешь и душой, и хочется подумать, телом. Не знаю, выпускают ли французы полноприводные легковые машины, а у нас эти модели пришлись ко двору.

Сам знаешь, с дорогами в России плохо, на сопредельных территориях еще хуже. Думаю, как закончится контракт, вернусь домой, так куплю себе «Жука» Московской фабрики или что-то более комфортабельное представительское от рижских автомобилестроителей.

Вот еще, недавно получил весточку от Кирилла. Не беспокойся, твой старший весь пошел по нашей семейной линии характером. Пусть не мирной профессией увлекся, но это дело молодое. Думаю, хороший летчик всегда себе найдет работу по душе. Сам знаешь, у наших авиакомпаний самолетов больше чем пилотов, людей прямо с полугодичных курсов расхватывают. Так, что не беспокойся, придет время, будет Кирилл Алексеевич водить большой многомоторный лайнер с Корпусного аэродрома на Царицын или Константинополь, а то и на Берлин или Лондон…'.

Закончив письмо, Иван еще раз его перечитал, проверил не ляпнул ли чего лишнего, что может армейских цензоров заинтересовать. Еще раз внимательно посмотрел на штемпеля и марки на письме от брата. Глаз выхватил знакомые яркие выделяющиеся штампы Красного Креста.

«А ведь хорошая идея. Надо Леночке в письме намекнуть, чтоб оправила послание во Францию тоже через этих международных медиков» — подумалось инженеру.

Эх, осталось только упаковать все в конверт и дождаться армейского почтальона. Увы, с отправкой и получением почты в последние дни у нас все очень плохо. Полевая почта не успевает за механизированными частями, да и с поиском адресатов не все так просто. Проклятая секретность. Рассказывают, почтовые работники даже не всегда знают, в каком направлении и в какой стране искать человека.

Глава 23

Санкт-Петербург

14 апреля 1940. Князь Дмитрий.

Война прибавила работы. Спокойные времена, когда можно было вести размеренный образ жизни, ездить на службу к девяти, вечерами посещать мероприятия, свободное время проводить с семьей и друзьями безвозвратно прошли. После возвращения из Потсдама Дмитрий не успел написать отчет, как сюзерен нашел ему новое развлечение.

— Сегодня в два совещание в здании напротив Зимнего, — прозвучал в трубке знакомый голос. — Пропуск заказан, на входе тебя встретят.

— Какая тема?

— Твоя любимая. Послушаешь, оценишь куда мы влезли с нашими дорогими генералами.

— Ты будешь?

— Всенепременно.

В трубке раздались гудки. Министр Романов недоуменно перевел взгляд с карты на телефон. Осталось только понять, стоит ли надевать генеральскую форму, или лучше предстать в гражданском? Он конечно подозревал, о чем пойдет речь, но не знал какая от него польза на этом совещании. По интонациям в голосе Алексея можно было понять, что сюзерен не слишком доволен успехами армейцев. На часах половина десятого. Время есть.

Дмитрий Александрович позвонил в гараж, потребовал зарезервировать машину. Сразу по возвращении из Германии царь обязал своего порученца ездить исключительно на служебном транспорте. Из спортивного интереса Дмитрий выторговал себе право во внерабочее время пользоваться личным авто. Многим нравится барский образ жизни, не все задумываются о нюансах, но князь знал, что водители и охрана докладывают о всех перемещениях подопечного. Иногда это нервирует.

Сегодня Дмитрию подали полноприводный «Жук». Как раз успел пообедать в обществе министра иностранных дел, машину заказал с запасом времени, чтоб успеть заскочить домой переодеться. Для совещания в Генштабе генеральская форма все же предпочтительна.

Как Алексей и обещал, на центральном входе генерал-майора Романова ждали. Дежурный офицер сверил фото в картотеке с оригиналом, затем отправил ефрейтора проводить визитера в кабинет. Дмитрий и раньше здесь бывал, но от помощи провожатого не отказался. В последние месяцы в здании многое изменилось. Уже поднимаясь по лестнице и обернувшись князь увидел подъезжающий представительский " Руссо-Балт'. На часах без пяти два, русский царь безупречно точен. Задерживаться и ждать Алексея порученец не стал, в зал совещания он вошел вслед за начальником Генштаба блистательным Григорием Афанасьевичем Вержбицким.

Как всегда, по персоналиям участников легко угадывалось что сегодня будет обсуждаться. Вопреки этикету, Дмитрий первым тепло поздоровался с генерал-полковником Быкадоровым командующим Персидским фронтом. Исаак Федорович только сегодня прилетел из Тегерана. С Быкадоровым прибыл его начальник штаба, невысокий коренастый генерал-майор с простецким круглым лицом. Разумеется, присутствовал военный министр, должность хоть и чисто административная, но Алексей привлекал его к военному планированию, особенно когда требовалось подрезать крылья безудержному полету мысли штабных стратегов.

Сам Генштаб представляли два незнакомых Дмитрию полковника. Адъютантов, офицеров связи не наблюдалось, хороший признак, значит затягивать совещание Вержбицкий не собирается.

— Здравствуйте, господа, — в дверь вошёл Алексей Второй.

Царь по ходу поздоровался со всеми за руку и занял место во главе стола.

— Исаак Федорович, прошу оперативно доложить обстановку.

Быкадоров сразу прошел к большой карте на стене. Видно, готовились заранее, на карте уже отмечены синие стрелки движения русских войск, краснеет штриховка британских и иракских частей, отмечены рубежи обороны, позиции, аэродромы противника.

— Как планировалось, третий мехкорпус наступал в полосе железной дороги через Сулейманию на Керкук, после достижения рубежа на Тигре генерал-лейтенант Пепеляев повернул на север, — указка в руках Исаака Федоровича отмечала на карте ключевые точки. — Нефтяной район Керкука взят с минимальными потерями и минимальным уроном для скважин. Атаку Мосула провели 7-я и 12-я мехбригады при поддержке 12-й пехотной дивизии. Благодаря неожиданности первого удара удалось парализовать оборону противника и быстро захватить Мосул, сопротивление англичан в городе сломлено за два дня. К сожалению, противник успел взорвать несколько скважин, оборудование повреждалось во время боев, из-за обстрелов. На сегодня добыча остановлена по причине сложностей с отгрузкой.

— На вечер вчера третий механизированный идет к верховьям Ефрата на Алеппо. Как я докладывал, 10–11 числа авангардные части атаковали позиции французов под Эль-Хасакой. Противник разгромлен, хоть и задействовал в контрударе танковый полк. По разработанному плану Ефрат мы достигнем уже завтра. Для захвата переправ утром будет высажена парашютно-пластунская бригада. Сейчас она в резерве. На случай неуспеха и для наведения дополнительных переправ у корпуса двенадцать понтонных парков.

— Исаак Федорович, можно короче? — негромко молвил император. При этом он подался вперед и сцепил пальцы перед собой.

— Как скажете, Ваше Величество. — Быкадоров поправил закрывавшую пустую глазницу черную повязку. — Продвижение к Багдаду остановлено. Две моторизированные пехотные дивизии создают угрозу противнику и блокируют возможный контрудар. По оперативному плану мы усиливаем резервами западную группу, после разгрома сирийской группировки французов механизированные части продвигаются вдоль моря на Бейрут и Дамаск. Максимально используем железные дороги. Без этого переброска техники невозможна.

— План мне известен. — Алексей нахмурился. — Доложите ситуацию в зоне ответственности восточной группировки.

Император коротким жестом осадил готового было вмешаться начальника Генштаба. От Дмитрия не укрылись недовольные лица штабистов. Понятное дело, Вержбицкий считал себя куда компетентнее в деле военного планирования чем никогда не командовавший даже ротой император.

Быкадоров же спокойно перешел к обстановке в Персии. Здесь все оказалось куда лучше. Противник блокирован под Исфаханом. Пехотные части с авангардом из двух мехбригад и казачьих полков быстро захватили всю полосу Трансперсидской железной дороги. Узлы сопротивления противника выбамбливались авиацией. Сейчас группировка уперлась в сильный узел обороны у Ахваза, для штурма подтягиваются резервы и полки тяжелой артиллерии. Спешно строятся полевые аэродромы в оперативном тылу.

— Григорий Афанасьевич, Ваши соображения?

— Необходима оперативная пауза на шесть дней в Персии. У противника уже локальный паритет в авиации над Басрой. После подтягивания авиаполков, резервов и артиллерии, атакуем. Мы планируем обходной маневр с форсированием Тигра и Ефрата и связывающим фронтальным ударом. Два дня сражения, затем 11-я мехбригада и казаки обрушат фланг и зайдут противнику в тыл. Ситуация под Исфаханом не критична. Царицынская пехотная окапывается и занимает господствующие высоты. Маневр по горам затруднен, нет дорог. После выхода к Персидскому заливу и разгрома приморской группировки англичан, возвращаемся по железной дороге и выбиваем пробку.

Дмитрий задумчиво смотрел в окно. Все планы он и так знал. По нахмуренному виду сюзерена, видно было, что тот тоже слушает начальника Генштаба чисто проформы ради.

Для человека случайного перечисление частей могло ввести в ступор, заставить отступить перед мешаниной «моторизированных», «механизированных», «подвижных частей». На самом деле все предельно просто. Моторизированная дивизия, это обычная пехота, посаженная на машины. Тылы тоже оснащены техникой под завязку. Механизированная дивизия насыщена бронетехникой и специально оснащена для быстрых маршей и самостоятельных действий в отрыве от основных сил.

В механизированном корпусе одна танковая и две механизированные дивизии. Тяжелая артиллерия исключительно шестидюймовые гаубицы и дальнобойные корпусные пушки. В танковой дивизии 240 танков, в двух механизированных около 160-и штурмовых бронеходов. Пехота специально обученная работе с танками, называется бронегренадерами. Впрочем, это название относят и на солдат мехдивизий. Термин не устоявшийся, на армейском сленге это любая пехота, обученная прикрывать бронетехнику.

Кроме полноценных мехкорпусов, а в русской армии их всего четыре, есть еще механизированные бригады. Бригада строится вокруг танкового полка и полка моторизированной пехоты либо казачьего полка. Артиллерия только полевая. Бронесилы исключительно быстроходные танки Кристи (БТК) различных модификаций и бронемашины. Тылы ужаты до предела. Все поставлено на скорость и маневр. Мехбригады хоть формально и считаются танковыми войсками, но ударные возможности у них невелики, это своего рода драгуны и казаки машинного века.

— Позвольте задать вопрос по небоевым потерям, — включился военный министр.

— В технике большие. Западная группировка потеряла пятую часть на маршах. С учетом отремонтированных машин и пополнения некомплект пятнадцать процентов на сегодня, — быстро ответил Лазарев. Начальник штаба фронта даже не заглядывал в блокнот чтоб вспомнить цифры.

— Боевые потери?

— Тридцать шесть танков, двадцать три «ослика» и «бычка», больше пятидесяти броневиков и бронетранспортеров. В основном потери несут разведбаты, они на легкой технике. Третий механизированный потерял под Эль-Хасакой шестнадцать танков и столько же штурмовых самоходов

Слушая Бориса Петровича князь Дмитрий понял куда клонит военный министр. Первая же неделя войны выявила большие проблемы со снабжением фронта. Все висит на Гиляньском участке железной дороги и порту Энзели. Туркестанские части стоят во втором эшелоне, их переброска вызовет проблему встречных перевозок. Однопутная железная дорога имеет свои пределы пропускной способности.

— Григорий Афанасьевич, твои соображения по второму этапу?

— Согласно плана, Ваше Величество. Конно-механизированная группа генерал-лейтенанта Кравцова проходит через Афганистан и создает угрозу северной Индии. На западе после выхода мехкорпуса к морю, при поддержке флота, на снабжении морем и через Турцию проходим через Палестину на Суэц и Порт-Саид. Британские части в южной Месопотамии, возможно с Багдадом забираем в большой котел.

— У французов в Сирии 120 тысяч штыков. Вы против них бросаете 80 тысяч с оперативным резервом. Справитесь?

Лицо Вержбицкого тронула легкая улыбка, выдала чувство этакого превосходства и самоуверенности.

— Масса пехоты значения не имеет. У нас уже через три дня задействуются новые аэродромы. Небо наше. Ориентировочно треть танков противника уже выбита в первом сражении. Поле боя за нами, подбитая техника тоже у нас. При превосходстве в подвижных частях, артиллерии и авиации до моря дойдем, не без проблем, но прорубимся. Будем громить по частям.

— Какие потери в технике ожидаются при снабжении через пустыню? — Дмитрий увидел слабое место плана генштаба. Хотя, альтернативы еще хуже, честно говоря. Изначально ставка делалась на молниеносный удар и бронированные кулаки механизированных частей. При наступлении по всем правилам, операция могла затянуться до середины лета. Тем более, у противника снабжение морем и формально равная группировка. У нас превосходство в технике и неустранимые слабости со снабжением. Это все молнией пронеслось в голове князя.

— Восточный план одобряю. Западный надо менять, — царь резко отодвинул стул и подошел к карте.

— Григорий Афанасьевич, Ваш план работал на снабжении через Турцию и морем.

— Железные дороги скоро будут перегружены, — добавил Дмитрий. К нему повернулись удивленные лица.

— Нефть. У вас в тылу уже работают нефтяники, восстанавливают добычу, привлекают рабочих и уговаривают специалистов поработать на нас. Уже сейчас пошли первые цистерны с нефтью по железной дороге. Пока по нашей ветке через от Керкука через Сулейманию и на Баку. Через три-четыре дня восстановим турецкий маршрут на Константинополь или Эрзенк.

— Мы учитываем нагрузку от нефтяных перевозок, — сухо ответствовал Лазарев. — Если не ошибаюсь, это все до пуска нефтепровода.

— Не получится, — констатировал порученец. — Маршрут через Урмию давно проработан, трубы заказаны, но работы займут больше года. Очень сложный маршрут, очень дорого тянуть трубопровод через горы, много водных переходов. В обычное время это было не выгодно. Да и сейчас, Вы сами знаете, расчет был на захват Хайфы и Бейрута, использование британских труб и танкерных перевозок.

Алексей коротко одобрительно кивнул порученцу и вернулся к карте.

— Флот не поможет, снабжение морем пойдет не скоро. Турецкий маршрут только по ранним договоренностям.

Все взгляды прикованы к царю. Доселе молчавший штабист вдруг тряхнул головой, его лицо исказила горькая усмешка.

— Десанта на Кипр не будет, — продолжил царь Алексей, чувствовалось, слова даются ему с трудом. — Эскадра Средиземноморского флота сегодня потерпела поражение у Кипра. Потоплены два линкора. Британские потери пока неизвестны, не думаю, что они серьёзны.

Быкадоров переглянулся со своим начальником штаба.

— У нас есть план атаки через Пальмиру. Разрешите, Борис Петрович доложит.

Начальник штаба фронта встал, машинально смахнул пылинки с мундира. Получив разрешающий кивок царя вышел к карте.

Говорил он спокойно, четко по делу. Задумка заключалась в быстром марше двух мехбригад через пустыню на Пальмиру, где организуется промежуточная база снабжения, затем подвижные части не теряя темп атакуют на Хомс или Дамаск по ситуации. Идущие следом подвижные дивизии усиливают удар, берут Триполи и Бейрут, оставляют заслон против французов и разворачиваются на Палестину. Все тоже самое что и с первоначальным планом, но сирийская группировка не уничтожается, а блокируется. Узкое место — придется срочно бросать ресурсы на строительство дорог через пустыню. Снабжение повиснет на автомобильном транспорте что ограничивает численность атакующей группировки.

Следующий час генерал-майор Лазарев стойко отбивался от критики. Но на его стороне оказался военный министр. Наконец, Алексей хлопком по столу прекратил прения. План принят. На завтра планируется второе совещание уже с участием моряков. Начальника штаба с армейцами отправили дорабатывать свои идеи.

— А вас я прошу задержаться, — царь повернулся к военному министру и легонько шлёпнул по плечу Дмитрия.

— Может чай или кофе? — предложил Верховский. — Признаться, в горле пересохло.

С этими словами министр залпом опрокинул стакан воды.

— Звоните, — согласился царь.

Дмитрий достал портсигар и бросил на сюзерена вопрошающий взгляд. В ответ получил кивок бровями.

— Угостите, если не трудно. Я свои в Красном замке оставил.

Кофе и чай принесли быстро. Вкусы царя и министра здесь знали. Дмитрию на выбор принесли и то и другое. Он не привередничал, выпил половину чашки кофе, а в чайную чашку налил на треть заварки. Требовалось взбодриться и привести мысли в порядок.

— Я понимаю, армия не посчитала нужным доложить о наших бедах и главных сложностях?

— Они их не видят, Ваше Величество. Генерал-майор понял, — взгляд в сторону Дмитрия, — а они нет.

— Техника?

— Да. Операцию изначально считали по опыту туркестанских частей. На самом деле все оказалось хуже. Марши по горным дорогам и пустыням убивают машины хуже снарядов. Даже «Дромадеры» туркестанского исполнения не выдерживают. У меня от интендантов уже заявки на две тысячи автомобилей и тысячу моторов. Конечно, просят с запасом, но вот вам масштаб бедствия.

— С топливом проблемы есть?

— Скорее всего нет. Общий расход в пределах плана. Оперативные запасы на две недели активных действий. При этом постоянно подвозим бензин.

В России военное министерство в первую очередь отвечало за организационные вопросы, мобилизацию и военные заказы. Не удивительно что министр даже без блокнота и подсказок референтов сходу называл цифры и вспоминал болезненные моменты.

— Наступление через эту самую Пальмиру реально?

— Как понял, основные силы противник оттянул на север, у англичан в Палестине расчетная дивизия россыпью. Если наши все провернут быстро, то до Бейрута дойдут парадным маршем.

— Снабжение?

— Надо считать. Пусть Вержбицкий своих планировщиков запрягает. Снабжение одного корпуса до Иерусалима и Яффы должны выдержать. Но не обещаю. Две трети автопарка после операции придется списывать, разумеется.

— Что у нас на море случилось, Алексей Николаевич? — с языка князя сорвался тревожащий его вопрос.

— Мне буквально перед выездом принесли шифровку. Собесский пошел всей эскадрой к Кипру, он должен был прикрыть десант на остров. Что-то не получилось. Нашу эскадру перехватил Каннингем. «Гангут» полным ходом бежит к Галлиполи, за ним эсминцы со спасёнными. Транспорты и десантные суда успели укрыться в турецких портах и итальянских водах.

— «Босфор» уцелел?

— Собесский его даже не брал. Посчитал что без быстроходного соединения справится. Сам он скорее всего погиб. Рапорт пришел за подписью командира «Екатерины».

Следующий день принес некоторое облегчение. Дмитрий полночи не мог глаз сомкнуть. Новость о неудачном морском сражении давила. Прекрасно понимал, что одно фиаско может послужить спусковым крючком целой цепи неудач. Понятно стало выжидание Анкары. Турки банально боятся поставить не на ту карту.

Эту ночь царь провел в Зимнем. К нему утром Дмитрий и поехал, беззастенчиво пользуясь личным правом входить без вызова. Очень удачно попал на доклад начальника МГШ. Сегодня картина оказалась не столь катастрофична, как думалось. Кедров аккуратно выгораживал подчинённого, хотя ясно было, есть в происшедшем немало вины и командира эскадры и командующего флотом. С другой стороны, при правильном планировании операции могли потерять три линкора, а не два. Расклад боя прост — Контр-адмирал Собесский шел с двумя старыми двенадцатидюймовыми «Императорами». В эскорте старый крейсер и эсминцы. Авианосец держался отдельно. В прикрытии крейсерская бригада.

Разведка прошляпила выход Каннингема в море. Все считали, что английские линкоры стоят в Александрии или ушли устраивать демонстрацию у Сицилии. Естественно когда вдруг в оптику флагманской «Екатерины» разглядели на горизонте сразу три «королевы», о каком-то успехе и мечтать не приходилось, уйти тоже не могли. Ко всему летуны с «Гангута» заплутали и вместо удара по британским линкорам разбомбили авианосец «Игл». Сам линейный бой обсуждать смысла нет, однако, моряки клянутся, что добились попаданий в два линкора противника.

— Все плохо, но жить можно, — заключил Алексей. — Если Владимир Иванович выжил, ему от меня фитиль и понижение должности, если нет, то назначу героем. С остальными участниками эпопеи сами разберетесь, Михаил Александрович. Но не зверствовать, случайная неудача не должна сказаться на настроениях. Усекли?

Глава 24

Месопотамия

14 апреля 1940. Иван Дмитриевич

Пыль. Пыль. Пыль. В голову сами лезут стихи Киплинга. Раньше Иван Никифоров как-то иначе представлял себе войну и работу саперного батальона. Опять дорога, бесконечный марш. После ремонта моста через Малый Заб людей Никифорова, а поручик уже искренне считал эти два неполных взвода своими, направили не на запад, а на север. Полковник Никитин оставил на строительстве аэродрома одну роту и пошел к Мосулу вслед за 2-й Санкт-Петербургской.

Сражение за северный нефтеносный район не состоялось. Пока 3-й мехкорпус разворачивался у Тигра, две механизированные бригады и казачьи полки с территории Ассирии сходу сбили заслоны, ускоренным маршем вышли в тылы противника и взяли контроль над нефтяными скважинами. Ходили слухи, в интересах этой группировки работала половина авиации фронта.

Сам мехкорпус миновал Мосул и пошел в Сирию. По крайней мере, так говорили в батальоне. О реальных планах командования никто ничего не ведал. Зато командующего группировкой ругали все. Доставалось и командующему фронтом генерал-лейтенанту Быкадорову.

— Воздух!!! — раздался многоголосый вопль.

Водитель «Жука» свернул на обочину и одним из первых выкатился из машины. Никифоров и помощник комбата последовали его примеру. Уже из кювета Иван Дмитриевич увидел заходящую на колонну девятку самолетов.

Машины съезжали в поле. Некоторые останавливались прямо посреди дороги. Солдаты резво выпрыгивали из кузовов и прятались в кюветах. Увы, это не первый налет, а люди имеют обыкновение учиться быстро. Метрах в двухстах от Никифорова на площадке тяжелого грузовика солдаты спешно расчехляли зенитный автомат. Посреди дороги пехота ставила на зенитный станок крупнокалиберный пулемет.

Самолеты падали с неба. Секунды стремительной атаки. Сверху накатывался гул моторов, противный свист срывающегося с плоскостей воздуха. Иван вжался в землю, закрыл голову руками. Испугаться он не успел, только захотелось забиться глубоко в нору, закрыться броней и бетоном чтоб не слышать это жуткого воя. Громыхнуло. Еще. И еще. Целая серия взрывов. Земля под человеком дрогнула, по спине и затылку мягко погладила ударная волна. Слышен был только яростный стрекот «Эрликона», ему вторили треск винтовочных выстрелов, лай пулеметов.

— Ваше благородие, поднимайтесь. Вы живы? — денщик бесцеремонно тянул Никифорова за рукав.

— Наверное.

На Ивана Дмитриевича накатило чувство стыда за свой пережитый страх. Все никак не мог пересилить себя. Отряхнувшись и поправив фуражку, поручик резво взбежал на насыпь.

Все оказалось не так страшно, как думалось. Бомбы легли с большим разбросом. Рядом с дорогой по окрестностям то тут то там зияли свежие воронки. На шоссе горели две машины, еще один грузовик двухосный «Нижегородец» лежал под откосом вверх колесами. Рядом остановился фургон с красными крестами, к нему тащили носилки с раненным.

Кравцов уже распоряжался у горящих машин. Участок дороги оцепили и не подпускали никого к автомобилям. Видимо, опасались взрыва баков. Вскоре подъехал танк и спихнул технику с дороги.

В целом налет не столько нанес урон, сколь замедлил движение. На дороге образовался затор. Пока люди вернулись к машинам, пока пристроили безлошадных, пока разместили раненных время ушло.

В отличие от бронегренадеров и линейной пехоты саперы обошлись без потерь, ссадины и синяки, расстрелянные в небо патроны не считаем. Но время потеряли все, только через час после налета батальон возобновил движение.

Ближе к вечеру над дорогой опять появились вражеские бомбардировщики, на этот раз на шестерку французов сразу накинулись наши истребители.

— Смотри что делают! — Петр Гакен показывал на заходящих в лоб противнику «Дроздов».

Колонна разумеется встала сразу после сигнала. Люди высыпали наружу, но разбегаться и прятаться не спешили.

Лобовая атака не удалась, видимых повреждений у бомбардировщиков нет, слишком стремительно сближаются самолеты. Сущие секунды на открытие огня. Машины разошлись. Истребители лихо развернулись и помчались вдогонку за врагом, стремительные стальные машины соколами падали на противника. Однако французы уже легли на боевой курс.

— Воздух!!!

Иван Дмитриевич сбил поручика Гакена с ног и сам растянулся на земле. Штурмовая винтовка больно ударила между лопаток. Стрелять по самолётам Никифоров даже не думал. Шансы попасть мизерные, отрицательные даже, если быть честным.

Впрочем, отбомбились французы без энтузиазма, опасаясь атакующих с задней полусферы истребителей слишком рано сбросили бомбы. Только двое выдержали напряжение атаки, но запоздали с открытием бомболюков. Считанные секунды в небе, это сотни метров на земле. Бомбы легли далеко от людей и дороги.

Зато истребители не подкачали. Заслышав злобный стрекот пулемётов Иван поднял голову. Истребители опять выше бомбардировщиков, двое набирают высоту, третий красиво переворачивается через крыло. Строй бомбардировщиков развалился. Двое отстали от своих. Еще за одним тянется дымный след. Летчик держит машину, снижает высоту, видимо пытается сбить пламя, но на него почти отвесно пикирует «Дрозд».

Красивая схватка. Небо перечеркивают трассеры, наши давят, французы яростно отбиваются. Истребитель проходит через переплетение огненных струй, заходит в бок и бьёт полным залпом. С земли видно, как крылатая машина вздрагивает. В левой плоскости и фюзеляже расцветают дыры от снарядов. Бомбардировщик кренится, на крыле появляется пламя, за машиной тянется дым. Самолет идет со снижением, крыло и мотор горят. Падает француз километра за два от дороги. Оставшаяся пара истребителей находит себе подходящую жертву. Отставший от строя бомбардировщик расстреливают с одного захода. В небе плывут купола парашютов. Ветром французов относит в пустыню, к заросшим редким кустарником холмам.

Два полноприводных грузовика с солдатами съезжают в поле и устремляются к месту приземления пилотов. Шутка Фатума — только что люди вжимались в землю, пытались укрыться от летящей с небес смерти, а теперь они превратились в охотников. Древнее как мир развлечение, загонная охота, если не на мамонтов, то хоть на сбитых летунов.

— Опять гренадеры опередили. Глядишь, какое отличие получат за пленных.

— Нужно вам это, Гакен? — добродушно промурлыкал в усы Кравцов. — Возиться потом с этими подранками, машину и людей выделять чтоб на сборный пункт отправить.

— Не скажите. Нашему жандарму радость, хоть делом займется. Вон, как по сторонам зыркает.

— Давайте к машине, господа, — напомнил Никифоров. — А то наши саперы без нас уедут.

Опасность прошла. Люди забирались в кузова и кабины машин. Вскоре колонны снова пришли в движение.

По замыслу командования, пока весна, пока ручьи не пересохли, пока жары нет, мехкорпус с приданными мобильными бригадами должен ускоренным маршем пройти пустынные равнины и предгорья, ударить по северу Сирии, отрезая французов от турецкой границы. Говорили, что флот активизируется, пока легкие силы и авиация с аэродромов Румелии терроризируют британские силы в Архипелаге и на Пелопонесе, тяжелые соединения нацеливаются на сирийские порты и Бейрут. Так что на проблемах снабжения внимание не заостряли. После первых боев в штабах царили оптимистичные ожидания. Считалось, что вот-вот остался последний рывок к морю, а дальше будет проще.

— Иван Дмитриевич, — повернулся Кравцов, — Вы с какими-то своими друзьями два дня назад встречались. Дадут нам бензин и соляр с Мосула и Керкука?

— Не дадут. Не делают здесь бензин.

— А что за интересные колонны мы наблюдали на нефтепромыслах? Такие футуристические переплетения труб в пустыне?

— Это очистка и подготовка сырой нефти. Вся переработка на побережье и у нас под Баку. Сейчас наши инженера разбираются с британским наследством, оценивают, как можно быстро восстановить то, что мы здесь наломали.

Последняя фраза не лишена смысла. По дороге офицеры могли оценить поднимающиеся к небу высокие черные клубящиеся столбы пожаров. Кто там так поразвлекся уже не найти, и наши могли обстрелять или отбомбиться, и англичане при отходе успели что-то взорвать. Однако, работы нефтяникам прибавилось, это точно.

На следующий день батальон остановился на днёвку у забытого Богом курдского кишлака. Только глянув на домишки аборигенов Кравцов сморщил нос, выпятил нижнюю челюсть и громогласно распорядился разбивать палатки на пустыре с наветренной стороны от селения. Комбат поддержал своего помощника. Офицеры и солдаты тоже не высказали особого желания ночевать в местных хибарах.

Очень удачно к вечеру батальон догнали три брошенные на марше машины, из них две с людьми. Как рассказал унтер Селиванов, с ремонтом помогли мастера полевого завода. Непонятно какая новость больше обрадовала комбата: возвращение людей, или близость походных мастерских корпуса. Доселе многие полагали грешным делом, что ремонтники застряли под Керкуком. Загрузили их неподъёмной работой по оживлению десятков единиц техники, вот и осели на железной дороге.

Мимо расположения батальона потоком шли подвижные части. Застыв у пикета часовых Никифоров долго глядел на колонну танков. К своему стыду Иван Дмитриевич не мог определить модель. Скорее всего пехотные Т-22, или новые Т-25. Нет, Т-25 в Месопотамию не отправляли, не должны были. Значит, старый надежный Т-22. Неплохая машина Царицинских заводов по отзывам танкистов. Масса под двадцать тонн, бронирование уверенно держит снаряд малокалиберной пушки, в башне длинноствольное орудие в 47 миллиметров.

За танками шли грузовики и бронетранспортеры с бронегренадерами. Держали дистанцию мощные тягачи с гаубицами. И все это перемежалось «Дромадерами», «Нижегородцами» и АМО с различным грузом, зенитками на автомобильном шасси, легковушками и полноприводными «Жуками».

— Танковый полк нас обогнал, — пробормотал себе под нос поручик, — интересное дело получается.

Структура и вооружение частей мехкорпуса не были секретом для офицеров батальона. Линейные танки стояли на вооружении только танковой дивизии. К этому некоторое количество легких машин в составе разведывательных рот и батальонов, но эти все давно вырвались вперед. О том, что здесь проходили авангардные части можно было догадаться только по редким поломанным легким Т-27 и плавающим Т-24 на обочинах. Экипажам пары таких потеряшек саперы уже помогли с ремонтом. Никифоров с интересом заглянул в бронированные машины, пообщался с танкистами.

Машина вроде бы неплохая, но уж больно страшно на ней под огонь лезть. Т-27 легкий танк, броня противопульная, в башне " Эрликон' и танковый пулемет. Мотор бензиновый. С вражеской артиллерией машине лучше не встречаться, на оборудованные позиции пехоты не соваться, пуля из противотанкового ружья или крупнокалиберного пулемета пробивает лоб насквозь. Но как машина для разведчиков и маневренных заигрывающих групп самое то. Спасают подвижность и низкий силуэт, по этой гусеничной блохе еще умудриться попасть нужно.

Плавающий танк еще хуже, маленький, два человека еле помещаются, борт в упор из винтовки можно пробить, из вооружения только два пулемета. Зато при форсировании рек очень даже полезная машина. И разведчики свою «блоху» хвалят.

После ужина офицеры собрались в штабной палатке. По заведённому, еще в Персии порядку здесь стоял динамик от большой радиостанции. Не менялась эта традиция и в походах.

Начальник радиостанции смог настроиться на новостную волну. Последние дни батальон пребывал в условиях дефицита информации, так что любые выпуски народ ловил с жадностью. Впрочем, жандарм тоже проявлял интерес к такого рода собраниям, но по служебной надобности. Увы, фельдфебелю Петересу теперь приходилось лично проверять, какую именно волну поймали прежде чем включать репродуктор.

Сегодня в новостях ничего интересного. Короткое сообщение о продвижении наших войск в Норвегии, быстрое перечисление городов в Персии и Месопотамии куда дошли мехгруппы. Мельком сообщили о боях под Исфаханом и Ахвазом.

— На юге быстрее нас пробежались, — высказал мнение командир второй роты капитан Чистяков.

— Значит, серьезного противника не встречали. Англичане все собрали у Залива и в Палестине. Вдоль полосы трансперсидской железной дороги, по хорошим шоссе грех не пробежаться.

— Что там за бои под Исфаханом? — поинтересовался Никифоров. — Это же дикие края, горные плато, дорог и людей почитай, что и нет.

— Видимо, отступающих от нашей зоны интересов англичан прижали. А на счет диких краев не скажите. Большой город в живописной плодородной долине. Река широкая. Через Исфахан идет трасса на британские владения в Индии. Так что понятно почему англичане за него зацепились.

— Лучше другое скажите, — негромко молвил Никитин. — Какого черта французская авиация над нами как у себя дома шастает?

Вопрос комбата остался без ответа, хотя многие прекрасно понимали, наши истребители уже не могут часами висеть над войсками. Аэродромы остались в глубоком тылу. Базу у Керкука только достраивают, в день ухода батальона на поле перелетела одна истребительная эскадрилья. Летунам нужно время чтоб перевезти топливо, боеприпасы, ремонтников и техников, догнать вырвавшиеся вперед подвижные соединения.

Наши стараются, но на все надо время. Никитин обмолвился, что соратники из 7-го саперного спешно восстанавливают аэродром под Мосулом. Но это опять время нужно. После визита наших пикировщиков и двухмоторных «Туров» на аэродроме ужас что творится. Там не столько воронки засыпать, как последствия взрывов складов боеприпасов и топливных цистерн подчищать надо.

На железной дороге затор. По шоссе тоже не так просто снабжать передовые аэродромы. Никитин по секрету рассказал, что ему делегат связи из корпуса посетовал, дескать несколько саперных частей вернули с фронта в тыл. Сейчас они дороги спешно ремонтируют после бронированного стада подвижных дивизий и бригад.

Глава 25

Норвежское море

16 апреля 1940. Кирилл.

Первый штурм Нарвика провалился. Егеря продвинулись на полуострове, заняли позиции на прилегающих высотах, обошли противника горными тропами и перерезали дорогу к шведской границе, но дальше не могли сдвинуться ни на шаг. Англичане, французы, польские и балканские наемники бились как черти. Они держались за свои позиции, дрались до последнего патрона, сами контратаковали, переходили в рукопашную.

Британский флот поддерживал оборону огнем с моря. Крейсера и эсминцы перепахивали русские позиции огненным плугом. Древние скалы дрожали от ярости тротила. Спасала авиация. Над портом и укреплениями появились армейские бомбардировщики. Немногочисленные «Гладиаторы», «Фейри» и «Харикейны» бесстрашно набрасывались на волны русских «Авиабалтов», «Лебедей» и «Туров». Небо рубили трассера, расцвечивали дымные хвосты, закрывали парашюты.

С каждым русским налетом британских истребителей становилось все меньше и меньше, восполнять потери им было неоткуда. Но и русские бомбардировочные полки понесли потери. Командование авиацией Северной группировки взяло паузу. В Альта-фьорд спешно морем перебрасывали бомбы и бензин. Русские осваивали норвежский аэродром. Истребители перелетят сами, дальности в один конец хватает.

Русский флот не прятался за спины своих легких сил. Крейсера эскадры контр-адмирала Рокасовского постоянно шатались на линиях снабжения. За кормой охотников на транспорты маячило тяжелое соединение. Англичане пока не стремились к эскадренному бою. Изредка в виду норвежских берегов появлялись линейные крейсера, но всегда уходили, как только воздушная разведка обнаруживала русские быстроходные линкоры.

Адмиралтейство можно было понять, прошли те славные годы, когда британский флот царствовал на океанах. Весной 1940-го флоту метрополии приходилось разрываться на защиту острова, контроль за Северной Атлантикой, гоняться за рейдерами, защищать коммуникации, держать постоянную готовность на случай рейда русских и немецких эскадр.

Сегодня все походило на обычный набег. Русская эскадра, приняв топливо в Порсангер-фьорде, направилась к Нарвику. Три океанских легких крейсера, мощные современные «Губернские города» вышли на позиции передового патруля. Там же на подходах к британским плацдармам под водой скрывались субмарины.

Одновременно с русским флотом активизировались Кригсмарине. Быстроходная эскадра адмирала Маршалля развернула поисковый гребень на траверзе Тронхейма. Местонахождение и планы британского флота оставались величиной неизвестной. Но англичанам и не оставалось иного выхода кроме как решительно сорвать блокаду и попытаться навязать русским или немцам сражение.

Ночь прошла спокойно. Эскадра под покровом тьмы приблизилась к берегу на сто миль. Крейсера сообщали об отдельных проскользнувших через ячейки сети транспортах. Их видели на радарах, но от курса не отвлекались. Кто не попал под удар днем, ночью получили шанс выжить. Не всем повезло этим шансом воспользоваться.

Рано утром 16 апреля над палубами авианосцев взревели моторы. Приподнявшееся над кромкой горизонта солнце осветило величественную картину. Массивные, увенчанные тяжелыми башнями, с ожерельями мостиков на надстройках линкоры держались мористее. Сегодня бронированные титаны выступали только в качестве группы поддержки. Узкие, стремительные и хрупкие эсминцы переваливались на ровной зыби на самом малом. Бригада крейсеров откатилась на вест.

Роль примадонн играли «Наварин» и «Дюжина апостолов». Оба авианосца развернулись против ветра и набрали ход. Огромные корабли резали волны с грацией бегемотов. Первым в небо ушел «Сапсан» подполковника Черепова. Описав круг, он направился в сторону берега. Начальник авиаотряда никому не доверил право провести доразведку.

Следом с палубы один за другим срывались ударные машины. Сорок два пикировщика «Баклан» несли по три ФАБ-250. Современные стремительные легкие бомбардировщики Казанской Авиационной Фабрики, выпускавшиеся в сухопутном и палубном вариантах.

За пикировщиками шли «Рижане». Двадцать восемь бипланов, на этот раз им под фюзеляжи подвесили фугасные бомбы. Штабные специалисты посчитали торпедную атаку в узком фьорде рискованной. Экипажи РБВЗ-26 были этому только рады. Больше шансов вернуться на родную палубу, меньше дыр в крыльях и обшивке.

Старший унтер-офицер Никифоров взлетел одним из последних. Набрав высоту, пристроился справа от ведущего. Слева как привязанный занял свое место Дима Кочкин. Эскадрильи строились и уходили на восток. Все сорок истребителей. Командующий бригадой авианосцев каперанг Державин пошел на риск и оставил на палубах авианосцев и в патруле только две дюжины «Сапсанов».

В небе, видя перед собой номер «пятнадцать» прапорщика Нирода, справа и слева машины с белыми молниями на крыльях и андреевскими флагами на килях, Кирилл успокоился. Предательская нервная дрожь прошла. Первый боевой? — на учениях бывало хуже. Зенитки не так страшны, как о них говорят. И их банально должно быть мало. Англичан снесем толпой. Четыре десятка «Сапсанов» разорвут на клочья всех, кто успеет взлететь.

С погодой промахнулись. На рассвете низины затянул туман. Белая пелена села на город, накрыла реки и фьорд. Обманчивые мутные струи с высоты походили на снег. Ориентиры сбились. Воздушный разведчик радировал об изменении обстановки. Держась к северу от Нарвика над морем, он пытался скоординировать атаку накатывающейся на порт и город ударной волны.

Бомбардировщики шли с норда. Эскадрильи обогнули горы над фьордами и перевалами. Атака позиций к северу от Бьерквика сразу провалилась. Пикировщики с «Апостолов» не нашли ориентиры и ушли к гавани, где вывалили свой груз на два древних трампа, конвойный шлюп и причалы.

Истребители вышли к целям первыми и привлекли к себе внимание ПВО. В небе вспухли черные хлопья разрывов. На британских аэродромах взревели сирены. Механики выкатывали истребители из укрытий, спешно заправляли машины и снаряжали пулеметные ленты. Первые перехватчики взлетели уже через четверть часа после тревоги.

«Рижане» с «Наварина» сильно отклонились к весту. Комэск только над Нарвик-фьордом понял, что завел свои этажерки не туда. Вторая эскадрилья «Бакланов» нацеливалась на позиции у шведской магистрали. Они четко вышли к цели, но попались на глаза тройке шальных летчиков на «Харикейнах». Свои истребители как назло потерялись. После первой же атаки один бомбардировщик рухнули на землю. Но и у англичан ведомый напоролся на очередь пулемета и задымил. Раненный пилот попытался выровнять машину, слишком резко убрал газ, заглушил и так поврежденный мотор. Выбраться из кабины сил уже не хватило.

Оставшаяся пара «Харикейнов» пошла на второй заход. На англичан играло слишком слабое оборонительное вооружение русских легких бомбардировщиков, только один пулемет в штурманской кабине. Сбив второй «Баклан» и расстреляв патроны, англичане ушли на аэродром. По пути они встретились с звеном прапорщика Нирода.

Первым противника заметил Арсений Нирод. Ведущий качнул крыльями и сразу перевел сектор газа на форсаж. В наушниках прохрипело: «Атака!». Кирилл на автомате не думая повернул за лидером. Димка немного замешкался и отстал. «Харюки» до последнего момента не видели падающих на них со стороны хвоста «Сапсанов».

Кирилл действовал не думая. Вот противник приближается. На крыльях одномоторных истребителей характерные круги Королевских Воздушных Сил. Ошибка исключена.

— Твой правый!

В наушниках хрипы, маты, короткие команды и доклады. Все на одной волне. И не разберешь.

— Я дюжина. Мой правый, — коротко, как учили.

Предохранители давно сняты. Пальцы замерли на гашетках. Дистанция сокращается. К гулу мотора и свисту воздуха добавляется злой стук пулеметов. Это ведущий садит по своему англичанину. Кирилл, задержав дыхание, плавно вдавил гашетку. Короткая очередь трассеров. В этот момент англичанин дернулся вправо.

— Сука!

Доворот и сразу длинная очередь из всех пулеметов. Огненные струи рубанули по крылу и кабине «Харикейна». Кирилл потянул рычаг на себя, выравнивая машину. Противник провалился под крыло. Ведущий уходит в левый вираж. Никифоров сбрасывает скорость на вертикали. Есть! Англичанин идет со снижением дымит. Разум захлестывает охотничий азарт. Мощная машина сваливается в пике. На этот раз Кирилл целится в мотор и кабину. Две короткие очереди крыльевых «Берез». Все. Остекление кабины «Харюка» расцветает сеткой трещин. Из-под капота выплескивает язык пламени.

— Дюжина, не увлекайся!

Мачты и трубы судов на стоянках одинокими деревьями возвышались над туманом, корпуса и надстройки проглядывали сквозь белесые прожилки молочных рек. На них и обрушился удар пикировщиков. «Рижане» отбомбились по складам и причалам. Большая часть бомб легла мимо, вздыбив воду кипящими фонтанами.

Перед вылетом пилотов и штурманов жестко проинструктировали — город не трогать. Норвежцы принимали русских и немцев как освободителей. Нарвик осаждали не только русские горные егеря, но и батальоны норвежской армии. Разрозненные, потерявшие связь с командованием, обескураженные подлым нападением бритов отдельные батальоны и роты цементировались в армию вокруг русских маневренных групп. Потомки викингов никогда не забывали, что их предки наводили страх на Англию и половину Западной Европы. Штаб Северной группы не хотел терять союзника, потому действовал четкий приказ: местное население не обижать.

Отбомбившиеся самолеты уходили на север. С земли велся хаотичный зенитный огонь. По большей части слабый и неприцельный. Лучше всего себя показали корабли на рейде. Именно они сбили два «Рижанина». Зенитчики шлюпа «Гемптон» сумели срезать вознамеривавшийся проштурмовать их истребитель. Пилот вышел из пике и повел машину к морю, но мотор вскоре загорелся из-за смеси из пробитых тяжелыми пулями цилиндров.

Фельдфебель Иван фон Литтау выпрыгнул с парашютом над западной оконечностью острова Хейнбдю. В отличие от многих других ему повезло. Через два дня мытарств он вышел на рыбацкую деревушку. Местные жители его приютили и прятали от патрулей до самого освобождения Северной Норвегии. Через два года фон Литтау вернулся с тем чтобы обвенчаться в церкви и забрать с собой девушку дочь рыбака которой обещал руку и сердце.

Истребители до последнего кружили над фьордом и островами, дружно тройками наваливаясь на взлетавших смельчаков. Наконец ушли и они. К этому времени туман истончился, истаял под весенним солнцем. Это позволило командирам эскадрилий сделать контрольный облет с фотосъемкой.

Русская эскадра крейсерским ходом покидала район, курс проложен на Екатерининскую гавань. Самолеты возвращались разрозненными группами и по одиночке. Атака и так прошла несколько хаотично, а от цели уходили каждый сам по себе. Опять вышло так, самыми последними садились небесные тихоходы «Рижане». Впрочем, ударные машины встречали патрульные истребители. Немалое подспорье для уставших, напутавших с прокладкой штурманов.

В 11–17 дня пришла радиограмма с «Витязя». Погнавшись за случайным транспортом, крейсер выскочил прямо на вражескую эскадру. На мостиках «Рипалса» и «Худа» замешкались с приказами. Воздушная разведка опять прошляпила русских. Радар «Худа» показал отметку только когда, русский крейсер разглядели в оптику.

В отличие от англичан, на мостике «Витязя» даже не удивились серым силуэтам на горизонте. Стоявший вахту старший офицер проорал:

— Право руля! Самый полный!

Философское дополнение о тонкостях британской истории и культуры на мостике не расслышали. Крейсер буквально лег на борт, разворачиваясь на полном ходу. Корму занесло. Турбины в считанные минуты раскрутились до предельных оборотов. А в воздухе уже гудели пятнадцатидюймовые снаряды британского линейного крейсера.

Поднятый на ноги резким маневром командир корабля добежал до мостика. Выслушав рапорты и оценив обстановку, он распорядился ставить дымовую завесу. Залп британцев лег с большим недолетом, но не стоило обольщаться. Эти черти доставали за горизонт.

«Витязь» уходил на чистый норд по нормали к курсу англичан. Радиограммы с крейсера резко ускорили сворачивание операции и добавили головной боли штабу Макарова. После короткого бурного обсуждения со своим штабом и начальником линейной бригады контр-адмиралом Вилькицким, Вадим Степанович распорядился поворачивать на перерез курса противника.

Пара старых, но сильных «Измаилов» имела все шансы по победу в бою с парой быстроходных британцев. Усиление в виде «Полтавы» с ее мощным залпом из дюжины двенадцатидюймовок еще больше склоняло чашу весов в пользу русской эскадры. Даже в случае появления «могучих стариков» или шестнадцатидюймовых стальных титанов «Родней» и «Нельсон» русские могли спокойно унести винты. После капитальных модернизаций линкоры и «Наварин» держали на волне двадцать восемь узлов. Новые корабли шли еще быстрее.

На авианосцах решение адмирала встретили сдержанным матерком.

— Владимир Дмитриевич, твоим ребятам придется сделать еще один вылет, а то и два, — потребовал Макаров от начальника бригады нетерпящим возражений тоном.

— Сделаем. Будет нужно, дважды и трижды сходим на штурмовку.

Отключив УКВ, каперанг Державин повернулся к своим адъютантам:

— Готовьте «Пилигримы», истребители из резервных звеньев тоже в разведку.

Макаров всем показал, что он сын своего отца, такой же злой на хорошую драку. Его не смутила даже шифровка из штаба флота: «С подводной лодки к норду от Шетландских островов замечен трехбашенный линкор противника». Риск. О вводе в строй «Лайона» ходили самые разные слухи. Аналитики утверждали, что первенец серии новейших линкоров уже поднял флаг, новые корабли англичане осваивали быстро, могли и отправить современный утюг с непробиваемым бронированием к Нарвику.

— Если выскочит? Все же характеристики почти как у «Моонзундов», — опасливо покосился на таблицы опознавания начальник штаба.

— Авиация на что? Торпедами собьют ход, пара фугасов по надстройкам, чтоб дальномеры и вычислители рассинхронизировать, затем «Измаил» и «Бородино» закидают бронебоями. По дюжине башенных орудий на каждом!

В ангарах и на палубах авианосцев не слышали, что говорят в рубке «Измаила». Авиамеханики, палубная команда готовили крылья гнева к удару. Летный состав буквально пинками прогнали в кубрики, чтоб люди хотя бы пару часов отдохнули между вылетами. Оба авианосца на полном ходу ломились через волны, вокруг в плотном ордере шли эсминцы и два крейсера ПВО.

Макаров отправил свою крейсерскую бригаду в передовой дозор, ближнюю разведку. Командир «Витязя» по радио получил одновременно благодарность и неудовольствие контр-адмирала. Успешно оторвавшись от англичан крейсер потерял контакт и теперь не мог вновь найти противника.

Только в 15–37 на флагмане получили радиограмму с поискового гидроплана. Наблюдатель «Пилигрима» обнаружил вражеское соединение на всех парах улепетывающее курсом чистый вест. Дистанция увеличивалась с каждой минутой. Флагманский штурман русской эскадры просчитал, что противник идет вдоль берегов Норвегии, благодаря чему русские сейчас оказались южнее противника.

— Радируйте на «Наварин», пусть убирают птичек в гнезда, — изрек командующий эскадрой.

— Аркадий Григорьевич, — это уже в адрес командира линкора, бессменно стоявшего на вахту с того момента, как эскадра вышла в район атаки, — куда мы так разогнались? Распорядитесь рассчитать курс до Александровского порта экономичным ходом.

Глава 26

Царское село

12 мая 1940. Князь Дмитрий.

— Что думаешь? Кто сможет?

— Пока не знаю, — уклончивый ответ.

Дмитрий не спешил высказывать свое мнение. Вопрос сюзерена не так прост. Алексей вложил в короткие четыре слова сразу несколько слоев и смыслов. Причём важен не только вопрос, но и контекст. Большое совещание не случайно проходит в тактической комнате Александровского дворца. Здесь под сенью императорских орлов оба командующих, и флотом, и армией равноудалены от своих штабов, оба на одной ступеньке ниже Его Величества.

Собрались все. Как всегда, никого лишнего император не приглашал. Настроение у всех приподнятое. Атмосфера здоровая, люди глядят бодро, глаза светятся. Император поглядывает на часы, затем поднимается с кресла. Разговоры мигом стихают.

— Господа, прошу доложить

Видно, как начальник генштаба напрягся. Рука Георгия Афанасьевича самая тянется к карандашу. Зато начальник МГШ адмирал Кедров наоборот подчеркнуто спокоен, хотя именно его флотам предстоит выступить в ближайшие дни и часы. Гвоздь программы — два дальних дерзких рейда.

Князь Дмитрий перемещается к столу с телеграфом и делает вид, что изучает последние «молнии». С планами командующих он знаком, сейчас куда интереснее сами люди. Внешне все хорошо, на самом деле, ситуация запущенная и щекотливая. Алексей видит надвигающийся кризис. Пока слышны только отголоски, но, если пустить дело на самотек, бед не оберешься.

Дело в том, что на сегодня у России два штаба и два командования: армейское и морское. Все понятно, специфика разная, на прошлой войне пробовали подчинять флот армии, результат вышел посредственный. Но и многовластие пора прекращать. Кровь из носу, нужна Ставка Верховного главнокомандующего. Сам Алексей свои способности оценивает трезво, в жизни даже ротой не командовал. Это его отец мог и взвалил на себя в самый тяжелый момент еще и ответственность главкома. Железный волевой человек, таких больше не делают.

Нужен человек, но ставить кого-то из семьи сюзерен не хочет, пока у него выбор между двумя кандидатами. Впрочем, Дмитрий уже знал, к кому склонится симпатия монарха. Подозревал и на кого падет выбор. Адмирал Кедров способен, но не потянет. Увы, здоровье не то. Остается Вержбицкий. А ему будет сложно работать с моряками. Не та специфика, не те люди. Плюс кастовые нюансы. Не любят моряки сапогов. Отсюда конфликт. Видимо, Алексей будет ломать и подчинять, это единственный вариант с точки зрений князя Дмитрия.

Первым докладывал начальник генштаба. Вержбицкий уверенным тоном разложил картину наступления во Франции. Сражение началось. Да, русская экспедиционная армия идет во втором эшелоне, вслед за немецкими механизированными частями через Ардены. Есть шанс, что союзники быстро прорвут вражескую оборону, тем более предваряющий удар по Бельгии и Голландии должен заставить противника сорваться с места и в быстром темпе выдвигаться за Маас.

План операции готовился немцами, вопросов у нашего генштаба не возникало. Пока германцы закручивают мельницу на правом фланге, русские вырываются на простор и изолируют вражескую группировку на левом фланге, прижимают противника к линии Мажино. Дальше возможны варианты.

Силы у нас достаточные. При перечислении частей, князь Дмитрий скептически усмехнулся. К войне готовились, но опять не успели. Все как в прошлый раз, и позапрошлый тоже. Из четырех мехкорпусов один задействован в Сирии, два во Франции. Наиболее боеготовые, насыщенные современной техникой дивизии ушли на запад. Вержбицкий даже не понимает, как он сейчас рискует. Случись что, и…. А в прочем…. Не от кого отбиваться на нашей земле. В Норвегии егеря дожали Нарвик. Флот помешал эвакуации. Остатки гарнизона выбросили белый флаг.

На Балканах шесть дивизий очистили материковую Грецию, блокировали англичан на Пелопоннесе. В архипелаге флот и базовая авиация доминируют. Небо наше. Ночами конечно в проливах и узостях между островами вспыхивают жаркие схватки между эсминцами и москитами, но противник выдыхается. Даже несчастное сражение у Кипра только замедлило наше наступление, но не остановило его. Авианосцы, эсминцы и подлодки оказались куда полезнее старых линкоров.

— Что с подготовкой к удару по Англии? — Алексей прерывает докладчика.

— После подавления авиации французов, два воздушных корпуса совместно с немцами переориентируются на Остров. В задачах подавление обороны и авиабаз. Акцент на Корнуолл и Дувр.

— Плохо, — вдруг заявляет Кедров. — Сместите акцент на удары по промышленности. В первую очередь оружейные заводы. Производство авиамоторов, химия, порох и взрывчатка — их не должно быть.

— Поддерживаю, — Алексей наклоняется вперед. Затем царь вскакивает с места и подходит к карте.

— Увяжите британский этап компании с флотом. Нет, всю подготовку высадки и сам десант передаете морякам.

— Авиация и снабжение. Подготовка первого эшелона, — начальник МГШ воспринимает все ка должное.

— Разумеется, Михаил Александрович, — Вержбицкий кажется даже рад сбросить этот груз на плечи смежников.

Дмитрий про себя отмечает, что этот момент раньше не обговаривали. Вообще речи не было про британский этап. Экспромт Алексея, или он все решил с Кедровым. Возможно. В Царском Селе с этим императором возможно все и даже немножечко больше.

— Срок французской компании?

— Союзники дают две недели на приграничное сражение и выход к Марне. Ваше величество, здесь мы идем за немцами.

— Хорошо. — Зеленые глаза императора смотрят на князя Дмитрия.

Порученец коротко кивает, сам ещё не понимая суть.

Следующим шагом Григорий Афанасьевич переходит к Месопотамии и Палестине.

— Как мы докладывали, багдадская группировка капитулировала пять дней назад. Железные дороги под нашим контролем. Снабжение через Турцию без проволочек. Спасибо Вашему Величеству и Вашей Светлости, — генерал кивает Дмитрию.

Князь даже не реагирует. К турецкой дипломатии он отношения не имел. Всю работу проделал МИД. Убедили турок, что все идущие через них грузы невоенные. Желающим можем показать отгрузочные ведомости, а пломбы с вагонов не снимем. Соседей можно понять, именно от поведения Анкары зависит, как в Петербурге проведут границы будущего Курдского королевства. Можем ведь еще пару вилайетов отрезать, или наоборот.

— В Сирии третий механизированный ведет сковывающие бои, мы готовы штурмовать Алеппо, но предлагаю пока не втягиваться в бои за город. У нас преимущество маневра, готовы провести две тактические операции на флангах, вот здесь и здесь. Считаю, что наступать смысла нет, чревато серьезными потерями при скромном результате. Напоминаю, у французов в Сирии до сих пор численное превосходство.

Интересный момент. Дмитрий вспомнил, что совсем недавно Вержбицкого превосходство группировки противника не смущало. Впрочем, пехотную поддержку у мехкорпуса забрали. Да, так все сходится.

— Центр тяжести операции переносим в Палестину. Прорыв на Дамаск успешен. Город пал, транспортный узел разрезан. Генерал-полковник Быкадоров планирует воспользоваться моментом и атаковать противника по всем направлениям, не давая ему передышки.

Царь слушал молча. План его устраивал. Со стороны могло показаться что, имея уже численное преимущество, на ТВД, Вержбицкий говорит о рейдах и набегах силами до полка или бригады. На самом деле все становится ясно если взглянуть на карту. Пояс пустынь от Красного моря почти до Турции. Железнодорожное сообщение между Басрой, Багдадом и Палестиной идет в обход через Турцию, связь между Месопотамией и Побережьем только по шоссе. Точнее говоря, по верблюжьим тропам.

Быстро перебросить южную группировку на запад не получится. А основная ударная сила западной группировки завязла в Сирии. И это даже хорошо, там сковываются больше ста тысяч французских солдат. Так и остается, атаковать малыми группами, протаскивать дивизии по тонким ниточкам дорог, через игольные ушки снабжения, чтоб не сбавить темп и не дать противнику время на перегруппировку. Второй очень плохой момент — авиация. Увы, но подвижные части в Палестине поддержат только бомбардировочные полки. Аэродромов нет. Авиация за танкистами не успевает. Даже штурмовики не могут работать на таком расстоянии.

Конечно, так растут потери, но зато высокий темп операции, это единственный шанс не дать противнику закрепиться. В целом, наступление должно завершиться после захвата Суэцкого канала. Логично — любая операция должна иметь свою цель и рубежи, после достижения которых цель считается достигнутой. Для Персидского фронта это Басра и Александрия, два пункта на которых зиждется господство Британии на ТВД

— Есть вопросы по координации, — Кедров воспользовался паузой в выступлении армейца. — Командованию Средиземноморского флота надо понимать по каким целям работает сухопутная авиация, заранее видеть какие порты вы намерены брать с суши.

— Поясните?

— Если в Константинополе будут знать куда направляются танковые кулаки, они смогут вовремя усилить блокаду с моря, помешать эвакуации или переброске войск.

Звучало это смело. Как знал Дмитрий, флот дальше Кипра не заходил, ограничивался крейсерскими рейдами, да еще в восточном Средиземноморье активно работали подлодки. Все же британцы прочно удерживали море, имея 3–4 линкора против двух наших.

— Не стоит беспокойства. Разумеется, я дам соответствующие распоряжения. Но и командованию флота стоит откомандировать офицеров связи в штаб фронта.

— Вот и ладно, — Кедров удовлетворенно кивнул показывая, что ответ его устроил.

Это внешнее разумеется, недаром адмирал озвучил проблему на совещании при императоре. Если в Норвегии и Греции все решалось на местах без излишних проволочек, то танковые командиры рвущихся через Сирию и Палестину дивизий еще не понимали, что им придется плотно работать с моряками.

Вержбицкий только вернулся к докладу, как его прервал новый вопрос Кедрова.

— Полагаю, взаимодействие с Персидской флотилией наладится без проволочек и на месте?

— Разумеется. — Уверенно бросил начальник штаба и повернулся к карте.

— Я могу быть уверенным, что….

— Какая еще персидская флотилия? — осведомился один из военных.

— Наша. Русская. Именно та, для которой сейчас мои люди выбивают эшелоны на трансперсидской магистрали. Именно та, которой срочно требуются бензин, мазут, аэродромы и плотная работа с армейскими метеорологами. Офицеры все решают в Тегеране и Басре, но я вижу в Петербурге возникают вопросы.

— Дорогой Михаил Александрович, давайте спокойно после совещания все обрешим. Каюсь, все не упомнить. Мог и пропустить рапорты ваших моряков.

Довольный победоносный вид мигом слетел с Вержбицкого. Щелчок по носу он получил болезненный. Действующая флотилия на приморском фланге, да еще со своей авиацией это даже не козырь, а настоящий джокер. По лицу начальника штаба читалось — кому-то за этот недогляд хорошо влетит.

— Подметил? — Алексей наклонился к уху порученца.

— Согласен. Надо прекращать бардак.

— Мой недогляд, — так же тихо ответствовал император. — Не бойся. Тебя привлекать не буду. Тебе придется во Францию лететь.

— Так быстро?

— Недели через две. Посмотрим, как дело у немцев и экспедиционной армии пойдет.

Очередная командировка Дмитрия не волновала. Наоборот, появилась возможность решить на местах одну из своих проблем. Увы, работы в последние месяцы наваливалось, сюзерен щедро делился делами и заботами со своим министром без портфеля.

Обсуждение планов и бед компании на юге продолжалось в бодром темпе.

— Все же не понимаю, был ли смысл задействовать третий мехкорпус в Сирии? Можно было связать французов двумя-тремя дивизиями, а корпус бросить сразу от Керкука на Дамаск.

В ответ прозвучало уже привычное — нельзя. Пехотные танки мехкорпуса не выдерживают марш на тысячу верст. Даже с усилением ремонтных батальонов получается медленнее чем легкими мобильными мехбригадами и моторизированными дивизиями. Техника в корпусе не самая новая. Уже сейчас выбитые танки отправляют сразу на заводы на капремонт. Впрочем, «Русские Кристи» мехбригад тоже устаревшие, но они изначально рассчитывались на долгие марши.

В целом, Дмитрия не оставляло такое чувство, что с планированием операции изрядно намудрили. Сейчас же силились лечить зубы через афедрон, пропихивая подвижные соединения через пустыни и местные рахичные железные пути туда где они вдруг оказались нужнее. Извиняло то, что это резервный, сбацаный на коленке план. Впрочем, первоначальное расписание операции тоже не учитывало многих местных нюансов. Увы, овраги и бумаги это вечное.

— Хорошо. — Император подвел итог прений. — Делайте что хотите, но ровно через три недели мне нужно чтоб вы оседлали Суэцкий канал. Если сможете перекрыть его раньше, еще лучше. Но так чтоб можно было быстро расчистить.

Вот это уже интересно. По обменивающимся взглядами генералам было видно, что этот пункт плана им по душе. Здоровые амбиции многое значат, а знаковый штурм, ключевой пункт, это всегда дождь из наград и новые погоны на плечах. Впрочем, последнее весьма интересно, люди, хорошо знавшие Алексея Второго, помнили: звездочки и орлы с погон он тоже умеет и любит сбрасывать. Были прецеденты.

Да, вдруг вспомнилось, что Алексей рекомендовал быстро и без проволочек повышать всех отличившихся на Персидском фронте. Логика ясна — царю нужны офицеры и унтера с боевым опытом.

Вержбицкий докладывал первым, но выступление начальника МГШ оказалось куда лучше подготовлено. Первое — Дмитрий узнал для себя много нового и интересного. До этого его голову больше занимали знакомые Персия и Месопотамия. Это только маленький кусочек масштабной стратегической операции, и главную скрипку на этом концерте играла отнюдь не армия.

Сейчас в районе Формозы тихоокеанские эскадры принимают топливо с японских танкеров. Затем флот идет к Сингапуру и выжигает огнем коммуникаций противника. Внимание к Малакскому проливу где в день проходят чуть ли не сотни судов. Решение о бомбардировке Сингапура в зоне ответственности командующего флотской эскадры. Тяжелых быстроходных кораблей у англичан в регионе мало.

Есть серьезный шанс устроить хорошую резню. Апофеоз крейсерской войны, именно к таким рейдам тяжелых эскадр все готовились перед войной, но именно наши тихоокеанцы получили право первого удара.

Как понял Дмитрий, пикантности добавляет тот факт, что в составе Тихоокеанского флота нет линкоров. Точнее говоря, они строятся на балтийских верфях. Костяк эскадры контр-адмирала Ваксмута составляют три авианосца, из них только два эскадренных. Но зато в составе флота две крейсерские бригады, по большей части тяжелые «вашингтонцы». Да еще сверхсовременные крейсера «княжеской» серии формируют отдельный отряд. Именно от этих кораблей у моряков преувеличенные ожидания, все же корабелы сумели втиснуть по четыре трехорудийные башни с новыми 203-мм орудиями, и не забыли про добротную броню.

Так что встречи с британскими кораблями наши не опасаются, у противника два старых тихоходных линкора, и где-то там болтается «Ринаун». Первые сражения Северного и Средиземноморского флотов наглядно продемонстрировали мощь палубной авиации. Так-что тихоокеанцы будут только рады поддержать хороший пример.

Следующий ход. Средиземноморцы активизируются в архипелаге. Задача — вытянуть противника на сражение в зоне действия нашей базовой авиации. Если же Каннингем окажется умнее, то совместно с армией проводим десанты и фронтальную атаку на Пелопоннес. В планах флота комбинированный удар по Криту.

— Британцы до сих пор ремонтируются в Александрии. Они могут и не рискнуть принять вызов.

— Возможно, — Кедров кивнул в ответ на подсказку начальника разведслужбы вице-адмирала Мусатова. — Худший вариант мы рассчитываем если противник перебросит эскадру из Гибралтара или отрядит быстроходное соединение из Метрополии.

— Что будете делать если появится «Худ»?

— Переходим к обороне в узостях, вытягиваем на минные поля и позиции подлодок. Но это крайне маловероятно. К этому времени " Худ' и новейший «Лайон» могут оказаться на дне или в долгом ремонте.

— Господа, мы не дослушали доклад Михаила Александровича! — Алексею пришлось возвысить голос чтоб успокоить собрание.

Третий и основной удар наносит Северный флот, балтийцы оказывают поддержку. Тяжелая и крейсерская эскадра уже покидают Екатерининскую гавань. Макаров готов атаковать.

Здесь необходимо лирическое отступление. Разделение флота на несколько несвязанных театров известная всем русская беда. Но есть и другая неприятность — удаленность основных баз от берегов главных противников. Нам проблемно даже не вести крейсерскую войну, а начать ее. Драться за ТВД у вражеских берегов тоже очень неудобно. Скажем от Либавы до Шетландских островов 900 миль. Или двое суток экономическим ходом. Это не только время, но и расход топлива, а его в цистернах всегда мало. С Романовским портом еще хуже — уже 1200 миль. Разумеется, когда переводили основные силы флота с Балтики на Север эту беду учли. Для флотов строили быстроходные транспорты снабжения и танкеры. Этот плавучий тыл должен обеспечивать эскадры, снабжать и даже ремонтировать корабли в дальних походах. Поражения Русско-японской оказались горьким, но полезным уроком. Говоря предельно цинично — у всех была своя Цусима. Только не все пережили и стали сильнее.

Впрочем, силы снабжения североморцев уже вели свою незаметную войну. Так с первых дней войны флот организовал плавучую базу на Груманте. Прятавшиеся в проливах и заливах сурового северного архипелага транспорты и танкеры встречали подлодки. Волчата из стальных гробов заправляли баки под завязку, загружали в отсеки торпеды и продовольствие. Людям давалась возможность хоть немного отдохнуть на просторных палубах после тесноты отсеков субмарин.

Так вот. Все силы Северного флота вышли в море. У берегов Норвегии корабли принимают топливо, пополняют запасы. Плавучий тыл уходит в шхеры у Ставангера и Бергена под прикрытие авиации союзников. Флот под флагом контр-адмирала Макарова наносит дерзкий удар по базам на Фарерских островах. Одновременно в море выходят германцы. Союзной эскадрой командует Гюнтер Лютьенс.

Затерявшийся в море между Шотландией и Исландией архипелаг, это не только несколько рыбацких хижин и селедка. На Фарерах базируется гидроавиция. У островов оборудованы стоянки флота. Патрули с фарерских баз мешают нашим и немецким рейдерам прорываться в Атлантику, воздушные патрули досаждают подводникам.

Дерзкий удар по базе вынудит противника вывести флот в море. И вот здесь у Макарова и Лютьенса появляется хороший шанс разгромить флот метрополии.

— Спасибо Михаил Александрович. Я надеюсь ваши специалисты все правильно спланировали, подготовили, все учли. Я молю Бога, чтоб он проявил милость к правой стороне, даровал нам победы. — Алексей медленно поднялся из-за стола и направился к начальнику МГШ. — Вы все знаете, Россия не готова к долгой войне. Сейчас от нас всех зависит цена этой войны для нашей нации. Каждый погибший, каждый калека, каждая слеза вдов и сирот ляжет камнем на мою совесть. Прошу вас всех бить сразу со всех сил, чтоб разом и в гроб.

Глава 27

Палестина

12 мая 1940. Иван Дмитриевич

Недолгий отдых в прошлом. Никифоров уже с ностальгией и теплотой вспоминал те прекрасные две недели, когда батальон работал на нефтяных промыслах. Саперы расширяли дороги, восстанавливали и усиливали мосты, искали повреждения на нефтепроводах, помогали специалистам восстанавливать оборудование, обустраивали дома для нефтяников. Приходилось и пожары тушить. Это добрая работа, все же ремонтировать и строить лучше, чем сносить и взрывать.

Иван Дмитриевич потянулся до хруста в суставах. Дорога даже не утомила, а надоела хуже пареной репы. Экзотические пейзажи за окнами машины тоже приелись. Поручик поерзал на сиденье и уперся коленями в переднее кресло.

— Скоро привал. Потерпите немного, — обернулся Кравцов. — Иван Дмитриевич, а ведь мы приближаемся к Земле Обетованной.

— Всегда мечтал прикоснуться к святым местам, — включился в разговор Гакен. — До сего момента адъютант мирно дремал, приткнувшись в угол на заднем сиденье.

Увы, окрестности не радовали взгляд. Пыль, палящее солнце, серые войсковые колонны. Бедные селения с глинобитными хибарами, глазеющая на машины смуглая ребятня, закутанные в тряпки женщины, — Никифоров раньше как-то иначе представлял себе Землю Обетованную. Прославленное Царствие Небесное на земле оказалось не таким благостным местом. Несколько похоже на наш Туркестан, как о нем рассказывали повидавшие. Хотя, до Палестины они еще не доехали, может быть, дальше будет лучше.

— Иван Дмитриевич, улыбнитесь и воспарите духом, — не унимался, помощник комбата. — Если так пойдет дальше, мы будем наводить мосты через Иордан!

— Понтонный парк передали седьмому батальону. Боюсь, я не столь свят, чтоб носить балки по реке аки посуху.

— Значит, парк нас догонит.

— Или командование другое дело найдет, — поставил вердикт Гакен.

Разговоры позволяли скрасить последние версты. Батальон свернул с дороги к маленькой рощице. Война войной, а обед солдатам положен. Желательно по расписанию. После остановки Никифоров первым делом направился к машине комбата справиться о новостях и распоряжениях. Никитина он застал в роще под навесом из брезента. Здесь же под деревьями стоял «Жук» комбата. Таковые навесы солдаты натягивали при первой же возможности. Хоть какая-то защита от южного солнца.

— На марше порядок? — осведомился комбат.

_ Порядок. Отставших и поломавшихся нет.

— Господин полковник, — к навесу подбежал начальствующий над транспортно-механической частью капитан Соколов. — нужна дневка. Бензин на сто верст хода. Машины требуют ремонта. Хотя бы перебрать что стучит и где брызжет.

— Все так плохо?

— Не то слово, — Виталий Павлович махнул рукой.

На капитана жалко было смотреть. Всегда подтянутый, деятельный с благородной сединой на висках начальник транспорта осунулся, плечи опущены, черты лица заострились. Вся тяжесть марша через пустыню легла на этого человека и его механиков.

— Заправщики нас догонят через час. Должны догнать, — уточнил Никитин. — Дневку не обещаю. Только если на берегу Галилейского озера.

— Через три дня половина батальона пойдет пешком.

— Да не будет трех дней марша. Смилуйтесь. Вон, слышите? — издалека доносился, приглушенный рокот канонады. — Надеюсь, сегодня нам передадут новый приказ, а там найдем время подлатать наши колымаги. Даст Бог, ремонтный батальон нас догонит.

— Вашими бы устами да мед пить.

Начальник транспорта явно хотел излить душу, пожаловаться на жуткое состояние транспорта, приукрасить маленько, не без этого, но ему помешал Кравцов. Помощник комбата только у машины комбата перешел с рысцы на шаг. Судя по его виду, явился он отнюдь не с добрыми вестями.

— Ну?

— По радио передали, заправщики задерживаются. Колонну на марше бомбили.

Лицо комбата исказила гримаса. Налеты вражеской авиации превратились в проблему. Беда глубоких прорывов и стремительных рывков. Наши истребители уже не дотягивались до стоявших аж на пороге библейской Галилеи мехчастей. Но зато своя бомбардировочная авиация на земле не застаивалась и противнику скучать не давала. Саперы и офицеры батальона регулярно наблюдали летящие в поднебесьях грозные крылья гнева с русскими молниями на крыльях.

Судя по всему, наши имели преимущество в воздухе, вражеские истребители появлялись редко, отражать налеты у них получалось плохо. Все из-за того, что русские быстро пришли к массированным ударам силами не менее полка на одну цель. Атаковать такую армаду у истребителей получалось плохо. Зато на земле бомбардировочный полк оставлял за собой сплошные руины и поля воронок. Никифоров только сегодня видел Дамаск. Батальон долго пробирался по рокадам и пригородам, обходя дымящиеся руины и кварталы развалин.

Битую технику тоже видели, как и свежие могилки. Хотя штурм длился всего два дня, но дался Дамаск недешево. Попытка захватить город и железнодорожную станцию с наскока не прокатила. Подвижные части уперлись в позиции французов. Пришлось дождаться подхода моторизированной 3-й Царицынской дивизии. Сам штурм саперы не видели и слава Богу. Пехота и бронеходчики рассказывали, что драка была страшная.

Наши три дня бомбили узлы обороны с воздуха и высаживали боекомплект гаубиц, затем вперед пошли бронегренадеры под прикрытием штурмовых самоходок. После первых потерь наши перестали стесняться, огневые точки и узлы сопротивления выносили огнем прямой наводкой орудий «осликов» и «бычков». К счастью, французы не стали цепляться за город, превращать его в новый Верден. Чувствительно получив по зубам, противник откатился с позиций, оставил город и отошел вдоль реки и по дороге на Бейрут.

Хоть штурмовики и пикировщики до Дамаска не дотягивались, благодаря слабой ПВО противника наши бомбардировщики работали со средних и малых высот. Уже за Дамаском сапёры видели останки разбомбленной на шоссе механизированной части англичан. Пехота расчищала дорогу, скидывала в кюветы разбитую технику, пленные копошились вокруг воронок. По британцам сначала от всей души сыпанули бомбами, а затем из-за холмов вылетели БТК, бронетранспортёры и грузовики с пехотой 12-й мехбригады. Не успевшего очухаться противника атаковали прямо с колес. Не все экипажи даже успели надеть на танки гусеницы, так и шли в бой на колесном ходу.

Никитин не спешил лезть поперед танкистов в пекло, пообедав он захватил дальнюю рацию и вытребовал в штабе подвижной группы изменение графика марша. Под соусом ожидания заправщиков, разумеется. Под майским палестинским солнышком много не поработаешь, но зампотех сумел сполна воспользоваться неожиданным отдыхом. Заправщики опоздали на два часа. Как оказалось, непонятно кто взорвал мост через речку, пришлось искать брод.

Часов в пять вечера ситуация опять изменилась. Командование группой явно где-то рядом, так как новый приказ Никитину доставил посыльный на мотоцикле. Батальону предписывалось выделить одну роту в помощь мехбригаде, отправить людей на восстановление моста через пересохшую речку с непроизносимым названием. Самому батальону рекомендовалось оставаться на месте и ждать дальнейших распоряжений.

Последнее Никитин принял без энтузиазма, воды поблизости не наблюдалось. Немного подумав, комбат отправил отделения на разведку местности.

— Нам же не сказали: «Именно на этом месте» — заключил он хитро прищурившись. — Переместимся на десяток другой верст чтоб бензин зря не жечь машины по воду не гонять.

Возражений не последовало. Все понимали, командование ударной группы приказать может что угодно, а потом само же и спросит за ненадлежащее размещение части. Уже хорошо, что вперед галопом не гонят, после броска через пустыню не только машинам, но и людям требуется отдых.

Настроение у комбата улучшилось. Никитин окинул орлиным взором офицеров.

— Иордан без меня не переходить, — пошутил подполковник.

Затем Григорий Петрович задумчиво почесал в затылке. Под навесом собрались все ротные и командование батальона, даже капитан Соколов курил, прислонившись к дереву. Видимо решил, что раз такая лафа, механики с водителями и без него поживут часик другой.

— Алексей Сергеевич, — кивок в сторону командира второй роты, — вынужден отправить тебя в авангард. Сам понимаешь, ты самый старший по званию среди ротных, службу знаешь. Интендантское имущество берешь минимум, питание на три дня. Постараюсь прикрепить тебя по довольствию к мехбригаде.

Дополнение разумное, быстрые марши и отрыв частей за сотни верст от тылов приводили к неизбежным проблемам со снабжением. Командование батальона уже столкнулось с этой бедой, тем более организационно батальон входил дравшийся далеко на севере за пустынным нагорьем мехкорпус, а тактически подчинялся подвижной группе, собранной с бору по сосенке, с поля по соломинке, честно говоря. Отсюда возникали интереснейшие моменты, которые командиры частей решали в меру своего разумения и способностей.

— Иван Дмитриевич, — комбат повернулся к Никифорову. — роту надо усилить хорошим инженером. Сам Бог не ведает с чем придется столкнуться. Надеюсь, от разминирования нас убережет, по мостам же Вы у нас главный специалист.

— Понимаю. — Сказать больше нечего.

Про себя Никифоров искренне молился, чтоб не вышло как в прошлый раз.

— Маршрут нам пришлют утром, приказ подготовит Кравцов. Держитесь сразу за бригадой. Так спокойнее, и зенитки у них есть.

На восстановление моста к Дамаску комбат выделил взвод первой роты. Работа там не сложная, водопропуск уцелел, только саму насыпь и покрытие подлатать.

Совещание прервал далекий гул. Пришлось выглянуть из-под деревьев. Источник шума разглядели сразу.

— Понесли земле динамит, — заметил командир первой роты.

По синему небу шел строй тяжелых бомбардировщиков. Скорее всего наши стратегические «Остроги». У англичан многомоторные машины в большинстве своем с двумя килями, их сразу видно.

Самолетов противника незаметно, зенитки тоже поблизости молчат. Хотя сами англичане недалеко, об их присутствии не дает забыть канонада. Сейчас конфигурация фронта напоминает длинную шпагу, глубоко вонзившуюся во вражескую территорию. Это если по карте. На земле все интереснее. Пустыни и безлюдные нагорья со всем основанием можно считать ничейной территорией. А местные племена, похоже до конца не понимают, что одни белые сахибы воюют с другими белыми сахибами. Сплошной линии фронта нет, только кулаки подвижных частей, блокпосты и заслоны у ключевых пунктов. Местные спокойно ходят караванными тропами, война такая мелочь, что прекращать из-за нее торговлю грешно.

Вытянувшиеся двумя плотными пеленгами бомбардировщики повернули на юго-юго-восток. С земли казалось, ощетинившиеся тяжелыми пулемётами и пушками небесные корабли движутся вальяжно неторопливо. На самом деле могучие моторы гнали самолеты с огромной скоростью в 400, а то и 500 верст в час.

— Железную дорогу или порт полетели разносить, — предположил Гакен. Поручик в этот момент остро завидовал пилотам, летают спокойно за сотни верст в чистых кабинах. Об оседающей на лицах и телах, забивающейся в глотки пыли не думают, песок им в глаза не летит, жара не мучает. Да и снабжение по высшей норме.

— Порт скорее всего. Железную дорогу наши сами хотят использовать.

Чужое дело всегда кажется легче твоего. Две девятки тяжелых бомберов над Хайфой напоролись на плотный зенитный огонь и атаки перехватчиков. Свой груз на причалы и склады они вывалили, но потеряли двоих. Еще одна летающая цитадель с трудом дотянула до аэродрома на двух моторах.

Утро в очередной раз внесло коррективы в планы. Видимо, командующий подвижной группой только дозрел до понимания, какое сокровище в виде целого отдельного саперного батальона ему подарило командование фронтом. По радио пришел приказ дождаться порученца и готовиться к маршу всей части. С последним вопроса нет, а первое даже обрадовало. Это лишние два часа отдыха и внимания к технике, именно столько потребовалось унтеру на мотоцикле, чтоб добраться от Дамаска до полевого бивуака батальона. Люди даже успели рано утром искупаться. Комбат не зря с вечера поменял стоянку. Ночевали на берегу живописной мелкой речушки, скорее ручья, петлявшего меж красных холмов.

Никитин распечатал конверт, изучил его содержимое и немедля послал за Кравцовым, капитаном Чистяковым и Никифоровым. Приказы четкие и подробные. Вторая рота временно подчиняется 12-й мехбригаде, снабжение, любое обеспечение и даже медицина ложатся на бригаду. К приказу выдано четкое расписание движения. На марше рота идет в колонне мотопехотного батальона. Плотное взаимодействие с пехотой обрадовало в первую очередь ротного. Если ночью канонада стихала, то на рассвете за горизонтом опять заговорили пушки, не так уж и далеко шел бой.

— Особо не геройствуйте, держитесь за пехотой, — напутствовал Никитин.

— Опасаюсь за связь, до Дамаска наша полевая рация может не достать, Григорий Петрович, — ротный покосился в сторону «Кергесса» с передатчиком. — Если что пойдет не так, связь через пехоту или отправлю «Жука» с посыльным.

— Добро. Я пошлю нашего начальствующего над эфиром наладить канал через бригаду. Сам буду держаться ближе к штабу.

Полевой лагерь свернули буквально в мгновение ока. Все равно палатки не ставили, люди спали под навесами из брезента или в машинах. А кто и под открытым небом на шинели.

Берега речушки превратились в обычный вытоптанный луг. Саперы даже ровики отхожих мест засыпали за собой.

Что удивило Никифорова в армии с первых дней так это пунктик всех начальников и командиров на санитарии. Буквально до настоящего помешательства на чистоте и порядке во всем. Да и сами саперы брезговали гадить где ни попадя. Дело понятное, никому не хочется вдыхать ароматы свинарника и вляпаться в дерьмо между делом. О походных банях и говорить нечего. Любят у нас это дело. Даже на фронте и маршах самый любимый вопрос у людей: «Когда позволят парной день устроить?».

Первыми на трассу выехали машины второй роты. Никифоров к своему удивлению вдруг случайно оказался вторым помощником ротного. Ему выделили трехосный внедорожник «Кергесс» с рацией и назначили место замыкающего в колонне. Уже привычное дело, честно говоря. Дорога недолгая, уже через десять верст саперам встретились первые патрули мехбригады. Сразу удалось выйти на волну штаба бригады.

Роте тут же сообщили новый пункт назначения и просили ускориться. Вскоре трасса вывела к небольшой еврейской деревушке в окружении возделанных полей и садов. За селением полевой лагерь танкистов. Десяток палаток замаскированы сетками, в укрытиях полевые кухни, разбросанные в кажущемся беспорядке БТК и несколько броневиков. Вьются дымки. Комполка обнаружился в импровизированном штабе. Натянутый между двумя бронеавтомобилями брезент — характерная черта обустройства в этих местах.

— Рад. Очень рад, — высокий с выгоревшими до белизны короткими волосами и загоревшим до черноты лицом полковник Сергеев первым шагнул к офицерам саперной роты. Короткое знакомство. Крепкие рукопожатия.

— Место для дневки найдете к северу за оврагом, встанете в садах. Обустраиваться не советую, сам не знаю, когда двинемся дальше. Может быть уже сегодня. Предупреждаю сразу: местных не обижать. На это есть распоряжение фронта. И евреи, и арабы, и друзы к нам относятся доброжелательно, постараемся их специально не щемить. Даже черкесы воспринимают нас как нейтральную силу. То есть, не гадят.

— Скорее они равнодушны, Александр Петрович, — заметил Чистяков. — Провожают нас пустыми взглядами, от торговли не отказываются, но сами с товаром редко первые выходят. Похоже, местные не очень-то различают нас и англичан.

— Различают. Очень сильно различают. Если не слышали, евреи давно ведут против британской администрации партизанскую войну. Торгуют в Палестине и Иордании все со всеми. Они выживают торговлей. Область бедная, хлеб им тяжело достается, хорошей земли и воды мало, работать приходится много.

— Понимаю, — согласно кивнул Никифоров.

Последние слова комбата можно было трактовать и так, что интенданты и баталеры передовых частей все скупили, что им предложили. Впрочем, острый глаз инженера заметил оживление близ расположения части, появились местные селяне. Колоритные, надо сказать личности. Собравшиеся вокруг солдаты что-то явно покупали. Незнание языка никому не мешало. Интернациональные жесты и мимика, вот универсальный язык торговли. Ну, да, подойдя поближе, офицеры увидели, что туземцы торгуют финиками, свежими лепешками и сушеными фруктами.

Завидев людей с офицерскими погонами, торговцы оживились. Один перешел на ломанный английский. Его товарищ пытался изъясняться на каком-то удивительном диалекте немецкого, Иван Дмитриевич не сразу понял, что это идиш. Что ж, российские рубли и копейки местные брали с удовольствием, цены оказались весьма и весьма божеские. Всего на пятьдесят копеек Никифоров взял полтора килограмма фиников и сладкого завяленного инжира.

— Вчера арабы приезжали, тоже все быстро распродали, — заметил полковник Сергеев, когда Иван Дмитриевич поделился с ним впечатлениями от местной торговли. — Эти хоть европейские языки знают, а те только десяток слов на французском могли произнести.

— Как же с местными общаетесь?

— Так и приходится. Увы, переводчиков с арабского нам как-то забыли дать. У меня двое офицеров со знанием фарси и один армянин, очень крепко помогли, когда мы в Ассирии стояли.

— У нас еще хуже, — Никифоров сам сносно говорил на немецком и английском, а вот местные наречия так и не сподобился освоить, хотя пару раз честно пытался взяться за учебу. Арабский разговорник так и валяется в чемодане с зимней формой, катается на машине каптенармуса со всем прочим батальонным имуществом.

Глава 28

Александровский дворец

12 мая 1940. Князь Дмитрий.

Алексей поднял руку. В кабинете воцарилось молчание. Грозная тишина. Сама атмосфера наэлектризовалась.

— Мы сейчас говорили о предварительных операциях. Удары по вражеским базам, наступление во Франции, полная очистка Сирии и Палестины важны, но это еще не победа. Посему все принятые сегодня решения должны плавно перерасти в операцию по выводу Британии из войны. На наших условиях.

Что характерно, Францию сюзерен даже не упомянул. Для многих присутствующих слова Алексея новостью не стали, однако энергия, убежденность в своей правоте впечатлили.

Начальник флотской разведки откашлялся.

— Георгий Александрович?

— Могу вставить слово.

Император одобрительно кивнул. Мусатов на совещаниях предпочитал отмалчиваться, но зато его слово веско звучало на личных докладах царю.

— Есть мнение, что все надо успеть до ноября.

— Мнение ваше или ваших аналитиков? — Лицо Вержбицкого на миг исказила недовольная гримаса. Он не забывал, что именно благодаря докладу флотской разведки царь отменил рейд из Туркестана против Индии.

— Моих людей. Я с выводами согласен.

— Прошу продолжайте. Григорий Афанасьевич, ваши возражения после доклада.

Дмитрий прикрыл глаза, он уже подозревал, о чем пойдет речь. Сильнейшая и богатейшая империя мира тоже не против вмешаться в европейские разборки. Это нормально. Плохо то, что с 36-го года после прихода к власти в США Франклина Рузвельта наши отношения с янки ухудшились. Увы, все программы сотрудничества, открытая торговля благодаря которым мы безболезненно пережили великую Депрессию и даже сумели достаточно дешево купить несколько заводов и технологий, постепенно сворачивались и выхолащивались. Торговля пока шла, но по предоплате, банки неохотно шли на кредитование сделок, чувствовались препоны, волокита со стороны заокеанских друзей. В разгоревшейся войне янки демонстративно поддержали своих англоязычных кузенов. Нет официально в войну они не вступили, но «дружественный нейтралитет» вот еще одно изобретение скоростного века, ничем не хуже открытой агрессии.

В своем докладе Мусатов развернул мысль: пока в США идет избирательная компания, правительство не может делать резких движений, они вынуждены сдерживаться, опасаясь давать козыри изоляционистам и прорусской партии. После выборов, а шансы на победу оппозиции незначительны, руки у Рузвельта, его команды и его покровителей окажутся развязаны.

— Ноябрь, — нахмурился Кедров. — Даже если сейчас готовить высадку, армии нужно время подтянуть войска и тылы после падения Франции.

— Надо думать, как сломать их без высадки.

— Не сможем, — когда надо начальник МГШ умел быть твердым.

— Все же я жду предложений. Неделя на предварительную проработку устроит?

— Да — быстро отреагировал Вержбицкий.

— Нет. Две недели и понимание возможностей союзников, — Кедров предпочел сказать правду.

Совещание затянулось, живот явственно напоминал, что стоит подкрепиться. Легкий перекус бутербродами не в счет. Хотелось бы чего-то существеннее.

— Господа, на этом всем спасибо! Благодарю за работу. А теперь прошу всех в обеденный зал, — Алексей мигом преобразился из сурового уверенного вождя в радушного хозяина.

Пользуясь случаем, Дмитрий придержал сюзерена за локоть.

— Мне сегодня нужно время для доклада.

— Хорошо. Провожу золотые погоны и жду в кабинете.

— Не задержу. Дело касается Вернадского.

— Не спеши, дела семейные не терпят суеты, — сказано это было нарочито громко. Император легко сжал руку порученца, давая понять, что просьба об аудиенции услышана.

Обед прошёл спокойно в нормальной дружеской атмосфере которой и отличались такие неофициальные мероприятия в Александровском дворце. Естественно присутствие императрицы и наследников удерживало гостей от спонтанного продолжения совещания. Сам Дмитрий удачно подсел к Мусатову. Нет, никаких деловых разговоров, это сущий моветон! Однако, парой слов перекинуться удалось.

— Рассказывай, — царь закрыл дверь кабинета и повернулся к порученцу.

— У нас добывается мало урана. Туркестанский Тюя-Муюн дает сущий мизер. Новые шахты закладывают, обогатительный завод расширяют, но месторождение бедное, есть сложности с разработкой. Новые прииски только-только осваиваются. Это два года чтоб выйти на проектную мощность. При напряжении всех сил и «золотом дожде», уточняю.

— Понятно. Где еще добывают уран?

— Никто сейчас уран не продаст. Даже если очень хорошо попросить. — Дмитрий наклонил голову и резко рубанул ладонью в воздухе. — Есть уже переработанные запасы во Франции. И есть добыча в Катанге. Это Бельгийское Конго. Понимаешь?

Идея на грани фола. В нормальных условиях это долгие переговоры, торг, но кто сказал, что это обязательно? Сейчас можно все. Главное, правильно задать вопрос.

— Что говорят твои ученые? — Алексей тряхнул головой. В его глазах загорелся огонек. — Неважно. Докладная с собой?

— Разумеется, — лист бумаги с машинописным текстом лег на стол.

Алексей пробежал документ по диагонали. Император даже не удивился, точнее говоря, на его лице не отразилось ни малейшего намёка на недоумение.

— Добротно сделано, — царь повернулся к окну и скрестил руки на груди.

— Тебе нужны пластуны.

Решения в этом кабинете принимались быстро. Вернувшись к столу император рывком схватил аппарат и набрал короткий номер.

— Добрый. Это Алексей. Уточните, какая из трех парашютно-пластунских бригад в Германии первая освободится?

Выслушав ответ, недовольно поморщился.

— Хорошо. Перезвоните через час. Мне нужна бригада, которую я могу использовать на отдельном задании сразу как она решит основную задачу. Так понятно?

— Может быть проще перебросить часть из Галиции? — Дмитрий, уже понял, куда клонит сюзерен.

Не сказать, чтоб это его расстроило. Перед совещанием Алексей уже говорил о поездке на запад. Что-ж, решим два дела разом. Не в первый раз.

— Ты же у нас генерал-майор? 3-я или 6-я в твоем распоряжении. Приказ будет от меня лично в обход Вержбицкого. С командованием армии разберешься на месте. Ты Романов, тебя знают. Так уж и быть, Калинину позвоню сам. — Речь шла о командующем экспедиционной армией. Где сейчас штаб группировки, Дмитрий имел самые смутные представления, но это вопрос десятой степени важности.

— Как только бригада высвобождается, выхватываешь ее и забираешь все что тебе нужно.

— Понял. Алексей, немцы тоже охотятся за французским ураном. Что делать, если они потребуют долю?

— Честно отдашь половину. Если они успеют первыми, потребуешь и заберешь нашу половину. Так будет правильно.

Твердый кивок в ответ. Что делать с учеными, оборудованием и записями можно было не спрашивать. Научные гении люди странные, работа такая у них, накладывает свой отпечаток. За тетради черновиков своих заграничных коллег душу продадут. Хорошо если свою.

— Когда вылетать?

— Через неделю. Лучше еще раньше. Тебе надо акклиматизироваться при штабе Николая Петровича. Человек он интересный, но разумный, из гусар. Так что, сам понимаешь, рубить любит и умеет. В дела вояк не лезь, все равно ничего в них не понимаешь. Все командиры пластунов люди нормальные, сработаешься. Не мне тебя, учить.

— Вариант Катанги?

— Не трогай. Это все сделают Беланович и Кедров.

При упоминании фамилии начальника МГШ князь приподнял бровь. Впрочем, ничего удивительного. Связь с Конго только морем, а это епархия флотских. Еще больше удивил деловой тон, с которым Алексей упомянул готовящийся отъем чужой пока колонии. Впрочем, краткую схему «желтого плана» Дмитрий видел. Ну да, как развитие событий возможный вариант. Все в наше время решаемо если у тебя строятся линкоры и авианосцы, а у соперника нет.

Зазвонил телефон.

— Да. Слушаю. — Губы императора тронула легкая улыбка, уголки глаз светились чистой доброй радостью. — Замечательно! Значит, шестую парашютно-пластунскую забираю. Исключите ее из расписания операции сразу как танкисты войдут в Мец. Благодарю за хорошую работу.

— Что у тебя еще с урановыми делами?

— Все в рабочем порядке. За проект отвечает Шахов. Ты знаешь. Проблем с ним нет.

Если честно, Дмитрий в свое время воспринял назначение директором проекта бывшего Виленского губернатора с настороженностью. Приходилось слышать несколько нелицеприятные вещи. Однако, Шахов взялся за дело как надо, без нужды в специфические дела не лез, с учеными подружился быстро. Да, он еще сумел заинтересовать несколько головастых иностранцев. Дмитрию эти имена ничего не дали, но Хлопин говорил о них с восхищением.

— Давай еще раз. Я признаться плохо представляю себе наши урановые дела. Расскажи, что ты сам понял.

— Как мне рассказали, из тяжёлых металлов можно выделить энергию. Очень много. Над этим работают у нас, работают немцы, французы. Об американском проекте ничего не известно. Либо законспирировались, либо еще не дошли.

Дмитрий прикрыл глаза вспоминая доклады своих физиков. Вот ведь, удружил сюзерен! Подкинул дело, в котором князь ни в зуб ногой, а как совой об пень.

Беда в том, это общее мнение, сам по себе уран для котла и снарядов не подходит, надо выделять из него изотопы нужной массы, или качества. Черт их разберет! Нужно очень много урана. Нужно хорошее оборудование. Люди, деньги, организация работы, сами собой подразумеваются. Много чего нужно.

В радиевом институте долгое время занимались лабораторными опытами, что-то мудрили с торием, к строительству натурной урановой установки вплотную подошли только вот-вот. Пока новую лабораторию развернули под Выборгом, но у очень многих есть серьезные возражения. Из-за вопроса безопасности, вестимо. Группа ученых хочет занять под экспериментальную установку один из кронштадтских фортов. Князь Дмитрий же поддерживает предложение Хлопина все натурные эксперименты проводить у черта на куличках в Туркестане или на Урале подальше от крупных городов. Дескать, есть риск, долбануть может так, что знаменитый взрыв «Монблана» в Галифаксе под финал прошлой войны покажется детской шалостью.

— В физике ты ни черта не понимаешь, — изрек Алексей, бросив на собеседника ехидный взгляд. — Пожалуй, ученик реального училища объяснит все куда лучше. Не важно. Суть ты понимаешь, а в тонкости лезть не нужно. Шахов тоже не отличает изотоп от изувера, ему тоже это не мешает. Никого больше подключать к делу не буду. Передашь Шахову мою настоятельную просьбу все эксперименты проводить за Уралом. И секретность лучше, и, если что взорвут, чтоб нам без столицы не остаться.

— Один форт можно выделить. Как понимаю, у ученых есть маленькие модели, это чтоб не держать отдельный авиаотряд для урановой лаборатории, и не гонять самолеты каждый день в Скобелев и обратно.

— Добро. Пусть готовят рапорт на мое имя. Когда там Хлопин с Вернадским обещают рабочий образец?

— Просят года четыре. Склонен набросить еще пару лет.

Алексей коротко кивнул. Ответ его устроил. Было видно, император понимает, что совершенно новое дело в авральном порядке не делается. Он готов был платить из казны и ждать результат. Вот еще одна черта за которую Дмитрий уважал сюзерена. Не мелочен, умеет мыслить масштабно.

— С урановой бомбой у нас только самое начало работы, если так посудить. Только начинаем серьезное дело. И никто не знает, как сделать лучше. Может быть, я плохо знаю физику, но понимаю, что пока все на уровне пробирок и чертежей.

— Это уже хорошо. У других и чертежей нет, — Алексей поднял палец. — Держи руку на пульсе и бди чтоб на отвлеченные темы не перекидывались. Я Вернадского знаю, увлекающаяся натура. Если не напоминать раз в неделю, убьет все время и ресурсы на свою ноосферу. — Император ехидной ухмылкой выразил свое отношение к метафизическим изысканиям великого ученого. Впрочем, делу это не мешало.

Когда князь уже взялся за ручку, двери, император неожиданно заявил:

— У тебя есть контакты с крупными промышленниками. Аккуратно предупреди, чтоб были поаккуратнее с американскими договорами.

— Есть риск? — Дмитрий даже не удивился.

— Знаешь, такие вещи, как «дружественный нейтралитет» и «невоюющий союзник» это новое слово в международном праве. Наши заокеанские друзья могут в любой момент обнулить все договора. Минфин получил поручение подготовить негласную рассылку, но будет хорошо, если мы сделаем небольшую утечку из Царского Села.

— Хорошо, намекну. Алексей, ориентируемся на ноябрь? — князь имел в виду грядущие выборы в США.

— Ноябрь. Есть маленький шанс, что администрация Рузвельта пролетит, у них сплошные провалы в экономике, но я не исключаю, что изоляционистам не дадут победить. Во всяком случае, не удивлюсь крупным скандалам и некрологам.

— До ноября мы Лондон не выбьем из Игры.

— Скорее всего. Военных я озадачил, может быть, что у них получится, но я бы не рассчитывал на результат. Считаю, что американцы вмешаются именно в тот момент, когда англичане будут готовы пойти на мировую. И после убедительной победы своих «ястребов» на выборах.

Пока император беседовал с порученцем, в приемной дожидались своего часа моряки. Выйдя из кабинета, Дмитрий кивнул адмиралу Кедрову и показал большой палец. Дескать — в хорошем настроении. Дожидаться моряков князь не стал. Зато в машине еще раз прокрутил в голове все что говорил и на что намекал Алексей. По всему выходило, начавшиеся уже сегодня операции, это своего рода экзамен для двух начальников генеральных штабов. Результат скажется не только на продолжительности компании — будут сделаны определенные выводы.

Князь Дмитрий хорошо понимал, Кедров засиделся на своем месте. Двадцать лет возглавлял МГШ, знал всю подноготную всех флотов и флотилий, реально мог влиять на командующих, именно через Кедрова проходили все вопросы строительства кораблей и организации эскадр, флотской службы. При этом карьеру строил как штабной офицер, но сильный теоретик артиллерист, на мостике тоже выдалось постоять. В прошлой войне командовал минной дивизией.

По-хорошему, Кедрова стоит поднимать и продвигать, либо отправить на пенсию с выслугой, отличием, всеми льготами по состоянию здоровья. Увы, болел Михаил Александрович часто, подводило здоровье адмирала.

И вот тут Дмитрия озарило — начальника МГШ не кем заменить. Все способные адмиралы на своем месте, остальные не справятся с геракловым фронтом работы, который спокойно иногда с ленцой тащил адмирал Кедров. Вот еще одна задача для императора. Вот еще один ребус не для среднего ума.

Глава 29

Верден

Все гадости делаются в выходные и праздничные дни. Старая родненькая такая истина. Вот и сегодня прекрасный воскресный день 12 мая омрачили звонки из штаба и новости по радио. Причем, первыми отреагировали репортёры. В штабе Коминтерна проснулись, когда уже вся Франция бурлила, негодовала и со страхом ждала нашего ответа. Ведь рано утром немцы атаковали Голландию и Бельгию.

Настроение испорчено напрочь. С другой стороны, было в этом и что-то хорошее, Рихарду надоело ждать. Он давно понимал, что сидение за укреплениями, вялотекущая война рано или поздно закончится. Тишину взорвет грохот наступления. Вот только горько от того, что фашисты успели первыми.

— Капитан Бользен слушает! — Рихард схватил трубку. Звонок прозвучал в тот самый момент, когда он пытался сосредоточиться над ведомостями.

— Это Пик. Тебе из бригады распоряжения поступали?

— Сегодня нет.

— Мой приказ: отменить все увольнения и отпуска. Выходы на полигон отменяются. Понял? — последнее явно лишнее. Батальон уже месяц как не проводил стрельбы. Ограничивались занятиями в классах и на плацу. На возмущения Бользена в штабе бригады невозмутимо ссылались на недостаток бензина и приказ беречь технику.

— Так точно. Геноссе Вилли, что слышно?

— Плохо все. — С этими словами полковник Пик положил трубку.

Рихард минуту невидящим взором глядел перед собой. Первым его желанием было позвонить в Мец. Только взялся за трубку, как дошло, что не стоит этого делать со служебного телефона. Внутренняя безопасность работает. Товарищам если не накрутили хвосты на тему бдительности, то сейчас должны это делать. Контрразведка ближайшие дни на ушах стоять будет, пресекать любые панические слухи и намеки на душевную слабость. Не хотелось бы подставляться по глупости.

Ведомости подождут. Капитан застегнул верхнюю пуговицу, поправил китель, пригладил волосы. Первым делом спуститься к людям. Не дело сидеть в кабинете, когда такое творится.

Проходя мимо окна выглянул на улицу. Взгляд зацепился за красноречивую картину. Из дома напротив выносили узлы, чемоданы и грузили в машину.

— Сволочи! — короткое русское слово подходило как ничто лучше.

— Это первый день, — добавил на французском.

Зрелище только укрепило уверенность в своей правоте. А ведь еще вчера Розенберг рассказывал о недовольстве военных коалиционным правительством Рейно и усиливающимся влиянием социалистов. Не всем нравится легализация Коминтерна, не всем по нраву коммунистические интербригады. Яков советовал быть осторожнее с французскими офицерами при бригаде. Успех Коминтерна многим не выгоден.

Переживал Рихард зря, в батальоне активизацию военных действий приняли с воодушевлением. Многие считали, что хорошая драка лучше выматывающего ожидания.

— Пора бить фашистов и капиталистов, — высказал общее мнение Дацоев.

К отмене увольнений люди отнеслись с пониманием. Не все конечно. С момента перевода части в Верден кое-кто из интербригадовцев успел обзавестись знакомствами в городке. Или даже отношениями с юными прелестницами, а то и с сочными опытными вдовушками. Дело житейское. Посему Бользен заявил, что уже подписанные увольнительные на сегодня отменять не будет. Сам он полагал, что на следующей неделе ничего не случится. Панические слухи о захвате немцами фортов и мостов Рихард посчитал преувеличенными. Увы, вскоре он узнал, что сильно ошибался.

Только во второй половине дня удалось выйти за ворота казарм. Ближайшую телефонную будку встретил на углу Де Пари у кондитерской. Монетки в щель. Долгие гудки в трубке.

— Алло.

— Ольга, это я.

— Рихард! — с жаром выдохнула жена. — Алексей. Ты, уже слышал?

— Еще утром. Только сейчас вырвался позвонить, — электрические сигналы, бездушные реле искажали голос. Сейчас ему казалось, к голосу любимой прибавились посторонние нотки.

— Поняла. Я тоже боюсь. Джулия спрашивает, почему соседи уезжают? Что мне сказать?

— Правду. Они едут на юг, нашли новую работу.

Это ведь так легко врать ребенку, достаточно немного правды, полусмыслов, остальное дитя само додумает. Главное говорить искренне. Взрослых это тоже касается. Нет, с взрослыми проще. Они сами себя обманывают.

— Я сегодня не брала авто. Видела патрули на улицах. Встретила подругу, помнишь Софи, у нее муж работает в мастерской. Софи боится, власти конфискуют машины. Люди все настороженны, никто ничего не понимает. А Жан Репардье такой интересный месье всегда галантный, он живет через улицу, уже с утра был пьян. Прямо на тротуаре хлестал бренди из горлышка.

Рихард терпеливо слушал излияния супруги, к месту хмыкал или поддакивал. Ольге нужно выговориться. Излить душу. Это нормально. Это женское.

— Ольга, ты завтра на работу идешь?

— А вот… Да, конечно. Война далеко в Бельгии, из-за этого контору не закроют.

— Постарайся завтра отпроситься на час, зайди в банк и закрой все счета. Нишу под столом помнишь? — намеренно упомянул про тайник. Жизнь приучила не хранить большие суммы в банке. Если борешься за счастье людей спокойствия, комфорта не жди. Жизнь в тени любит наличный расчет.

— Помню. Деньги со счета положу отдельно, — в деловых качествах Ольге не откажешь. Рихард удовлетворенно отметил мгновенный переход от возбуждения на грани паники к спокойному тону.

— Вечером заедешь на заправку. Полный бак и две канистры в багажнике. Если все будет плохо…

— Я тебя дождусь. Мы с Джулией дождемся.

— Если все будет плохо, — Алексей перешел на русский. — Забирай деньги, документы и уезжай в Гавр или Дувр. Париж лучше объехать.

— Мы без тебя не поедем.

— Если не вернусь. Ольга, с тобой наш ребенок. Надеюсь, товарищи помогут с эвакуацией, но, если увидишь, что надо уезжать, уезжай.

— Оставлю записку. Ты догонишь. Ты же догонишь?

— Я вернусь.

Пока Рихард разговаривал у телефонной будки образовалась маленькая очередь. Пожилая дама в шляпке бросила на офицера осуждающий взгляд и отвернулась.

Пора возвращаться. На перекрестке Рихарда остановил патруль: лейтенант и трое рядовых. Молодые ребята, явно из последнего призыва. Лейтенант порядка ради глянул в документы, затем поинтересовался:

— Вы уже слышали? Мы отобьемся?

— Конечно, как в прошлую войну боши завязнут в нашей обороне. Вас еще не отправляют?

— Пока нет. — Лейтенанту хотелось выговориться.

— Скоро мы их погоним, — Рихард ободрительно подмигнул ребятам.

На разговоры времени нет. Однако, Бользен не отказал себе в удовольствие зайти магазинчик, взять на вечер бутылку красного и полфунта сыра. Скорее всего отмечать начало настоящей войны придется в одиночестве, Рихарда это не расстраивало. На выходе из магазина что-то кольнуло, человек подсознательно повернул в другую сторону. Интуиция не обманула, на почте ждало заказное письмо из Швеции. Рихард Бользен довольно усмехнулся, не обманула реклама. Правильно позвонил в одну контору сразу после передислокации и продиктовал код и адрес почтового отделения. Иногда полезно быть предусмотрительным.

В казарме его уже ждали телефонограммы. Ничего неожиданного, все, как и должно быть. Обрадовал звонок с требованием отправить в штаб бригады батальонного казначея с охраной. Да-с, денежное довольствие всем нужно, люди не святым духом питаются. В кабинет заглянул дежурный офицер и попросил позвонить комбригу.

Железный Вилли взял трубку со второго гудка.

— Геноссе командир бригады, капитан Бользен докладывает.

— Рихард, не тараторь. Тебе сегодня придет приказ, откомандировать в бригаду два отделения комендантского взвода. Большая просьба — выбери камрадов с которыми мы сражались в Ростоке и Берлине.

— Добро. Сержант Герхард Эйслер устроит? — Рихард не задумываясь назвал подходящего кандидата.

— Тот самый? Если со своими людьми, то очень хорошо, — обрадовался Пик, он хорошо помнил этого командира местной группы гау Померн. Все же отметился в 28-м году в Берлине, с людьми Бользена прорвался в Чехию.

— Свежие новости были?

— Мало и плохо. Больше разных слухов.

— Понятно.

— Приказ отправлю сегодня с нарочным. Будь готов.

Положив трубку Рихард забросил ноги на угол стола и закурил. Вилли сказал больше, чем мог озвучить, но меньше, чем хотел. Однозначно. К бабке не ходи. Отдохнув, приведя мысли в порядок, прикинув разные варианты возможного, комбат набрал номер дежурного и распорядился вызвать сержанта Эйслера. Молчаливый мужчина с утонченными аристократическими чертами лица геноссе Герхард не отличался склонностью к сантиментам, но зато в свое время пролил немало крови. Единственным его несомненным достоинством была архаичная феодальная верность. В отличие от многих Эйслер никогда не предавал.

Ночевал Рихард в казарме. Вечером к нему заглянул комиссар. Старина Яков разумеется явился без приглашения и не с пустыми руками. В целях конспирации он нес в руках солдатский ранец в котором позвякивали две бутылки бренди.

— Ты же вроде еврей, а не финн, — Бользен недовольно мотнул головой. — В батальоне казарменное положение и сухой закон.

— Даже снять напряжение?

— К черту! — решительный запрещающий жест.

Рихард сам собирался вечером расслабиться с вином, но почему-то идея выпить в компании с Розенбергом именно сегодня ему претила.

— Ладно. Давай тогда насухо поговорим. Я все же комиссар, ответственен за моральный климат и коммунистический дух в батальоне.

Разговор вышел ни о чем. Рихарду откровенно хотелось побыть одному. Одна из немногих привилегий командира. Розенберг пытался завести разговор о слухах среди личного состава, но комбат предпочел его не расслышать.

— Ты комиссар, тебе и думать.

— Придется, если никто больше не собирается профилактические беседы проводить. — С этими словами Яков направился к двери. Взявшись за ручку, он вдруг добавил: — Понимаю тебя. Мне тоже тяжело.

Выждав минут пять, Рихард закрыл дверь на щеколду, затем вернулся к столу, налил стакан воды из графина, выкурил сигарету. Только затем он вытащил конверт. Судя по штампам и маркам письмо целых две недели шло из Швеции. По меркам сегодняшнего дурного времени это очень быстро.

Конверт путешествовал из нейтральной страны через Германию в Швейцарию, а из Цюриха попал в Лотарингию в мешке почты Красного Креста. Надо добавить, до этого письмо в другом конверте неделю ехало и плыло поездом из Петербурга в Або и паромом в Стокгольм. Война войной, а люди хотят писать и получать весточки от своих близких. Расколовшие континент пропасти фронтов этому не помеха.

Письмо от родителей Алексей отложил в сторону, первым он взял лист бумаги, исписанный угловатым мелким почерком Кирилла. Даже странно немного читать письмо сына, непривычно. Какой он сейчас? Взрослый мужчина, по российским законам совершеннолетний. Двадцать лет человеку. Алексей вдруг понял, что даже не знает, как сейчас выглядит его старший.

'Здравствуй. Папа! Извини, что ни разу не писал. Знаешь, только сейчас я начинаю немного понимать тебя. Грешен, не понимал и не знал, почему ты оставил нас и уехал. Спасибо, за те деньги, что ты посылал маме. Спасибо за дядю Ваню, дядю Тимофея, тетю Лену. Они мои самые близкие люди, родные, одна наша кровь.

Тетя Лена тебе привет передает. Просит чаще писать и не забывать. У нас зимой даже солнца нет, остается только согреваться теплом близких людей. Твое последнее письмо тетя Лена постоянно перечитывает. Вспоминает, каким ты был серьезным гимназистом и как на полном серьезе собирался сбежать из дому на фронт. Ты тогда в последний момент образумился. Я всегда об этом вспоминаю, когда меня кто-то подбивает на дурное дело. Раз ты тогда смог, то и я могу.

Погода у нас экзотическая. Офицеры говорят, что мы живем и работаем в Европе, но уж больно не европейские у нас места и климат. Как маленький островок цивилизации в окружении холодного арктического ада древних викингов. Но это только для приезжих. Как обвыкнешь, замечаешь вокруг суровую красоту этого края, с высоты бывает сердце захватывает от восторга, когда видишь эти сопки, тундровые ручьи, оленьи упряжки туземцев, наслаждаешься красотами наших равнин и гранитных гор.

Рассказывают, весной будет еще красивее. Все растет, зеленеет и расцветает. Мой друг показывал пейзажные картины и фотографии. Бесподобно. Вся тундра в цветах.…'

Алексей отложил письмо. Глаза щипало. На душе лежал камень. Взгляд комбата зацепился за сумку с вином и сыром в углу. Поднялся, убрал вино в шкаф на самую верхнюю полку. Сегодня не до того, желание выпить улетучилось напрочь, сначала от разговора с комиссаром, а теперь еще вот это. К черту! Вызов судьбы надо принимать с открытым забралом и достойно.

Выкурив еще одну сигарету у окна Алексей вернулся к письму. Сын писал о жизни, отношениях с соратниками, посетовал на дороговизну французских вин в последнее время.

«Папа, рано или поздно все это закончится. Если ты сейчас читаешь это письмо, значит мы обязательно встретимся. Или ты вернешься в Россию. Или я прилечу во Францию. Или пересечемся в другой стране. Это не важно. Все равно я найду тебя и сестренку. Большой привет Юле! Уже знаю и верю, она вся в нас».

— Встретимся, сынок. Ты прав, — пробормотали губы.

По щеке скатилась слеза, в носу защипало. Чувств Алексей не стеснялся. Жизнь — это жизнь. Мужчины тоже плачут, когда это надо. На душе потеплело. Вдруг дошло понимание — впереди грязь, кровь и ужас, но все будет хорошо. Он прорвется. Выживет. Раз сын сказал, значит так и будет.

— Встретимся.

Не в России, конечно. В этой стране никогда не будет коммунизма, ближайшую тысячу лет точно. Русские пропащая нация, слишком индивидуалисты, слишком хорошо в России живут рабочие и слишком хорошо зарабатывают крестьяне, светлое будущее с такими людьми не построить. А вот у Франции или США перспективы куда оптимистичнее. Какая в конце концов разница, где строить прогрессивное общество? Какая ерунда, право дело.

Глава 30

Палестина

12 мая 1940. Иван Дмитриевич.

После того как спал полуденный зной удалось глянуть на противника. Англичане укрепились на Голанских высотах, сходу сбить их не удалось, потому пехота мехбригады и приданные моторизированные части спешно окапывались, мобильные отряды на броневиках и мотоциклах прощупывали противника, искали обходные пути. Все ждали, когда подтянутся полноценные пехотные части с нормальной артиллерией.

Солдаты механизированного полка вгрызались в каменистую землю, углубляли окопы и готовили позиции для осадной артиллерии. К этому делу и привлекли саперов. Работать старались в сумерках и ночью, и не только из-за жары — у англичан вдруг выявилась нехорошая привычка постреливать по скоплениям людей. Своя же артиллерия бригады, это по большей части полевые трехдюймовки и противотанковые 47-мм дыроколы.

Единственная батарея гаубиц достаточно энергично вела контрбатарейную борьбу, именно рык этих орудий саперы и слышали. Однако, сегодня комбриг отвел тяжелую артиллерию в тыл. Его можно понять, шесть 48-линейных гаубиц явно недостаточно для подавления полосы укреплений на высотах. Приходилось постоянно маневрировать под огнем противника, менять позиции. На каждый русский залп тут же реагировала целая свора полковой и дивизионной артиллерии противника калибром в 4–5 дюймов. Это чудо, что командиры огневых взводов избежали потерь.

Уже ночью на линию соприкосновения стали прибывать первые батальоны третьей Царицинской. Ребята занимали позиции прямо с марша. Под утро бронегренадеров мехбригады вывели в оперативный тыл. Следом за механизированной пехотой приказ получили саперы. Роте капитана Чистякова предписывалось отдыхать. Хороший приказ, но, как и все в этой жизни с подвохом.

Иван Дмитриевич глядел на бесконечные колонны машин с людьми и снаряжением. Мимо расположения роты как раз шли тягачи с большими орудиями. На кабинах машин тактические значки Царицинской пехотной и гербовые щиты с перекрещенными осетрами.

— О чем задумались?

— О жизни, смерти, долгах и бесконечности вселенского бедлама в наших штабах, Алексей Сергеевич, — Никифоров махнул в сторону беззаботно кативших по шоссе артиллеристов. Сквозь гул моторов и лязг железа доносились звуки гармони.

— Это еще нормально. Меня больше удивляет этакая благородная бесшабашность нашего командования. Оторвались на шестьсот верст от тылов, снабжение висит на ниточке, у англичан в Палестине три полноценные дивизии.

— Суворов тоже любил против превосходящего противника в атаки ходить.

— Так то, Суворов, Иван Дмитриевич. Что-то я не наблюдаю среди наших генералов сравнимых фигур. — Ротный скривился. — Уму непостижимо, что только в штабах думают?

— Что это хоть за система? — Никифоров решил отвлечь соратника от горьких мыслей. — Я признаться до сих пор даже в нашей артиллерии путаюсь. Миномет еще от пушки отличу. Дальше темный лес.

— Шестидюймовая гаубица образца 32-го года. Прекрасная штука. Из походного в боевое переводится за пару минут, работает гранатами почти в полцентнера весом, кладет чугунный или стальной подарок точно в окоп за десять километров, а может и тринадцать, если не путаю. При этом буксируется любым тяжелым грузовиком. Всего то четыре тонны с небольшим. Это не наши корпусные монстры в семнадцать тонн, под которые специальные тягачи заказывают.

— Спасибо просвещаете. Они нам будут дорогу прокладывать?

— Эти красавицы, — Чистяков довольно потер подбородок. — Спорю, это не единственная батарея. В дивизии по штату их три — две гаубичные и одна с пушками 107-миллиметров. Да еще слышал разговор, дивизии обещали уже тяжелые пушки прислать. Опять калибр шесть дюймов, но снаряд закидывает на двадцать шесть километров. Разумеется, к таким орудиям нужны корректировщики.

— Тяжелая штука?

— Махина, Иван Дмитриевич! Семнадцать тонн в боевом положении. При буксировке ее на две части краном разбирают.

— Сколько их еще тащить от железной дороги?

— Не так уж и долго. На учениях видел, по шоссе идут со скоростью наших «Ярс Дромадер». Не танк же, на колесах катят спокойненько себе.

Капитан еще долго мог рассказывать о пушках, гаубицах, минометах, вспомнить и на пальцах объяснить достоинства той или иной системы. Службу он начинал в артиллерийском полку, уже затем после одной истории перешел в саперы.

День выдался хороший. Саперы, танкисты и бронегренадеры радовались короткому отдыху. Противник почти не беспокоил, развернутые за пехотой тяжёлые гаубицы и 42-линейные пушки быстро убедили британских артиллеристов вести себя скромнее и не отсвечивать. Во всяком случае, после пары коротких артударов вражеские батареи больше не беспокоили. Впрочем, наиболее убедительным, как подозревали саперы, был скромный биплан, круживший над вражескими позициями. Артиллерийский корректировщик. Видимо, нашлись у нас возможности подготовить площадку и подвести бензин самолетику.

Ближе к вечеру по радио передали, что роте придаётся понтонный парк. Только ждать его не надо, сам догонит. На осторожный вопрос Чистякова, сообщили, что парк должен сейчас проходить мимо Пальмиры, а где на самом деле он находится только Господь ведает. Связь с частями на марше неустойчивая. Промашка в пару сотен верст в ту или иную сторону дело неприятное, но уже привычное.

В чем плюс такого автономного рейда одной роты так это то, что Никифорову досталась индивидуальная палатка. А если быть честным, это Чистяков в свое время сумел выбить на всех своих офицеров такие походные персональные хоромы, да еще прихватил пару штук про запас. Так что, спали офицеры в относительном комфорте. Благо торцевые стенки палаток снимались, и брезентовый домик превращался в уютный навес, не жарко и крыша над головой.

Для Ивана Дмитриевича удобство компенсировалось отсутствием денщика. Увы, за все приходится платить. Петровича пришлось оставить с батальоном. Лишних нестроевых нет. Извольте, господин поручик, обходиться своими силами. Что ж все бытовые вопросы Никифоров свалил на каптенармуса, все равно взводные унтера выделяли дежурных солдат на хозяйственные нужды. Стирка тоже на хозяйственниках. Горячая вода в это время года и этом климате не требуется, механическая бритва не требует намыливания, работает и насухо. Только одеколоном сбрызнуть, и свеж как огурчик. Жить можно.

Впервые с момента как батальон сняли с работ под Мосулом, выспался Иван Дмитриевич хорошо. Как отрубился, так проспал всю ночь. Зато на рассвете вместо будильника всех поднял грохот взрывов. Выскочив из палатки в исподнем, но со штурмовой винтовкой, поручик заслышал гул с небес. На восток уходили самолеты. Подскочил не один Никифоров, лагерь саперов напоминал развороченный муравейник. Большинство солдат щеголяли явно неполным комплектом обмундирования, не все в штанах, точнее говоря. Выделялся только взводный старший унтер Генералов. Этот несгибаемый сверхсрочник с невозмутимым видом созерцал зарево и клубы дыма на горизонте.

— Стоит строить людей, Ваше благородие? — обратился он к Никифорову.

— Не спеши, Антон Капитонович, и побудку можно не трубить, только поваров подстегнуть стоит, — с этим человеком Никифоров мог себе позволить такое неуставное уважительное обращение. Генералов в свою очередь границы дозволенного не переступал, после того случая у моста явно выделял Ивана Дмитриевича среди остальных офицеров.

— Похоже, купаться мой взвод сегодня не отпустят, — заметил унтер.

— Маловероятно. Но я запомню, первая переправа твоя. — Шутка получилась неудачной.

Генералов нахмурился, сказались неприятные воспоминания.

Никифоров и сам был не прочь скататься с людьми на речку, вода в библейских местах дефицит и с гигиеной проблемы. Недаром, бедуины, когда нет воды, совершают омовение чистым песком. Никифоров надеялся до такого не докатиться. Искренне надеялся.

Не успели бомбардировщики уйти от цели, как зарокотала артиллерия. Судя по многоголосому реву, работал полноценный артиллерийский полк. Пушкари явно снарядов не жалели. Весь горизонт затянуло дымом. Огонь велся не только по позициям перед и на холмах, снаряды летели дальше, накрывая скрытые высотами цели. Два двухмоторных самолета кружили над британскими позициями. Скорее всего специальные разведчики-корректировщики, в может и бомбардировщики с наблюдателями. С такого расстояния не разобрать. Вчерашний биплан тоже не остался без дела, чуть ли не ходил по головам противника, высматривая цели.

Через два часа орудийный рев стих. К этому моменту саперная рота уже заканчивала завтракать. Прилетевший на мотоцикле посыльный передал приказ быть в полной готовности к выступлению. Ожидаемо. Лагерь свернули в мгновение ока, уложились в штатный норматив.

Четверть часа звенящей тишины, затем артиллерия опять возвысила свой голос. Короткий артналет, под прикрытием которого в атаку двинулась пехота. Затем пушкари перенесли огонь в глубину вражеской обороны. Характер канонады изменился. Теперь это не сплошной рев, а короткие удары по вскрытым целям.

Как потом стало известно, в атаку пошли два полка при поддержке двух рот «Осликов». Остальные силы дивизии растянулись на марше, в бой они должны вступать с колес.

Можно было подумать, после работы шестидюймовых гаубиц там вообще ничего живого не должно остаться, и окопов тоже не должно быть. Нет, то тут, то там из укрытий и стрелковых ячеек огрызались огнем. Затянул песнь станковый пулемёт из ДОТа в распадке. Тявкнула противотанковая пушка. На месте последней моментально вырос целый куст разрывов. Экипажи самоходок очень хотели жить.

Лобовая броня в 30–45 миллиметров может и не уберечь. Полуоткрытые рубки не спасают от близких разрывов с тылу машины. Но зато бронеходчики не стеснялись с коротких остановок всаживать снаряды в каждую ожившую огневую точку. Короткие трехдюймовки на бронированных машинах прекрасно справлялись с полевыми укрытиями. Могущества фугаса хватало.

За линейными штурмовыми машинами шли отделения огневой поддержки. «Бычки» со 85-мм пушками в закрытых рубках в первую очередь выбивали выжившую полевую и противотанковую артиллерию противника. Пулеметные точки тоже не обделяли вниманием.

Волна в зеленой с серыми пятнами полевой форме захлестнула линии укреплений и без остановок пошла дальше, затекая в низины между высотами, затапливая сами холмы. Любое сопротивление с ходу давилось гранатами и огнем штурмовых винтовок. Там, где не могли пройти штурмовые САУ, вопрос решали полковые пушки и простые солдаты.

Как всегда, полевая артиллерия быстро отстала. Расчеты полковушек поддержали порыв своей пехоты огнем прямой наводкой, но катить пушки со скоростью бегущего человека можно только в кино. Впрочем, уставами и командованием полков все предусмотрено заранее. Каждой полковой пушке полагался грузовик. Расчеты быстро сворачивали станины, цепляли пушки на буксир. Вдогонку за пехотой полевая артиллерия отправилась с относительным комфортом. Во всяком случае, не пешком.

Никифоров наблюдал за атакой с поста артиллерийских наблюдателей. Его выделили как офицера связи для взаимодействия с пехотой. Каких-то особых задач и вопросов не возникало. И вообще, у 3-й Царицынской свои саперные роты. Вон, как раз закапывают воронки и окопы, ремонтируют дороги для колесной техники своей дивизии.

Поручик Никифоров вообще попал сюда случайно. Когда из бригады позвонили и попросили отправить офицера связи, Иван Дмитриевич первым попался под руку Чистякова. Двое остальных офицеров роты были заняты, точнее говоря, находились вне поля зрения капитана.

Неожиданно Никифоров понял, что орудия смолкли. Наблюдатели сноровисто сворачивали приборы, стереотрубы, связисты сматывали провода. Из радиомашины выскочил ефрейтор и подбежал к наблюдателям.

— Ваши благородия, получен приказ: возвращаться в свои части.

— Идем в прорыв? — резко обернулся штабс-капитан в кожанке с эмблемами танковых частей.

— Не могу знать.

— Значит, прорыв.

Машина ждала Никифорова в укрытии. К тому времени когда он вернулся в расположение роты, часть уже сворачивалась. Соседи из танкового полка выдвигались на шоссе. Спокойно, без спешки, организованно отдельными шестерками уходили в направлении прорыва. Видно было, часть не одну сотню верст прошла маршем.

Колонна саперной роты встроилась в железный поток. Быстро проскочили Голанские высоты. Здесь уже все стихло, фронт отодвинулся от шоссе. Пехота расклинивала зону прорыва, обходила противника с тыла и уничтожала последние опорные пункты. Скорее всего Царицынская дивизия вскоре повернет на юг и восток к железной дороге, идущей через Дамаск по краю пустыни до самого Акабского залива. Эту линию строили еще при султане для паломников в Медину и Мекку. С тех пор многое изменилось, а железная дорога больше возила коммерческие грузы, теперь же вообще не совсем коммерческие.

По заведенному порядку, «Кергесс» с Никифоровым шел замыкающим. Машина высокая. Обзор из кабины хороший. Даже с шоссе хорошо видно, несмотря на мощную артиллерийскую подготовку и хороший воздушный удар, штурм стоил русским крови. Навстречу механизированной бригаде попадались санитарные фургоны. В поле остались два закопченных «Ослика». Прямо в двух шагах от вражеского окопа экипаж самоходки натягивал на машину гусеницу. Звуки боя звучали приглушенно. Но изредка совсем близко звучали хлесткие короткие очереди русских «швед», им отвечали одиночные выстрелы «Энфильдов». Пехота добивала последних англичан.

Перевалив гряду возвышенностей, колонна прошла мимо разбитой батареи. Чадил перевернутый грузовик, темнели проплешины воронок, то тут, то там на земле валялись тела. В стороне от дороги прямо на земле сидели и лежали несколько сотен человек. Их охраняло отделение пехоты.

— Отвоевались, ваше благородие, — ефрейтор Коноваленко кивнул в сторону окна. — Повезло живыми в плен попасть.

— Повезло, если их пешком в Дамаск не погонят. На разборке завалов работы много.

— Если и пешком, то без спешки. Все же живые люди, тварь божья, не арабы или евреи какие, — ответствовал радист. — Руками работать все же лучше, чем в землю ложиться. Сами видели, ваше благородие.

Никифоров в ответ только хмыкнул. Спорить не о чем, хотя пеший марш по пустыне удовольствие еще то, но транспорта у нас мало, на перевозку пленных могут и не выделить. Увы, поручику приходилось сталкиваться с проблемой снабжения частей в прорыве. Машины буквально на вес золота, заправщик с полной цистерной стоит танкового взвода.

За узостями дорог через Голаны танковые роты и пехота на бронетранспортерах разошлись по грунтовкам. Колесная же техника большей частью держалась шоссе. Вот и первая проблема. Перед взорванным мостом через узкую речушку возник затор. Разведчики быстро нашли броды, танки и гусеничная техника с ходу форсировали препятствие и продолжили марш, но с автомобилями пришлось повозиться.

— Иван Дмитриевич, — капитан Чистяков скрестив руки на груди обозревал возникшее препятствие. — Берите взвод и постарайтесь как можно скорее устранить это недоразумение.

— Генералов! — как раз под руку подвернулся командир пятого взвода. — Я тебе обещал: первая переправа твоя.

— Так точно! — старший унтер-офицер козырнул. — Ваше благородие, верст пять назад мы проезжали мимо разбомбленной колонны.

— Рамы грузовиков! — соображал Никифоров быстро. Мост короткий, разрушен один пролет из двух. Вполне можно попробовать.

— Алексей Сергеевич, оставь мне дизель-генератор. Потребуется сварка. Генералов, отправь ребят посообразительнее за битыми машинами. Если получится, кабины и кузова прямо на месте снимите. Нечего их таскать. Баки откручивайте в первую очередь.

Замечание резонное. Пусть саперы всегда были интеллектуальной и рабочей элитой армии, но лучше перебдеть, чем седеть раньше времени от доморощенных гениев, режущих бензобаки электродом. Говорят, бывали случаи, раздолбаи из глубинки ацетиленом резали с вполне понятным результатом-с.

Оставив взвод, Чистяков запрыгнул в машину. Полноприводный «Жук» первым свернул на грунтовку вслед за грузовиками с противотанковыми пушками. Конечно, речка мелкая, дно каменистое, но броды отнимают время. Вон, на противоположном берегу машина отчаянно буксует на крутом подъеме, солдаты буквально на руках выталкивают груженную трехтонку. Потери времени. Проклятые потери.

Пока Никифоров и двое седовласых унтеров лазили по мосту, прикидывали, как и чем усиливать пролет, как крепить несущие балки, на берегу встали две машины с «Эрликонами». С противоположной стороны дороги прямо на окраине местной деревеньки развернулся автомобиль с длинноствольной зениткой. В отличие от старых лицензионных автоматов, пушка явно мощнее. Зенитчики быстро поставили кузов машины на домкраты и развернули свое орудие в направлении озера.

Глава 31

Норвежское море

13 мая 1940. Кирилл.

Летчики второй эскадрильи откровенно скучали. Как 11 мая эскадра в полном составе вышла из Александровской гавани, так корабли и держали крейсерский ход на запад. Полеты не велись. Самолеты со сложенными крыльями надежно принайтованы на шесть-восемь точек в ангарах. Палубы авианосцев удивляли пустотой. Вдруг выяснилось, что делать летчикам в походе особо и нечего. После подъема флага, утренней молитвы и завтрака, подполковник Черепов выгонял всех на зарядку на палубу, благо полгода позволяла, а затем до самого вечера люди оставались предоставлены сами себе. Даже работы в ангаре и мастерских не находилось.

Спиртное на борту строго запрещено. Да летчики и сами не допустили бы подобного. Жить то все хотят. Карты не одобряются. Оставалось только читать, часами трепаться в кубриках, да отсыпаться с запасом на будущее. Как легко догадаться, последнее быстро надоедает.

Радовала погода. Восхитительная северная весна, чудный май месяц. Море спокойное. Постоянно светит солнце. Полоса непогоды на траверзе Медвежьего не в счет. Это и штормом не назвать. Пять баллов тяжелым авианосцам не помеха. Проломились через волнение не сбавляя ход.

— Господа, унтер-офицеры, кто как думает, куда нас несет воля командования? — изрек Иван Москвин.

— Куда скажут, туда и принесет, — проворчал Кочкин отворачиваясь к переборке и натянул одеяло на голову.

Кирилл Никифоров вложил между страниц закладку, убрал книжку на стол. Вид свернувшегося эмбриончиком товарища провоцировал, из глубин подсознания всплывали разные нехорошие мысли. Воровато оглядевшись, Кирилл подкрался к Диме и громко хлопнул в ладоши.

— Мать твою!

Кочкин швырнул в собрата по кубрику подушку. Промахнулся, но попал. Не в того. Подушка прилетела прямо в голову Ковалеву, попутно выбив у него из рук стакан с водой. Ошалевший от такого подлого нападения, Сима недолго думая, отправил подушку в Никифорова. Тот вернул ее хозяину. Бедная спальная принадлежность летала по крошечной каюте, как пушечное ядро. Увернуться от нее было решительно невозможно.

— Как дети малые, — старший унтер-офицер Москвин забрался на койку с ногами и созерцал дружескую потасовку. Он недолго оставался в стороне.

— Москва за нами! — с этим криком Ковалев метнул в Москвина одеяло.

Минуты через три ребята успокоились. Удивительно, ничего не сломали и не разбили. Но это скорее заслуга не самих летчиков, а неизвестных мастеровых, оборудовавших кубрики младшего летного состава. Здесь решительно нечего было ломать, все стальное и намертво прикручено к палубе или подволоку.

Приборка не заняла много времени. Разумеется, сонливое состояние с Димы Кочкина как рукой сняло, точнее говоря, подушкой.

— Говорили, военный заем открывают. Обещают под семь годовых и выплата сразу после победы над англичанами.

— Дима, где ты был? Перед отплытием все уши прожужжали этим займом, — отреагировал Никифоров, чуть помолчав добавил тише: — Пользительно. Процент очень «жирный».

— Я вот думаю, стоит ли подписаться? Деньги все равно в банке лежат под три с половиной процента. До конца войны отпуск не дадут. Тратить некуда и не на что. Может, купить облигаций?

— Родителям лучше переведи.

— Батя отказался. Сестер замуж выдали. Братья сами работают. Родителей мастерская кормит. Я же самый младший у них. Как летное закончил, так и от наследства отписался. Старшим все достанется.

— Дурак, — беззлобно бросил Ваня Москвин. — Отец работать не сможет, как жить будет? Сам по своим знаю, кто на себя работает, пенсионные фонды не любят, потом к старости вспоминают, да поздно. Вернемся в порт, в первое же увольнение переведи ему. А лучше акций заводов купи на его имя.

— Если не вернусь, батьке все и уйдет.

— Дурак! — единогласно ответствовал кубрик.

— А если женюсь?

— Так ты погибать собрался, или жениться? Есть на ком?

— Большой разницы нет, — тихо прозвучало со стороны иллюминатора. Серафим на все имел свое мнение, но не всегда им делился.

— Ну, а вдруг, повезет? Женюсь, деньги потребуются. — Гнул свою Кочкин. — Там и облигации с процентами пригодятся. Вот ты, Кирилл, осуждаешь, а у самого родня обеспеченная. Тебе о хлебе на завтра думать не нужно.

— Знал бы ты! — резко бросил Никифоров.

— Тихо, — Иван встал посреди каюты и развел руки, готовясь разнимать летчиков. Явственно запахло дракой.

Кирилл скривился как от оскомины. Не хотелось ничего говорить и кому-то что-то объяснять. Кто знает, тот не осудит и промолчит. А то что, мама опять одна осталась с маленькой дочкой на руках, так это не поймут. Кто с детства жил с отцом в достатке, сытости крестьянской семьи представить себе не могут, каково это женщине одной с ребенком на руках.

Родные вроде есть, да не так все просто. Отчим со своей бронеротой на Рейне. Пишет, что все хорошо, да черт его знает, как там на самом деле. Человек штабс-капитан Удалов суровый, офицер старой закалки, хоть и из крестьян, простыми солдатами прикрываться не будет. Дай Бог, вернется живым. Мама за него каждое воскресенье свечку ставит. И за Кирилла. И за Владика.

Сводный брат Владислав тоже в армии. Вместе в Оренбургское летное поступали, вместе учились, только брат на бомбардировщике работает. Когда Кирилл последний раз заказывал междугородний звонок домой в Чернигов, мама сказала, что Влада на запад перевели. Последнее письмо от него пришло с немецкими марками из Карлсруэ.

Вот так и получается, трое взрослых мужчин у мамы, да все с погонами. Дядя Иван в армию ушел. Ну, он хоть сапер, их под пули не бросают. Один дядя Тимофей как работал инженером в Брянске, так до сих пор на заводе стиральные машинки, вентиляторы, газовые плиты, прочую домашнюю машинерию строит. Но у него своя семья, есть о ком заботиться.

О дяде Жене и говорить нечего. Вон его «Рында» в десяти кабельтовых от «Апостолов» идет. Так и получается, родных много, да случись что, придется на себя заботу о сестре и племянниках брать. О том, что и он может не вернуться на палубу авианосца, что сам «Двенадцать Апостолов» может погибнуть со всем экипажем и летчиками, Кирилл не думал.

Премию за воздушные победы, накопившиеся походные и боевые, старший унтер-офицер Никифоров потратил на облигации. Маме он деньги переводит, на себя хватает. Доплатам и «крестикам» нечего лежать в банке, процент маленький — только миллионщиков раскармливать. Стране эти деньги нужнее, на них император самолеты и корабли закажет, снаряды и хлеб купит, с этих денег калекам и семьям погибших пенсион выплатит. О гашении облигаций после войны будет время заботиться. Хотелось верить — контрибуции хватит на всех. А если и нет, не суть важно. После прошлой войны тоже не сразу проценты выплатили, но постепенно закрыли все долги перед своими, даже с надбавкой за инфляцию.

На следующий день счастливчикам выдалась возможность полетать. Пока эскадра принимала топливо, истребители посменно кружили над кораблями. Макаров опять не высылал дальнюю разведку, ограничился ближним радиусом. Воздушным патрулям запретили радиопереговоры. Выход в эфир только при обнаружении не противника, а противником.

Скрытность дала свои плоды. Русские эскадры обошли английское соединение мористее. При этом русские даже не подозревали, что у них за кормой болтаются линейные крейсера и авианосцы контр-адмирала Эдвардса-Коллинза. Разведка как всегда прошляпила выход англичан в море. Немцы показали себя не лучше, они были уверены, что весь Флот Метрополии стоит в Скапа-Флоу.

Вернувшиеся с патрулирования истребители опускали в ангар. Механики заливали бензин, проверяли механизмы, записывали жалобы летчиков. Пилотов по заведенному порядку на камбузе ждали горячее какао и бутерброды.

Кирилл выбрался из кабины, спрыгнул с крыла на палубу.

— Формуляр заполнять? — первым делом поинтересовался техник.

— Не надо. Ставь все галочки.

— Прочь с полосы! — прогремел над палубой усиленный динамиками голос офицера из рубки.

На посадку заходила следующая тройка «Сапсанов». Ведущий выпустил шасси прямо за кабельтов до настила, буквально прижался к палубе и зацепился за второй трос. Визг тормозов и барабанов. Только самолет отцепили и покатили за барьер к лифту, как на посадку пошел ведомый. Второй ведомый дисциплинированно ушел на круг. Молодой летчик, из последнего пополнения. Садился четко, по инструкции, но как-то неуверенно. Рано выпустил шасси, чуть меньше чем надо сбросил скорость, при касании палубы дал крен, зацепился только за пятый трос.

Кирилл это уже не видел, он бросил парашют в ангаре и побежал на камбуз. Там его больше интересовало не какао, если честно, не любил эту гадость, а ведущий. Прапорщика Нирода он нашел за столиком у иллюминатора. Ведущий уминал за обе щеки бутерброды с ветчиной и сыром, прихлебывая какао из полулитровой дымящейся кружки.

— Присаживайся, угощайся, — прапорщик радушно махнул рукой и толкнул к летчику тарелку.

— Ваше благородие, разрешите….

— Садись, давай. Говори. Ешь и говори. Чую, нам сегодня еще один вылет дадут.

— Арсений, слушай, мы на учениях прекрасно летали тройками. Нам с училища вбивали, один атакует, двое прикрывают.

— Ну?

— Помнишь последний налет на Нарвик? Ты крутишь вправо, я не успеваю отвернуть и ухожу на вертикаль. Дима отстает на четыре кабельтова, а потом встает справа от тебя. Ты крутишь бочку, и он чуть тебе стабилизатор не сносит. На меня наваливается «Спитфайр». Пытаюсь уйти с разворотом и чуть в Димку не влетаю. А ты уже сзади нас, сам англичанину на хвост садишься. Матерь Божья! Как бараны в загоне топтались.

— Что предлагаешь? С вас обоих шкурку снимать? Или с нас троих разом? Свалить в береговой полк учиться строем ходить?

— Да бесполезно. Ты сам-то нас обоих в бою чувствуешь? На других посмотри. Или летаем медленно, по линеечке, как гуси на прицеле, или деремся дерзко, но ведомые после второго маневра по всему горизонту разбредаются.

— Бесполезно говоришь? — прапорщик прищурился. — Что тогда предлагаешь?

Разговоры за соседними столами стихли, летчики прислушивались к животрепещущему спору.

— Хочу парами летать. Одному проще за ведущим удержаться. Маневр жестче будет. Не надо бояться столкновений.

— Хорошо. А атаковать как? Вдвоем на троих?

— Тоже легче. Говорю же, маневром возьмем. Пока ведомые держатся за поводок как за титьку, по сторонам не смотрят, вдвоем их расчехвостим, как куропаток.

— Знаешь, Кирилл Алексеевич, я тоже об этом думал. Наставления писались для бипланов десять лет назад. Тогда скорости другие были. Сейчас «Сапсан» почти до шестисот на высоте тянет. Рули чуть тронешь, и на два кабельтова сразу уходишь, — Арсений Нирод, как и все морские летчики, непринужденно переходил от метрических к морским мерам и обратно.

— К комэску вместе пойдем? — Никифоров решил «дожимать» прапорщика до конца. Если действовать, то сразу, пока не забылось, не отложилось, пока другие дела не нашлись.

— Пойдем. Только был я у него. Знаешь, Владимир Сергеевич согласен. Сам со своими ведомыми мучается. И не он один. Вон, обернись!

— Так в чем дело? — вопрос повис в воздухе. Вокруг столика собралась половина эскадрильи.

— Рапорт надо писать с умом. Ты понимаешь, я понимаю, штабс-капитан Оффенберг понимает, а уже Черепову и в бригаду надо полную выкладку дать. Наше понимание к рапорту не пришьешь. Давай думать. Ты же в реальном учился? Складно писать умеешь?

— Ну, да.

— Я тоже, только до сих пор буквы за слоги цепляются, о запятые спотыкаются. Даже раппорты как школьник с трудом вымучиваю. Отец учил, да не выучил.

— Может, всю эскадрилью соберем?

— Была не была! Пошли к машинам, — Нирод поднялся из-за стола.

За Кириллом и Арсением потянулись другие. Два обкусанных бутерброда так и остались на тарелке.

Уже через четверть часа эскадрилья собралась в ангаре. По старшинству обсуждение взял на себя поручик Сафонов. Борис Феоктистович еще раз жестко прошелся с разбором последних боев и предложил высказываться. Спорили долго, основательно. На развороте тетради рисовали эволюции, построения. Идею отказа от троек поддержали не все. Их энергично убеждали. Главный камень преткновения — ослабление звена. Как ни как, а шесть полудюймовых «берез» и шесть трехлинейных «туляков» больше, чем четыре и четыре.

— Тогда давайте летать четверками, еще больше пулеметов, — рубанул Нирод.

— Давай! Только по две пары вместе, — ухватился Кирилл.

— Попробовать надо. Оффенберг вылет выбьет?

— А что пробовать? Мы уже в Романове так летали. Над берегом отрабатывали.

— Немцы давно парами работают, не хуже нашего получается.

— Кирилл, пиши, — Сафонов пихнул летчика в бок.

Проект рапорта переписывали три раза. Только затем опять всей эскадрильей пошли к командиру. К чести Оффенберга, суть он ухватил сразу, сам мучился с ведомыми. В каюте Владимира Сергеевича опять все переписали начисто, аккуратно нарисовали схемы, планы перестроений. Борис Сафонов добавил проект новой штатки эскадрильи на три четверки и отдельно заместителя комэска. Оптимизация оптимизацией, а вылетает один командир звена, сразу надо думать куда офицера пристраивать, что его не увели. Подписались всей эскадрильей. Вместе гурьбой направились к начальнику авиаотряда.

— Молодцы, — изрек Черепов, выслушав коллективный доклад и пробежавшись по рапорту.

Почесав в затылке, подполковник пообещал подумать. Нет, не что делать с прожектом, а как донести его до начальства. От себя предложил уже в грядущих боях не бояться ломать тройки.

— Нас почти к Исландии вынесло, — пояснил Константин Александрович, — без крепкой драки точно не обойдется.

— Тогда давайте сразу на пары разбиваться. Еще ведущие нужны.

— Нет времени двойки слаживать. Эх, бить не строить, боюсь наломаем дров. У меня кроме вас еще две эскадрильи. Смешаем построения без тренировки, таких дров наломаем, и сами погибнем, и авианосец без нас утопят.

Как вернемся в порт, всех отправлю на береговые аэродромы и выпишу бензин. По два-три вылета на каждого, там посмотрим, что лучше работает тройка, или пара. А пока без необходимости строй не ломаем. Усекли?

При этих словах командира авиаотряда Кирилл грустно усмехнулся — неистребима наша бюрократия. Казалось бы, война идет, а на каждый учебный вылет надо гору бумаги исписать, приказы подготовить, бензин и летное время выделить.

— Господин полковник, а когда на все машины поставят рации? — поручик Сафонов пользуясь случаем задал давно наболевший вопрос.

— Я каждый день спрашиваю, — тихо ответствовал Черепов. — Обещают, все новые машины скоро пойдут с рациями.

— А старые? У нас же половина истребителей «молчуны», только с приемниками. Как воевать без связи?

— Пока так и будем воевать. В армии дела еще хуже, у них треть машин с передатчиками. И старых машин больше. Сам понимаешь.

— Но нам хоть обещают передатчики поставить?

— Обещают с осени. На последнем совещании интендантство клялось и божилось все закупить и поставить. Но понимаете, заводы работают в две смены. На радио у всех спрос бешенный, с руками, прямо с заводов рвут. Есть нехорошие разговоры, дескать, не могут у нас так быстро выпуск нарастить. Что-то там с сырьем не все ладно.

Не успел начальник отряда ответить на один вопрос, как ребята вспомнили о пушечных истребителях. Морские летчики люди зубастые, палец в рот не клади, своего не упустят. Специфика службы и ежедневное хождение по кромке за ручку с костлявой способствовали.

В русской авиации мотор-пушки ставились только на фронтовые «Дрозды» с V-образными моторами и на тяжелые перехватчики. И вообще, до недавнего времени все считали, что истребителям за глаза хватает крупнокалиберных пулеметов. Увы, на горьком опыте выяснилось, «береза» не всегда пробивает бронеспинку «Спитфайра» или «Харикейна», под углом бывает и рикошет. К этому «Сапсанам» часто приходится атаковать прочные и живучие бомбардировщики.

Рекламации в Морское и Военное министерства шли потоком, но в России всегда долго запрягают, да еще думают. Пока махина раскачается…. И опять мы оказались не готовы к войне. Высокие чины с золотыми эполетами казалось-бы обязаны видеть будущее, однако, заслуженные боевые генералы опять готовились не к той войне. Тот же «Сапсан» господина Поликарпова вроде прекрасная машина, но недовооружен. Два крупнокалиберных и два пехотного калибра пулемета маловато чтоб сбивать «Веллингтоны» и четырехмоторные «Стирлинги».

Глава 32

Северная Франция. Буамон

13 мая 1940. Алексей.

Приказ выдвигаться на фронт интербригада получила уже в понедельник утром. Видимо, за вчерашний день шок прошел и командование со всей энергией взялось за дело. Вспомнили и про коминтерновские формирования. Приказано сниматься и срочно выдвигаться.

Приказ это одно. Его реализация куда интереснее. Вроде, здесь все близко, расстояние около ста километров. Однако, стоит уточнить, имеющейся у бригады техники хватает на перевозку только одного батальона. Все запросы командованию дали только один результат: «Техники нет, решайте вопрос своими силами».

Прикомандированные французские офицеры тоже ничего вразумительного сказать не могли. Рихард Бользен вызвал на разговор своего персонального надзирателя, но лейтенант Бийот сам знал не больше других. Разумеется, он позвонил по своим каналам. Результат несколько обескуражил не только лейтенантика, но и повидавшего виды Рихарда. Сейчас все поднимаются и выдвигаются куда-то. Всех, кого можно бросают в Бельгию, части второго и третьего эшелона срывают занимать оголившиеся участки фронта.

Рихард пробился в кабинет Вильгельма Пика.

— Пришел? Садись, — комбриг устало махнул рукой в сторону диванчика.

— Все очень серьезно?

— А ты как думал? Форты в Голландии пали, мосты в Бельгии захвачены. В Арденах замечены патрули нацистов.

— Какие планы?

— У меня или командования? — Пик резко повернулся к собеседнику. — Я буду драться. Хватит бегать. Набегался. А верховное командование сохраняет спокойствие.

Саркастический тон старого товарища позитивно подействовал на Рихарда. Комбат забросил ногу на ногу и расстегнул верхнюю пуговицу. Внутренне он был готов к любому развитию событий, даже разделял боевой запал, хмурую решительность командира, но бросаться в огонь сломя голову, не зная, что впереди и кто защищает фланги, не хотелось бы.

— Так что с приказом делать будем, командир?

— Исполнять, капитан. Возвращаешься в батальон, строишь людей и маршем по асфальту. Привыкли тут что ваши задницы машинами возят. Мы солдаты! Забыл уже?

— Вспомнил, — довольно промурлыкал Рихард.

Внезапная вспышка Пика произвела благотворное воздействие. Всегда приятно видеть, что начальство деятельно, оптимистично и настроено на результат.

— Приказ? Маршрут?

— Все получишь. Звони, поднимай людей. Через полчаса совещание, затем поднимаем «в ружье» и вспоминаем молодость.

Рихард понимающе кивнул. Пик ведь еще ту самую войну застал. Ему есть что вспоминать. Запоздало пришла мысль, что тогда Вилли дрался на другой стороне. Не важно, все тогда дрались «не на той стороне». Исключений нет.

Как всегда, реальность вмешалась в героические планы. Пятый запасной батальон пришлось оставить в Вердене. Часть только формировалась, некомплект в треть личного состава, отделение тяжелого оружия даже минометы не получило, да и имеющихся людей при всем энтузиазме настоящих коммунистов в бой лучше не бросать. Только если совсем прижмет. Без слаживания это не часть, а толпа.

В одиннадцать утра батальон парадным шагом с развернутым знаменем покинул казарму. Следом за людьми ехали машины роты тяжелого оружия с пушками на прицепах. Замыкали колонну шесть грузовиков с нехитрым батальонным скарбом. Сам Рихард маршировал в голове колонны. Командирский «Пежо» тащился вместе с артиллеристами.

За городом колонну обогнали три машины со штабом бригады. Вильгельм Пик решил первым разведать район назначения. По мнению Рихарда, Вилли по праву комбата выбрал себе самое интересное дело. Марш в сто километров за сутки своими ногами не проходят. Люди хоть и двигались налегке в летнем полевом обмундировании, без лишнего груза, но устали быстро. Уже часа через два потребовался привал на четверть часа.

— Как настроение? — Рихард остановился у отдыхающих на зеленом пригорке артиллеристов.

— Боевое, геноссе комбат! — первым подскочил лейтенант Доцоев.

— Вольно. Валиахмед, ты последнее наставление по организации огневых позиций прочитал?

— Сейчас читаю. Пока доедем выучу, — в голосе лейтенанта особого энтузиазма не чувствовалось.

Вообще, вдумчивое изучение нормативов и документов явно претило живой деятельной натуре горячего горца.

— Учи. И чтоб твои командиры расчетов зазубрили. Огневые карточки сам составлять будешь. Смотри у меня!

— Выучу, командир, — с этими словами Валиахмед демонстративно вытащил из планшета и раскрыл на первой трети текста брошюру.

Бросив на лейтенанта тяжелый взгляд из-под бровей, Рихард резко развернулся и направился к группе бойцов первой роты. Все же несмотря на жесткую политику принудительного интернационализма в батальоне, ребята старались держаться своих земляков. Сегодня это было к месту. Рихард как раз хотел поговорить с глазу на глаз со своими старыми бойцами из отряда штурмовиков Померна.

После обеда батальон встретили машины. Выгрузив в поле первый батальон водители грузовиков вернулись за следующим батальоном. Так было проще быстрее, чем вывозить всех из Вердена. Заодно людей слегка вздючили маршем, полезно для прочистки подчерепного пространства от дури мирного времени.

Плохо ехать лучше, чем хорошо идти. Рихард сразу сел в свою командирскую легковушку. На заднем сиденье разместились комиссар и батальонный казначей. Последний и так всю дорогу ехал в машине в обнимку с кассой. Увы, даже в коммунистическом батальоне приходится поддерживать элементарные правила безопасности. Люди несовершенны, к превеликому сожалению.

Даже на машинах дорога заняла больше времени, чем рассчитывалось. Навстречу по шоссе тек сплошной поток беженцев. Забитые людьми и вещами машины, автобусы, пешие с тележками и навьюченными велосипедами. Попадались и повозки с лошадями. От остекленевших глаз, застывшего на лицах немого укора становилось страшно.

Рихард вдруг вспомнил старый разговор с Ольгой, еще тогда прошлой осенью, когда он наивно мечтал о наступлении на Саар и Рейнланд. Одни бегут, другие ведь остаются. Проезжая мимо небольшой деревеньки, Бользен видел спокойно работавших на полях людей, с любопытством глазевших на солдат и беженцев детишек, никуда не спешивших женщин. Опять пришло понимание, что здесь больше половины населения немцы. Они спокойно ждут возвращения своих. Вдруг захотелось выхватить пистолет и разрядить обойму вон в того месье облокотившегося на тележку с бидонами молока, или вон в ту женщину в чепце, или в тех людей у придорожной автомастерской.

Рихарда передернуло. Вдруг стало невыносимо противно. Слишком много навалилось в последние дни, не хватало еще реально сорваться и начать палить по гражданским! С чего он вообще решил, что это немцы⁈ И почему вдруг ждут нацистов⁈ Скорее всего, надеются на армию, на самого Рихарда Бользена и его людей, надеются, что штрассеровцев остановят.

Километров через десять с севера послышался гул. Шли самолеты. Рокот моторов, ровный многоголосый гул приближался, накатывался на колонну. Водитель машины резко ударил по тормозам и свернул на обочину. Первым из машины выскочил комиссар. Однако, Яков не стал убегать, а облокотился о дверцу и приложив ладонь ко лбу смотрел на небо.

Три девятки двухмоторных бомбардировщиков плыли над головой. Выше ударных самолетов шли истребители. Рихард с запозданием понял, что атаковать колонну фашисты не собираются, иначе давно бы перестроились на боевой курс. Между лопатками похолодело. Вспомнилась вдруг Испания, бомбежки авиации хунты.

— Это не немцы, — заметил Розенберг.

С земли хорошо были видны бежевые молнии на крыльях.

— Не велика разница, — Рихард сплюнул. — Давай, Поль, поехали.

Последнее относилось к водителю. Кроме коминтерновцев на шоссе мало кто отреагировал на вражеские самолеты. Большинство беженцев так и ехали или шли по дороге. Некоторые грозили небу кулаком. Над людьми довлела атмосфера обреченности. В то же время, они еще не научились бояться стремительной смерти с небес.

Вслед за командирским «Пежо» тронулись грузовики и тягачи батальонной колонны. Незаметно встречный поток беженцев иссяк. А еще через час батальон наткнулся на разбомбленную колонну. Воронки на дороге и в поле. Три сгоревшие машины. Несколько свежих могилок на пригорке за водоотводным рвом.

— Притормози, — голос прозвучал глухо.

— Не останавливайся, только сбавь, — быстро поправил, уже сворачивавшего на обочину водителя.

— Едем дальше, — Яков положил руку на плечо командира. — Вот ведь как получилось. Удачно нас беженцы задержали.

— Все к лучшему. Так?

Ответ комиссара Бользен не слышал, перед внутренним взором предстала Ольга. Рихард отчетливо представил ее бредущей по дороге. Рядом Джулия с детским чемоданчиком и плюшевым медведем в руках.

Через два часа пути колонна пришла в окрестности небольшого городка в северной Франции. Буамон, если карта не врет. Засидевшиеся на жестких сиденьях ребята радостно выпрыгивали из машин. Рихард критическим взглядом обозрел обстановку. Шоссе идет дальше, вокруг восхитительный пасторальный пейзаж, всхолмленная местность, свежая зелень на полях, рощицы. Железный Вилли уже развернул бурную деятельность, первый батальон окапывается слева от дороги, за холмом разворачивается артиллерийская батарея.

Капитан Бользен отправил комиссара строить батальон, а сам с адъютантом побежал докладываться комбригу. Вон, машина Пика рядом с мельницей, видимо в этом сооружении геноссе и решил разместить свой командный пункт.

— Прибыл? Молодец! — Вильгельм Пик по-дружески хлопнул Рихарда по плечу, затем посмотрел на солнце. — Время есть. Надеюсь, третий батальон не задержится. Четвертый по плану подойдет уже ночью. Как видишь, мы стоим во втором эшелоне. Задача — перекрыть шоссе, удержать позицию до подхода подкреплений. Самих подкреплений скорее всего не будет, сейчас всех бросают в Бельгию, там разворачивается знатная мясорубка. Нацисты прут всей силой.

— Второй эшелон? Мы в резерве?

— Верно. Немецкие патрули замечены в Арденах, передовые группы вышли к Седану, но это разведка, не более того. Еще два-три дня, и фронт надежно перекроют.

— Не нравится мне это, — нахмурился Рихард.

— Мне тоже. Сообщения из Коминтерна и штаба армии от бравурных до панических. Такое ощущение, там сами не до конца владеют ситуацией. У тебя хороший опыт, присоединяйся, — кивок в сторону штабных офицеров. — Будем вместе думать, как лучше позицию оборудовать.

Бользен заложил пальцы за ремень, наконец-то настоящее дело! Затем повернулся к капитану Мартелю, представлявшего при интербригаде французскую армию.

— Господин капитан, за нами город. Буквально в пяти километрах. Мы можем там раздобыть землеройную технику?

— Попробуем. Можем! — француз встрепенулся. — Сразу после совещания поеду в мэрию. Заодно с полевым питанием решу вопрос. Думаю, местные не откажут в помощи.

Обсуждение не затянулось. Благо разведрота бригады уже провела рекогносцировку, а штаб наметил наиболее удобные позиции. Единственное, Рихард настоял, этой ночью люди спят в палатках. Все же май даже на севере Франции месяц коварный, ночевка на голой земле может привести к малоприятным последствиям для личного состава. А выкопать нормальные землянки и укрытия с перекрытиями за оставшиеся часы даже коммунисты неспособны. Такова жизнь.

До заката солдаты капитана Бользена успели подготовить первую линию обороны, индивидуальные ячейки с мелкой, только намеченной траншеей, разумеется. Зато силами целой роты оборудовали позиции противотанковых «Шкод» и минометов. Отделения бронебойщиков Рихард разместил на флангах, как раз удачно подвернулась заросшая кустарником ложбина. Сразу за ней березовая роща. Удобно технику спрятать.

На левом фланге противотанковые пушки укрыли у мельницы. Конечно, ветряк сам по себе привлечет внимание вражеской артиллерии, но, если не лениться и вырыть глубокие окопы под прикрытием каменной стенки, спрятать одну пушку в сарае, а вторую в саду, есть хороший шанс дожить до решительной атаки противника.

Капитан Мартель не подвел, уже сегодня на помощь интернационалистам подошли два экскаватора, а на следующее утро приехал бульдозер. Дело пошло веселей. Приехал и четвертый батальон бригады даже раньше, чем Железный Вилли рассчитывал. По обмолвкам батальонного комиссара, тыловые службы сидят на мешках в полной готовности. Возможно, их скоро перебросят к фронту, а может быть перебазируются в Мец. Причина неизвестна, однако второй вариант Рихарда радовал. Все же, появляется шанс свидеться с Ольгой и дочкой.

Интербригаде несказанно повезло. Они успели окопаться. Целых два с половиной дня и хорошая погода на фронте позволяют совершить чудо. И руки, конечно. И землеройная техника, разумеется. Главное — очень сильное желание жить, без этого быстро окапываться не получается.

После построения и завтрака капитан Бользен собирался отправить людей поработать лопатами. Оборудование позиций дело такое, предела совершенству нет, при наличии времени и сил можно хоть настоящий замок обустроить. Ветераны Великой Войны, да тот же самый Вильгельм Пик не дадут соврать.

Планы планами, а у фашистов свои планы. Что характерно, эти гады тоже очень хотят жить. Передовые дозоры засекли противника. Получив приказ, Рихард Бользен поднял людей в «ружье», а сам поспешил в штаб бригады.

— Яков, остаешься за старшего, — сразу сходу озадачить комиссара.

По недовольному взгляду Розенберга читалось, что тот тоже собирался на совещание. Ничего, пусть лучше позиции обойдет и людей ободрит. Это Рихард и высказал своему помощнику.

— Проверь противотанкистов, еще раз поговори с Валиахмедом, похоже у него не успели с маскировкой второго отделения.

— Все успели. Не переживай ты так. Отобьемся, — Яков дружески подмигнул комбату.

Штаб бригады расположился на ферме в полукилометре за позициями. Сам фермер с семьей эвакуировался и не видел, что творили с его хозяйством. Вильгельм Пик сразу положил глаз на добротный каменный подвал. Бригадные саперы превратили слуховые окна в пулеметные амбразуры, протянули связь, прорыли запасной выход. Наблюдательный пост разместился в окопе у мастерской. Сами постройки Вилли лично запретил использовать под огневые точки. Опыт фронтовой молодости давал о себе знать.

— Дождались, — комбриг, упер кулаки в стол и окинул командиров тяжелым пристальным взглядом.

— По данным из штаба армейской группы и от разведки, противник большими массами танков прорвался на Седан. Наша бригада таким образом оказалась на фланге немецкой группы, прикрывает Мец, Эльзас, разворачивающиеся дивизии второго эшелона.

Слова Вилли не произвели особого впечатления, о прорыве противника всем было известно, все же не заметить его сложно. Зато при упоминании Меца несколько офицеров переглянулись. Тоже все понятно.

— Наша задача удержать район, перекрыть шоссе. Напоминаю, основной удар немцы наносят в направлении Седана с поворотом на Арас. Нам достанутся части второго эшелона, возможно пехотная дивизия попытается расширить горлышко прорыва. Задача стоять.

Комбриг взмахом руки пригласил людей к карте.

— Разведка Интернационала сообщает, мне сегодня французы звонили — планируется удар танковыми дивизиями под основание прорыва, концентрируется наша авиация. Немцы вымотаны маршем через дебри Арден, понесли потери в боях, танковые кулаки нацистов потрепаны. Если все будет хорошо… — в воздухе повисла тяжелая свинцовая пауза. — А все будет хорошо. Мы сейчас на фланговой позиции, с севера нас не обойдут, с юга подходят маршевые батальоны. Приказ: стоять, держаться зубами, отражать вражеские атаки любыми силами.

Добавлю, вторая интербригада завершает формирование. Разворачивается третья. Сейчас на нас смотрит весь мир. Мы в авангарде прогрессивного человечества, передовой отряд мирового пролетариата. Запомните, от результата этого сражения, от того как мы себя покажем, зависит все наше будущее.

Рихард про себя подумал, что от результата больше зависит не какое-то там прогрессивное человечество, а судьба бойцов интербригады, и перспективы Железного Вилли возглавить вооруженные силы Коминтерна. Последнее немаловажно, старый комрад не лишен здоровых амбиций, в будущее смотрит уверенно.

Бригадный комиссар кашлянул. Поймав легкий кивок Пика, Житников постучал по столу привлекая к себе внимание.

— Геноссе, все это правильно, но многие забывают, что надо думать не только о всем человечестве, но и о делах маленьких, немаловажных для нас всех. У многих из нас есть семьи, наши родные и близкие ждут нас, надеются на нас. И мы не должны забывать о тех, кто стоит за нашими спинами. Могу сообщить, наши товарищи из тыловых служб успели эвакуировать семьи наших бойцов и командиров из Меца. Тылы интербригады стоят в Вердене, а наши родные и близкие едут в безопасные провинции.

По подвалу прокатился всеобщий вздох. У людей расправились плечи, в глазах загорелся огонек. Артем Житников скромно кивнул и развел руками. Дескать, что могу, то и делаю.

— Прошу всех, по возвращении в батальоны сразу оповестить всех наших людей: их семьи, их родные и близкие в безопасности. Своих не бросаем.

— Куда эвакуировали?

— Увы, пока не могу знать. Занимались тыловые службы и безопасность, кого-то отправляют в Прованс, кого под Париж, или в Брест. В ближайшие дни все получат новые адреса, там уже можно будет звонить и писать.

Последнее Житников сказал зря. Телефонные звонки не по делу в интербригаде не одобрялись. Люди, привыкшие к подпольному положению и жизни под чужими именами, прекрасно все понимали, остальным объясняли.

Глава 33

Палестина

14 мая 1940. Иван Дмитриевич.

Догнать роту за вечер не удалось. Отремонтировав мост, взвод еще задержался на поздний обед. Будучи единственным офицером в части Иван Дмитриевич решил не издеваться над людьми, пусть наскоро приготовленная на кострах еда из пайков, но питаться надо нормально. И желательно не одними галетами с финиками. Впрочем, по совету одного из саперов в кашу с тушенкой добавили еще и инжир с орехами. Получилось просто великолепно. Вышла настоящая гурьевская каша.

Утром на рассвете опять по машинам и вперед. Русские быстро учатся. В Месопотамии и Сирийской пустыне командиры частей предпочитали основной километраж проходить рано утром и вечером. Шло это как инициатива снизу, но штабные планировщики быстро поняли суть и перестроили графики маршей.

— Вот и то самое озеро!

От открывающегося слева вида дух захватывало. Иван Дмитриевич на полном серьезе задумался, а не свернуть ли к берегу? Все же ополоснуться в водоеме из которого вытекает сам Иордан…. Когда еще такая возможность выпадет? Да еще приходится сбавлять ход, впереди на трассу выезжает танковая рота, явно бронеходчики ночевали на берегу, явно не упустили шанс освежиться водой, по которой еще Христос как посуху ходил.

Увы. Взвод отстает от своих. Красоты Галилейского озера манят, искушают, но срабатывает знаменитое упрямство староверов. Никифоров вспомнил, что все равно дорога идет по берегу, в полдень придется объявлять дневку, а там даже все унтера роты не удержат людей на берегу. И не надо. Уже потом, в Назарете вспомнив, прокрутив в голове все события этих насыщенных дней поручик Никифоров понял, что именно упертость и спасла ему жизнь. Если бы задержался, большие командиры могли бы вмешаться, отрядить взвод вслед за танками со всеми вытекающими последствиями.

Ожила рация. Капитан Чистяков запросил доклад и сообщил что рота остановилась на въезде в Тиберию. Это совсем близко. Рекомендуется не терять время.

— Понял, Алексей Сергеевич. Дальше поворачиваем на Назарет?

— Мы нет, Иван Дмитриевич. Идем прямо на юг. Батальон бронегренадеров захватывает железнодорожный мост. Наша задача: поддержать мобильную пехоту, если придется что-то расчищать и взрывать, либо ремонтировать, что пехота взорвет.

— Ясно.

Теперь вставать на дневку и смысла нет. Совсем не-комильфо.

На въезде в Тиберию саперов остановили на посту. Распоряжавшийся патрулем унтер-офицер посоветовал в город не заезжать.

— Узко и грязно, Ваше благородие. У нас утром танк на перекрестке в поворот не вписался.

— Застрял?

— Так это же танк! Пару хибар снес и дальше поехал. На больших грузовиках повторять не советую, все же кабины помять можно.

— Так как мне саперов найти? — повесть о приключениях танкистов на улочках восточного города весьма интересна, но время обеда подходит.

Роту капитана Чистякова нашли в полукилометре от въезда. Люди поспешили к полевым кухням, а Иван Дмитриевич направился докладывать ротному. Тот как раз занял под свои нужды местный трактирчик. Точнее говоря, поделил заведение со штабом батальона бронегренадеров.

Хозяин заведения на удивление весьма сносно изъяснялся на русском. Уже через три минуты на столе перед поручиком дымилась большая пиала шурпы из которой торчала баранья косточка с солидным куском мяса.

— Мост отремонтировал? Даже не спрашиваю, — Чистяков подал хороший пример, запустив ложку в свою чашу с ароматным варевом.

Вскоре им принесли большое блюдо с местной разновидностью рагу. Прекрасная простая кулинария из всевозможных овощей, картофеля, нежного хорошо разваренного мяса, сдобренное пряностями.

— Господа офицеры желают кофе? — хозяин умудрялся одновременно демонстрировать радушную широкую улыбку и чувство собственного достоинства. В этом он удивительно походил на русских трактирщиков. Только не хватало расшитой косоворотки и красного кушака.

— Давно в Палестину переехали? — сообразил Иван Дмитриевич.

— Уже десять лет. Господский язык забывать начал.

— Сам из-под Киева или с Волыни?

— Нет, Ваше благородие, Галиция. Вы таки не представляете! Родился и вырос в Лемберге. Женился и завел шинок во Львове. Очень боюсь, из России уехал, а она за мной приехала.

— Мы только проездом! — Чистяков от смеха чуть было не уткнулся носом в тарелку.

— Кофе с корицей, пожалуйста, — выдавил из себя Никифоров.

После обеда Никифорову удалось выхватить час времени погулять по городу. Несмотря на полуденную жару, рота готовилась к маршу. Капитан Чистяков пояснил, что первые две роты мотострелков уже вышли к железнодорожному мосту. Очень нежелательно сильно отставать. Дескать, англичан вокруг много, есть риск нарваться на выходящую из окружения часть.

Сам городок на Ивана Дмитриевича впечатление не произвел. Обычное восточное селение с тысячелетней историей и той же давности ароматами на узких улочках. Глинобитные дома, высокие заборы, облезлые собаки посреди проезжей части. Аборигены нос на улицу не кажут, все замотаны в тряпки как мумии. Женщин от мужчин можно отличить только по сгорбленным фигурам и закрытым лицам. Зато загорелые оборванные дети не стесняются, во все глаза смотрят на пришельцев. Даже не боятся попрошайничать.

Последнее актуально на всем Востоке. Даже наш благословенный и весьма окультуренный Туркестан нет-нет, да блеснет своей исконной азиатской сутью, выставит образчики древних традиций времен гордых степных народов и мудрых изобретателей колеса. О Палестине и говорить нечего. Впрочем, и здесь встречаются приятные глазу исключения. Иван даже остановился, заглядевшись на юную стройную миловидную девушку. В отличие от многих местных красавица не скрывала свой лик за вуалью или драпировкой, фигуру подчеркивал костюм, более приличествующий горянке, а не девушке из южных стран.

Да, если приглядеться, городок разнообразный, наблюдательный человек выхватывает из среды туземцев людей совершенно разных племен и культур. Древний Восток — столько здесь всего намешано за тысячелетия! Простор, непаханое поле для вдумчивого наблюдательного исследователя.

Послеобеденная жара давит. Над землей стоит марево. Увы, не время для сиесты. Рота снова в пути. Колеса наматывают версту за верстой, в ушах стоит привычный гул моторов. Дорога идет вдоль озера, с одной стороны синева и рыбацкие лодки, с другой перемежаемые пустошами редкие поля и сады.

Хорошо, марш недолог. Вскоре дорога упирается в блокпост. Впереди поднимаются стальные арки железнодорожного моста. Задержка минутная, еще верста по шоссе и саперы выходят к расположению бронегренадеров. Командование батальона нехорошо радуется усилению. Как выясняется на месте, мост взят целым без малейших повреждений, англичане просто разбежались. Нет, ни ремонтировать, ни взрывать ничего не надо. Но зато саперов настойчиво просят помочь с организацией обороны.

— Похоже, мы слишком широко шагаем, — подполковник Манштейн Петр Александрович ведет пальцем по карте. — Видите, железнодорожная ветка до Дэры наша. Дальше только маневровые разведгруппы развернуты. Если англичане атакуют, а они обязаны атаковать, будут стараться отбить мост. Он единственный через Иордан, мы стоим на единственной магистрали связующей восточную ветку с Хайфой и Иерусалимом. Взрывать мост запрещено, а держать надо столько сколько потребуется пехотным дивизиям чтоб дойти и закрепиться.

— Вы уже разметили рубежи?

— Как встали, так и копаем. Мне нужен совет, как лучше строить оборону, если противник поставит батареи здесь и вот здесь.

— Наша артиллерия?

— Дюжина полевых трехдюймовок, дивизион противотанковых «хлыстов», зенитки сами видите, — широкий взмах в сторону развернутых на подходах к мосту автоматов. — Сами видите, контрбатарейную борьбу вести нечем. Остается зарываться в землю и молиться, чтоб у англичан тоже не нашлось полудюжины гаубиц на наши души.

— Значит, работаем. Показывайте, Петр Александрович, наш Верден, — Чистяков поправил фуражку и хлопнул по планшету.

Работа не волк, в лес не убежит, ее проклятую делать надо. Впрочем, Никифоров не утерпел, пока офицеры роты катались по позициям с пехотой, под видом необходимости лично изучить опоры моста, спустился к Иордану.

Вот она святая река, помнящая Иоанна Крестителя, слова Христа и тяжелую поступь крестоносцев. Узкая и мелкая речка, даже не сразу поймешь, что в Палестине вода уже сама по себе несет благодать Бога. Без воды здесь жизни нет.

Чистая вода освежает. Полная пригоршня живительной влаги смывает не только грязь, но и накопившуюся усталость. Вспоминается легенда о живой и мертвой воде. Живую воду нашел, вон она под мостом. А мертвая? — Ну конечно же в Мертвом море.

Утром Никифорова вместо горна разбудила канонада. Где-то далеко ритмично бухало. Направление не определить, каменистые берега реки искажают и отражают звуки. Кажется, бой идет на юге, а уже через минуту явственно слышится пальба с северо-запада. Можно конечно поспать еще полчаса, но сон как рукой сняло. Гул за горизонтом отзывается на сердце тревогой. Нехорошее такое щемящее чувство.

Вскоре к голосам орудий примешивается новый звук. Откуда-то с неба доносится протяжный вой. Иван уже выкатился из-под брезентового навеса, под которым спал, рука сама нащупала и стиснула полированное ложе штурмовой винтовки. Все же некоторые привычки привязываются моментально. Сто лет ведь как отвык спать в одежде с оружием под боком, а как приспичило, так вросло аки родное.

По ушам ударил лай зенитных автоматов. Частое покашливание 37-мм «дырокола» с аккомпанентом из стрекота «Эрликонов». На мост и лагерь бронегренадеров с неба падали самолеты. Легкие одномоторные бомбардировщики.

Видя, как от самолетов отделяются капли бомб, Никифоров упал на землю и закрыл голову рукой. Громыхнуло. Целая серия. Затем противно застучали пулеметы. Самолеты пронеслись над расположением части и ушли на юг. Непонятно причинили ли им какой-то вред зенитки, однако, явно помешали сбросить бомбы прицельно.

— Еще пара таких побудок и я привыкну с опаской смотреть на небо, — поделился Чистяков, когда все немного успокоилось.

— Жалко ребят, Алексей Сергеевич.

Никифоров чувствовал себя не в своей тарелке. Неприятное чувство вины давило. Впрочем, сам же понимал, что все сделал правильно, но не оставляло мерзкое такое ощущение, ведь мог же вчера настоять, чтоб в первую очередь копали укрытия для личного состава. Не настоял.

Мост не пострадал, бомбы легли слишком далеко. Однако саперы понесли очередные потери: двое погибших и трое раненных. Осколками авиабомбы покалечило «Дромадер». У пехоты тоже старуха с косой не прошла мимо. Батальонные врачи только качали головой от того во что превращает тело человека пуля крупнокалиберного пулемета.

Беда не приходит одна. Пропала связь с бригадой. В эфире творилось черт знает, что. Похоже, к северу шел жестокий бой. Эфир доносил треск, обрывки фраз, шумы, кто-то требовал подкреплений, изредка из какофонии звуков можно было выловить переговоры танкистов, короткие команды.

Подполковник Манштейн распорядился занимать круговую оборону. После недолгих раздумий, основные силы батальона он перебросил на правый берег, за мостом остался только один взвод при двух противотанковых пушках. Саперы из подручных материалов наводили переправу, лишней она не будет, перетаскивать пушки и пулеметы по простреливаемому со всех сторон подвесному мосту дело дурное.

Ближе к обеду командование батальона вспомнило про разведку. Два отделения отправились к Тиберии. Первый отряд вернулся быстро, не доезжая города он наткнулся на остатки разгромленной колонны. На удивление вражеская авиация отработала на все сто. Штурмовики и легкие бомбардировщики буквально разметали колонну на шоссе.

Разбитые машины, запах гари, похоронные команды сваливают тела в вороники. Особенности местного ТВД, черт его побери! Обычай хоронить на третий день в условиях войны не действует. И уже не все могут рассчитывать на индивидуальные могилы. Такие братские захоронения становятся привычным делом, увы.

Вторая группа под командованием бравого унтера Афанасия Вдовенко сначала наткнулась на англичан. Разведчики быстро откатились, благо шли на бронемашинах. Сообразив, что явно все идет не так, командир группы поспешил свернуть рейд.

Передовые дозоры англичан появились на горизонте в районе полудня, наткнувшись на кинжальный огонь передового охранения, противник спешно драпанул, бросив своих убитых.

Ближе к вечеру к позициям батальона подошли остатки разбитой части. Сводный танковый взвод и около двух рот пехоты на машинах. Рассказы офицеров и унтеров сводного отряда прояснили ситуацию. Сегодня рано утром основные силы бригады попали в огневой мешок на поле у Хаттинского холма. Затем с флангов ударили танковые части англичан.

— Ты стреляешь, а он идет! Ты стреляешь, а он идет! — горячился чумазый ефрейтор в промасленном комбинезоне. — Я три снаряда в него всадил, а он прет и прет!

— Остановили?

— Он троих выбил, пока его сожгли! Наш взводный его буквально в упор расстрелял. Зашел с боку и всадил в борт «круглоголовика». Тогда полыхнуло.

Пока солдат кормили, начальство батальона насело с расспросами на командовавшей группой штабс-капитана. Как-то незаметно саперы тоже влились в команду, во всяком случае на импровизированном совещании Чистякова и Никифорова восприняли как своих.

Штабс-капитан мало что мог рассказать, его рота шла на фланге. Когда передовые дозоры наткнулись на цепочку вражеских окопов, бригада сходу развернулась в атакующую лаву. Танки всегда идут в бой в одном строю с пехотой. Сам Комаров получил по радио приказ атаковать с фланга силами своей и приданной роты. А затем начался ад. Вражеская линия обороны ощетинилась огнем, из-за холма открыли огонь гаубицы и тяжелые пушки.

Командир бригады генерал-майор Шестаков, царствие ему небесное, дал команду отходить, но тут показались вражеские танки с пехотой. Сам Комаров со своими людьми сходу занял какой-то кишлак и захватил первую линию окопов на своем участке. Ему повезло, группа англичан не менее танкового батальона с пехотным полком обошла его позицию и схлестнулась с нашими бронеротами. Потери страшные. По всей равнине горели танки. Сам комбриг погиб скорее всего, на связь он больше не выходил. Кто-то видел, что он повел танковый взвод охраны штаба в прорыв. Выживших там не было.

Последним полученным штабс-капитаном Комаровым приказом было распоряжение командира полка: отводить людей к Тиберии. В этом деле ротному повезло. Видимо основные силы бригады прорывались прямиком к Галилейскому озеру, где на пути схлестнулись с контратакующими британскими танками. На левом фланге англичан оказалось поменьше. Группа Комарова сбила заслоны противника и организованно вырвалась из окружения. По пути штабс-капитан собирал разрозненные отряды, остатки разбитых частей. Так к нему примкнули танкисты, а с шестью БТК жить уже стало веселей.

Глава 34

Датский пролив

15 мая 1940. Кирилл.

Эскадры продолжали бег. Корабли шли отдельными бригадами и дивизионами, мористее держалась флотилия обеспечения. Флотские танкеры и транспорты в шаровой окраске тяжело переваливались с волны на волну. С плавучим тылом шли два крейсера и дивизион эсминцев. Командир конвоя получил недвусмысленный приказ: как зеницу ока беречь драгоценные танкеры. Без дозаправки эсминцы до Девкиной Заводи не дотащить.

С мостика «Измаила» открывался прекрасный вид на построения эскадры. Точнее говоря двух эскадр. Крейсера барона Платона Рокасовского шли в авангарде широким пеленгом. В бинокль хорошо виден несущий контр-адмиральский флаг «Кола».

Контр-адмирал Вадим Макаров мог гордиться собой. Сейчас под его флагом шли лучшие корабли Империи, боевое ядро самого сильного русского флота — Северного. Вадим Степанович с юных лет ставил себе цель сравняться с отцом, с тем заслуженным любимым народом и царем адмиралом, что поднял свой флаг над Тихоокеанской эскадрой. Тогда мы проиграли японцам, сейчас шли грозить самим британцам. Пожалуй, отец мог бы гордиться сыном.

Ни для кого уже не было секретом, флот атакует «Фарерский барьер». Торчащие посреди океана к северу от Шотландии пустынные скалы. Нищее захолустье, жители которого испокон веков зарабатывали себе на пиво и ячменный хлеб рыболовством, контрабандой и пиратством. Сейчас эти продуваемые ветрами острова приобрели серьезное значение. Корабли и самолеты с фарерских баз перекрывали пути прорыва в Атлантику, портили кровь рейдерам и подлодкам.

Макаров шел в бой не один. Во фьордах южной Норвегии принимала топливо эскадра вице-адмирала Лютьенса. Немцы собрали в кулак все свои ударные корабли. Весьма немногочисленные. Добрая крейсерская эскадра, если посудить. Увы, германский флот представлял собой блеклую тень эскадр Ингеноля и Шеера в одиночку бросавших вызов Гранд Флиту.

Линейные крейсера «Шарнхорст» и «Гнейзенау» строились в прокрустовых рамках договоров проигравшей страны и изначально не создавали угрозы костяку британского флота. Несбалансированные корабли с толстой броней и слишком слабыми в серьезном бою 305-мм орудиями. По-хорошему: рейдеры, большие крейсера, но не капитал-шипы.

Два тяжелых крейсера типа «Лютцов» тоже продукт ухищрений постверсаля. Прекрасные океанские рейдеры, истребители торговли и убийцы крейсеров не годились для боя с тяжелыми кораблями. Их включили в состав эскадры только из крайней нужды. Больше некого. Разумеется, Гюнтеру Лютьенсу с удовольствием дали бы новые супер-линкоры, но они только достраивались.

Легкие силы это четыре крейсера с шести- и восьмидюймовым калибром. С ними двенадцать эсминцев. Все что гросс-адмирал Эрих Редер наскреб для этой операции. Увы, сражения начала войны дорого обошлись Кригсмарине. Корабли гибли, получали повреждения, возвращались в порт с поломками. Даже на защищенных рейдах и у пирсов баз их настигали удары британской авиации.

Впрочем, Гюнтер Лютьенс не унывал. Адмирал трезво оценивал свои линкоры-крейсера и больше возлагал надежды на коробкообразные угловатые туши «Цепеллина» и «Брумовски». Два авианосца отнюдь не лучшие представители своего класса. И если «Граф Цепеллин» считался средним, нес броню и серьезную артиллерию, то названый в честь известного австрийского аса «Годвин Брумовски» типичный легкий, с маленькой авиагруппой и чисто оборонительным вооружением.

Вечером Макаров распорядился снизить эскадренный ход до шести узлов. Рядом с линкорами и старичком «Навариным» пристроились танкеры. Насосы жадно заглатывали мазут в бездонные цистерны. Сгоревшие в котлах тонны крови земли требовалось восполнить. Адмирал предпочел идти в бой с полными танками.

Эсминцы тоже пополняли запасы топлива. В первую очередь это касалось 2-го дивизиона из старых «Супер 'Новиков». Когда-то проектировавшиеся для Балтики по еще послевоенным заданиям, эти корабли не отличались океанской дальностью плавания. Отвечавшие за заправку штабные офицеры не забыли и более современных «Хищных птиц», «Хищников» и эскортных «Туземцев».

Уже ночью высоко поднявшие грузовую марку танкеры и транспорты повернули к Норвегии. Их курс лежал на гостеприимный рейд недавно освобожденного Ставангера. В сопровождение Макаров выделил 1-й дивизион, самые старые эсминцы флота. Он и эти «Новики» с удовольствием оставил бы при себе, но в Норвежском море шалили подлодки. Только две недели назад «Опричник» получил торпеду в борт и с большим трудом дополз до Девкиной Заводи.

В адмиральском салоне «Измаила» горел свет. Вадим Степанович уже дважды пытался разогнать офицеров по каютам, но те саботировали распоряжение. Имел место вопиющий факт нарушения прямого приказа вышестоящего начальника в военное время. Штаб в полном составе плюс начальник бригады линкоров напрашивались на трибунал. Извиняло офицеров лишь то, что контр-адмирал сам не торопился исполнять собственное распоряжение.

— Есть новости от немцев?

— Лютьенс молчит. Осло передает вчерашнее штормовое предупреждение у Ньюфауленда.

— Значит, своим он тоже ничего не передавал, — сделал вывод капитан-лейтенант Кучкин.

— Хитрая лиса. Имитирует прорыв тяжелой эскадры в Атлантику. Пока держит крейсерский ход, в проливе разгонится до полного. Мы так договаривались.

— Так ведь и проскочит, Вадим Степанович. Наглость второе счастье.

— Это хорошо. Ударит по англичанам с веста.

— Может, все же стоило соединиться у Норвегии и идти одним флотом? — Милевский вспомнил один из самых горячо обсуждавшихся планов операции. Начальник штаба держался за него до последнего. Однако, окончательное решение принималось в Петербурге. У МГШ свое видение операции, возможно даже под Шпилем глядели дальше, чем из Романова-на-Мурмане.

— К черту старые бумаги! — рыкнул Макаров. — Надеемся на удачу Лютьенса и работаем по плану.

Командиры русских кораблей знали, что идут ровнять с пляжем фарерские базы. Это было правдой. Некоторым было известно, Макаров прикрывает прорыв на океанские трассы Лютьенса и своей «Полтавы». Это тоже правда. Маленькие кусочки цельной картины операции «Плутон», планы внутри планов цеплялись друг за друга как шестеренки. Каждый отражал свою сторону реальности, каждый отдельный план казался самостоятельной операцией и по отдельности они не давали представление о масштабной задумке «Плутона».

Идею операции подал адмирал Кедров, черновую схему разработали в МГШ. Отшлифовал до готового расписания уже Макаров со своими людьми. Ему же и предстояло на практике доказать правильность штабных выкладок. Немецким коллегам, как и командованию эскадры план спустили сверху, разумеется оставив пространство для маневра. В море ведь все совсем не так получается, как видится с береговых скал.

Рейдерской эскадре адмирала Лютьенса предстояла почетная роль приманки. Более мощный русский флот играл роль тяжелого молота, которым из Санкт-Петербурга собирались прихлопнуть британцев. Или наковальни, если вдруг что пойдет не так. Показательная прополка «Фарерского барьера» задача сопутствующая. Рейд в Атлантике следующий шаг, если будет кого отправлять в крейсерство, если англичане не решатся на сражение. Последнее крайне маловероятно, но чем черт не шутит!

— Радио с «Витязя»! — в салон влетел посыльный из рубки.

— Дай сюда! — Макаров выхватил из пальцев мичмана карточку.

— Обнаружен приз. Веду захват, — прочитал вслух Вадим Степанович. — Слово лишнего не вытянешь. Англичанин радио дал?

— Не могу знать, господин контр-адмирал.

— Добро. Запросите Шестакова о радиоперехватах.

— Будем считать, в Скапа-Флоу знают наши координаты, — процедил сквозь зубы Милевский.

— Если они кого видели, то только «Витязь», Николай Адамович, — заметил до этого молча листавший справочник каперанг Наумов. Флагманский артиллерист давно порывался уйти к себе в каюту отсыпаться, но что-то его удерживало в салоне. Предчувствие, наверное.

Начальник штаба засадил молодежь рассчитывать возможные курсы перехвата англичанами. Его больше всего интересовало — напорются островитяне первыми на немцев, или нет. В действительности Макаров разминулся с соединением контр-адмирала Джорджа Эдвардса-Коллинза еще сегодня днем. Англичане прикрывали проводку большого конвоя в Тронхейм. Косвенно виной этому послужил сам Макаров, любивший ходить в набеги большой дружной компанией линкоров и авианосцев.

Вторая причина, это падение Нарвика, натиск немцев и норвежцев на плацдарм, жуткие потери на берегу, с каждым днем усложнявшееся снабжение гарнизона. Британский флот шел эвакуировать последний плацдарм в Норвегии, не дожидаясь того момента, когда снимать с берега будет некого.

Несчастный «Сэм Перигрин» так некстати попавшийся дозорному крейсеру отстал от каравана из-за поломки машины. Получив сигнал с транспорта, сэр Эдвардс-Коллинз посчитал, что у него за спиной болтается одинокий рейдер и решил прихлопнуть обнаглевшего русского на обратном пути.

Ночью с транспорта не смогли как следует рассмотреть корсара. С равным успехом это мог быть как полноценный бронированный крейсер, так и переоборудованный из теплохода рейдер. Русские, как и немцы с первых дней войны выпустили на вражеские коммуникации дюжину бывших доброфлотовских вспомогательных крейсеров. Переполох эти дизельные корабли учинили знатный.

Всю ночь русские продолжали бег по Норвежскому морю. Прекрасным солнечным утром 16 мая соединение проходило в 120 милях к северу от острова Эстурой. С катапульт «Полтавы» и крейсеров в небо ушли гидропланы. Над палубами авианосцев стоял гул пропеллеров. Первыми в небо поднялись разведчики «Рижане» и четыре «Сапсана» с подвесными баками. Вадим Степанович не собирался лезть в драку, не разведав для начала обстановку. Местонахождение британского флота и планы его командования оставались величиной неизвестной. Да и союзники не соизволили дать о себе знать.

Немецкая эскадра в это время проходила южнее Фарерского архипелага. Лютьенс весь день вел свои крейсера по первоначальному маршруту. Не сказать, чтоб ему улыбалось служить куском сыра в русской мышеловке. Однако немец понимал, все решает вульгарная случайность и улыбка госпожи Фортуны.

Ночью чуткие антенны крейсеров уловили сигнал с несчастного «Сэма Перигрина». А вскоре из штаба командования транслировали радио с подлодки, обнаружившей у Исландии авианосец. Туман и неудачный угол помешали подводникам не только выйти в атаку, но и распознать корабль. На старом авиатранспорте «Аргус» могли бы гордиться, что их приняли за «Корейджес» или «Илластриес».

Авиатранспорт счастливо миновал опасные воды и ушел в Галифакс, где принял на борт новенькие американские «Томагавки». Президент Рузвельт со всей своей неуемной энергией оказывал протекцию заокеанским кузенам, британские военные заказы исполнялись точно и в срок, у короля пока было чем оплачивать поставки. А интереснейшие политические нововведения вроде «дружественного нейтралитета» позволяли американскому флоту прикрывать часть маршрутов своим флагом. Разумеется, не обходилось без происшествий. Янки не стеснялись стрелять по русским и немцам, если считали, что могут выйти сухими из воды. Разумеется, это только накаляло обстановку, мир стоял на пороге большой войны. Ведь если размахивать факелом на нефтебазе, рано или поздно взлетишь на воздух.

Лютьенс посчитал, что британский флот болтается к северу от Фарер и решил обойти острова с зюйда. Только затем можно будет координировать действия с «русским ротвейлером» Макаровым. Лютьенсу повезло, крейсер «Кюросао» задержался, досматривая подозрительный траулер и прошел за кормой германской эскадры. В море не остается следов.

Чистый прорыв. А ведь еще днем нелегал в Ставангере дал радио о составе и времени выхода эскадры Лютьенса. Из-за бюрократических пробуксовок между ведомствами адмиралтейство слишком поздно получило сводку. Ночью дозоры прочесывали Норвежское море на возможных путях прорыва немцев. Слишком поздно. Лютьенс щедро жег мазут на полном ходу не оставляя запас на крейсерство.

Командующий британской эскадрой получил приказ оставить конвой в Тронхейме с тихоходным эскортом и идти на перехват рейдеров. Пополнить запасы топлива он должен в море. Из Скапа-Флоу уже выходили танкеры. Со своих стоянок сорвались тяжелые «утюги» основных сил флота. На «Роднее» поднял свой флаг адмирал Чарльз Форбс. Флот Метрополии почти в полном составе вышел в море.

Из Гибралтара срочно выдернули «Арк Ройал» и отправили искать немцев на западных подступах к Острову. В спешке никто и не подумал, что будет если найдет? Вылетевший прямо под орудия немецких линкоров авианосец с эскортом из крейсера и пары эсминцев, это кошмар для штабов. Никто ведь еще не забыл трагедию «Глориеса».

О русском рейдере и несчастном «Сэме Перигрине» тоже все забыли. Аналитики Адмиралтейства считали, что русские взяли оперативную паузу, ремонтируют тяжелые корабли на верфях Архангельска и Мурмана. Флот метрополии шел ловить Льтьенса.

Утром штаб флота подняли на уши короткие радиограммы с вспомогательного крейсера «Астурия». Сначала корабль Северного патруля доложил о русском гидроплане. Затем через эфир прошла пахнущая кровью и тротилом шифровка: «Веду бой с русскими крейсерами». Вскоре передачи с «Астурии» прекратились. Причина понятна. «Царицын» и «Киев» в два огня парализовали вооруженный пароход и добили пылающую руину торпедами.

В мае сорокового года русские и немцы легко читали британские коды. Радио с «Астурии» дошло до всех заинтересованных и причастных к этой трагедии.

— Рассчитайте курс до встречи с русскими, — бросил Гюнтер Лютьенс.

Затем вице-адмирал распорядился поднять разведчики с авианосцев. Он хорошо помнил ноябрь прошлого года и тот злосчастный «Суордфиш» засадивший торпеду в борт «Гнейзенау». Не хотелось бы заново пережить то чувство беспомощности и злости на самого себя, которые он испытал, когда его сильнейший корабль содрогнулся от удара ниже пояса.

— Мой адмирал, может быть, останемся в этом районе? Если «лимонники» вышли из Скапа-Флоу, у нас самое лучшее место в королевской ложе, — заметил командир линкора.

— Хорошо. — Соображал Лютьенс быстро. — Радируйте Макарову наши координаты «Богемским кодом». Курс зюйд-ост-ост. Держим экономический.

В это время крейсера контр-адмирала Рокасовского вцепились в хвост «Пенелопы». Корабли Северного патруля в Датском проливе на своей шкуре ощутили, что чувствуют обитатели курятника, когда к ним вваливается голодная и радостная лиса. На этот раз отличились «Челябинск» и «Кола». Британский крейсер безуспешно пытался унести винты. Не получилось. Противники опознали друг друга на встречных курсах. Пока «Пенелопа» поворачивала и форсировала турбины, в воздухе уже гудели снаряды. После фугаса, разорвавшегося над кормовым котельным отделением, погоня превратилась в избиение.

Впрочем, держались англичане долго. Крейсер отстреливался до последнего. Когда из машинного доложили, что три котла вышли из строя, на их ремонт требуется время, паропроизводительность падает, коммандер Пирс приказал повернуть на врага, чтоб открыть углы носовым башням. Скорость упала до двадцати двух узлов. Русские же явно разогнались за тридцать.

Маневр Пирса только приблизил агонию. Англичане добились одного попадания в «Челябинск» не снизившего боеспособность русского крейсера. Тонула «Пенелопа» долго. Горящий, с развороченными надстройками и разбитыми башнями, неуправляемый корабль медленно погружался в волны. Его так и носило по морю до самого вечера.

Пока смерть из шестидюймовых башен косила Северный патруль, пока крейсера резвились, перехватывая и расстреливая транспорты, эскадра Макарова делала именно то, ради чего и ввалилась в эти негостеприимные воды.

Над палубами стоял гул моторов. Три огромных авианосца развернулись против ветра, турбины пели, перемалывая винтами холодные воды. Первыми в небо ушли истребители патруля. Стремительные дюралевые птицы разошлись в стороны, небесные часовые были готовы принять на себя первый удар, обнаружить и оповестить, буде кто рискнет прорваться к эскадре.

Следом за охранением с коротких палуб один за другим уходили груженные бомбами «Рижане» и «Бакланы». Срывались в небо «Сапсаны» сопровождения. Их было много. Крылья закрывали небо. Стальные птицы собирались стаями и поворачивали на юг. Там их ждали жирные утки патрульных гидросамолетов, стоянки, причалы, топливные танки у гидроаэродромов.

Истребителей штабс-капитана Оффенберга оставили на палубе «Апостолов». Каких-либо неожиданностей над целью не ожидалось, потому в эскорт отрядили только по одной эскадрилье с авианосца. Куда больше опасений вызывали болтающие неизвестно где английские эскадры.

Самолеты заправили, снарядили, подготовили к взлету. Через час после ухода ударных групп, на взлет пошло очередное звено воздушного патруля. Погода великолепная. С высоты три километра корабли выглядели механическими игрушками на темной глади океана. Авианосцы и линкоры резали волны в окружении плотной своры эсминцев. Да, после взлета «крыльев гнева», корабли сменили курс. Чтоб не ломать построение патрули стартовали с катапульт.

Резкий разгон, свист пара, удар, и машина камнем летит в небо. Остается аккуратно сдвинуть сектор газа и рычаг на себя. Непередаваемое чувство полета, восторг от слияния с дюралевой птицей, мощным стремительным истребителем. Под крылом расстилается бескрайняя равнина, волны, вечное движение, над головой белые клочья облаков.

— «Дюжина», не увлекайся.

— Вас понял.

Простроиться справа от машины Нирода. Дима Кочкин уже на своем месте. Тройка «Сапсанов» уходит на большой круг. Вид с высоты великолепный. Слева остались квадратики родных палуб авианосцев, видны маленькие крестики самолетов напротив высокой, устремленной в небо как собор надстройки. Игрушечными кажутся спонсоны с тонкими спичками универсальных полуавтоматов. На фоне стальных громад теряются узкие силуэты эсминцев.

Дальше почти у горизонта массивные, увенчанные тяжелыми башнями туши линкоров. «Измаил» и «Бородино» держат малый, над трубами еле заметный дымок. Линкоры издали напоминают матерых кабанов на опушке дубравы. Дальше черточки мачт крейсерской завесы. Звено обходит эскадру с севера. Патрулирование на среднем горизонте. Выше под самыми облаками крейсируют ребята с «Воротынского». У них задача перехватывать высотные разведчики, если вдруг кто смелый найдется.

Кириллу Никифорову только один раз за сегодня удалось побывать на патрулировании. Большая часть оставшихся самолетов дежурила на палубе в пятиминутной готовности к взлету. Затем с юга потянулись целые эскадрильи, отдельные звенья и самолеты, бомбившие Фареры.

Вернулись почти все. Авианосцы увеличили ход, облегчая посадку своим летунам. Крылатые машины по одной заходили на глиссаду. На палубе их сразу откатывали на стартовый участок и опускали в ангары. На палубах и в кубриках враз стало людно и шумно. Вернувшиеся из налета ребята с жаром рассказывали, как жгли распластавшиеся у причалов как жирные утки гидропланы, как бомбили склады, топливохранилища, военные городки. Вспоминали штурмовки и бомбовые удары по судам в проливах и шхерах.

Без потерь не обошлось. Кого-то сбили на боевом курсе, кто-то разбился, не успел выйти из пике. Три самолета не вернулись на свои палубы. Один «Баклан» сел на «Апостолов» с изрешеченными плоскостями и поврежденным коптящим мотором. Чудо, что не обрезало, что дотянули до родной палубы.

Глава 35

Франция. Буамон

16 мая 1940. Алексей.

Рихард Бользен обозревал пространство перед своими позициями через стереотрубу на наблюдательном пункте. Противник осторожничает. Вон на опушке леса в двух километрах какое-то движение, на дороге застыл подбитый броневик. Левее за насыпью спешно окапывается пехота. Как раз изгиб дороги образует естественное укрытие. Похоже, противник разворачивает полевую батарею.

Командир разведвзвода доложил, что их выдавили из предполья, короткие перестрелки с передовыми дозорами отряда особого результата не принесли. Пленных захватить не удалось. Авангард противника на удивление действовал грамотно. Злые ребята оказались. Зато выяснилась одна интереснейшая вещь.

— Точно говоришь?

— Так точно, геноссе капитан! — лейтенант Ривера от возмущения аж перешел на повышенный тон. — Сам лично видел, на броне светлые молнии в темном круге. У немцев кресты.

— Значит, русские. Тактические значки, эмблемы?

— На моторе броневика буква «V». Возможно, это знак дивизии.

— Возможно, — задумчиво протянул Рихард. Настроение вдруг улучшилось, накатила веселая такая злость.

«Землячки пожаловали. Куда вас лапотных ваш царь загнал? Терпите!».

— Хорошо. Свободен.

Новость действительно хорошая. Русские это не немцы, не так страшно. Помнится, на прошлой войне царская армия особо себя не показала. Все русские успехи только против заведомо более слабых турок и австрийцев. Для немцев русский фронт считался второстепенным. Зато французы и англичане в итоге достойно держались против германцев. И разгромили! Так что, живем!

Штаб-капитан Антип Удалов раздраженно выплюнул окурок. Ситуация ему решительно не нравилась. Похоже, напоролись на серьезную позицию французов. Командир бронероты не поверил докладам разведки и сам решил провести рекогносцировку. Опасения сбылись, разведка оказалась ой как права.

— Докладывает Удалов, — бросил в микрофон штабс-капитан: — укрепленная пехотная позиция, наблюдаю позиции артиллерии, пехоту в окопах, деревоземляные огневые точки.

— Антип Власьевич, выводи своих орлов на рубеж атаки, без команды не высовывайся, атакуешь вместе с пехотой.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Ослабь, штабс-капитан, — на той стороне эфира явственно поморщились от формального обращения. Тонкий нюанс, так к штабс-офицерам положено обращаться солдатам и унтерам, а не обер-офицерам. Впрочем, полковник все понял правильно, ему тоже не улыбалось взламывать крепкую позицию одним пехотным полком с приданной ротой штурмовых самоходок.

— Я вызвал авиаподдержку. Через полчаса французов отработают штурмовики. Начнем после артподготовки. Не дрейфь, за нами третий полк идет, включится в работу с марша.

— Хорошо, Евгений Сергеевич. Мои уже разворачиваются по перелескам. Пехота встает рядом.

— Ни пуха, ни пера, Антип Власьевич.

— К черту! — рефлекторно отбил Удалов.

Настрой оставался мрачным. Виной всему проспоренный ящик местного коньяка. Увы, бывает. Тем более, предмет спора достаточно пикантен и не служит темой для обсуждения. В общем, в местном борделе штабс-капитан не смог. Больше трех раз не смог. Это и служило предметом пари. Коньяк, а на покрытие пари пойдет любой бренди, не жалко, но сам факт проигрыша в таком деле настроению не способствовал.

На вражеской позиции за подозрительными зарослями движение. Мелькнул верх машины. Похоже, замаскированная батарея. Удалов поставил значок на карте. Полковая разведка тоже даром время не теряла. Ребята сумели захватить двух пленных. Видимо, из передового охранения. Результат допроса удивил. Один из пленных оказался испанцем, а позицию оказывается занимает какая-то интербригада. Судя по всему, разноплеменный сброд. Наемники, одним словом.

— Господин штабс-капитан, — из кустов выскочил прапорщик разведроты, — пора отходить, не дай Бог по нам пушки отработают.

— Командуйте. — Формально броневик принадлежал разведке, Удалова взяли с собой только как наблюдателя, так что его разрешения не требовалось, но правила хорошего тона обязывали.

Посадки, перелески, овраги и прочие укрытия быстро заполнялись разным народом в погонах и зеленой форме. В полукилометре разворачивался гаубичный огневой взвод. Поблизости обустраивались артиллерийские наблюдатели. За дорожной насыпью встали две машины с 37-мм автоматами, доброе средство огневой поддержки, кстати говоря. В качестве противоштурмовых орудий зенитные автоматы тоже хороши.

Сейчас перед атакой подтягивались и разворачивались пехотный полк и бронерота. Не так уж и мало, если принять, что это только авангард рвущейся на оперативный простор 1-й Киевской механизированной дивизии, которая сама входит в состав первого мехкорпуса.

Знаменитый «Пестрый план», плод совместного труда немецких и русских планировщиков предусматривал довольно таки сложное построение. Дерзкие решительные удары по Голландии и Бельгии, стратегия чуда с атаками без подготовки, планерными и парашютными десантами прямо в логово врага заставили французов сорваться с места и двинуть дивизии на помощь бельгийской армии. Следующим шагом немецкая танковая группа одним рывком через леса и грунтовки Арденских высот как Самсон разрывала брешь во вражеской обороне и наносила удар на окружение в западном направлении.

С учетом господства авиации союзников в воздухе одного этого достаточно для серьезного позиционного кризиса у французов. Достаточно, но можно добавить еще. Из-за спин немецких танковых дивизий выскакивала русская Экспедиционная армия, прикрывала спину союзнику, и сама наносила рассекающий удар по восточной Лотарингии с поворотом на Эльзас. Тем самым русские выводили из игры резервные дивизии противника и блокировали крепостные части на линии Мажино. Экспедиционная армия только по воле политиков именовалась «армией», по факту соединение из двух мехкорпусов, шести пехотных и двух танковых дивизий являлось маленьким фронтом согласно русской терминологии.

Да, при желании эта масса механизированных и моторизированных частей могла спокойно махнуть прямо на Париж, сметая любые заслоны и препоны. Однако, лучше сначала вывести из игры кадровые дивизии противника. Этим сейчас русские и развлекались.

Через четверть часа штабс-капитан уже отдавал последние приказы своим людям.

— По машинам! — с этими словами Антип Удалов резко махнул рукой и зашагал к своему самоходу. Новенький «Бык-2», их бронебатальон получил прямо перед отправкой во Францию. Прекрасная машина огневой поддержки и борьбы с танками. Броня не слишком толстая, всего 35 мм. на круг, но зато в полностью закрытой рубке новая 85-мм пушка, переделанная под танковое орудие тяжелая зенитка.

Неудивительно, но в отличие от линейных «Осликов», «Бычков» в Киевской механизированной предпочли сразу ставить во вторую линию как машины качественного усиления и подвижную противотанковую артиллерию. Командиры рот тоже полюбили «Бычка», все же просторная рубка и надежная рация, это большой плюс.

— Доложить повзводно!

— Второй выдвинулся.

— Первый готов.

— Третий выдвигаюсь.

— Добро, доложить, как выйдешь на рубеж.

— Так точно!

Построение перед атакой двумя группами. Направление вдоль шоссе. На правом фланге два взвода, на левом только один. Машины усиления Удалов распределил пропорционально между командами. Что ж, полковник Васильков решил продемонстрировать так называемую «косую атаку», со сковывающим ударом.

Мехвод без команды повернул ручку стартера. Мотор довольно заурчал под броней. От этого звука по спине побежали мурашки. Пусть командир идет во второй линии, но все равно немного страшно. Признаваться в этом нельзя, задумываться еще хуже, но снаряд не разбирает куда летит.

Рядом с самоходом тормознул штабной «Жук». Из внедорожника выскочил подтянутый моложавый полковник Евгений Васильков. Все понятно, командир полка тоже не доверяет радио, хочет увидеть бой своими глазами.

— Вольно! — Евгений Сергеевич остановил наполовину высунувшегося из люка Удалова и сам легко запрыгнул на надгусеничную полку «Бычка».

— Как твои бронеходчики?

— Достойно, Евгений Сергеевич.

— У нас с артиллерией все плохо. Только две гаубицы подошли, да зенитная мелочь. Постарайся не останавливаться, а сходу пробить позиции, дотянуться до батарей.

— Добро, — твердый кивок в ответ. Да, так потери будут меньше. — Нам авиацию обещали.

— Так уже летят. Вон.

За шумом моторов и лязгом гусениц штабс-капитан даже не расслышал гул самолетов. Да, вон над головой прошли легкие штурмовики. Фактически, модернизированные старые истребители-бипланы, честно говоря. Впрочем, четверть тонны бомб они несут, кладут в цель с крутого пикирования. Целая батарея пулеметов как метла сносит все при штурмовке.

— Ты рассказывал, у тебя два сына в авиации. Может, как раз сейчас нам дорогу прокладывают.

— Оба, но Владислав на среднем бомбардировщике, а Кирилл в морской авиации, палубный истребитель. — В голосе штабс-капитана звучали отчетливые нотки гордости за обоих парней. Пусть Кирилл не совсем родной, даже фамилию другую носит, но это не важно. Наш он, свой, русский.

Самолеты появились неожиданно. Они вынырнули откуда-то из-за леса и сразу обрушились на позиции бригады. Не спел стихнуть вопль «Воздух!», как по ушам ударил протяжный вой, атмосферу разорвал мерзкий свист. Легкие бипланы атаковали со всех сторон. Их было много. Рихард интуитивно сжался в комочек на дне траншеи. Накатило противное омерзительное чувство подленького такого страха, каждая клетка вибрировала, из горла рвался немой беззвучный вопль.

Вокруг царил хаос. Кто-то из командиров и солдат успел нырнуть в блиндаж, кто растянулся на дне траншеи или забился в нишу под бруствером. Два связиста так и застыли с раскрытыми ртами. Соляные жены Лота, мать их так и рас-так! Тряхнуло. Грохот, шелест, барабанная дробь комьев земли. Еще удар. Маскировочную сетку сбило волной воздуха от выходящего из пикирования самолета. Где-то рядом злобно строчил пулемет. В промежутках между взрывами бомб слышались хлесткие винтовочные выстрелы.

От грохота и рева заложило уши, под черепом стучали молоточки. Рихард Бользен с трудом поднялся на трясущихся ногах. В последний раз он попадал под бомбежку в Испании. Но тогда черные атаковали со средних высот. С земли видно было как самолеты выходят на боевой курс, как отделяются и летят капли бомб, не было того чувства беспомощности, накатывающего ужаса.

Штурмовики уже набирали высоту. Похоже, суматошный редкий огонь с земли не причинил им никакого вреда. Зато вокруг сплошной ад. Позиции изрыты свежими воронками. На месте опорного пункта третьей роты из земли торчали обломки бревен.

Рихард оттолкнул солдата и схватился за телефон. Сам переключил штекеры на линию взвода тяжелого оружия, крутанул диск. И опять с небес пришел протяжный вой, вгоняющий сердце в пятки звук срывающегося с крыльев воздуха. Русские пошли на второй заход. Капитан Бользен прокричал в трубку приказ всем спрятаться в укрытие. Сам понимал, что давно безнадежно опоздал. Все опоздали.

— Я окоп. Один пушка перевернут, — Доцоев докладывал на русском. — Людя живой. Аллах покарает. О! Шайтан!!!

Рихард его уже не слушал. Адъютант молодой серьезный надежный как скала парень вдруг выскочил из укрытия и побежал по полю. В память Рихарда навечно врезалось побледневшее, перекошенное лицо человека, дрожащая челюсть, измазанный грязью и кровью рот, безумные, вытаращенные глаза.

Злобный лай пулеметов. По бровке хлестнула очередь. Комбат успел откатиться в нишу под стенкой, совсем рядом раздался сдавленный крик, тело связиста сползло по стенке. Глаза Рихарда расширились при виде подрагивающей спины человека и расползающихся по гимнастерке кровавых пятен.

Тишина наступила так же неожиданно. Самолеты сделали свое дело и ушли. Две девятки всего-то. Маленькие одномоторные бипланы. В ушах вата. Звуки пробиваются как через воду, плотную туманную пелену. В блиндаже кто-то злобно ругается на немецком, из соседнего окопа доносится звон кастаньет испанской речи. Горячие южане энергично обсуждают налет и радуются, что остались живы. Непосредственные дети природы, мать их за ногу!

Брум! Невдалеке громыхнуло. Еще и еще. В работу включились пушки. Ничего еще не закончилось. Двое младших командиров вынырнули из боковых ответвлений и схватились за телефоны. Рихард распорядился в первую очередь обзвонить позиции тяжелого оружия, уже затем запрашивать потери у стрелков.

Сам комбат поднял стереотрубу и прильнул к окулярам. Противник пока не проявляет особого рвения. Справа над посадкой плывет легкое облачко дыма. Поднимается серый еле заметный клуб грязного воздуха. Похоже, там тяжелая батарея. Причем близко подобрались. На позициях полевой артиллерии частые тусклые вспышки. Русские явно не собираются переть дуриком на пулеметы.

— Геноссе капитан, минометы не отвечают, противотанковая батарея потеряла два орудия, есть погибшие. У нас осталась одна полевая пушка.

— Что у стрелковых рот?

— Еще подсчитывают. Потери есть. Фашисты отбомбились точно по окопам.

Обстрел велся вяло. Рихард отдал запоздавший приказ отвести людей с первой линии. Большинство снарядов туда и летело. Вскоре подключились вражеские минометы. Под прикрытием воздушного налета чертовы русские подобрались достаточно близко, чтоб задействовать все свои огневые средства.

Звонок с КП бригады. Пик запросил данные о потерях. Сам сообщил, что бомбежке и обстрелу подверглись только два батальона. Как раз первый и второй. Явно противник атакует вдоль дороги.

— Подпустите на дистанцию действенного огня и бейте. Готовлю четвертый батальон к контратаке. В критический момент поддержим.

— Противник атакует, геноссе! Наблюдаю танки и машины с пехотой.

— Дистанция?

— Противник пошел вперед, — коротко докладывает Рихард пока комбриг на линии.

Наконец-то дело дошло до нормальной драки. Держитесь, царские холуи!

— Обстрел продолжается. Нет, — Рихард разговаривал сидя на полочке окопа, наблюдая за творившимся вокруг непотребством. Очередной залп лег далеко за командным пунктом батальона. Два черных грязных куста взметнулись где-то в районе расположения резерва.

— Противник перенес огонь в глубь обороны. Началось.

Пока все даже неплохо, могло быть и хуже. Все могло быть куда хуже, как тогда под Картахеной, когда их размотали одной артиллерией.

Обстрел пришелся на первую линию окопов, вторую затронула только штурмовка с воздуха. Впрочем, сами окопы пострадали мало. Хотя били чертовы гаубицы точно. Явно у русских хорошие артиллерийские наблюдатели. По докладам ротных выбита треть пулеметных точек, отделения минометов уполовинены. Потери личного состава терпимые. Санитары работают под огнем, раненых по траншеям ходов сообщения оттаскивают в тыл. Жаль конечно, разбита полевая пушка Шнайдера и понесли потери противотанкисты. Жаль, не успели оборудовать запасные позиции для «Шкод», тогда могли бы жить дальше.

Рихард тут же отправил посыльных с приказом вернуть людей на первую линию. Хорошо бы послать в окопы комиссара, чтоб прошелся, поддержал людей, но нет его. Яшу Розенберга еще перед боем неожиданно затребовали на КП бригады. Нашлось срочное дело. А уже оттуда комиссар отзвонился, извиняющимся тоном доложил, что его экстренно отсылают в Верден.

Очень плохо. Еще хуже придется после боя. Как Яков в глаза будет смотреть людям? Похоже, он сам это понимает, но приказ чуть ли не с самого верха. Вот так и роняют авторитет.

Русские приближались достаточно быстро. На батальон капитана Бользена надвигались восемь танков, угловатые несуразные коробочки на гусеницах. Хорошо видно, что пушка стоит не в башне, а в рубке из сваренных листов брони. Вот еще одна характерная черта отсталой царской России. Большая часть русских танков это такие дешевые, технологичные машины даже без крыши и кормовой брони. Производство нормальных башен феодальная страна, закостеневшее сословное общество не тянет. Русские конечно понимают свое отставание, но решают проблему по-своему, тупо в лоб, вон на всех танках короткие достаточно крупные орудия, 75-мм пушки стоят не меньше.

За линией танков идут четыре гусеничные открытые коробочки похожие на ванны, или даже лохани. Над броней торчат головы в касках. С этими лоханями прут по полю машины с пехотой. Еще дальше в последней линии на фланге два танка. Эти уже другие, тоже безбашенные, но пушки вызывают уважение. Длинные жердины серьезного калибра.

На позиции первого батальона накатывается полтора десятка танков. И пехоты там больше. Геноссе придется несладко. Хорошо, если у них все противотанковые Пюто, Гочкисы и полевые Шнейдеры уцелели. Впрочем, Вильгельму со своего командного пункта виднее. Нам самим бы удержаться.

Первой по противнику отработала уцелевшая полевая пушка. С небольшой задержкой в дело вступили минометы. Точность у них не особо, по движущимся мишеням так совсем, но хоть что-то, чтоб не как на параде сволочи перли.

Снаряд лег прямо перед танком, второй фугас взорвался в нескольких метрах от борта. Вражеская машина вильнула в сторону, но не остановилась. Зато из кузовов авто посыпалась пехота. Через хорошую немецкую оптику видно, как солдаты в зеленой форме с короткими карабинами в руках растягиваются цепями. Танки замедляют ход, стреляют с коротких остановок. Позицию заявившей о себе полковушки закрывает сплошная стена разрывов.

— Доклад! — Рихард рычит в трубку. — Какого черта он стрелял без приказа⁈

— Не знаю, командир. Я ничего не говорил.

— Доцоев, дуй к «Шкодам» под мельницей. Бить в упор с 400 метров. Понял? Атаку остановить!

— Так точно, — взводный лейтенант снова от волнения перешел на русский.

Противник накатывался как океанская волна, тихоокеанское цунами. Наверное, так когда-то виделась надвигающаяся азиатская монгольская орда. Только вместо топота копыт лязг гусениц и рокот моторов. Неумолимая стихия, холодная военная машина. Не люди, а шагающие бездушные механизмы.

Короткие танковые пушки методично выбивали огневые точки, снаряды кучно ложились по пулеметным ячейкам, блиндажам, полевым укрытиям. Русская пехота держалась вровень с бронированными машинами. Короткие рывки, перекаты, пока одна цепь бросается вперед, вторая лупит по окопам из всего что только можно.

Коминтерновцы еще огрызались. То тут то там оживали ручные пулеметы, плевались огнем винтовки. Из двух расчетов бронебойщиков отличился Удо Тохольте. Старый ротфронтовский боевик точным выстрелом перебил гусеницу ближайшего танка. Стальная машина встала. Маленькая победа, за которую русские оторвались по полной. Противотанковое ружье при выстреле дает характерный заметный форс пламени, мощная пороховая струя поднимает пыль. Отстрелялись разом два танка противника, окоп бронебойщика закрыло взрывами, затянуло дымом.

Наблюдательный пункт комбата пока не привлекал внимания фашистов. Хотя случайные пули собирали жатву и на резервной позиции. Плотность огня противника просто поражала воображение. Казалось, у каждого русского не винтовка, а ручной пулемет. Впрочем, бронетранспортеры тоже вносили свою лепту, у каждого на лобовом листе станковый пулемет.

Вражеский огонь собирал щедрые жертвы. Оба крупнокалиберных пулемета давно смолкли. Полевые пушки разбиты. Батальонные минометы еще садили по наступающему стальному валу, но результативность их огня оставляла желать лучшего. Минометчики понесли потери при бомбежке. Стреляли они хоть и часто, но большая часть мин падала с хорошим перелетом.

— Дайте мне связь с первой и второй ротами.

Лейтенант Самойлов ответил сразу. Приказ отходить на вторую линию он принял с облегчением. Рота уже потеряла половину личного состава. Расчеты бронебойщиков выбиты полностью. Два легких 50-мм миномета остались без людей.

Командир первой роты не отвечал. Обрыв линии скорее всего.

Бользен отправил в окопы сразу двоих посыльных. Хотя, сам понимал, они уже не успеют, пять минут в бою это очень много. Противник совсем близко. Даже с батальонного пункта видны хмурые, серые от пыли и грязи лица врагов.

Неожиданно ожила противотанковая пушка в ложбине на правом фланге. Хлесткий резкий хлопок выстрела. На лобовом листе танка расцветает белый цветок взрыва. Машина так же идет вперед. Два солдата рядом с танком валятся на землю. Вряд ли их зацепило, скорее контузия от взрывной волны. Молодцы артиллеристы! Успевают влепить в русского второй снаряд. Рикошет. Бронебойная болванка скользнула по борту рубки. Следом наступает расплата. Танк останавливается и открывает огонь. Русские часто бьют со стопа. Позицию закрывают сплошные грязные кусты с огненными прожилками, к небу летят комья, бревна, обломки. Кажется, проклятые русские сошли с ума, с какой скоростью они мечут снаряды!

У соседей все еще хуже. Капитан Хаим Маклеф не отвечает. Наблюдатели докладывают, что бой уже идет в окопах.

Звонит комбриг. Геноссе Пик требует держаться. На фланг третьего батальона навалилась свежая русская часть. Ударили сходу практически без подготовки. Так легкий обстрел пока танки и пехота разворачивались в атакующие линии.

— Что за танки?

— Пехотные. Похоже на новые Т-25, ты же читал наставления.

— Да кто их читал! Мы же готовились воевать против немцев!

— Средний танк с дизельным двигателем, наклонная броня пять сантиметров, башня сдвинута в корму, длинноствольная пушка в четыре с половиной сантиметра, — Железный Вилли казалось даже не заметил вспышки у подчиненного. — Считается, превосходит французский «Сомуа» на две головы.

— Понял. — Сухо бросил Рихард, положив трубкой тихо добавил: — Помощи не будет.

— Танк горит! Второй тоже!

— Давай! — Рихард схватил бинокль и подскочил к брустверу.

Все же Доцоев отработал как надо. Его две «Шкоды» в укрытиях под мельницей залепили фашистам стальные закаленные плюхи. Штурмовой танк на шоссе пылал. Вторая машина в поле встала, получив снаряд в борт. Из подбитого самохода выскочили три танкиста. Сопровождающая пехота залегла.

Противотанковая пушка громко тявкнула, промах. Непонятно куда ушел снаряд, но еще одного шанса русские не дали. По позиции били из всех стволов. Ей и так досталось от гаубичного обстрела, но то были цветочки.

Трехдюймовый «окурок» русских ОС-4–76 «Луганского паровозостроительного завода общества Гартмана» пушка отвратная. Укороченное орудие низкой баллистики имело чуть ли не отрицательную бронепробиваемость, дальность огня тоже смехотворная, но зато против полевых укреплений и пехоты работало как надо. Снаряды, залетали в окопы, вскрывали перекрытия блиндажей, глушили огневые точки. Как выяснилось, каменные укрытия фугасы тоже хорошо проламывали. Впрочем, к потехе подключились и два «Бычка» с тяжелыми противотанковыми пушками.

Позицию артиллеристов моментально задавили огнем. Стены капитального сарая с укрытой пушкой вспухли и осыпались. Мельница разлетелась в прах. Дом весело горел. По позициям прошлась стальная метла. Русские били без остановки, вымещая страх и злость на противотанкистах. Выжить в этом аду…. Даже у чуда бывает предел.

Рихард Бользен не отрываясь глядел на гибель своих людей. Из оцепенения его вывел чувствительный толчок. Лейтенант Бийот, резким жестом показал на дверь блиндажа и поднес кулак к уху. Все понятно, связисты успели убрать аппараты в укрытие.

— Слушаю!

Над головой грохнуло, по ушам резанула острая боль, в глазах потемнело. Последнее что видел капитан Бользен, это оседающий потолок.

Глава 36

Палестина. Мост через Иордан

16 мая 1940. Иван Дмитриевич.

Утро не принесло облегчения. Противник пока не беспокоил засевший вокруг моста батальон, но это временное. Люди работали, рыли окопы и укрытия. Здесь очень пригодилась рота капитана Чистякова. Русский сапер, это ведь не только мастер на все руки. Саперов изначально готовили организовывать работу, руководить простыми землекопами и строителями из солдат, решать инженерные задачи на местности.

Даже строительство окопов, это не только простое махание лопатой и кайлом. Нужно сразу разбивать координаты на местности, вести траншеи так, чтоб они со стороны выглядели малозаметно, а рельеф защищал от огня. Я уже не говорю о навыках укреплять стенки, строить укрытия так, чтоб потолок на лег не плечи горе-строителям.

С артиллерией у батальона изначально все было плохо. Вышедшая вечером группа Комарова вытащила с собой только дюжину легких минометов и штатные пулеметы. Тоже конечно хорошо, правильно организованный минометный огонь может остановить пехотную атаку. Однако, калибр 50-мм не вдохновлял. Впрочем, минометы батальона того же калибра. Вообще говоря, вооружение бригады не зря называлось легким.

Русские механизированные бригады весьма специфичный инструмент войны. Предназначенные для действий в глубоком прорыве, в отрыве от основных сил, мехбригады изначально максимально облегчались. Основной ударной силой был танковый полк двухбатальонного состава. Всего около полутора сотен танков и броневиков. Именно для мехбригад строились быстроходные танки.

Достаточно неплохие для своего времени машины, ведущие родословную от одной американской модели. Да что уж там! С подачи военного министерства Харьковский паровозостроительный завод купил полную лицензию и все патенты изобретателя Кристи на его танк с колесно-гусеничным ходом. Русские доработали американскую модель, начиная с БТК-3 в башне устанавливалась 47-мм пушка, машины оснащались специальными лебедками, облегчавшими снятие и установку гусениц, современные харьковские моторы редко ломались.

Однако, на 1940-й год танк устарел. Самое плохое, модернизации он не поддавался вообще. Недостатки всегда являются продолжением достоинств. Противопульное бронирование танка в конце 30-х считалось недостаточным, напомню, уже шли в серию легкие разведывательные машины с куда более солидной броней, не говоря о линейных и тяжелых танках. Острый нос и пружинная подвеска ужимали и без того маленькое внутреннее пространство. Три человека в экипаже очень мало для полноценного танка.

Самое главное — считавшаяся прогрессивной колесно-гусеничная схема моментально устарела, как только заводы наладили массовый выпуск мелкозвенчатых гусениц из качественной хромоникелевой стали. Практически мгновенно все достоинства кавалерийского танка обернулись своей темной стороной хронических недостатков. Недаром, на считавшийся серьезным Западный фронт БТК не перебрасывались.

Танкистов поддерживал полк бронегренадеров. Достаточно подвижная и кусачая часть. Первые роты на бронетранспортерах и полноприводных грузовиках, все остальные тоже полностью механизированы. Противотанковые батальоны бригад получали достаточно современные и мощные 47-мм пушки, пробивавшие практически любой танк противника на дистанции реального боя. К этому бригада оснащалась приличными средствами ПВО. В основном 20-мм и 37-мм автоматы на автомобильном шасси.

Платить за это совершенство инструмента маневренной войны приходилось ослаблением ударной мощи. Так в состав 12-й мехбригады входили только две батареи 122-мм гаубиц. Именно эти достаточно легкие орудия можно было буксировать обычными трехосными грузовиками со скоростью маршевых колон. Дивизионные и корпусные пушки, даже те же самые 107-мм считались слишком тяжелыми для легкой бригады. Даже столь любимые пехотой длинноствольные дивизионные трехдюймовки в мехбригады не поступали.

По предвоенным планам предполагалось, что ежели мехбригада нарвется на серьезную оборону противника, она всегда может быстро отойти и подставить врага под удар линейной пехоты с тяжелым штатным вооружением. Увы, именно у Хаттинского холма на берегу Галилейского озера отойти не получилось.

— Кажется дождь собирается, — задумчиво протянул Никифоров.

Поручик вместе с ротным обходил вторую линию обороны, больше даже не для выискивания огрехов, а чтоб показать людям, что офицеры без дела не скучают, не прохлаждаются в тени, пока люди вгрызаются в каменистый грунт под палящим солнцем.

Да, со стороны Средиземного моря наползала темная туча.

— Давайте, на ту горушку поднимемся и сразу обратно. Нет желания под дождь попасть.

— Кто-то еще утром жаловался на жару, — подначил Никифоров.

Ротный развел руками. Дескать, со всеми бывает. Туча приближалась медленно и неумолимо. Уже весь горизонт затянут темной хмарью.

Они успели, последние пару сотен шагов до машины шли под дождем. Бежать совершенно не хотелось. Иван Дмитриевич поднял лицо к небу подставляясь под капли дождя. Наконец-то! Дождь! Чистый восторг, совсем как в детстве. Тогда тоже бегали по лужам и радовались льющейся с неба воде, раскатам грома, радуге под облаками и чистому свежему воздуху.

— Дождались! Смотрите, как льет!

— Глина набухнет. Копать будет тяжело, Алексей Сергеевич.

— Вечно Вам не угодишь, Иван Дмитриевич, — притворно нахмурился ротный. — Вон, смотрите, что наши солдатики удумали!

Офицеры оторопело уставились на саперов, натянувших брезент между двумя грузовиками. Получилось хорошее укрытие от дождя.

— Стоит взять на вооружение, на марше самое то.

Туча ушла. Дождь прекратился. Не небе вновь заиграло солнышко.

— А нам опять копать, — заявил Чистяков, открыв дверь машины.

В лицо пахнул свежий чистый воздух. Одно хорошо, дождь принес долгожданную прохладу и свежесть. Не на долго. Лужи быстро высохли, от свежей земли из траншей из окопов парило.

Никифоров отправился смотреть как идут работы над укрытиями, а Чистяков поспешил на передовой наблюдательный пункт. Комбат уже позавчера облюбовал склон холма слева от железной дороги, там же пехота успела вырыть окопы, врыть в склон блиндаж, оборудовать наблюдательные позиции.

Настрой у всех тревожный. Обстановка паршивая, мягко говоря. А если серьезно, батальон засел здоровенной такой занозой с зазубринами в толстом жирном афедроне лимонников. Единственный мост через Иордан, единственная связующая ветка между Трансиорданской и Палестинской железными дорогами. Единственный русский плацдарм на правом берегу Иордана. Англичане просто обязаны выдернуть эту занозу и если не вернуть мост, то хотя бы вывести его из строя.

Насколько противник продвинулся на север после вчерашнего разгрома мехбригады, одному Господу ведомо. Командование батальона разумно полагало, что до Голанских высот наши цепляться не будут, банально нечем.

Впрочем, были и хорошие новости. Разведчики смогли установить связь с гарнизоном Дэры. Железнодорожный узел на Трансиорданской магистрали прочно оседлан, наша пехота чувствует себя уверенно, правда, сил для укрепления плацдарма нет. Подполковник Манштейн на радостях тут же снарядил конвой и отправил на машинах в Дэру всех пациентов госпиталя. Мера своевременная, потому как врачи зашивались, группа капитана Комарова вчера вытащила с собой почти пятьдесят человек раненных. Да и стационарный госпиталь куда лучше, чем несколько палаток на берегу под защитой каменного обрыва.

Рано или поздно, хорошее заканчивается. Первыми пожаловали вражеские бомбардировщики. Шестерка двухмоторных самолетов отбомбилась с высоты километра. Особого ущерба бомбежка не причинила, двое легко раненных и дополнительная вентиляция в кабине грузового АМО не в счет. Зато зенитчики открыли боевой счет. Один бомбардировщик напоровшись на очередь автомата вспыхнул и рухнул в воды Галилейского озера. Никто из самолета не выпрыгнул.

Не успели самолеты скрыться за горизонтом, как передовое охранение передало по рации, что с запада приближается колонна противника. Пехота и саперы не зря махали лопатами с утра до ночи. Две линии окопов, позиции артиллерии, пулеметные гнезда, площадки минометов, мелкие траншеи и ходы сообщения. За двадцать шагов перед окопами растянули спираль Бруно, мотки пружинящей колючей проволоки нашлись в имуществе саперной роты. Вот и пригодилось.

Увы, это только в кино можно буквально за день опутать батальонный узел обороны глубокими траншеями, да еще нарыть ложных позиций с макетами. В реальности все гораздо хуже. Иван Дмитриевич как инженер прекрасно знал дневные нормы выработки землекопов, они даже выше, чем у пехоты. Да и грунт на берегу Иордана паршивый — глина и камень, особо не размахнешься.

По расписанию, саперы сразу после сигнала тревоги отошли на едва намеченную третью линию. Людей Чистякова берегли как ценных специалистов, при этом все понимали — солдаты они так себе. Да и вооружены трехлинейными карабинами, в отличие от поголовно оснащенных нормальными автоматическими «шведами» бронегренадеров.

— Началось, — прошипел пехотный прапорщик, наблюдавший за противником в бинокль. — Десять танков, из них шесть пехотных. Дистанция огня семьсот!

— Есть семьсот! — сидевший на дне окопа связист четко передал указания орудийным взводам.

— А вон и пушкари пожаловали, — наблюдатель добавил яркий образный эпитет.

— Отставить семьсот! — неожиданно отреагировал комбат. — Огонь открывать с пятисот!

— Есть с пятисот!

— Курите, господа, — Манштейн присел на дно окопа и первым извлек портсигар. Четверть часа у нас есть, затем начнется свистопляска.

Комбат угадал. На позиции русской пехоты обрушился частый град из снарядов многочисленных легких орудий. Британская 25-фунтовая пушка-гаубица метает не слишком тяжелый снаряд, но зато этих пушек у противника много. Сейчас плацдарм обрабатывали не менее трех батарей этих орудий. О какой-либо контрбатарейной борьбе и речи не было. Русские полевые трехдюймовки предназначены исключительно для поддержки своей атаки прямой наводкой. Как противоштурмовые тоже работают, а вот навесом по закрытым позициям…. Увы!

Из Дэры по радио обещали воздушную поддержку, но, как говорят наши союзники: «Я слышу весть, но не имею веры». Все слишком хорошо знали, что ближайшие наши аэродромы находятся за семьсот километров. Только в одну сторону бомбардировщикам лететь два часа. А еще надо подготовить вылет и вообще передать заявку летунам, это тоже не за секунды решается.

Оставалось только лежать на дне траншей, свернуться калачиком в окопе, забиться в нору, если успел ее вырыть и молиться. По счастью, большая часть вражеских снарядов легла на ложную линию обороны, слегка намеченную цепочку окопов в ста метрах перед настоящими окопами. Поручик Никифоров сегодня развлекался как следует, с помощью своих саперов сооружая противотанковые батареи, пулеметные гнезда и даже врытые в землю танки из досок, бревен и маскировочных сетей. Сейчас все это художество взлетало на воздух и рассыпалось в прах под огнем противника.

Прилетало и по настоящим позициям. С командного пункта можно было только догадываться, какие потери у наших от огня.

Обстрел стих так же внезапно, как и начался. Противник под прикрытием артиллерии спокойно развернулся и шел в атаку. Впереди фронтом шесть тяжелых танков, на флангах легкие пулеметные машины. Перед и за стальными монстрами цепи пехоты. Огонь задробили только легкие гаубицы, обстрел из минометов продолжился. Вон, сами минометчики развернулись за своими атакующими порядками, работают как на полигоне.

Самое страшное, это терпеть и ждать. Стиснуть зубы, нести потери, вздрагивать от близких разрывов, молиться и богохульствовать одновременно, но ждать. Ждать! Ждать! Ждать, когда первая цепь пехоты пересечет намеченный ориентир.

Никифоров попросил связиста соединить с саперной ротой. Ответили сразу. На тыловых позициях тихо и спокойно. Редкие залетевшие снаряды не в счет. Поручик успокоил ротного, кратко обрисовав ситуацию.

— Это нормально, Иван Дмитриевич. Если не прорвутся через пехоту, нам сегодня только окопы раскапывать. Держите руку на пульсе и связь с батальоном.

Что-ж, роль лишнего офицера в части имеет свои плюсы. Работы мало, а во всякие интересные места посылают. Никифоров мог дать руку на отсечение, что в другой ситуации Чистяков и не подумал бы выделить отдельного офицера связи на командный пункт. Оба его помощника сейчас заняты вполне себе практическими задачами.

Наступил момент. Русские окопы огрызнулись огнем. Первыми рявкнули полковые пушки. Четыре трехдюймовые гранаты удачно легли рядом с вражескими минометами. Еще одна пушка сработала с запозданием. Противотанкисты сконцентрировали огонь по тяжелым танкам. Заработали пулеметы. Среди атакующей пехоты вспухли разрывы мин. Защелкали частые одиночные выстрелы штурмовых винтовок.

С наблюдательного пункта хорошо видна тусклая вспышка на башне «Матильды». «Толстокожая дама» упрямо прет вперед. Дистанция все же великовата для 47-милиметровой пушки. Когда это орудие разрабатывалось и ставилось в серию, никто еще не запускал в массовое производство танки с противоснарядным бронированием.

— Уроды недоношенные! — процедил пехотный прапорщик при виде целой рощицы разрывов, выросших на позиции противотанковой пушки.

На правом фланге танк вдруг резко крутанулся на месте. Разорвало гусеницу. Два снаряда вошли в борт. В башне открылся люк, человек почти выбрался на броню, как рвануло. Башню от внутреннего взрыва сорвало с погона, машину окутало черным дымом, из люков выплеснуло пламя.

Вражеская пехота не выдержала плотный огонь и залегла. Даже огневая поддержка не спасала. Наоборот, русские пулеметы быстро проредили британских минометчиков, вознамерившихся было выбраться на открытое пространство. Единые пехотные пулеметы КП-29 под модный федоровский патрон 6,5-мм прекрасно справлялись и с выкашиванием пехоты, и с выбриванием артиллерийской поддержки на дальней дистанции. Полковые пушки и ротные минометы еще больше насытили сталью пространство перед окопами.

Не стоит винить британцев, они сделали все, что могли, но прорвать оборону оснащенной автоматическим оружием пехоты дело непростое. Не выдержав, противник покатился назад. В поле остались две «Матильды» и все четыре легких танка.

Как только стихло, Никифоров метнулся к своим саперам. В первую очередь поделиться впечатлениями, во вторую…. Работать тоже надо. Короткая передышка драгоценна, пока солдаты приходили в себя после горячки боя, саперы деловито принялись раскапывать засыпанные окопы, восстанавливать укрепления.

Обстрел натворил дел. И без того мелкие окопы местами засыпало, две противотанковые пушки разбиты, еще одна осталась без расчета. Чистяков сразу выделил целый взвод готовить новые позиции для артиллерии. Пехотные офицеры горячо поддержали идею.

— Не повезло ребятам, — прозвучал за спиной тихий голос.

Высокий широкоплечий пулеметчик отложил лопату и смотрел как на расстрелянной позиции пушки складывают тела. Не все пережили этот бой. Пехоту потрепало. Вон, двое парней несут раненного. Еще несколько человек сами ковыляют в тыл. Лекарям и фельдшерам прибавилось работы. Вот еще одна сторона медали, неприглядный фас войны.

Иван Дмитриевич вдруг понял, что уже привык к лику смерти, уже не обращает внимания на крики и стоны раненных.

— Господи, не дай до такого опуститься, — прошептали губы.

Человеку стало страшно. Страшно не от того, что могло случиться с ним, а от собственной душевной глухоты. Ужаснуло то, во что легко можно превратиться, если привыкнуть к окружающему страданию.

— На Святой земле умерли, — с этими словами пулеметчик истово перекрестился. — Господи, прими душу сынов твоих.

— Земля пухом, будь милостив, — четко произнес Никифоров и перекрестился.

Через минуту он уже распоряжался на новой позиции полковой пушки. Время в минус, пока англичане зализывают раны надо многое успеть. Очень многое.

Глава 37

Датский пролив

16 мая 1940. Кирилл.

Океан только кажется безбрежным. На самом деле даже огромные расстояния конечны. Люди пытливые и упорные натуры, они не умеют избегать драки с себе подобными. Да и не стремятся, честно говоря. А между тем гроза с оста и зюйда неумолимо приближалась. Противник тоже искал драки. Обрывки радиограмм с островных баз только подстегнули желание английского бульдога впиться клыками в горло обидчика.

Дождавшись возвращения самолетов и собрав доклады, Макаров повернул к Исландии. Обнаруженный подлодкой авианосец представлял серьезную угрозу. Следовало разобраться с ним как можно скорее. К сожалению, разведсводка дошла до рубки «Измаила» слишком поздно, мало того, несчастный авиатранспорт уходил на вест. Догонять его смысла не было, но Вадим Степанович это не знал.

Посовещавшись со штабом, адмирал решил не отзывать крейсерские патрули. Наоборот, радиопеленгаторы поисковых отрядов увеличивали шанс первыми обнаружить противника. Вадима Степановича беспокоило отсутствие каких-либо сведений о британском флоте. Лютьенсу передали распоряжение оставаться в прежнем районе. На увеличивающийся разрыв между эскадрами Макаров внимания не обратил. Видимо он переоценивал ходовые качества немецких кораблей.

Чарльз Форбс тем временем держал курс прямо на остров Сувурой. Он должен был настигнуть Лютьенса часа через четыре. Быстроходное соединение контр-адмирала Эдвардса-Коллинза запирало русских с оста. Макаров пошумел изрядно, многочисленные доклады из района Фарер элементарно складывались как дважды два.

В 13–46 палубный «Фульмар» атаковал и сбил русский гидроплан к норду от линкоров сэра Джорджа. События понеслись вскачь. Пошел обратный расчет. С палуб «Илластриеса», «Корейджеса» и «Фьюриеса» пошла на взлет ударная волна. Командовавший авианосцами контр-адмирал Лайонелл Уэльс вполне представлял себе вместимость ангаров русских тяжелых «плавучих аэродромов» и потому все поставил на первый удар. Он бросил в атаку 108 самолетов, оставив для обороны палуб только восемнадцать истребителей «Фульмар» и «Рок».

— Полный ход! Объявите боевую тревогу! — потребовал Эдвардс-Коллинз. У него появился шанс впервые с начала войны помериться калибром с противником. — Попробуем русских на зуб.

Машинные команды поднимали пар. Турбины гудели, раскручивая винты. От форштевней линкоров разбегались длинные вспененные усы.

Три линкора быстроходного соединения представляли собой уникальное сочетание. Все разных типов, разных характеристик и возраста. Действительно, флот образцов и уникумов, но не сбалансированная эскадра. Интересы Империи остались прежними, а кораблей стало меньше. Проклятая экономия оказалась куда страшнее германских орудий при Ютланде. Такого разгрома, как в мирные двадцатые Роял Неви еще не получал. В последующие годы тоже деньги на флот выделялись в обрез. Многое изменилось в середине 30-х, но время ушло безвозвратно.

Контр-адмирал держал флаг на красавце «Худе». Рядом шел новый «Лайон» с мощнейшими 406-миллиметровыми орудиями и самой современной защитой. Пожалуй, на сороковой год сильнейший корабль не только британского флота, но и всей Европы. Конкуренцию ему могли составить только достраивающиеся на Балтике «Цесаревич» и «Слава». Правда, у русских броня должна быть толще, водоизмещение больше, но в башнях те же самые девять шестнадцатидюймовых орудий.

Замыкал строй «Рипалс» типичный линейный крейсер, воплощение идей недоброй памяти адмирала Фишера. Быстроходный, сильный, но слабо бронированный. В авангарде гончими рассыпались крейсера и эсминцы. Подлодок Эдвардс-Коллинз не боялся, они не успеют выйти на курс атаки, не так-то это легко ловить в перекрестья стрельбовых автоматов быстроходные корабли.

Некоторое опасение у контр-адмирала вызывали мощные и многочисленные русские орудия. По массе залпа превосходство у Макарова. С другой стороны, русские «Измаилы» уступают три-четыре узла скорости и гораздо хуже бронированы. Тоже до-ютландский проект, запоздавшие к своей войне долгострои.

После недолгого раздумья, командующий приказал передать на «Лайон» распоряжение встать в голове колонны. Разумно подставить под удар толстокожий новый линкор и спокойно долбать Иванов тяжелыми «гринбоями».

Поплавковый «Лебедь» успел передать координаты британского флота. За минуту до гибели наблюдатель отстучал, что видит три линкора и пять крейсеров. До британского флота 150 миль. Макаров держал курс норд-вест-вест с эскадренным ходом 23 узла.

Русские «крылья гнева» сорвались с палуб почти одновременно с англичанами. Начальствующий над бригадой каперанг Державин тоже решил не шлепать ладонью, а поставил на массированный удар. На верхнем горизонте шел 41 пикировщик «Баклан» с четверть тонными ФАБами и бронебойными бомбами в три четверти тонны. Над ними закрывали небо крыльями 46 «Сапсанов».

В партере растекалась волна из пятидесяти торпедоносцев. Одномоторные бипланы «Рижанин» только выглядели неказистыми и устаревшими. В кабинах этих надежных и прочных машин сидели настоящие асы, налетавшие на учениях сотни часов.

В отличие от своего британского визиви, Державин оставил над эскадрой три эскадрильи истребителей. У него была такая возможность.

Выпустив самолеты, Макаров повернул тяжелые корабли на курс сближения. Авианосцы постепенно отставали. Для их обороны оставили только крейсера эскадренной службы «Леший», «Кощей» и эсминцы. Оба крейсера класса «Нечисть» фактически корабли ПВО с мощными и точными полуавтоматическими универсалами в 130-мм в башнях. Корабли, специально спроектированные для сопровождения авианосцев. Сейчас на практике должна была выясниться верность выкладок проектировщиков и специалистов МГШ, либо опровергнуться, если все будет очень плохо.

Немцам ушли координаты британцев и приказ форсировать турбины. Накопившееся напряжение требовалось выплеснуть. Лучше всего это делать в хорошей драке.

— Приманка и кувалда поменялись местами, — довольным тоном изрек Гюнтер Лютьенс, обозревая карту с оперативной обстановкой. — Топлива у нас с избытком. Держать самый полный!

Эсминцы только два часа назад закончили принимать мазут с линкоров и тяжелых крейсеров. На авианосцах спешно поднимали истребители на палубы и готовили к взлету. В ангарах снаряжали пикировщики. В отличие от русских и англичан, немцы к сороковому году так и не смогли поставить на конвейер палубный торпедоносец. Ударную силу «Графа Цепеллина» и «Годвина Брумовски» составляли «оморяченные» «Штукас» Ю-87.

Да и истребителей не успевали переучивать на Bf-109T. «Брумовски» пошел в рейд с бипланами He-51. Машины хоть и форсированные, вылизанные до предела, но морально устаревшие. Технический прогресс неумолим. Немецкие летчики могли утешиться, если бы знали, что уже через два года русские будут списывать на берег свои великолепные «Сапсаны», а «Мессершмидты» не устареют до конца войны.

В радиорубке «Наварина» стояли сплошные маты авиационных офицеров. Штаб начальника бригады в режиме реального времени координировал атаку. Сам Владимир Дмитриевич дорого бы дал, что оказаться сейчас в кабине бомбардировщика километрах в пяти над британцами. К сожалению, приходилось составлять картину боя не визуально, а по эмоциональным докладам комэсков.

Британские самолеты прошли севернее, потому русские с ними разминулись. Эскадрильи шли к цели по-отдельности, держать единый фронт из разнотипных, идущих на разных высотах и с разной скоростью самолетов никогда и ни у кого не получалось. Пикировщики опять вырвались вперед, обогнав тихоходные «плетенки». Вторая истребительная эскадрилья с «Наварина» обнаружила линкоры и встала над ними в круг. «Апостолы» проскочили мимо и вышли на «Фьюриес» сходу атаковав воздушный патруль.

С «Измаила» требовали придержать коней до подхода торпедоносцев. Трудно сказать, не услышал, не понял, или решил не реагировать на приказ комэск Лавр Астахов. А может быть, недавно назначенный командиром эскадрильи поручик вздумал отличиться. Девятка «Бакланов» с «Апостолов» зашла на «Лайон» со стороны солнца.

Огромный линкор окутался дымом. Современные скорострельные 133-мм универсалы частили, высаживая снаряды в небо. К их грозному реву примешивалось стакато и покашливание многочисленных скорострелок. Пикировщики вошли в облако смерти. Сквозь жуткий огонь прорвались только пять машин. «Баклан» поручика Астахова разнесло прямым попаданием в мотор.

Пикировщики с воем падали на корабль, проскальзывая между огненными струями. В глазах пилотов рябило от вспышек, сетчатку выжигали строчки трассеров. Стальные осы шли на древнего, ощетинившегося костяными пластинами и шипами динозавра.

Выжившие экипажи отработали на все сто. Рев зениток заглушили взрывы бомб. Прямым попаданием вмяло крышу спаренной установки универсальных орудий. Две бомбы пробили бак и разорвались на главной платформе. Еще одна ФАБ-250 разметала шлюпки на спардеке и свернула площадку «пом-пома». Да, фугасные бомбы. Астахов начисто забыл, что должен был атаковать авианосцы или крейсера.

Когда стихли взрывы и смолк злобный треск зениток, командир линкора запросил доклады дивизионов борьбы за живучесть. Все не так уж и страшно. Пожары тушат. Повреждения незначительны. Осколками от близких взрывов только посекло надстройки и небронированные борта.

Глядя на облако черного дыма над флагманом командир «Лайона» сплюнул через левое плечо. На «Худ» навалились эскадрильи «Наварина» и «Воротынского». Капитан Юркин при виде британских кораблей повел обе эскадрильи пикировщиков на большой круг. Дисциплинированно доложил по рации.

— Сан Михалыч, мы идем, — прорезался сквозь помехи знакомый голос штабс-капитана Лемехова с «Воротынского».

Легкий авианосец почти перед самым походом сменил авиаотряд. Вместо старых надежных «Чаек» в ангарах разместились «Бакланы» и «Сапсаны». Разумеется, боевое слаживание эскадрильи прошли так сказать теоретически, потому в бою люди чувствовали себя неуверенно. Впрочем, стеснительность быстро прошла, с первыми выстрелами.

Пикировщики и торпедоносцы пошли в атаку почти одновременно. Вторая торпедная «Воротынского» отвлеклась на крейсер «Шропшир». «Бакланы» падали на линкор со всех направлений. «Плетенки» шли над самыми гребнями волн. Их было много.

Эсминцы «Грифин» и «Гурк» до конца выполнили долг эскортных кораблей, подставив борта под предназначенные линкору торпеды. Три «Рижанина» рухнули в волны. Остальные как заговоренные держали боевой курс. Сбросив торпеды, русские один за другим проскакивали над мачтами и уходили с крутым виражом.

Контр-адмирал Эдвардс-Коллинз, стиснув зубы, смотрел на разгорающийся вокруг кормовой рубки пожар. Корабль сильно накренился на правый борт. Пожарные дивизионы на палубе раскатывали шланги. Люди тащил носилки с раненными. Кто-то пронзительно истошно орал. С омерзительным свистом вырывался пар из пробитой магистрали.

— Три минуты. Проклятые три минуты, — процедил контр-адмирал.

Именно столько прошло между первыми выстрелами зениток и тем моментом, когда стрельбу задробили. Три бомбы пробили палубы. В правом борту две торпеды. Одна попала в пояс, корабль содрогнулся от удара, на палубы обрушился целый водопад. Холодной водой захлестнуло зенитные гнезда, сорвало и сбросило за борт катер. Второй «угорь» пробил здоровенную дыру перед носовой башней. В трюмах пожары. Кормовое отделение холодильников разрушено бомбой. Механики остановили две турбины. Могучий корабль получил удар, но команда боролась за живучесть. Железные люди в стальной коробке дрались за жизнь как черти.

В пяти кабельтовых от флагмана ложился на борт «Шропшир». Сейчас уже поздно думать, какой черт дернул прихватить с собой океанский конвойный крейсер! Эсминцы выхватывали людей из холодных волн. Торпеда оторвала нос «Грифину». Корабль обречен. Эсминец «Гурк» тоже не жилец. Котельные отделения затоплены. Буксировка затормозит все соединение. Что ж, пора снимать ребят. Мертвецы не должны тянуть на дно живых.

— Свяжитесь с Уэльсом. Мне нужен доклад о русской эскадре. Запросите «Лайон» о повреждениях.

Сэр Джордж собирался драться. Пусть «Худ» больше не боец, он не может дать полный ход. Это ерунда. Если «авоськи» и «Скюа» выбили хотя бы один русский линкор, со вторым «Лайон» и «Рипалс» справятся. К сожалению, Эдвардс-Коллинз не принимал в расчет «Полтаву», считал, что линейный крейсер давно растворился на просторах Атлантики. Иначе зачем же эти чертовы русские залезли так далеко⁈ Ведь не ради же удара по занюханным базам на Фарерах⁈

А тем временем на зюйде режут волны «могучие старики» адмирала Форбса. Им хватит работы добивать подранков. Еще не вечер! Есть время поквитаться за «Худ» и «Шропшир». На планах контр-адмирала поставило жирный крест радио с «Илластриеса». Русские добрались и до авианосцев. «Корейджес» тонет. «Илластриес» поймал торпеду и исправляет крен перекачкой балласта.

Через несколько минут пришел второй доклад Лайонелла Уэллса: у русских потоплены линкор и авианосец. Второй авианосец поврежден. Правда, потери среди пилотов ужасны. Половина не вернулась из боя.

Удар можно повторить не раньше, чем через четыре часа. Командующий авианосной эскадрой перестраховывался, он хотел дать хоть немного отдыха своим людям между вылетами. Его можно было понять. Прямо на глазах Лайонелла Уэллса сгорели истребители воздушного патруля. Их задавили массой.

Проклятые русские пришли как черная туча. Патруль погиб достойно. Истребители даже не пытались прорваться к пикировщикам, не успели. «Сапсаны» атаковали первыми. Их слишком много. Небо закрыл стальной шторм. А тем временем на корабли обрушились пикировщики и торпедоносцы, и уже некому было встать у них на пути.

Тревога, как всегда, прозвучала неожиданно. Взвыли сирены, палубы под ногами содрогнулись от разгоняющихся турбин. Сигнал еще не стих, а штабс-капитан Оффенберг уже бежал по трапам на авиационный мостик. В ангарах и на палубах засуетились механики, палубная команда выкатывала самолеты на стартовые позиции. Отдыхавшие в каютах и кубриках летчики и штурманы неслись по коридорам, застегивая комбинезоны на ходу.

Постепенно хаос упорядочился. Офицеры и унтера наводили порядок. Авиарубка разродилась дробью приказов и распоряжений. Первыми к вылету готовили торпедоносцы и штурмовики. Стоящие на палубе истребители перекатывали к корме и правому борту, освобождая место для ударных машин.

Люди работали быстро. Фон Кербер по громкой связи обратился к команде с просьбой: «Сделать все как надо». Жизнь огромного авианосца и всей эскадры зависела от темпа взлета самолетов.

Первыми от настила оторвались два «Рижанина». Нелепые бипланы с торпедами под брюхом сразу легли на курс. Слаженная команда авианосца справилась с работой всего за полчаса. Последними взлетели истребители. Они сразу разобрались по звеньям и эскадрильям, и взяли курс на зюйд-ост. Туда, куда за горизонт уходили стаи пикировщиков.

Все как на учениях. Мотор прогрет. Сигнальщик машет флагом. Машина снимается с тормоза и сразу рвется вперед. Сектор газа вперед. Стремительный разгон. Сразу плавный набор высоты. Вокруг грозная красота боевой эскадры. Ветер срывает с волн пенные гребни. Светит солнце. Над головой четкие построения ударных звеньев.

— «Дюжина», «девятка», идем, — звучит в динамиках уверенный голос ведущего. — «Девятка», догоняй.

Оглядевшись по сторонам Кирилл восхищенно присвистнул: все небо в самолетах! «Воротынский» уже отворачивал на походный курс. С громады «Наварина» один за другим, как снаряды из зенитки срывались крылатые машины. Завораживающее зрелище. Сколько нас! А ведь на палубах еще осталась половина истребителей. Это десятки стремительных стальных птиц. Грозная будоражащая кровь картина крылатых ангелов с бомбами и пулеметами. Поэтическое сравнение, конечно. Сталь слишком тяжелый материал. Современные самолеты делают из дюраля.

Эскадрилья растянулась широким фронтом. Высота шесть тысяч метров. Истребители догнали ушедших первыми штурмовиков и торпедоносцев. Далеко внизу над самыми волнами идут «Плетенки», держатся плотным строем. Две эскадрильи «Бакланов» забирают левее. А вон чуть ниже и справа еще истребители. Даже на такой дистанции можно разглядеть голубые кресты на килях и молнии на крыльях. Впрочем, силуэты даже спьяну не перепутать. Отличия бросаются в глаза.

По планам авиационного штаба все должны одновременно выйти к вражеской эскадре. Получится ли? Случайности на войне решают слишком многое. Можем ведь и разминуться, потерять минуты. Как бы облака не помешали.

— Говорит Оффенберг. Держать курс. Доворот на пять градусов.

— «Девятка» прикрывать мой хвост. «Дюжине» разрешаю атаковать самостоятельно. Далеко не отрываться, — звучит злой задорный голос Арсения Нирода.

Хорошо. Кирилл, довольно ухмыляется. Такое дозволение дорого стоит. Но пока держимся справа от лидера. Впереди по курсу появляются темные точки самолетов, у горизонта дымы. Вот они!

— Атакую! Все за мной! — чей-то возглас в эфире.

Уже не важно. Слева идет третья эскадрилья, а позади на полкилометра ниже держатся ребята с «Воротынского». Где-то рядом еще должны быть «наваринцы».

Поднятые по тревоги британские истребители буквально смело и вбило в волны стальной метлой двух эскадрилий «Сапсанов». Бой занял считанные минуты. Русские смело навязывали драку на вертикали, набрасывались звеном на одиночку, быстро разрывали дистанцию и атаковали снова. Противостоять такому натиску «Фульмары» патруля не могли.

Кирилл потерял ведущего на первом же вираже. Не теряя времени, увязался за несуразным двухместным самолетом с пулеметным блистером за кабиной. Попытался зайти снизу, но англичанин резко отвернул и попал под стремительную атаку «Сапсана» с эмблемой «Воротынского» на фюзеляже. Соратник длинной очередью вспорол британца по всей длине, через кабину и до мотора.

Никифоров ушел на верхний горизонт, выровнял машину и огляделся по сторонам. Кругом только наши. Стремительные прилизанные истребители с андреевскими флагами на килях и бежевыми молниями на плоскостях. Внизу три авианосца, эсминцы, крейсера. Британцы ведут суматошный огонь. В небе вспухают грязные кляксы разрывов.

С запада накатываются торпедоносцы. «Рижане» идут отдельными тройками и четверками, разорванным фронтом, как морской прибой. Этот стальной шквал не остановить. Эскадрилья пикировщиков заходит на противника с кормы. На этот раз у наших почти все получилось. Совместная атака с разных высот. «Бакланы» прошли сквозь заградительный огонь и свалились в пике. Машины одна за другой серо-голубыми каплями падали на корабль.

Англичане били по торпедоносцам. Фонтаны вырастали перед, за и между хрупкими машинами. Бипланы шли как заговоренные над самыми гребнями волн. Стало страшно за ребят в кабинах этих машин. Случись что, даже выпрыгнуть не успеют.

Когда Кирилл перевел взгляд на «Корейджес», над кораблем поднималось черное облако. У бортов оседали чудовищные белые кусты воды с пеной. Зенитный огонь стих. Оборвались огненные строчки трассеров.

Минута. Нет, меньше. Торпедоносцы отвернули с курса. Кто с набором высоты перемахнул через корабли, прошел над самыми трубами и мачтами. Кто закрутил лихой вираж, почти коснувшись крылом гребней. К авианосцу побежали белые следы торпед.

От удара ниже пояса корабль качнуло, швырнуло на борт. Следом второй взрыв и сразу третий. Остальные торпеды прошли мимо. Несчастный «Корейджес» держал удар. Бывший линейный крейсер строили хорошо. Броневой пояс и були ослабили силу двух взрывов. Но самая последняя торпеда ударила под винты. Взрыв погнул валы, заклинил рули.

Три бронебойные бомбы прошили все палубы как бумагу и разорвались глубоко в трюмах. Вспыхнул бензин из разорванных трубопроводов. Авианосец принял бой с пустыми ангарами, но и без того там было чему гореть. Пламя с ревом вырывалось из пробоин в палубе и провалов лифтов. А сквозь рваные дыры в днище поступала вода. Корабль тонул и горел одновременно.

— «Дюжина» не зевать!

— Есть. Не зевать, — на автомате откликнулся Кирилл.

Его эскадрилья почти в полном составе собиралась в круг к норду от англичан. Торпедоносцы и пикировщики уходили в сопровождении «воротынцев». Они сделали свое дело. Один авианосец кренился на левый борт и горел. Второй садился носом. С высоты хорошо был виден взрыв торпеды у борта. Силы тротиловой начинки восемнадцатидюймового «угря» хватило, чтоб тряхнуть корабль в 25 тысяч тонн, как рыбацкую лодку на буруне.

Уходивший к горизонту в сопровождении эсминцев третий авианосец избежал близкого общения с русскими ударными самолетами. Впрочем, полетные операции с него прекратились в тот момент, когда «Сапсаны» прямо над палубами вырезали истребительный патруль.

— Не отставать! Возвращаемся.

Среди разноголосицы в эфире выделяется уверенный голос штабс-капитана. Сам Владимир Сергеевич держится чуть выше эскадрильи. Его «тройка» выделяется красной окантовкой на киле и оскаленной медвежьей мордой на капоте. Недавно машину украсил скромный крестик под фонарем, по возвращении на авианосец, к нему добавятся еще два. Комэск сумел сбить «Рок» и «Фульмар». Очень хорошо для скоротечного боя.

Пристроившись к машине ведущего, Кирилл качнул крылом. Дескать, все хорошо. И действительно, все двенадцать истребителей в строю. Никого не потеряли. Поврежденных нет. Значит, вечером в столовой не будет стаканов с крепким красным вином и куском хлеба на пустых столах. И не будет поминок водкой в кабаке на берегу.

Хотелось бы верить, так и будет. Очень хочется верить.

Глава 38

Палестина. Мост через Иордан

16 мая 1940. Иван Дмитриевич.

Этот долгий страшный день все не заканчивался. Батальон отбил еще две атаки. Палящее южное солнце безразлично взирало на заваленные телами и заставленные разбитой техникой подступы к плацдарму. Перед окопом горел танк. Из люка свесилось тело английского танкиста. Труп медленно прожаривался и обгорал на раскаленной броне. Смердело страшно. Впрочем, обоняние уже получило нокаут от вони сгоревшего пороха и взрывчатки.

Поручик Никифоров лежа на земле набивал магазины патронами. Простая механическая работа казалась самым нужным, самым важным делом, какое только можно себе вообразить. Штурмовая винтовка с примкнутым штыком лежала рядом. Слава Богу, до рукопашной не дошло. Верная «шведа» в очередной раз спасла жизнь.

Иван не уставал радоваться тому дню, когда он не соблазнился легкостью револьвера или простотой карабина, а взял себе изделие ижевского инженера Николая Герасимовича Долгова. Да, штука габаритная, пять килограммов веса на ремне, не считая запасных магазинов. Да, чистить надо регулярно, не бросать где попало. Да, федоровский патрон слабее, чем у старой доброй «трехлинейки». Но зато возможность прицельно выпустить весь магазин за считанные секунды дорого стоит. Фактически это легкий ручной пулемет. В пехотном бою штука бесценная. Сегодня Никифоров еще раз убедился в этом на практике.

— Вы целы, Иван Дмитриевич? — рядом на землю опустился Чистяков.

— Надеюсь.

— Я тоже надеюсь. У нас двое унтеров выбыло и двенадцать солдат.

— Погибли?

— Шестеро Богу душу отдали, остальные в лазарете. Легко раненных не считаю, — капитан снял фуражку, виски блеснули сединой. — Все же, плохая была идея бросать наших саперов в бой.

— А был другой выход? Мной уже второй раз дыру затыкают. Извини, Алексей Сергеевич, сорвалось.

— Ты извини, если не то сказал.

— Как думаешь, если завтра продолжится, выдержим?

— Черт его знает.

Капитан широким взмахом руки обвел поле боя. Картина апокалипсиса. Везде проплешины и воронки от снарядов и мин. В художественном беспорядке застыла подбитая техника. На вскидку не менее двух дюжин британских танков превратились в братские могилы своих экипажей. На практике вдруг выяснилось, что даже толстокожую «Матильду» можно бить. На дистанции в триста метров противотанковая 47-мм спокойно берет англичанина в лоб. А болванка танковой пушки прошибает оба слоя бортовой брони. Разумеется, надо еще подпустить врага на эту дистанцию. Ну тут уже вопрос везения.

Вон, на насыпи железной дороги коптит БТК. Еще вокруг одного суетятся бронеходчики, заводят буксиры чтоб оттащить машину на тыловую позицию. Направляющее колесо гусеницы разбито в хлам, похоже вместе с натяжным механизмом. Скорее всего танк превратят в неподвижную огневую точку. Никифоров не представлял себе, как можно заменить покореженный снарядом каток вместе с опорами вала в полевых условиях.

Да, внезапная танковая контратака переломила ситуацию. Противник откатился, бросая своих раненных и подбитую технику. В третий раз за день. А мы из шести танков потеряли, скажем так, полтора, с ними сгорело два бронетранспортера. Учитывая картонную броню БТК результат хороший.

— Сам посуди, у нас остались две противотанковые пушки и полдюжины минометов. Все. Из полковых трехдюймовок хорошо если две утром смогут стрелять. Манштейн потерял треть своих бойцов. Так что, если утром англичане попрут, боюсь встречать их придется гранатами.

К словам ротного стоило добавить, оба противотанковых орудия сняли и протащили на руках по переправе с противоположного берега. С тыла прикрытия уже вообще нет.

— А ведь попрут, — Никифоров рассовал снаряженные магазины по подсумкам. — Наш мост им как кость в горле.

— А вон, смотри, пехота оживилась. Гляди, посыльные куда-то рванули.

— Надеюсь, с хорошими новостями, а не с идеей копать рвы и эскарпы до рассвета.

Разговор с ротным вернул Никифорова в нормальное расположение духа. Не так уж все и плохо, если так посудить. Желудок вдруг резко дал о себе знать недовольным бурчанием. А ветер донес будоражащий все фибры души, невообразимо манящий аромат каши с тушенкой. Война войной, а если обед пропустил, хоть ужин должен быть по расписанию. Всего полчаса назад Иван Дмитриевич чувствовал себя полностью опустошенным, выжатым как лимон, а тут силы взялись вскочить и быстрым шагом поспешить к полевым кухням.

Уже поздно вечером Никифоров нашел немного времени чтоб побыть в одиночестве. Спустился к воде, присел на камушек и закурил. Увы, журчащие буквально в двух шагах струи Иордана священный трепет в душе не вызывали. Обычная река, неширокая и неглубокая. Лягушки трели выводят, цикады поют в кустах, над камышами вьется облако мошкары. Может быть когда-то Иоанн и крестил здесь народ, может быть именно на этом месте Предтеча узнал Христа в одном из паломников. Все может быть.

Слишком много воды утекло с тех пор. Да, это не та вода, которой крестился Спаситель. И совершенно не важно, где именно, на каком именно участке берега это произошло. Неважно и все тут. Иван Дмитриевич в свое время мечтал попасть в Палестину, прикоснуться к пропитанным древней историей камням, погрузить ладони в священную реку, пройтись по улочкам Иерусалима, зайти в тот самый храм на Горе. Попал, прикоснулся, не только зачерпнул воду, но и целиком искупался в Иордане. Не он один. А какого-то особого чувства нет. Сказка в реальности обернулась пустыней, грязью, замотанным в тряпки аборигенами, вонью сгоревшего тротила, болью и смертью.

Наверное, так же тысячу лет назад чувствовали себя крестоносцы после сражения. Усталость, боль в натруженной под тяжестью доспеха спине, желание урвать хотя бы часок отдыха, тупо упасть под куст и заснуть. А еще ноющая боль на сердце, щемящее чувство утраты, скорбь по боевым товарищам, по тем, кто не дошел до Иордана, кто упокоился в скромных могилках вдоль дорог и на полях сражений.

Вдруг вспомнилось, что сегодня утром на всех наших танках рядом с русской бежевой молнией на броне появились белые кресты. Ведь кто-то же вспомнил, раздобыл краску, подал пример. Ведь никто не заставлял. Даже наоборот, когда командир одного из танков рисовал на башне красный крест, видимо начитанный оказался унтер-офицер, вспомнил эмблему крестоносцев, откуда-то выскочил штабс-капитан Комаров и устроил танкисту разнос. Основные претензии офицера были к цвету креста. Все же мы не изверги, чтоб малевать на боевой технике эмблемы медиков.

Унтер все принял и понял, как надо, уже через минуту красную краску с башни стирали, а затем аккуратно рисовали белый крест. Древняя эмблема, символ походов за Гроб Господень будто сама по себе возродилась из небытия, вернулась к пришедшим в Палестину сильным людям. Только в ту легендарную эпоху простой красный крест нашивали на коты и плащи, рисовали на щитах. Сейчас белый крест нашел свое место на танковой броне.

— Не помешаю, Ваше благородие?

— Присаживайся, Антон Капитонович. Угощайся, — Никифоров протянул унтеру портсигар.

— Не откажусь, Иван Дмитриевич, — Генералов двумя пальцами вытащил папиросу и чиркнул зажигалкой.

— И не думал, что в Святых местах окажусь, ваше благородие. Воду из Иордана пил, в реку погрузился, кресты на броне видел, осталось до креста Господня дойти и с пальмовой ветвью домой вернуться.

— Вернемся, Антон Капитонович, вернемся. Вон вечер какой тихий. — Никифоров лукавил, в отдалении гремела канонада, но обрывистый берег глушил звуки. Поручик прекрасно понимал сказанное седовласым унтером, что бы там в газетах не писали, что бы там по радио и телевизору не говорили, а никто не жаждет смерти, все надеются вернуться с войны домой. Не у всех получается, вон целое кладбище близ переправы выросло, это, не считая санитарных захоронений, англичан то просто в воронки кидали, чтоб не успели на жаре завонять.

— Из дома пишут? — Никифоров кивнул на конверт в руках старшего унтер-офицера.

— Еще в Дамаске почта догнала. Да вишь, пробежал мельком, а серьезно, вдумчиво перечитать все времени не находится.

— Родители живы?

— Все хорошо. Что с моим стариком сделается? До сих пор крестьянствует. Упертый, как бык. Земли семь десятин, в нашей губернии с такого не зажируешь. Хорошо, в общих покосах доля есть, на корм скотине хватает. Этим держится, птицу разводит, да сеет чтоб хлеб не покупать.

— Старики такие, — Никифоров прекрасно понимал унтера, сам хоть и из городских обывателей, но с крестьянами старой дореформенной и докризисной закалки приходилось дело иметь. Земля для них святое.

— Братишка под Сердоболем живет, на пилораме работает, постоянно отцу предлагает забрать к себе. Дом свой, десятину земли под огороды прикупил, машина есть, школа рядом, земская больница.

— Отец ни в какую?

— Так точно. Уперся старый хрыч рогом, дескать: «Пока не слягу, свое не брошу».

— А мама?

— Мамка с отцом заодно. Сами знаете, раз старики спелись, до самой смерти в один голос дуть будут. Мы уж с братьями помогаем чем можем, электричество провели, сараи подновляем, сбросились второго коня купили, сестренка заезжает, по хозяйству помогает. А все равно, тяжело одним крестьянствовать. Даже на два дня хозяйство не оставишь.

— Может он для тебя землю бережет. Семья у тебя есть?

— Не сподобился, Иван Дмитриевич. Как по молодости на срочную пошел, так и остался в нашем Отдельном Кексгольмском. Даже дома своего нет, в Кексгольме комнату снимал.

— Вот и есть у тебя дом куда вернуться. Уйдешь в отставку, а тебя ждут, дожидаются.

— Спасибо за доброе слово, — унтер размашисто перекрестился. — Не знаю, сколько еще на службе продержат, а там действительно, найду себе вдовушку и поставлю мастерскую на отцовской земле. Руки есть, головой Господь, не обидел.

— Засиделись мы с тобой, Антон Капитонович. Пора искать ночлег.

— Радуемся, что под машинами, а не в окопах как пехота спим, — Генералов свернул пополам так и непрочитанное письмо. Время действительно позднее. В южных широтах темнеет резко.

Утром Никифорова разбудил гул с неба. Звук накатывался с востока. Не разлепив глаза, поручик выкатился из-под навеса, только затем посмотрел на небо. Они шли. Разящие крылья гнева неумолимо приближались со стороны Ефрата. Уже знакомые силуэты русских средних двухмоторных «Туров». Выше в звенящей небесной синеве в лучах солнца плыли многомоторные стратеги «Остроги». Ровный басовитый гул десятков моторов отзывался в сердце бравурной радостной музыкой. Не забыли, не бросили. «Ловите, лимонники, сдачу! Выстраивайтесь в очередь за процентами».

Противник пока не беспокоил. Зато командование батальона обрадовало, милейший Петр Александрович отдал приказ: строить вторую автомобильную переправу. Всенепременно чтоб нагрузку в двадцать тон держала. Новость замечательная, Никифоров одним из первых сообразил, что это значит. Настроение офицеров передалось саперам и приданным бронегренадерам, работали с огоньком.

Английские дозоры мелькали на горизонте, но прощупывать оборону не рисковали. Единственное, гаубичная батарея изобразила обстрел с закрытой позиции. Однако, выпустив два десятка гранат англичане прекратили это развлечение. Особого вреда обстрел не причинил, снаряды ложились с большим разбросом. Все закончилось намокшей формой и вымазанными грязью лицами, заслышав характерный свист, люди падали на землю и прыгали в ближайшие укрытия без напоминаний.

Очередной налет. На этот раз на девятку наших бомберов навалились «Харрикейны». «Туры» шли плотным строем крыло к крылу. Наскакивавшие на бомбовозы истребители не выдерживали скоординированный огонь пулеметных точек. Уже два англичанина вышли из боя и драпали на дымящихся машинах.

Удача ветреная девка. Бомбардировщик на правом фланге качнулся, мотор задымил, блеснули язычки пламени. Самолет вывалился из строя. Видимо экипаж уже не рассчитывал дойти до цели, из открытых люков посыпались бомбы. Возможно даже на позиции англичан.

Одинокий горящий бомбардировщик сразу привлек к себе внимание пары «Харрикейнов». Неудачно. Вознамерившийся записать на свой счет легкую мишень ведущий напоролся на очередь крупнокалиберной «березы» из верхней точки. Он так и не вышел из пикирования, взорвался на склоне холма в нескольких километрах от русских окопов. Ведомый отвернул в сторону.

Пилот бомбардировщика выровнял свою машину и повел ее к Иордану. За самолетом тянулся густой дымный след, на крыле плясали язычки пламени.

— Бензин горит.

— Тянет, — выдохнул Никифоров. Всеми фибрами души он сейчас был со смельчаками в бомбардировщике, истово молился, повторял про себя «Отче наш».

Самолет совсем низко. Вот он плюхается брюхом на заросшую кустарником пустошь, узкую полоску земли между берегом и каменистыми осыпями. Машина бьет винтами по земле, вздымает пыль, идет юзом. От удара о камень отламывается стабилизатор.

К самолету уже мчат два бронетранспортера. Моторы ревут. Гусеницы рвут дерн, перемалывают в труху кустарник.

Летчики выбрались из самолета сами. Двое выскочили на крыло, затем один что-то крикнул солдатам и полез обратно в люк. Вскоре из самолета на руках вынесли одного из стрелков. Пробежав метров пятьдесят люди повалились на землю. Бронетранспортер прошел рядом, лихо крутанулся на месте и бортом закрыл летунов от готового взорваться самолета. Огонь уже плясал на крыльях, охватил фюзеляж, стекал на землю со струйками бензина. Крепкие руки пехтуры запихнули летунов в машину, броневик взревел двигателем и погнал в тыл.

Сейчас остатки бомбардировщика весело догорали на пустоши. Тушить машину желающих и возможностей не нашлось. И без того бед на семь ответов и больше. Обошлось без взрыва, хотя на огонек прилетело несколько снарядов. Да, противник возобновил обстрел. Правда, опять без особого энтузиазма. Видимо, после вчерашних атак и сегодняшних массированных бомбежек англичанам резко стало не до русского плацдарма. Это радовало.

Глава 39

Норвежское море

16 мая 1940. Кирилл.

Внезапно Кирилл Никифоров понял, что уже устал терять товарищей. Только с этой весны эскадрилья лишилась двоих. Только одна эскадрилья. У штурмовиков и торпедоносцев потери еще больше. У них почти из каждого налета не возвращаются два-три экипажа. Кого-то сбивают над целью. Кто-то недотягивает до авианосца. Кто-то садится с раненными и мертвыми товарищами в кабинах. А кто-то бьется о палубу, пытаясь посадить покалеченную, изодранную в клочья машину.

Смерть приходит в разных обличьях. А ведь только самое начало войны. Сколько еще жертв пожрет неумолимый Молох? Неведомо. Кирилл еще не знал о тяжелых потерях атаковавших линкоры самолетов. Необычайно плотный зенитный огонь собрал щедрую кровавую жатву среди экипажей ударных машин.

В небе чисто. То есть только наши. Эскадрильи возвращаются к родным гнездам ангаров. Душа поет. Еще немного, и на горизонте появятся такие родные и близкие стальные коробки авианосцев.

— Говорит капитан первого ранга Державин, — голос начальника бригады в наушниках обжег холодом. — «Апостолам» садиться на «Наварин» и «Воротынский». Первыми на посадку заходят поврежденные машины и с раненными на борту.

Англичане драться умеют, морская нация, достойные люди, отступать не приучены. Они дотянулись. Даже плотный истребительный заслон не смог остановить волны штурмовиков. Старик «Измаил» горел. На баке и вокруг третьей башни из дыр в палубе вырывались яркое пламя и черный дым. При этом корабль кренился на левый борт. Покалеченный линкор медленно уползал на норд, к авианосцам. Рядом с ним остались только два эсминца.

Первая мысль: где все⁈ Еще утром все море от горизонта и до горизонта покрывали корабли. И только затем появилось понимание — мы с ними просто разминулись. Два авианосца целы, готовы принимать самолеты. Остальные линкоры и крейсера тоже должны быть живы и готовиться к бою. Океан большой. Мы с ними разминулись. И все равно, тревога не покидала Никифорова до тех пор, пока они не дошли до авианосного соединения.

«Двенадцати Апостолам» крепко досталось. Проклятые «Скюа» и «Суордфиши» все же прорвались сквозь истребительные заслоны и зенитный огонь. Британцы дрались как проклятые, во всю силу. Хлипкие «авоськи» шли прямо на пистолетный выстрел. Они горели, падали в волны, самолеты разносило прямыми попаданиями универсалов и 37-мм автоматов, их рвали в клочья очереди скорострельных дьявольски точных «Эрликонов», крылья ломало подрывами зенитных гранат, но выжившие упрямо тянули к цели.

Две торпеды в мидель. Огромный корабль содрогнулся от последовавших один за другим ударов. Через огромные пробоины в трюмы устремились потоки воды. Через пять минут три бомбы прошили полетную палубу и разорвались в пустых ангарах. Русским повезло: все почти восемь десятков самолетов в воздухе, топливные магистрали сухие, бомбы и торпеды в погребах под бронепалубой. Пожары не причинили большого вреда кораблю. Куда страшнее вспученная палуба, погнутые бимсы и стингеры, смятый как бумажный стакан лифт.

Доклад после беглого осмотра неумолим — принимать самолеты корабль не может. Пожары быстро погасили. Крен выровняли контрзатоплением. Корабль осел, но уверенно держал ход. Увы, дальнейшее его участие в сражении под вопросом. Авианосец с поврежденной палубой превращается в большой быстроходный транспорт.

Звено Нирода пошло на «Наварин». Садились последними. С большим риском. Половина палубы авианосца загромождена стоящими крыло к крылу самолетами. На хлипкие барьеры надежды мало. Стоит промахнуться, не зацепить трос, и высоты уже не хватит на повторный заход.

Человеческая психика очень прочна. Если нужно, можно все. Руки на рычаге. Глаза скользят по приборам. Ноги на педалях элеронов. Плавно погасить скорость. Выпустить закрылки. Шасси выпадают и фиксируются с ощутимым толчком. Корма авианосца приближается. Так. Дымовые шашки горят. Ветер немного сносит вправо. Человек на кормовом балкончике держит флаги. Круг пропеллера перед глазами плывет. Скорость! Скорость! Скорость! Газ на самый малый.

— Господи святый, пронеси.

Самолет идет на корабль. Ниже, ниже. Палуба! Как всегда, неожиданный рывок. Пилота бросает вперед. Ремни впиваются в плечи. Машина по инерции идет вперед. Сетка барьера приближается. «Сапсан» со сложенными крыльями прямо по курсу. Секунды и метры. Со стороны это незаметно. В кабине самолета время замедляется. Чувствуешь, как скрипит и стонет набор от нагрузок, как стучит мотор, как натягиваются и гудят тросы аэрофинишера.

Все. Кирилл на рефлексах не думая перекрывает краны бензопроводов, отключает электропитание. Сил хватает, чтоб отщелкнуть фонарь и выбраться на крыло. Здесь ноги подкашиваются. Коленки дрожат. Руки ватные. Только сейчас до парня доходит, как он сел. Десять метров до аварии. Десять метров до следующего самолета.

Самолет уже освобождают от тросов. Механики поднимают фиксаторы, складывают крылья и на руках катят истребитель вперед на пустой клочок палубы. Кириллу помогают спуститься на настил и под руки ведут вниз отпаивать кофе. А на авианосец заходит последний самолет. Ведущий садится после всех.

Когда англичане ушли, командующий эскадрой уже готов был прервать операцию. Они прорвались, пробились, прошли через все истребительные заслоны и плотный зенитный огонь. Британские торпедоносцы и бомбардировщики один за другим падали в море, горели, но упрямо шли к цели. Они были полны решимости победить. И у них почти получилось.

Старик «Измаил» содрогнулся от взрывов. Две торпеды чуть было не отправили его на дно. У этих кораблей изначально слабая противоминная защита, а реконструкции так и не дождались. Через огромные пробоины поступала вода, противоминные переборки трещали. На палубах пожары. Погреба третьей башни затоплены. Радары от сотрясений вышли из строя. В трюмах и на палубах кромешный ад.

По радио передали, что «Двенадцать Апостолов» горит. Макаров уже собирался скомандовать «к развороту», как в рубку влетел чумазый, в разодранном кителе мичман. Люди Державина собрали в одно целое скомканные, рваные доклады пилотов. Два линкора тяжело повреждены, один авианосец потоплен. Еще один поврежден. Затоптаны торпедами и бомбами два крейсера и пять эсминцев.

— Это точно? — Вадим Степанович нехорошо ухмыльнулся.

— Доклады командиров эскадрилий, господин контр-адмирал. Рапорты соберут и обработают только после того, как все вернутся домой.

— Добро.

Макаров скрестил руки на груди и быстро зашагал к мостику. Что ж, «Измаил» пока держится. Каперанг Кроун остался в рубке, собирает доклады аварийных партий. Старший офицер линкора сразу после налета убежал вниз лично руководить борьбой с затоплениями. Не все так страшно, как кажется.

С крыла мостика хорошо видны «Полтава» и «Бородино». Оба сбавили скорость, обходят флагмана с левого борта. К «Измаилу» спешат эсминцы. Хорошо, дополнительные пожарные партии не помешают.

— Передайте на «Полтаву», пусть пришлют катер.

Вернувшись в рубку Макаров тепло приобнял за плечи Кроуна.

— Аркадий Григорьевич, вы уж постарайтесь тут без меня. Оставляю Вам три эсминца: обоих «дикарей» и «Волка». Отползайте с ними к авианосцам. Не обижайтесь, но наш «Измаил» уже не боец.

— Ни пуха. Верните за меня должок Джонам Булям.

Вадим Макаров поднял свой флаг на «Полтаве». Хороший прочный линейный крейсер. Когда нога командующего ступила на палубу, по кораблю пронеслось громогласное «Ура!». Вместе с Макаровым на борт поднялись только начальник бригады и три офицера штаба. Огромный корабль легко набрал скорость и обогнал «Бородино». Рядом с линкорами по левому борту держался старый крейсер ПВО «Адмирал Спиридов», вокруг рассыпались два дивизиона эсминцев. Крейсерскую бригаду Макаров развернул поисковой завесой в авангарде.

До противника всего сто двадцать миль. С зюйда подходят немцы. Пора решить исход схватки главным калибром. Если летчики не обманули, а не доверять им не было повода, быстроходная эскадра англичан избита. На второй налет сил у них не хватит. С мостика «Измаила» прекрасно видели, какой ценой обошелся противнику первый успех. Небо затянуло вспышками и перечертило трассерами. Англичане шли через ад. По всему небу горели метеоры падающих самолетов.

А тем временем там за кормой линкоров в ангарах «Наварина» и «Воротынского» подвешивают торпеды и бомбы под самолеты. Хлещет в баки бензин. Оружейники волокут тележки с пулеметными лентами. Пусть не прямо сейчас, но они успеют повторить удар. Должны успеть.

— Наши накрыли четырехбашенный и трехбашенный линкоры, — задумчиво молвил начальник штаба. Что у них там было?

— С тремя башнями «Лайон» и линейный крейсер. «Худ» однозначно снимаем с доски. «Король Георг» раньше осени в море не выйдет. Даже если, колупнули «Рипалс», или «Ринаун»….

— «Ринаун» на Дальнем Востоке, но разницы нет, согласен. Вадим Степанович, у нас две дюжины стволов против девяти. Возьмем в два огня. Сначала фугасы, после сближения переходим на бронебойные. Закидаем только так.

— А если они держатся все вместе? Как думаете, Николай Адамович, не прилетит ли нам горяченьких? Может, стоит Лютьенса подождать?

— Два часа потеря времени. Боюсь, не успеем до захода солнца управиться. Давайте, пощупаем бритов за сиськи. Отскочить всегда успеем.

— Где Вы слов таких набрались, Николай Адамович? — расхохотался Макаров.

— С кем поведешься….

— Срочно Вам надо на берег в увольнение. Семья то в Романове?

— Семья в Романове, а эскадра в Александровске. Не поверите, последний раз дома на Великий Пост был.

— Везучий Вы человек. Мои в Петербурге, с Рождества не видел. Даже созваниваемся не каждую неделю.

Немецкий флот в это время рубил волны форштевнями в ста пятидесяти милях к зюйду. Гюнтер Лютьенс не собирался играть роль зрителя на этой сцене. Линейные крейсера вырвались вперед. Тяжелые корабли зарывались в волны, по бакам перекатывались водопады, тревожно гудели турбины, свистел ветер в надстройках. Трепетали красные флаги с крестами. Рядом шли два новых крейсера. Этого достаточно чтоб поддержать русских огнем. Все же двенадцатидюймовки «Гнейзенау» и «Шарнхорста» хорошее подспорье в лихой драке.

С палубы «Брумовски» срывались истребители и пикировщики. На «Цепелине» после первой восьмерки Ю-87 возникла задержка. Меняли баллоны со сжатым воздухом на катапультах.

Первый немецкий авианосец оказался тем самым блином, который комом. Взлетать с него можно только с катапульт, а сами катапульты оказались далеко не образцом хваленной немецкой надежности. Флотские командиры давно собирались отправить корабль на модернизацию, но, как всегда мешали обстоятельства. При эскадрах нужен авианосец, пусть плохой, тративший час и более времени на выпуск весьма скромной авиагруппы, но хоть какой-то.

На «Наварине» уже знали, что флагман тяжело поврежден. Макаров повел в бой оставшиеся линкор и линейный крейсер. С ними приличная свора эсминцев и крейсеров. Сам адмирал поднял свой флаг на «Полтаве».

С флагмана просили приложить все силы, но поднять вторую волну. Легко сказать — ангары и палубы авианосцев забиты самолетами. Все поврежденные машины сбрасывали за борт, но этого мало. На «Наварине» даже не представляли себе объем работы. Макаров просил поднять самолеты через два часа. Державин обещал управиться за три часа. При этом все знали, надо сделать невозможное. Они сделали. Сами не знали, как, но сделали. Первые смешанные эскадрильи «Рижан» оторвались от палубы уже через полтора часа. За ними в сторону британского флота ушли пикировщики и истребители.

Над авианосцами кружил сильный патруль. Державин отрядил эскадрилью висеть над линкорами. Если англичане соберут силы для второго удара, встретить их надо на подходах. На зенитки надежды мало. Перед глазами стоял пример «Апостолов». Сверхсовременный, с тяжелыми универсалами в спонсонах, ощетинившийся иглами скорострельных автоматов, с сильным эскортом корабль не смог защитить даже самого себя.

— Давай. Покатили! — дюжие матросы рывком стронули штурмовик с места. Да, приходилось так.

Кирилла и других летчиков чуть ли матами прогнали с палубы. Пилоты помогали снаряжать самолеты перед вылетом, но командование вовремя заметило непорядок.

— Всем отдыхать! — ревел незнакомый полковник. — Кого увижу не на месте, сниму с полетов к собачьей матери!

Пришлось подчиниться. Впрочем, и без того в желающих поработать бурлаками, оружейниками и заправщиками недостатка не было. К палубной команде подключились все свободные от вахты матросы.

Специальные тягачи не помогали, им не было места. Самолеты катали на руках. Снаряженные, подготовленные «Бакланы» и «Рижан» выставляли на стартовые позиции носового участка палубы. Благо сегодня дул хороший ветер, если разогнать авианосец до полного хода, для взлета бомбардировщика достаточно ста метров. Это спасало.

Истребители втискивали между ударными машинами. Прямо на палубе раскатывали топливные шланги. В горловины баков лился чистейший высокооктановый бензин. Одновременно катили на тележках и поднимали лебедками бомбы и торпеды. В ангарах творилось тоже самое, только добавлялась теснота.

На небо поглядывали украдкой. Только молились, перемежая святые слова с отборным матом, только бы англичане не успели первыми. Ведь достаточно одной бомбы и «Наварин» превратится в громадный погребальный костер. По-хорошему, молиться следовало в корабельной часовне, но некому. Отец Михаил, подоткнув рясу, работал на палубе наравне со своей паствой. Единственное, священник, не допуская богохульств, поддерживал дух громким чтением «Отче наш». В устах человека, с побагровевшим от напряжения лицом, катившего тележку с бронебойной бомбой, звучало это грозно, отнюдь не с евангельской кротостью.

Четверка «Сапсанов» набрала высоту и заняла горизонт над торпедоносцами. Только в небе выяснилось, что Кирилл Никифоров идет командиром пары. Чертова неразбериха и аврал. Штабс-капитан Оффенберг забыл предупредить об изменениях. А скорее всего, и не задумывался об этом. Выпихнули в небо истребителей, и хорошо.

— Мать их коромыслом! — живо отреагировал летчик на новость.

— Никифоров, давай ты справа, я слева. Расходимся, — прорезался Арсений Нирод.

— «Двадцать шестой», не отставать. Как слышишь?

Ответом тишина в эфире. Однако, ведомый Антип Капитанский на истребителе с номером «26» на киле послушно занял свое место за ведущим и немного выше. Видимо, у него только приемник, а рации нет.

Две пары истребителей разбежались по флангам пеленга торпедоносцев. Хоть так. Главное первыми заметить и вступить в бой, буде кто попытается перехватить «Рижан». Там уже как кривая вывезет. Вся группа шесть «плетенок» и четыре истребителя. Идти такими силами в лоб на эскадру чистое самоубийство. Однако, выхода нет. Нет времени ждать, пока взлетят все и соберутся четкими походными построениями. Впрочем, на норде еще одна группа. Похоже, с «Воротынского» ребята. И когда Кирилл взлетал, за ним стояли два звена «Бакланов».

Свои линкоры обогнули по правому борту. Красиво идут. Форштевни рубят волны, за кораблями встают пенные буруны взбаламученной винтами воды, флаги полощут на ветру, над трубами дымок. Первой держится «Полтава», спутать ее с кем-то другим невозможно, только если с крейсером.

— Адмирал приветствует свою авиацию и просит задать жару! — незнакомый голос на радиоволне.

От этих слов на душе стало теплее.

Флот идет одним бронированный кулаком. Линкоры в центре, эсминцы на флангах. Далеко впереди молотят винтами крейсера. Авангард. Кирилл еще долго оглядывался на корабли за хвостом. Наконец, они растворились за горизонтом. Теперь во все стороны расстилалось только бескрайнее пустынное море.

На цель вышли почти точно. Первым корабли заметил Нирод. Два больших и больше десятка малых. Кирилл потянул вверх рычажок газа, увеличивая обороты. Обернулся по сторонам. Ведомый держится, как привязанный. Пара прапорщика слева так же набирает высоту и отрывается от подопечных «плетенок». Ага! Наших прибавляется. Следом топает еще одна эскадрилья «Рижан», чуть в стороне и на полкилометра выше тянут бомбардировщики.

— Ну, понеслась!

Корабли приближались, росли в размерах. Вдоль борта ближайшего линкора пробежала цепочка огней. На пути торпедоносцев вспухли облачка разрывов. Началась потеха. Стальной гигант, страшный как дракон, увенчанный массивными башнями и надстройками, огрызался огнем.

Гул мотора, свист и вой. Круг пропеллера перед глазами. Приближающийся корабль. Там внизу злые глаза, летящие прямо в лицо трассера, люди на мостиках и орудийных площадках. Не люди. Враги. Перед глазами горящий торпедоносец, в ушах вопли сгорающих заживо людей. Только стрелять. В прицел вплывает гнездо автомата. Плавное нажатие на гашетку, самолет дрожит, с крыльев и из-под капота срываются очереди. Огненная метла проходит по площадкам, мостикам, надстройкам.

Атака длится считанные секунды. Кирилл не видит или не хочет видеть изувеченные полудюймовыми пулями тела. Разворот и новая атака. Навстречу огню, прямо на заходящиеся лаем зенитки. Страха нет. В голове только одна мысль — расчистить дорогу своим.

В последний вылет над целью барражировали истребители. Англичане все же подняли самолеты в небо. Короткий бой. Впивающиеся в «Фульмар» пулеметные струи. Вспышки выстрелов перед глазами. Такой сладкий, бодрящий запах пороховой гари в кабине. Мозг механически отметил еще один плюсик на личном счету. А лучше крестик. Хороший крестик на борт машины. Распластанный крестом истребитель в прицеле. Крест на чьей-то могиле.

Садился Кирилл на рефлексах. Из кабины его вытаскивали под руки. Сил хватило только отстегнуть ремни и отщелкнуть фонарь. Четвертый вылет за день. Перегрузка нечеловеческая. Все рваными кусками. Взлет. Сопровождение бомбардировщиков. Штурмовка эсминцев. Бой. Горящие самолеты, струи огня, затянутые густым дымом, садящиеся в воду корабли.

До надстройки Никифоров дошел самостоятельно. Несмотря на страшную усталость, тело само на одном упрямстве и вбитых в подкорку рефлексах потащило его в рубку управления полетами. Дежурный офицер, только взглянув на летчика, прервал рапорт и отправил человека отдыхать.

— Витя, еще один «апостол». Давай его в кубрики к штурмовикам.

— Пойдем, братишка, — оказавшийся Витей фельдфебель с крылышками на погонах потащил Никифорова в низы.

— Мне надо комэска найти.

— Найдем. Обязательно найдем. Сейчас койку тебе подыщем. Полковник Коршун приказал всем места в кубриках найти и на довольствие поставить.

Дорогу Кирилл помнил плохо. На «Наварине» он раньше не бывал. Оказалось, кубрики и каюты летного состава размещаются к носу от надстройки под ангарной палубой. Камбузы, гальюны, помывочные блоки здесь же. Дальше идут кубрики экипажа. Как и везде на русском флоте, летный состав и авиационные специалисты отделялись от настоящих моряков.

Никифорова привели в кубрик по левому борту. Постельные принадлежности и белье Витя обещал выдать позже. Как понял Кирилл, фельдфебель исполнял обязанности каптерщика. Одна койка из шести в кубрике свободна, на нее Никифоров и прилег, как только проводник вышел за дверь.

— Старший унтер-офицер Никифоров с «Апостолов», — сказано это уже было лежа.

Ответа товарищей по кубрику летчик уже не услышал. Усталость взяла свое. Провалился в глубокий спокойный сон. Последнее что он помнил, это как стягивал унты.

— Спит, — сделал заключение невысокий коренастый бритый наголо парень с соседней койки.

Сосед поднялся, наклонился над новичком, глубоко вздохнул и набросил на него одеяло.

— Еще один «апостол». Недолго койка пустовала.

— Завтра опять на линкоры идти. Макаров не успокоится, пока ангар не опустеет.

— Заткнись! — коротко и злобно бросили в ответ.

Глава 40

Франция

16 мая 1940. Алексей.

Сознание возвращалось с трудом. Голова гудела, язык прилип к гортани, страшно хотелось пить. Рихард столкнул с себя столешницу, медленно поднялся на ноги, залпом выхлебал воду из фляжки. Перекрытие блиндажа просело, сквозь щели проникал свет, у входа как куклы лежали изломанные тела связистов и посыльного. Рихарда спасла массивная мебель, именно она приняла на себя ударную волну.

Молоточки в висках унялись. Рихард снял с пояса ближайшего солдата фляжку, тряхнул, вроде не пустая. Там за стенами блиндажа еще шел бой. Протискиваясь через узкую щель, в которую превратился проем, капитан замер, рука сама нырнула в кобуру.

— Давай!

— Справа, двести шагов! — отчетливая русская речь, перебиваемая стрекотом пулемета.

Резкий грохот выстрела болезненно резанул по ушам. Прямо над головой взревел двигатель. Лязг гусениц. Еще пушечный выстрел. Похоже, там в окопах совсем не весело. Уже отползая в глубину блиндажа Рихард услышал, как хриплый голос надрывался в рацию:

— Семашко, вызывает коробочки! Семашко вызывает коробочки! Батарея на три часа! Вижу батарею!

Капитан Бользен забился в угол, ожидая артналета по штабу батальона. Тщетно. Лязгали гусеницы, хлопали танковые орудия, строчили пулеметы, изредка в какофонию вмешивался лай автоматов.

Связь на работала. Провода оборваны, либо на тех концах уже некому отвечать. Рихард оттащил к стене тела своих солдат, попутно позаимствовал еще одну фляжку. Увы, бедному связисту она уже не нужна. В углу за аккумуляторами нашлась початая бутылка бренди. Хороший глоток прочистил мозги, жить стало веселей. Бой над головой стихал, шумы удалялись. Выждав еще полчаса, капитан аккуратно выглянул в ход сообщения.

Первым что попалось на глаза, это спины в зеленых с серыми пятнами комбинезонах. Не раздумывая на одних рефлексах выхватить пистолет и нажать на спуск. Оба русских молча рухнули на дно окопа. Медленно поднять голову, оглядеться. Вроде никого больше нет.

У русских оказались не карабины, и не автоматы, как подумал Рихард, а автоматические винтовки. Удобный переводчик на три положения, примыкаемый снизу магазин. Последний сразу понравился, на боковых щечках прорези, видно сколько патронов осталось. Бользен морщась снял с покойников подсумки с запасными магазинами, пока рассматривал автоматическую винтовку, кровищи натекло. Зато теперь полный порядок. Живем!

Русские штурмовики и танки ушли вперед, трофейщиков и тыловиков пока не видно. Очагов сопротивления интербригады не наблюдается. Если кто и сумел отойти, арьергардных боев нет. Удачный момент чтоб навострить лыжи. Все равно, оборону интербригада не удержала, фронт прорван.

Выглянув над бровкой окопа Рихард увидел тело лейтенанта Бийота. Мертвые пальцы француза сжимали связку гранат. Фуражка сбилась с головы. Русые волосы растрепались. Грудь пересекала кровавая строчка. Не надо быть провидцем, чтоб представить себе, как Марсель Бийот поднялся, широко размахнулся рукой с гранатами, в грудь лейтенанта ударил стальной град и швырнул человека на спину.

До перелеска на фланге Рихард Бользен добежал быстро. Напрасно не рисковал, не высовывался, петлял по окопам и ходам сообщения. Глаз механически отмечал следы боя. В окопах и траншеях тела, укрепления разрушены, везде воронки, под ногами стрелянные гильзы. Капитан остановился рядом с подбитым танком, на броне видимых повреждений нет, гусеницы целы, но машина еще дымится. Воняет горелым маслом, краской, нагретым металлом. Радом на земле двое интербригадовцев, к опорному катку прислонился труп танкиста в черном комбинезоне. Молодой белобрысый парень, лицо высокое европейское. Как он погиб? Похоже, один из героев успел забросить в танк гранату. Не выжил, конечно. Вон, в окопе за танком крошево, мешанина из тел.

Рихард не удержался, любопытство пересилило, запрыгнул в боевой отсек русского бронехода. Да, капот одного из двигателей сорван, коптит перегретое масло. Внутри машины на удивление просторно и удобно. Слева водительское место — сиденье, рычаги, триплексы наблюдения. По центру на подвижной опоре достойное уважения орудие. Точно, семь с половиной сантиметров калибр. Не припомнится чтоб французы ставили что-то подобное на средние и легкие машины. Справа от орудия пулемет в шаровой установке.

А ведь, неплохая машина. Экипаж прикрыт броней с фронта и боков, Рихард прекрасно помнил, что даже современнейшая «Шкода» на нормальной дистанции этих гадов не пробивала. Мужчины любят большие пахнущие бензином игрушки, это со времен Адама идет. Бользен и не заметил, как очутился в кресле наводчика. Через прицел все прекрасно видно, оптика просветленная. Маховики приводов под рукой, ладони сами ложатся на рукояти.

Через прицел заметно кое-что интересное. Метрах в четырехстах русский в узнаваемой зеленой форме с большой полевой сумкой, с хорошо видимой белой повязкой с красным крестом помогает идти интернационалисту. Рука коминтерновца на перевязи, форма изодрана, ногу подволакивает. Увы, в жизни все бывает. Не повезло.

Вдруг захотелось загнать в казенник фугасный, боеукладка открыта, наведение орудия простое, один может спокойно справиться. Чтоб разом одним выстрелом и еще одного царского холуя убить, и своего спасти от горечи плена. Рихард до боли стиснул кулаки, закусил щеку. Нет, нельзя.

Еще немного, один шажок, и превратишься в ублюдка хуже тех казаков, что в 18-м году на Кавказе сносили артиллерией и огнеметами горских борцов за независимость вместе с кишлаками. Русские тогда за три месяца подавили восстание, навели такой ужас, что бесстрашные гордые бородачи целыми кишлаками и племенами снимались с мест и откочевывали в Турцию. За два года до того в Туркестане тоже было весело, борцов за свободу давили регулярные части и проклятое ополчение. Вооруженный крестьянин хуже фашиста, страшное дело.

Прикурил Бользен от горящего мотора. Никого рядом нет, безлюдное поле боя. Только русский танкист так и сидит, прислонившись к катку, да погибшие интернационалисты так и лежат с оружием в руках, застывшие в последнем рывке, в попытке дотянуться до горла врага.

Позиция гаубичной батареи встретила тишиной. Рихард и не надеялся найти здесь живых, но все же картина разгрома навевало на мрачные мысли, пейзаж нуарный, так сказать. Разбитые орудия, покореженные машины, изуродованные тела, воронки, пожелтевшая трава, следы жесткого обстрела. Впрочем, артиллеристам досталось еще во время авианалета. Две гаубицы из четырех на счету штурмовиков.

Оставшиеся в живых расчеты сражались до конца. Одно орудие успели развернуть на прямую наводку, но дали ли хоть один выстрел? Хочется надеяться. У орудия груда тел. Наводчик так и застыл в своем сиденье уткнувшись лицом в разбитый прицел. Рядом с орудием открытые снарядные ящики, стрелянные гильзы.

В перелеске за батареей Рихард наткнулся на Миквеляна, бедняга успел заползти в кусты. Четкий кровавый след на траве. Видимо, там под орешником Саркиса и добили. На лице механика застыла гримаса ужаса, глаза выпучены, рот открыт в безмолвном крике.

Больше у батареи делать нечего. Капитан Бользен старался не выходить на открытое пространство, шел по краю посадки. Зато здесь он встретил своих солдат.

— Геноссе капитан! — негромко окрикнули со спины.

Михаэль Шнитке и Удо Венер чудом уцелели в бою и избежали плена. Один спрятался в подбрустверной нише, когда в траншее уже живых не осталось, второго оглушило близким взрывом и привалило телом товарища. Когда Удо пришел в себя, все уже закончилось, русские прошли через позицию.

— Давайте искать машину, — усмехнулся Бользен выслушав рассказ о злоключениях соратников. Два солдата под рукой это уже целый отряд, значит батальон не погиб. Уже хорошо. Главное, оружие ребята не бросили, у Михаэля карабин, а Удо Венер щеголяет трофейной автоматической винтовкой. Подобрал в траншее.

— Прорываемся в Верден?

— Разумеется. Надо предупредить тех, кто там остался.

Хотя до этого момента Рихард сам не знал куда направить стопы. Горизонт планирования ограничивался одной простой идеей: тихо выскочить с вражеской территории, а там решать по ходу дела.

Большей части техники бригады не повезло. Люди капитана Бользена видели разбитые снарядами, изрешеченные пулями, сгоревшие машины, натыкались на раздавленные танками грузовики. Явно кто-то из водителей успел вовремя вскочить за руль, завестись и уехать провожаемый пулями в корму. Пару раз интербригадовцы замечали русские патрули, тогда приходилось прятаться под деревьями и в кустах. Видели и свою медсанчасть. Те же самые палатки с красными крестами, только рядом часовые в уже знакомой зеленой форме с автоматическими винтовками.

Нет худа без добра. Далеко не все бойцы погибли или попали в плен. К полуночи маленький отряд капитана Бользена разросся почти до сорока человек. Целый стрелковый взвод. Все что осталось от целых четырех батальонов. На прорыв они пошли на рассвете. Удачно наткнулись на два русских грузовика. Видимо, те отстали от своих, либо возвращались в тыл. Водителей и сопровождающих сняли первыми выстрелами. Затем все просто: тела выбросить в кювет, завести моторы, и вперед по живописным грунтовкам.

До Вердена добрались без приключений. С русскими разминулись, а единственный встреченный французский патруль полностью устроили заверения, что это не бандиты, а то что осталось от кадровой части. Зато в штабе бригады охрана уже не была такой благодушной. Впрочем, старшим наряда оказался сержант Эйслер. Вот и пригодилась та самая просьба Железного Вилли.

Пока солдаты размещались в помещениях на первом этаже, пока поднятые по тревоге повара разбирались чем кормить взвод неожиданно оживших бродяг, пока кадровики занимались документами, Рихард поднялся к командованию. В кабинете Пика его ждал маленький сюрприз.

— Жив чертяка! — Яков вскочил из-за стола и с распростертыми объятьями бросился к нежданному визитеру.

— И тебе привет.

— Удивил, командир. Я надеялся, но не верил, что ты вырвешься.

— Знаешь, тебя удивительно вовремя выдернули в Верден.

— Есть такое.

Розенберг открыл шкафчик и выложил на стол: сыр, колбасы, подсохший хлеб. Из-под стола были извлечены две бутылки вина.

— Давай, не стесняйся, — разговор шел на русском, — я тебе компанию составлю. Сам еще не обедал и не ужинал.

Упрашивать Рихарда не пришлось. За едой Яков делился последними новостями. О разгроме бригады все знают, о русских на фронте знали, но никто и не ожидал, что они нанесут самостоятельный удар, причем силами не менее чем целой танковой армии. Кроме отряда Бользена вырвалось еще несколько групп, в целом сводная рота получается.

— Кто командует бригадой?

— Не поверишь, я исполняю обязанности.

— Я уже понял, а что Павлюченко?

— Отказался. Дескать, пока не прояснится судьба Вилли, он свой батальон не оставит.

Рихард коротко кивнул. По его мнению, Тихон Павлюченко явно не дурак, у самого батальон, так сказать, в процессе сплачивания, боеготовность паршивая. Так что действительно лучше даже не пытаться запрыгнуть на этаж выше, а спокойно работать и ждать как ситуация прояснится. Впрочем, никто не видел Вильгельма Пика мертвым, равно как и командиров штаба. Шансы конечно мизерные, но возможно все.

— Ты сам как сумел вырваться? Перейра рассказывал, по твоему КП танки прошли как по проспекту.

— Мигель? Жив?

— Он утром пришел с отделением своей роты. Не поверишь, но приехал на твоем же служебном «Пежо». Говорит, нашел машину в низине у родника, помнишь, фланг нашей третьей роты?

— Угу. Поль выжил? Мой водитель.

— Его не нашли.

Еще одна случайная потеря, еще одна жертва этой войны. Мужчины понимающе переглянулись, счет растет с каждым днем.

— Пока я не при делах, возьму машину скататься в Мец. Посодействуешь?

— Твою машину твой ротный пригнал, тебе ей и распоряжаться. Водителя все равно нет. — Яков отвернулся к окну, — а в Мец лучше не надо. Захвачен воздушным десантом. Мы все же вовремя своих эвакуировали.

— Даже так.

В воздухе повисла звенящая тишина. Рука Рихарда замерла с надкушенным бутербродом. С того воскресенья он так и не созвонился с Ольгой. Успела ли? Должна. Женщина она умная, только кажется мягкой и податливой, внутри железный стержень.

— Твои тоже должны были уехать. Сегодня подниму списки.

Только сейчас Рихард понял, что ему показалось странным. Враг наступает, фронт прорван, а в штабе интербригады какая-то расхоложенная атмосфера, не чувствуется биения жизни, злой природной агрессии. Первое впечатление обманчиво. Оказалось, что все выглядит таким спокойным потому что пятый батальон почти в полном составе вместе со сборной солянкой разрозненных частей спешно строит укрепления на окраинах. Все заняты делом. В штабе только тыловики, не все, да комендантская рота.

Увы, Рихард хоть и надеялся на короткий отдых, но у командования свои резоны. Нагрянувший к вечеру товарищ Ульмер нехорошо обрадовался пополнению и махом назначил капитана Бользена командиром бригады. Даже без ВРИО. Рихард и не сопротивлялся, не сразу сообразил, а потом стало поздно. Яков же с трудно скрываемым облегчением принял обязанности бригадного комиссара. В штате восстановили второй батальон под командой Мигеля Перейры. События понеслись вскачь, пришлось засучить рукава.

— Что у нас с противотанковыми средствами? — прозвучал сакраментальный вопрос.

Первое же совещание Бользен собрал чуть ли не через час после своего утверждения в должности. Все приглашенные легко уместились в кабинете комбрига. Мало, очень мало и командиров, и бойцов, и специалистов. А задачи уже навешиваются как на полнокровную бригаду.

Ответ никого не воодушевил. Если кратко, то все очень плохо. Впрочем, пятый батальон по испанскому опыту уже заказал тыловикам бутылки с зажигательной смесью. В ближнем бою работает. Через два дня французы обещали дать еще одну батарею «Пюто». Слабенько, но лучше, чем ничего. С полковой и дивизионной артиллерией тоже очень плохо. Все что было, осталось под Буамоном.

— Хорошо. Собираем все бутылки. Ты и ты дуете по складам и оптовикам, забираете все. А ты, — взгляд Рихарда уперся в бригадного комиссара, — берешь всех нестроевых, всех кого найдешь, готовишь смесь и разливаешь. Бензин, соляр, мыло, все что нужно знаете где найти. Коменданта подключите, если нужно.

Уже поздно вечером, слегка осатаневший Рихард молча курил в кабинете. С ним остался тоже изрядно вспотевший Яков Розенберг. Обсуждение дел дня минувшего и горестей грядущих плавно перетекло на один архи-интереснейший вопрос.

— Слушай, ты же крепко связан с нашей контрразведкой?

— Разумеется. Даже не буду отвечать вопросом на вопрос, как любят в Одессе.

— Я пока пробирался в Верден думал о политике Коминтерна. Яша, мы плотно работаем во Франции, Британии, Италии. У нас база на Кубе. Можешь не спрашивать, просто знаю, — Рихард хитро прищурился. На самом деле латиноамериканские филиалы, это секрет Полишинеля, но не все задумываются, почему вдруг много корреспонденции идет через Гавану, Мехико и Медельин.

— У нас хорошо поставлена работа в США.

— Даже остались ячейки в Германии, — продолжил Розенберг.

— Почему мы еще в 20-е свернули работу в России? Репрессии, аресты, депортации мешали, понимаю, но они даже в Италии не препятствуют подпольной работе.

— Не понимаешь?

— Нет. — Рихард откинулся на спинку стула и уставил пристальный взгляд на собеседника.

Губы комиссара тронула легкая улыбка. Яков выдержал взгляд комбрига, затем потянулся за сигаретой.

— Знаешь, Алексей, ты умный человек и очень опасный. Мало кто вообще задумывается над такими вещами.

— А все же? Руководство полностью сбросило Россию со счетов?

— Можно и так сказать. Знаешь, после войны нам очень тяжело пришлось. Ты должен помнить, нас плотно вела жандармерия, большинство наших акций вдруг оборачивались на благо русских и царя, а не коммунистического движения. После наших забастовок, стачек, диверсий предприятия вдруг очень дешево продавались казне или русскому капиталу, разорялись иностранные владельцы, а вот инженера оставались в стране, принимались новые законы, расширялась пенсионная система, налаживалась работа страховых касс. Рабочие видели в этом заслугу чиновников и черносотенцев.

— Победили черносотенцы, — нахмурился Рихард. Простые в общем-то вещи, давно всем известные, но слова Якова заставили взглянуть на них под другим углом.

Розенберг кивнул и глубоко затянулся. Выпустив струю дыма, он продолжил.

— Сначала нас переиграли. А потом, ты не знаешь, ты уже уехал.

— Скорее меня вежливо выдворили. Пришли жандармы, всучили новые документы и билет до Стокгольма. Выбором была каторга по шитому делу. Они это даже не скрывали.

— Так вот, была договоренность. Ты знаешь, что еще в прошлом году треть пожертвований на Коминтерн приходили через доверенных господ из Третьего отделения царской Канцелярии?

— Мерде!

Новость несколько шокировала, хотя Рихард уже морально был готов к такому дерьму. В голове сразу выстроились цепочки, многие интересные и непонятные факты предстали совсем в другом цвете. Совершенно неожиданно вдруг вспомнилась история пятилетней давности с торжеством прогресса и справедливости в Италии. Многие тогда обрадовались, многие сочли чудом и победой интернационала, когда фашисты вдруг согласились выпустить из тюрьмы Антонио Грамши, причем уехал из страны он со всеми своими драгоценными тюремными тетрадями.

— Для революции нужны деньги. Капиталисты думают, что используют нас, а мы используем капиталистов.

— И царскую Охранку, — о Третьем отделении Рихард имел мнение сугубо непечатное. Одна из самых беспринципных и результативных спецслужб. Один из самых опасных врагов, успевший заработать жутковатую славу. Третье Отделение Николай Второй возродил заново сразу после войны. О статусе правах и возможностях организации говорили разное, но эти волкодавы подчинялись только царю, а серьезных провалов до сих пор не допускали. Корпус жандармов тоже отнюдь не ангелы, но они хоть действуют по закону, Третье отделение больше руководствовалось чувством справедливости.

— Как понимаю, русские нас больше не финансируют.

— Точно. Ручеек иссяк, как только мы начали формировать интербригады.

Глава 41

Норвежское море

17 мая 1940. Кирилл.

В рубке «Полтавы» непривычно тихо. Стоял запах кофе, под подволоком вился дым сигарет. Адмирал Макаров сидел с каменным выражением лица его взгляд был направлен на штурманский столик с картами. Контр-адмирал Милевский задумчиво курил трубку. Офицеры линкора и штабные старались зря не шуметь, даже команды отдавали тихим голосом. Хотя после заглушавшего все рева орудий давалось это нелегко.

Солнце плавно опускалось к морю. Волнение стихло. С мостика открывался фантастический вид на эскадру. Мачты и дымы до самого горизонта. В небе кружили патрульные самолеты. Грозное зрелище. Вот только Макарову было не до любования красотами и океанскими пейзажами. Адмирал переживал первое в жизни поражение.

Зазвенел телефон.

— Штаб адмирала Макарова, — Милевский первым схватил трубку.

— Хорошо. Продолжить наблюдение.

Выслушав рапорт, начальник штаба повернулся к командующему.

— Передача с гидроплана. Вторая эскадра держит курс на чистый ост. Четыре линкора, крейсера, эсминцы. Или отрезают нам путь к Фарерам и Шетландам, либо идут на соединение с быстроходной эскадрой.

— «Бородино» давно запрашивали?

— Четверть часа назад, Вадим Степанович. Без изменений. Идут на половине котлов. Шульгин обещает через два часа дать 23 узла.

— Добро. Проследите, Николай Адамович, как со всех подранков доложат готовность, увеличиваем ход и ложимся курсом на Берген. Главное, чтоб Лютьенс не отстал.

— У него эскадренный под тридцать. Придет первым все стоянки займет.

— Пусть занимает, как «Измаил» и «Бородино» до Киля проводит, так я его отпускаю.

— Так мы не идем в Ставангер? — полюбопытствовал капитан-лейтенант Кучкин.

— Берген ближе, там уже наша авиация обосновывается и ПВО организуют. Зайдем, пополним цистерны, люди отдохнут немного, а потом прямиком в Екатерининскую гавань. «Бородино» на Балтику, однозначно. Там заводы лучше. Боюсь, Шульгину котлы не латать, а менять придется. Молчит же Борис Капитонович, а у него небось люди с ног валятся и сам с мостика до Норвегии не уйдет.

Постепенно к адмиралу возвращалось настроение. Что ж, держать удар он научился еще в Морском корпусе. По очкам выигрывали русские. У англичан на два поврежденных авианосца больше. А возможно один вообще утонул. Вернувшиеся из последних налетов летчики докладывали, что видели только два авианосца. После плотного общения с «Бакланами» и «Штукас» оба дымили на полнеба.

Как все хорошо начиналось! Дерзкая атака двумя кораблями на эскадру имела все шансы на успех. К сожалению, госпожа-удача в очередной раз жеманно отвернулась и покрутила афедроном.

Авиационные специалисты Державина не смогли организовать полноценный массированный удар, да и не в их силах это было. Разрозненные налеты следовали один за другим, но через ПВО соединения к линкорам прорывались считанные единицы.

Даже без воздушного прикрытия англичане показали себя достойным противником. Сброшенные раньше времени торпеды проходили вдалеке от цели, пилоты «Бакланов» вываливали свой груз на крейсера и эсминцы. Очень немногим удавалось повторить успех первой атаки. Тем не менее, налеты не прекращались. Ломившийся как кабан через камыши «Лайон» получал новые и новые раны от жаливших его со всех сторон смертоносных москитов.

Вступившие в дело немцы чуть было не переломили ситуацию. Пикировщики удачно отбомбились по авианосцу. К сожалению, этого было мало. Наступавшая на пятки, с упорством бульдога вцепившаяся в кильватер вторая эскадра англичан требовала к себе внимания. Тогда Макаров отправил немцам просьбу «оторвать Форбсу уши». Пунктуальный Гюнтер Лютьенс перенацелил свою воздушную кавалерию на старые линкоры.

Увы, начальник эскадры Северного флота закусил удила. Не подумал, не дал время летунам собраться силами и вдарить еще один раз, но кулаком. Прозрение наступило в тот момент, когда на горизонте появился вражеский флот. Проклятый «Лайон» и не думал гореть. Как вскоре выяснилось, его огневая мощь тоже не пострадала.

Страшные минуты. На горизонте корабли. Доклады с радиодальномеров и командных постов. Первые пристрелочные залпы. Торжествующий рев орудий. Дымы на горизонте и вырастающие выше мачт фонтаны. Математика артиллерийского боя проста — у русских больше орудий в залпе и слабее палубы. Макаров пошел на сближение. Оба русских линкора обрушили бортовые залпы на вражеский флагман. Черт побери! Противника буквально закрывало стеной сплошных разрывов. Русская корабельная артиллерия страшная вещь. После Цусимы у нас много внимания уделялось могуществу орудий.

Макаров упрямо идет на сближение. Не риск, не ухарство, а точный расчет. Слабые палубы старых линкоров не выдержат удара шестнадцатидюймовых снарядов. Сигнальщики докладывают о попаданиях, англичанам хорошо достается. Яркие вспышки взрывов, черные клубы дыма.

Ответный огонь пока можно терпеть. Еще немного. При меньшем калибре у русских больше стволов. Над британцем поднимается густой черный дым. Еще один полновесный залп «Полтавы». Чуткие взрыватели срабатывают от удара о воду. Из рубки видна яркая вспышка между трубами «Лайона». Не нужно обладать особым воображением чтоб представить себе, что творит взрыв 470-килограммового фугаса с надстройками и палубами корабля, как рвется и мнется прочнейшая сталь, как осколки кромсают в кашу человеческие тела, как от удара сбивается настройка оптики и приборов.

Чертов англичанин за полчаса боя получил уже четыре снаряда. Потом в него одновременно ударили два бронебоя с «Бородино». Разогнавшиеся до сверхзвука 750 килограммов прочнейшей стали с полутора пудами взрывчатки творят страшные вещи. Толстенная броня буквально расплескивается от удара, переборки и палубы рвутся бумагой. Люди. О людях и речи нет, хрупкая плоть размазывается в тонкий фарш, кости крошатся, люди сходят с ума от невыносимого ужаса, когда рядом рвутся тяжелые снаряды.

Русский линкор выдержал два ответных попадания. Не страшно, доклады оптимистичны. Серьезных повреждений нет. «Полтаву» обстреливает «Рипалс». Снаряды ложатся с большим разбросом. Макаров уже раздумывал переключить две башни на линейный крейсер. Пусть нервничают. Дистанция уже позволяет надеяться на осмысленный результат.

В первые минуты никто и не понял, что произошло. Над «Бородино» взметнулся столб дыма и пара. Могучий линкор как будто и не почувствовал укол. Чудовищные четырнадцатидюймовые орудия продолжали размеренно посылать в сторону противника по два снаряда в минуту.

— Шульгин отстает.

— Что?

— Отстает, сбавил ход. Подождите, с «Бородино» сигналят.

— Отбейте приказ, отвернуть вправо на три румба, — Макаров не стал даже дожидаться расшифровки доклада. Он не знал, как, но все понял.

Следующие залпы англичан легли с недолетом. Потом перелет. Адмирал дал сигнал «Разворот все вдруг». Расходились с англичанами на контркурсах. Корабли еще порыкивали главным калибром, забрасывали за горизонт стальные подарки по еле различимым через оптику директоров целям. «Полтава» даже умудрилась влепить снаряд в корму «Рипалса».

Но это уже не важно. Противник не стал преследовать русских. Англичане тоже не горели желанием продолжить бой. Фатальное невезение. Последний снаряд с «Лайона» прошил верхний пояс, скос палубы и разорвался во втором котельном отделении. Потери на «Бородино» страшные. Из-за перегрева пришлось затопить погреба третьей башни.

Джордж Эдвардс-Коллинз тоже не стремился продолжить бой. Контр-адмирал с облегчением вздохнул, когда проклятые русские вдруг отвернули. Очень похоже последний снаряд оказался «золотым». Впрочем, на огневой мощи русских попадание не сказалось. Тогда как «Лайон» остался с двумя башнями. Преследовать Макарова командующий эскадрой и не собирался. На спардеке разгорался пожар, половина башен универсального калибра выбита, через пробоины поступает вода. Радары снесены вместе с мачтой. После попадания торпеды разошлись швы обшивки в районе третьей башни.

— Поворачиваем в Скапа-Флоу, — прозвучал вердикт. — Рассчитайте курс и радируйте Уэльсу, чтоб соединился с нами со своими калеками.

И где-то еще проклятые русские авианосцы. Бомбы и торпеды у них не закончились, самолетов тоже еще много. Контр-адмирал скривился, вспомнив последние минуты «Глазго». Горящий неуправляемый крейсер столкнулся с эсминцем. Для «Глазго» это был удар милосердия. Избитый корабль не дошел бы до Скапа-Флоу.

Погода ухудшалась, в районе Шетландских островов сильное волнение. Теперь головной болью стало дойти до базы с избитыми, черпающими воду через пробоины кораблями. Эдвардс-Коллинз не обольщался на счет русских. И где-то рядом шарахаются немцы. Командующий флотом передавал, что его атакуют самолеты с крестами. Похоже, соединение Форбса не избежало попаданий бомб. Во всяком случае поступил приказ: «Сворачивать операцию».

К счастью для англичан, Макарова в первую очередь беспокоила судьба своих калек. Пусть по Гамбургскому счету эскадра потеряла только один эсминец, большая часть тяжелых кораблей требует срочного ремонта.

На подходе к Бергену эсминцы атаковали неизвестную подводную лодку. Немцы дисциплинированно прикрывают хвост эскадры. Навстречу балтийская «Светлана» ведет дивизион эсминцев. Хорошее подспорье, если вдруг противник попытается взять реванш.

Ближе к вечеру штаб свел воедино доклады с подлодок, патрульных самолетов, патрулей и радиоперехваты. Вырисовалась интересная картина.

— Точно говорите? — Макаров оторвал взгляд от карты с тактическими значками и пристально посмотрел на своих штабных офицеров.

— Так точно. «Лайон» и «Худ» определенно подошли с оста. Они висели у нас на хвосте.

— Авианосцы?

— Это похоже на попытку перехвата в Норвежском море. Или… — фраза повисла в воздухе.

Каперанг Воронов воспользовавшись паузой отрядил мичмана в штурманскую рубку, командира «Полтавы» вдруг заинтересовала прокладка до Тронхейма. Извилистый глубокий фьорд с крупным портом и аэродромами. Пока его удерживали англичане. Пока?

— Или прикрывали что-то интересное, — в этот момент Макаров удивительно походил на кота, облизывающегося на сметану.

— Кого можем выделить? — начальник штаба давно все понял, он только доводил идею до командования. Успешно, разумеется.

День прошел. Но море опускается ночь. До района Тронхейма как-раз десять часов хода, если не напрягать турбины. Кто там с караваном? Вряд-ли что-то крупное и серьезное. А что до сгущающейся тьмы, так на всех крейсерах стоят радиодальномеры. А утром можно поднять самолеты.

— Радируйте нашему барону, пусть со своими крейсерами пробежится до Тронхейма, топлива у него должно хватить. Второе радио Богемским кодом Лютьенсу — пару тяжелых крейсеров он выделить может.

Адмирал Макаров довольно потер руки, похоже, появился шанс устроить Островитянам большую гадость. Каких-либо сантиментов в отношении солдат на транспортах командующий эскадрой не испытывал, это всего лишь законная цель войны, оружие, которое надо выбить из рук Джона Буля, пока тот не успел нажать на спуск.

Кирилл Никифоров быстро освоился на «Наварине». Половину летчиков он знал раньше, с остальными познакомился. Ребята неплохие. К сожалению, очень быстро пришло время прощаться.

В Бергене эскадра не задержалась. Людей даже на берег не отпустили. Приняли топливо с танкеров. Передали в немецкие и норвежские госпитали своих раненных. С «Наварина» и «Воротынского» кранами перегрузили на «Апостолов» лишние самолеты. Разбросанная на два корабля эскадрилья капитана Оффенберга опять воссоединилась на своем авианосце. Увы, дальнейшее участие «Апостолов» в операции, это роль авиатранспорта. Если сильно припечет, взлетать можно только с катапульты. О посадке и речи нет.

Впрочем, Фортуна благоволила эскадре. До Кольского залива дошли без приключений. Погода тоже радовала. Волнение слабое, на небе редкие облака. Летный состав большую часть пути проводил в кубриках и столовых. Пилоты с азартом обсуждали бои, насаживались на командиров с требованиями обеспечить, дать, выбить, сделать лучше.

Подполковник Черепов не забыл о своем обещании. Новое штатное расписание истребительных эскадрилий утвердили приказом по бригаде. Сразу же сформировали новые звенья. К радости летчиков, поручика Сафонова утвердили помощником командира эскадрильи. Дело хорошее, есть повод обмыть в первом же увольнении на берег.

На борту эскадренного авианосца в теплом уютном кубрике под мягким электрическим светом из потолочных плафонов хорошо пишется. Времени вдруг оказалось много. Морские пейзажи, свежий воздух, размеренный ритм корабельной жизни сами подталкивают к ручке и бумаге.

«Дядя Ваня, судьба и командование забросили меня в красивейшие места. Раньше и не думал, как хороша суровая Норвегия. На фоне этих древних скал даже эскадренный авианосец кажется игрушкой. Дух захватывает, когда наши 'Апостолы» проходят фьордами. Спасибо, моим учителям в реальном за уроки истории. У этих берегов стоит прикрыть глаза, и перед внутренним взором проплывают корабли викингов и варягов. Сама атмосфера дышит историей. Природа сурова, но красива. Сердце замирает от взгляда на разбивающиеся о скалы волны, зеленые долины, дома и лодки местных жителей.

Местная земля скупа, но зато море обильно. Как и у нас на Коле рыбный промысел, это сама жизнь. Знал бы ты, сколько блюд норвежцы готовят из одной селедки! Говорят, местные гонят особое пиво с ароматом моря. Жаль, пока не удалось попробовать. Будет возможность, отправлю бочонок в Петербург, надеюсь, тебе дадут отпуск, тогда и попробуешь.

Что до меня, так все хорошо. Размеренная жизнь, питание чуть ли не по ресторанному разряду. Летаем мало, даже скучно как-то. Снабжение сам знаешь, на флоте по высшему уровню. Одно время коки готовили из оленины. Получился настоящий анекдот — как норвежцы из селедки, так и наши мастера поварешки умудрялись подавать эту простую пищу в самых разных видах со всевозможными гарнирами и приправами.

Дядя Ваня, ты знаешь, с нетерпением жду твоих писем, переживаю за тебя. Понимаю, работа твоя не сахар, и климат в тех местах оставляет желать лучшего. Держись, все же жара, куда лучше зимних морозов, а палящее солнце не сравнить с полярными ночами. Но зато у нас зимой потрясающей красоты сияния на небе. Никогда бы не подумал, что такое вообще бывает…'.

Стремительный набег на Тронхейм увенчался полным успехом. Гюнтер Лютьенс получив сообщение от Макарова здраво оценил баланс сил. В рейд он выделил дизельные броненосцы-крейсера «Лютцов» и «Адмирал Шеер», к ним восьмидюймовые «Блюхер» и «Хиппер». Вместе с шестеркой русских крейсеров контр-адмирала Рокасовского этого хватило с лихвой.

Англичане сняли с причалов гарнизон Тронхейма, вывезли всех. Увы, до Британии не дошли. Первыми конвой обнаружили радиометристы «Царицына». Затем к праздничному столу подтянулись все загонщики. Конвойные эсминцы и шлюпы до конца выполнили свой долг. Однако, что они могли сделать против организованной стаи бронированных хищников⁈ Только погибнуть с честью. Половина транспортов сумели дойти до берега и выброситься на мели. Некоторые под огнем. Два войсковых транспорта спустили флаг под прицелом орудий «Шеера» и «Колы». Остальным пришлось спускать шлюпки.

Радость победы омрачила британская подлодка. Из четырех торпед, выпущенных по «Минску», две попали в цель. Крейсера корабли прочные. Большой универсальный крейсер содрогнулся от ударов ниже ватерлинии, вырубились вспомогательные генераторы, от сотрясения вышел из строя радиодальномер, намертво встала прецезионная электромеханика главного поста. «Минск» принял 200 тонн воды, осел, но сохранил ход. До судоремонтного завода Романовского порта он дошел самостоятельно.

Чувствительный удар по британскому самолюбию не прошел даром, английская авиация дотянулась до русских и немцев в устье Эльбы. Точность высотного бомбометания по подвижной цели есть величина умозрительная. Налет малорезультатен, но свист бомб и грохот взрывов, встающие у бортов кораблей водяные столбы, напомнили, что не зря Британия считается владычицей морей. Потерпев неудачу, джентльмены только стиснули зубы и ответили ударом на удар.

Впрочем, контр-адмирал Макарову сообщение о налете настроение не испортило. Идущая 18-узловым ходом вдоль побережья Норвегии эскадра получила короткую радиограмму из столицы. «Поздравляю мой флот и вице-адмирала Макарова с победой! Сделано хорошо». Подписано коротко и просто: «Алексей». Вторая шифровка адресовалась лично командующему эскадрой: «Вадим Степанович, готовь списки. Подмахну все». Отправитель тот-же самый.

Глава 42

Палестина. Мост через Иордан

18 мая 1940. Иван Дмитриевич.

Поручик Никифоров сидел на пригорке и смотрел и идущие мимо колонны. Ревели и громыхали грузовики с пехотой, тягачи тащили полевые орудия и тяжелые гаубицы. На берег выползла целая рота штурмовых САУ и пошла по грунтовке в направлении Назарета и Хаттина. С «осликами» катились броневики разведки, трехосные «Дромадеры» с бронегренадерами, среди стальной реки встречались машины с задранными вверх стволами «эрликонов» и 37-мм автоматов на площадках. Это перла на запад настоящая сила. Полки еще не задействованной в боях свежей моторизированной дивизии.

Второй мост вчера саперы так и не достроили. Не так-то это просто, когда в округе дефицит материалов. Пока люди собирали все лодки и бревна по округе, разведка угоняла баржи с Галилейского озера прямо из-под носа англичан, к переправе подошел понтонный парк. Тот самый, что должен был догнать роту капитана Чистякова и на который уже не надеялись.

Поднаторевшие в работе саперы развернули переправу меньше чем за час. Заготовленные материалы пустили на усиление первого плавучего моста. Что-то подсказывало, что лишним это не будет. Командовавший понтонным парком фельдфебель рассказал, что их гнали от Дамаска через Дэру без остановок. А через пустыню потоком шли войска. По некоторым намекам, спешно перебрасывались силы из южной Месопотамии.

— Куда нас дальше? — Иван Дмитриевич повернулся к капитану.

Чистяков пожал плечами.

— Нам из батальона что-нибудь передавали?

— Пока все тихо, Иван Дмитриевич. Искренне надеюсь все про нас забыли.

— Хотелось бы, — усмехнулся поручик. — Наш Манштейн тоже в ожидании. А вон, он, легок на помине.

— Тогда давайте не будем никого сегодня беспокоить, — тихо молвил ротный. По человеку было видно, он не шутил.

— Вон, смотрите, за пехотой мехбригада идет. Знакомые танки.

— Вы уже научились отличать технику танковых полков от механизированных бригад?

— Не хотел, но пришлось. Такие большие катки только у танков Кристи.

Увы, долго отдыхать командирам роты не дали. Примчавшийся посыльный сообщил, что капитана вызывают по радио. Причем, срочно и лично. К радиомашине пошли оба. Никифоров спинным мозгом чувствовал, командование про них не забыло несмотря на все надежды и молитвы. Так и получилось. Подполковник Никитин лично поздравил своих офицеров с тем, что они живы. Судя по энергичному тону, настроение у комбата было боевое. Так и оказалось. Затребовав списки отличившихся дражайший Григорий Петрович обрадовал ротного известием, что ждет блудных детей в Дамаске. Понтонный парк оставить на ответственность пехоты, а самим собираться и двигать по старому маршруту через Тиберию.

— Одно радует, англичан подвинули, — изрек Никифоров после того как комбат отключился.

— Наивный вы человек, Иван Дмитриевич, — печально ответствовал Чистяков. — Это в Дамаске считают, что англичане отошли. Сами лимонники об этом знают? Как думаете?

— Умеете вы тоску нагнать.

— Лучше так, чем вот так, — кивок в сторону свежего кладбища на берегу Иордана куда доходчивее всяких самых красивых и умных слов.

Впрочем, Чистяков отнюдь не спешил исполнять приказ. Как человек разумный он поручил унтерам и ефрейторам проверить матчасть, поинтересовался состоянием своих раненных в медсанчасти, приказал проинвентаризировать оружие, снаряжение, инструменты, проверить обмундирование саперов. Естественно ротный не забыл наведаться к пехоте, предупредить подполковника Манштейна, что тот остается без саперов.

— Поздравить или посочувствовать, Петр Александрович? — мрачным тоном молвил Чистяков после того как на него обрушили последние новости.

— Делайте что хотите, Алексей Сергеевич. — подполковник явно пребывал в плохом настроении.

Да, было с чего. Манштейну передали приказ командующего фронтом: подполковник с этого момента исполняет обязанности командира мехбригады. Похоже, по той простой причине, что под рукой комбата остались все наличные силы бригады. Прямо скажем, паршивое дело.

— Что с Шестаковым?

— Погиб Никифор Минаевич, сгорел в танке при прорыве. Старый казак шел первым, не прятался за спины. Эх, злой был станичник!

— Земля пухом. Жаль, не удалось при жизни свидеться, — Чистяков размашисто перекрестился. — Вы лучше, Петр Александрович, просветите нас насчет обстановки. Что ожидать, и куда наше командование свой взор бросило?

Свежеиспеченный комбриг молча развернул карту. Тактические значки частей говорили о многом. Капитан Чистяков минуту вглядывался в расстановку сил, почесал в затылке и незлобливо, но образно выругался. Было с чего.

Разумеется, планы и расчеты командования недоступны простому ротному офицеру или даже комбату. Однако, для любого достаточно осведомленного и нечуждого военного дела человека было ясно: лучше всего бросить подвижные и механизированные части на юг по краю пустыни в полосе Трансиорданской железной дороги. Однако, сейчас в этом направлении двигалась хлипкая завеса из разведывательных легких подразделений.

А вот свежая 12-я пехотная дивизия с тяжелым вооружением и механизированными частями поворачивала на запад. Через то же самое несчастное Хаттинское поле, с явно наметившимся ударом на Хайфу. Причем продвижение шло не без проблем.

До переправы доносился гул канонады. Подвижные части явно прямо с марша вступали в бой.

У генералов свои резоны. Вполне возможно, командующий группировкой решил добить танковую часть так удачно разгромившую 12-ю мехбригаду у Галилейского озера. Да, оставлять на фланге ее рискованно. Логика есть. Впрочем, в реальности даже крупная механизированная группа рассматривалась командующим фронтом только как досадная помеха. Иерусалим тоже может подождать. С точки зрения штаба, куда важнее полный разгром всех сил англичан на севере Палестины, захват Хайфы и Бейрута, завершение окружения французских войск в Сирии.

Капитан Чистяков совершенно верно затянул подготовку к маршу. В конце дня ему пришло новое распоряжение, на этот раз подполковник Никитин приказал идти с ротой в Назарет и готовить место расположения для всего батальона. Видимо, за этот день многое изменилось, командование воодушевилось успехами и решило немного ускориться.

Опять дорога. Вроде бы быстро, все рядом, но это на карте. В Тиберии засела британская часть, сейчас ее выбивают из города. На флангах тоже неспокойно. Шастают недобитые англичане и иногда даже огрызаются.

Машины погрузили с вечера. Построение стандартное, как всегда поручику Никифорову досталось место замыкающего. Саперы шли отдельной колонной, по своему маршруту. Вообще говоря, организация маршей оставляла желать лучшего. Общая координация если и была, то в поле ее не видели. Хорошо, бедная пустынная местность позволяла обходить узости по грунтовкам, да и мелкие речушки изобиловали бродами.

С дороги открывались виды на следы недавних боев. На каждом шагу встречались подбитые танки, сгоревшие и просто брошенные машины, разбитые орудия. Когда саперы выбрались на шоссе, водители невольно сбросили скорость: справа от трассы насколько хватало глаз стояли танки. Именно здесь по колоннам 12-й механизированной нанесли первый и самый страшный массированный удар.

Кто-то сгорел на дороге, кто-то успел развернуться, попытался вырваться из огненного мешка, кого-то достало в атаке. Артиллерии англичанам не хватило. На краю поля среди сгоревших русских БТК встречались характерные силуэты «Матильд» и «Виккерсов». Сколько здесь полегло пехоты и не сосчитать. Вон, у еще воняющих пожарищем развалин деревеньки свежие холмики с крестами. А сколько просто сгребли в воронки и закопали?

Никифоров истово перекрестился на целую гору битой техники, здесь бронеходчики нарвались на кинжальный огонь противотанковой артиллерии. И ведь кто-то доехал до проклятых пушек и окопов. Вон, чуть дальше разбитая, разорванная гусеницами, истерзанная позиция противотанкистов. Брошенные орудия с покореженными станинами, уткнувшимися в землю стволами. Невдалеке кресты над могилами. Чуть дальше застрявший в окопе, накренившийся БТК. Башня повернута на борт, люки открыты, на броне черные проплешины копоти.

Свежие части шли по полю смерти. Лязг железа, гул моторов, шорох колес, скрежет гусениц перекрывали гудки клаксонов. Вопреки всем приказам и наставлениям водители отдавали последний долг погибшим. Не важно, застигнутым врасплох, пытавшимся бежать, или полегшим в последней лихой атаке, в безнадежной попытке дотянуться если не огнем, так гусеницами до врага, раздавить и растоптать. Уже не важно.

— Они все погибли в крестовом походе, — сорвалось с губ Никифорова.

— Господи, будь милостив, — вторил сидевший на заднем сиденье унтер. Иван Дмитриевич взял в машину своего старого знакомца Антона Генералова. Взвод может и обойтись на коротком марше без командира, пусть ефрейторы командуют и учатся.

Водитель нажал на гудок, над полем пронесся прерывистый пронзительный сигнал.

Короткая остановка. Впереди затор. Мост через безымянную речушку разбит, если гусеничные бронетранспортеры спокойно форсируют препятствие по ближайшей отмели, то машинам приходится объезжать препятствие. Три регулировщика у разбитого моста флагами показывают направление объезда.

Броды уже размечены, из воды торчат длинные жердины с синими флажками, однако, подъем на берег крутой, людям приходится спешиваться и с такой-то матерью известным бурлацким способом выталкивать машины на подъем. Из-за этого на берегу скопились машины.

Назарет отнюдь не впечатлял красотой, архитектурными шедеврами и величием. Да, город с историей, эти древние камни помнили еще поступь римских легионов, были свидетелями прохода Вифлеемской звезды, но уж больно здесь грязно! Азия. Типичная погрязшая в косности и дикости Азия.

Чистяков и Никифоров не стали забираться в центр, под расположение батальона заняли несколько приличных домов на окраине. Успели первыми, уже когда саперы наводили порядок, их попытались подвинуть тыловики пехотной дивизии. Неудачно. Иван Дмитриевич в свои годы и не такое видал, и не такое пережил. Приходилось за казенные контракты драться и борзых конкурентов на место ставить. Так что, пытавшийся захватить территорию капитан ушел со своими людьми не солоно хлебавши.

— Жаловаться будете хоть в штаб фронта, а у меня люди после боя уставшие, — выдав эту фразу Никифоров повернулся к саперам за своей спиной: — Гитлер, живо перегородить въезд. Генералов, где часовые? Выставить караул, как положено!

На следующий день в Назарет пришел весь батальон. Довольный и радостный подполковник Никитин первым делом обнял офицеров своей «блудной» и героической роты, затем огорошил новостями. Оказывается, командование само не знает, что делать с оторвавшимся от своего мехкорпуса батальоном. Прикреплять именную часть к обычной «номерной» дивизии не-комильфо. Статусы разные. Сам мехкорпус до сих пор на севере Сирии втянут в вялотекущие бои с французами, причем, явно надолго. Давать батальону особый статус и прикреплять к фронту не будут. Здесь Григорий Петрович сплюнул через левое плечо.

Так что, последние свои решения штаб фронта не пересматривает. Батальон, как и положено механизированной части, остается в оперативном подчинении 12-й мехбригады. Большой привет подполковнику Манштейну.

— Вы, господа, уже знакомы с нашим непосредственным начальством. Так что, время не теряем, проводите меня в расположение бригады, представите комбригу.

— Связываемся по радио и едем в Тиберию.

— Это еще не все. Вам, Иван Дмитриевич и подпоручику Аристову подписаны представления на «Георгия» четвертой степени. Андрею Ивановичу в госпитале вручат. Уже ждем, обещают через две недели выписать. А вам и нашим отличившимся саперам все вручат, когда из Багдада нарочный прилетит. Извини, но могу только на словах порадовать.

— И за это благодарствую. Солдат тоже не забыли?

— Всех, кого ты в списки внес, всем кресты положены. За оборону Иордана отдельные представления готовлю.

С этими словами комбат сжал руку слегка опешившего Никифорова. Дражайший Григорий Петрович умолчал об одном нюансе, вместе с орденами и крестами батальон должны догнать приказы на повышения в званиях. Так, Ивану Дмитриевичу предстоит войти в Иерусалим с погонами штабс-капитана. Всего полгода в армии, образования нет, но на фронте цензы отменены.

Так и получилось. Вновь собранная из маршевых рот, сшитая на живую нитку 12-я мехбригада одной из первых ворвалась в священный город трех вер. Саперы шли вместе с танками и бронегренадерами, расчищали пути, наводили мосты, разминировали дороги. Только в Великом городе батальон получил долгожданный отдых, здесь же его догнало пополнение. к Суэцкому каналу прорывались уже другие части.

Глава 43

Франция

21 мая 1940. Алексей.

Если говорить правду, героическую оборону Вердена русская дивизия даже не заметила. Рихард честно пытался хоть что-то сделать, но…. Мочиться против ветра не лучшая затея. Когда бронегренадеры смяли защитников и ворвались в город комбриг посчитал лучшим выходом спасать тех, кого еще можно. Вместе с ним вырвалась старая гвардия Эйслера, несколько солдат второго батальона да, пожалуй, и все.

О судьбе пятого батальона лучше не спрашивать, они попали под главный удар. Тихон Павлюченко не пережил первый же обстрел. Старый хитрый еврей и хороший верный товарищ Розенберг погиб. Комиссар дрался на батарее противотанковых пушек. Даже подбили два танка. Об остальных своих товарищах и геноссе Рихард не спрашивал. Запретил себе задавать лишние вопросы. Теплилась в душе искорка надежды, вдруг как в прошлый раз, кто-то да отступил в город, кого-то завалило в блиндаже, кто-то вдруг да уцелел под огнем.

Близ старинного красивого городка Коммерси они расстались. Основной отряд под командованием артиллериста старшего лейтенанта Дюкло отправился в ближайшую комендатуру, а Рихард с Герхардом Эйслером и двумя немцами решил заглянуть в Мец. Решение он не афишировал, сам не был уверен, что это нужно. Однако, на душе лежал камень.

— Ребята, извините, мне надо ехать.

— Командир, мы с тобой.

— Герхард?

— Не гони. Нам тоже некуда идти. Сам видишь, через два дня здесь будут русские танки. Встречать их некому.

— Я еду на север.

— Значит, тебе нужны камрады. И знаешь, командир, — вздохнул Эйслер, — Мы с тобой из таких передряг выбирались. Верю, и в этот раз вместе будет безопаснее.

Сплошной линии фронта нет. Французскую форму выбросили, как только отъехали от Коммерси. Гражданской одеждой разжились по дороге, не проблема, все в этом мире решается просто и банально — деньгами. Рихард с сожалением швырнул в яму свой планшет, содержимое переложил в портфель. С этим планшетом он вырвался из-под Буамона, пережил штурм Вердена. Что ж, рано или поздно со всем приходится расставаться.

С русскими и французскими патрулями разминулись. Верный «Пежо» оставили в лесу недалеко от города. Дальше шли пешком. На окраине разделились. У всех в городе оставались дела. Условились встретиться у машины. Если кто не управится за сутки, того не ждать.

Мец почти не изменился, тот же самый старинный город на стыке двух цивилизаций. Первым что бросилось в глаза, это патрули. Солдаты в пятнистых комбинезонах с автоматическими винтовками с хозяйским видом расхаживают по городу. Как, человек опытный немало повидавший и испытавший Рихард от патрулей не прятался, наоборот воспринимал их как досадную помеху, этакий неприятный довесок к комендантском часу и прочим разным неприятностям. Впрочем, десантники со своей стороны поглядывали на обывателей свысока, спокойно неторопливо разрезали улицы как линкоры океан. Однако, местных зря не обижали.

Остановившись у газетной тумбы Рихард стал свидетелем восхитительной сцены, как солдат силился объяснить продавщице в лавке что ему нужно. Скудный словарный запас парашютист компенсировал богатой мимикой и жестами. Ясно было, что он хочет курево, но от протягиваемых коробок и пачек яростно отмахивался. Наконец один из зевак, а вокруг собралась толпа, пришел на помощь. Оказалось, русского интересовал исключительно трубочный табак. Расплатился он настоящими рейхсмарками. Удивленный возглас продавщицы слышала вся улица.

— Вот и появились новые постояльцы, — заметил господин с короткими усиками, обращаясь к Рихарду.

— Временно, скоро старые вернутся.

— Пишут, Штрассер вернет довоенную границу.

— А эти?

— Надеюсь, уйдут. У меня по соседству русские офицеры поселились. Замечаю, дочь уже поглядывает, глазками стреляет. Только сегодня утром с ней русские заговорили. Ну вы понимаете.

— Франция сильна своими красавицами.

— Да. Мы французы это понимаем.

По дороге к дому Рихард сделал часть пути по набережной Мозеля. Уже затем свернул к знакомому району. На, улице ничего не изменилось. Только стало меньше машин. На балконе дома на углу стоял крепкий мужчина в русской форме. Рихард прошел мимо своего дома, на окна он поглядывал с осторожностью, остановился у арки, задумчиво оглянулся по сторонам после глубокомысленного созерцания витрины булочной. Вроде, ничего не изменилось. Людей мало, обычный день. Знакомых к счастью не попадалось.

Выждав какое-то время Бользен вернулся к парадной. Дверь открылась легко. Консьержа здесь со времен Депрессии не держали. Ничего подозрительного в глаза не попалось. Был конечно шанс, что квартирная хозяйка успела сдать жилье новому постояльцу, но ждать до вечера Рихард на собирался. Вопреки распространенному у обывателей мнению, подчерпнутому из романов, неформальные визиты днем куда безопаснее чем ночью. Что может быть естественнее поднимающегося по лестнице человека и остановившегося перевести дух на площадке?

Нет, ничего подозрительного из-за двери не слышно. Ключ легко проворачивается в скважине. Прихожая темная. Рихард давит естественную реакцию щелкнуть выключателем, минуту вслушивается, аккуратно закрывает дверь, ключ оставляет в замке.

В квартире пусто. Чисто, но везде царит привычный «божий порядок». Чувствуется нежилой дух, бросаются характерные признаки запустения. Ольга собиралась в спешке. На кухне остались продукты. Большая часть вещей разложена по полкам и в шкафах, либо хаотично разбросана по кровати. А вот в детской чувствуется — постарались ничего не забыть. Оля любящая прекрасная мать, себя обделит, но свитера и теплые колготки для ребенка уложит, пусть даже ради них придется оставить новое платье.

В тайнике на кухне обнаружились триста фунтов мелкими купюрами и записка на немецком. «Ждем тебя. Любим и надеемся».

Намек понятен. Неизвестно, что там товарищи планируют, но Ольга ясно дала понять куда она собирается. Разумно. Русские и немцы эту крепость в жизни не возьмут.

В прихожей в замаскированной нише под дымоходом дожидался своей очереди полицейский «Вальтер» с пачкой патронов и двумя снаряженными обоймами. Теперь крайний случай наступил. Возвращаться в этот дом и этот город смысла нет. Все осталось в прошлом, все важное и нужное уже ушло, а вещи стоят сущие пфенинги чтоб из-за них рисковать. Единственное, Рихард нашел свою старую сумку с плечевым ремнем и переложил в нее содержимое портфеля.

Осталось одно дело. В комнате достаточно светло. Бумага и ручки в столе. Рихард быстро набросал два письма и сложил их в конверт. Все сделано. Больше в этом городе ничего не держит.

С квартирной хозяйкой Бользен удачно разминулся на лестнице первым заметил ее с высоты пролета дождался пока мадам Софи не скроется за дверью.

В конторе «Экспресса» вообще ничего не изменилось. Оккупация совершенно не сказалась на работе компании. Наплыва посетителей и раньше не наблюдалось, почтовая служба весьма специфическая, но по косвенным признакам клиенты были.

— Вижу, вы в штатском. Поздравляю с успешной демобилизацией, — клерк дружелюбно улыбнулся, кивнул как старому знакомому, затем вернулся к регистрации почтового отправления.

— Мне повезло.

— Рад за вас. Если дело терпит, советую зайти дня через два. У нас утверждают новые тарифы по вашим маршрутам.

— Уже напрямик?

— Конечно, собираем партию к отправке сразу через Саарбрюккен. Придет гораздо быстрее, а если принесете письмо через два дня, посчитаем по новым расценкам.

— Спасибо. К сожалению, дела не ждут, время дороже денег.

— Понимаю.

Больше в этом городе ничего не держало. А русские хоть и выглядят добродушно, но не стоит обманываться скучающим видом солдат. Любые военные патрули моментально приучаются замечать подозрительный контингент. Да и знакомых в Меце немало. Лучше не искушать.

Из города Рихард выбрался без приключений. Машину нашел там же где и оставил. Чужих рядом нет, следов любопытных бродяг нет, вокруг благодать, все зеленеет, птицы поют. Вид свежей зелени навевает на благодушный романтический лад. Где-то там война, но здесь уже все тихо, спокойно, не стреляют.

В мае на севере Франции достаточно тепло, спать можно в машине. Костер Рихард не разжигал, перекусил бутербродами. Впервые за долгое время он понял, что никуда не спешит. Дорогу застилает плотный туман. Будущее закрыто тайной, планов как таковых нет. Вдруг вспомнились слова почтового клерка: «Поздравляю с успешной демобилизацией».

Действительно, сам себя демобилизовал. Стоит ли восстанавливать контакт с геноссе? Интересный вопрос. Неделю назад ответ был однозначный. Но это было целую неделю назад. Для себя Рихард решил, что в первую очередь догонит семью. С царящим на дорогах хаосом, с потоками войск и беженцев, еще не факт, что Ольга с Джулией покинули Францию. Жаль, Яша так и не успел дать маршрут эвакуации. Порт все равно не определен, или Гавр, или Шербур. Есть еще резервный маршрут через Марсель, если вдруг все совсем плохо. Однако, Рихард не был уверен, что Ольга уехала с семьями коминтерновцев, что-то ему подсказывало, жена не стала связываться с партийными кадровиками. Да и машину она забрала.

Герхард вернулся рано утром. Рихард первым заметил, как тревожно закричали птицы и быстро занял удобную позицию метрах в двухстах от машины. Эйслер пришел один.

— Михаэля не ждем, — буркнул сержант.

— Проблемы?

— Да. Его пытался задержать патруль. Михаэль вырвался и сбежал. Если не дурак, заляжет на дно и будет прорываться один.

Вот еще одна причина, по которой Рихард не ночевал в городе. Опытный острый глаз даже в штатском выловит характерные моментики, выдающие повоевавшего человека, та же пороховая грязь на руках. Очень сложно бывает объяснить ее происхождение.

Зато Марк пришел вовремя, но не один. С камрадом девушка.

— Это Хелен, моя невеста. Место найдется? Мы потеснимся.

— Конечно найдется.

За руль сел Рихард. На переднем сиденье Герхард. Молодежь разместилась сзади. Марк рассказал, что с девушкой они помолвлены. Как оказалось, отец Хелен пропал без вести, мать и сестры уже заняты устройством личной жизни, так что, когда вдруг вернулся жених, юная француженка думала целую минуту прежде чем согласиться отправиться на поиски счастья в мирный благодатный край.

Рихард все, воспринял спокойно, жизнь идёт, люди встречаются, заводят семьи, задумываются о доме и постоянном доходе. Вот еще один боец решил потеряться. Рихард его не осуждал. Сельскими дорогами четверо друзей быстро проскочили оккупированную зону. Случайную французскую часть заметили издали и объехали. Заправились уже на шоссе. Здесь же перекусили в придорожном кафе. Прямо по курсу лежал Лангр, а там до швейцарской границы недалеко. Герхард вдруг решил составить компанию Марку и его избраннице в путешествии по стране сыра, шоколада и трудолюбивых гномов. Сам Рихард на все предложения и вопросы отмалчивался. Ему больше импонировал Брест, но дорога в Бретань долгая, многое может измениться и не один раз.

— Удачи, камрады! До встречи, Хелен!

— И тебе легкой дороги, командир!

Расставались без долгих сантиментов и красивых слов. Рихард высадил друзей на заправке у въезда в какой-то городок. Дальше Герхарду со спутниками лучше пешком и на попутках. Весенняя погода радовала. Над головой бездонное чистое небо, удивительно яркое солнце. Вокруг все зелено. Благодатный, край. И люди хорошие. Уже через пять минут, Хелен остановила автобус с полупустым салоном. Удачи им.

Рихард залил полный бак, купил на заправке сигареты, колбасу и свежий только из печи, с хрустящей корочкой хлеб. Перекинулся парой слов с владельцем. У всех на языках одна война. Лица тревожны, ходят слухи, дескать бензин скоро пропадет. Якобы уже оптовики не принимают заказы дальше чем на неделю. Да и франк дешевеет. По секрету Рихарду посоветовали не экономить деньги, не верить банкам и найти работу. В развал фронта здесь не верили, но настраивались на долгую и тяжелую войну, как в тот раз. Впрочем, в провинции все переносится легче, чем в больших городах. Земля и дороги кормят.

Очередной патруль. Седой капитан с усталым видом медленно изучал документы. Пальцы перелистывали страницы, офицер вчитывался в строчки, недоверчиво хмыкнул, дойдя до записи о предыдущем гражданстве.

— Немец?

— Интернационалист. Уехал от наци.

— Быстро паспорт получил, посмотрю, — серые глаза испытывающе смотрели на Рихарда, уголки рта скривились в брезгливой усмешке.

Спокойно выдержав взгляд, Бользен уверенно кивнул.

— Быстро. Если все честно, полиция препоны не чинит. Франции же нужны налогоплательщики.

— Езжай, давай.

Офицер мигом потерял интерес к Рихарду. Скорее всего он искал дезертиров. Как оказалось, патриотические настроения это одно, а реально бросаться под танки совсем другой настрой нужен. Особенно после поражений и разгромов, среди вырвавшихся из окружений солдат находилось немало людей, вдруг пересмотревших свои взгляды и своевременно обретших пацифистские настроения.

— Летит. Скотина! — офицер грозил кулаком в небо.

Над городом плыл двухмоторный самолет. Невысоко. Глаза Рихарда сузились при виде крестов на крыльях.

— Чувствуют себя как дома колбасники. Зенитчики опять спят.

Словно услышав, слова ветерана, с окраины города донеслись выстрелы. Выше и правее самолета вспухли грязные кляксы. Разведчик отвернул левее и стал забираться выше. Его провожал редкий зенитный огонь.

Рихард негромко выругался на немецком. Настроение испорчено напрочь. Недавние планы уйти от политики и борьбы, жить своей жизнью, догнать семью и уехать на солнечную мирную счастливую Кубу оказались тщетными. Смешные, наивные, инфантильные бредни. Не убежать. Не, спрятаться. Они идут, уверенно надвигаются, закрашивая мир черным и коричневым.

Телефонная станция нашлась быстро. На вызов ответили со второго гудка. Там даже не удивились, услышав имя и цифровой код. Коминтерн можно ругать, можно бояться, но у Коминтерна есть главное — он не сдаётся.

Глава 44

Франция. Версаль

18 июня 1940. Князь Дмитрий.

Несмотря на раннее утро, старый маршал уже работал в своем новом кабинете. Разбирая документы, доставшиеся в наследство от президента и премьера, Филипп Петен меланхолично раскладывал бумаги по папкам, мельком пробегал глазами по секретным докладам и запискам. Да, попадалось немало интересных документов. Большая часть правительства в купе с Национальным Собранием рванула в Орлеан даже не озаботившись достойно провести эвакуацию. О Франции и французах речи нет. Все брошено на произвол судьбы.

Работа успокаивала. Изучение документов настраивало на нужный лад. Нежданно-негаданно вознесшийся на самые вершины власти престарелый маршал не обманывал себя. Его затащили на алтарь. Предавшим все и вся политиканам, никчемным людишкам из правительства, самому народу, приветствовавшему разгром своей страны, требовался козел отпущения. Что-ж, сдаваться старый маршал не привык. И не в таких передрягах бывал. Тем более за ним стояли люди, настоящие патриоты страны.

Петен сочно выругался, разворачивая план обороны Парижа. Прекрасный, проработанный специалистами своего дела документ. Совершенно бесполезная, никчемная бумага. Сжечь ее? Нет. Уже через два дня появится масса желающих предать огню, вычеркнуть из памяти позорные минуты и часы бесчестья. Не стоит давать им повод для радости. Может быть, через много лет найдутся настоящие французы, которым будет знать, как так получилось, что всего через месяц после немецкого наступления некому было оборонять Париж?

Смешно получается, глава правительства, без пяти минут диктатор работает в Версале, разгребает наследие республики. А немцы вошли в Париж. Сам Версаль обороняют какие-то новобранцы и полиция. Реально войск нет. Впрочем, сейчас немцы или русские куда безопаснее своих идиотов. Маршал невесело рассмеялся над грустными мыслями. Да, такое в мемуарах лучше не писать.

Петен находил мрачное удовольствие в спасении материалов для будущего суда над пораженцами. Суда, на котором и ему попытаются найти место на скамье подсудимых. Желающие подставить найдутся. Что-ж, у него не хватило сил отказаться от власти, уйти в отставку, уехать. Это грех. Кто-то ведь должен был принять на себя удар, пусть на переговорах с победителями, но выступить за Францию, защитить то немногое, что еще осталось от чести нации. Пусть лучше самому испить до дна горькую чашу, чем позволить подобрать власть мошенникам из левых партий. Социалисты, конечно, найдут общий язык со своими немецкими сородичами, но чем это обернется для страны?

Увы, о войне все знали заранее. К войне готовились двадцать лет — оказались не готовы. Да еще гениальные политические маневры поспособствовали. Это надо было суметь сделать все так, что старый верный союзник вдруг выступил на стороне Германии! И ведь не умыслом, а благими намерениями. Одно радует, старому маршалу не придется подписывать капитуляцию. На этот позор есть другие люди.

Филипп Петен только успел убрать папку в стол, как в дверь постучали.

— Войдите!

Вот еще один признак поражения и разложения, даже позвонить через секретаря не могут.

— Добрый день, маршал, — на пороге возник незнакомый мужчина средних лет в светлом костюме. Незнакомец жизнерадостно улыбнулся.

— Чем могу быть полезен, месье?

— Простите, я князь Дмитрий Романов. Спешу развеять Ваше недоумение, маршал. Я прибыл, чтобы провести с Вами предварительные переговоры об условиях мира. Предупреждаю, я не вхожу в состав официальной делегации Империи, но выполняю поручение моего венценосного родственника.

— Какого черта? — проревел Петен, поднимаясь, чтоб выкинуть за дверь этого наглеца.

— А теперь серьезно, — глаза князя светились холодным льдом.

Сказано это было тихо, но так, что старый маршал остановился.

— Так лучше.

— Присаживайтесь. Говорите.

Маршал взял трубку, чтоб вызвать секретаря. Раз уж этот бездельник пропустил Романова, пусть тогда несет кофе и крюасаны.

— Нет смысла звонить, — русский по-своему истолковал движение собеседника. — Дворец под охраной пластунов. Через два часа подъедут немцы. У нас мало времени чтобы поговорить без чужих ушей.

Почему-то маршал поверил этому русскому. В ситуации Петена не стоило игнорировать личного представителя русского императора, тем более, члена дома Романовых. Маршал кивнул, сложив пальцы перед собой. Хуже не будет.

Князь Дмитрий с наслаждением опустился в кресло и вытянул ноги. Признаться, чувствовал он себя не в лучшей форме. Банально не выспался. Только позавчера его пластуны нагрянули в уютное парижское предместье Иври-сюр-Сен. Именно там работала Лаборатория атомного синтеза. Русские парашютисты успели в последний момент, персонал уже грузил оборудование, на железной дороге стояли пломбированные вагоны с ураном и тяжелой водой.

Дмитрий успел. Дальше уже дело техники. Да, пришлось потратить силы на разговор с учеными. Небезуспешно. Князь мог собой гордиться — двое из списка Вернадского согласились переехать в Россию. С ними под крыло русской администрации спрятались с полдюжины докторов и специалистов масштабом помельче. Остальных не слишком вежливо выпнули за ворота. Пусть сами решают свои проблемы. Что-то подсказывало князю, что немцы не будут столь великодушны, если и предоставят выбор, то между лабораторией, деньгами и признанием с одной стороны и концлагерем с другой. Впрочем, это уже не интересно.

Очень удачно на связь вышел сюзерен. У Алексея талант. Радио заработало именно в тот момент, когда пластуны уже готовили специальный поезд к отправке в Россию. Задачу царь поставил соответствующую, так что пришлось срочно хватать батальон и гнать в Версаль. Ночью, разумеется. Время на сон не предусмотрено.

— Господин премьер-министр, не буду скрывать, Вы приняли пост в не самый лучший день для Франции и для Вас лично. Те, кто еще вчера кричал о тщетности сопротивления и готов был рвать на клочки последних защитников страны, завтра первыми обвинят Вас в предательстве. Симпатии черни непостоянны, они любят красивые слова, уверенный голос, громкие лозунги и простые решения. Социалисты терпеть не могут молча спокойно работать на будущее, не выносят ответственности, они тратят все сегодня, не откладывая ни сантима на завтра. Сейчас Вас называют спасителем, завтра будут плевать в спину, — русский говорил по-французски бегло с легким акцентом.

— Молодой человек, Вы пришли, чтоб сломать меня перед капитуляцией? Вашему императору нужно не только победить, но растоптать и унизить бывшего союзника?

— Нам нет нужды добивать упавшего. Вы знаете, Алексей не хотел вступать в эту войну. И не мы победили, а французы не захотели драться. Вы это знаете лучше меня, мой маршал.

Маршал грозно нахмурился, скрипнул зубами, тут ему в глаза попалась большая карта. Красные и синие линии фронтов. Нависшая над Бретанью тяжесть немецких дивизий, уже заштрихованный Париж, глубокая рана врубившихся в тело страны русских танковых армий. Кровоточащий клин почти до Орлеана. Плечи маршала опустились, взгляд уперся в стол. Дмитрий Александрович встал с кресла и выглянул за дверь, коротко бросил что-то по-русски.

— Так, месье Филипп, вспомните растоптанную Версалем Германию. Кто протянул немцам руку дружбы? Кто не дал вам раздеть их донага, окончательно унизить и раздавить?

— Предатели. Раньше мы считали русских союзниками.

— У всех свои интересы, — Романов сделал акцент на последнем слове.

— Мы дали хлеб голодающим, защитили слабых. Сейчас у нас сильный союзник. Кстати, немцы выплатили нам все свои долги по репарациям, пусть им и пришлось залезть в долг к американцам. Вы считаете это аморальным? Но нам нужна была здоровая Германия, а не нищая страна населенная обозленными на весь мир варварами на границах.

Филипп Петен молча кивнул. Пусть с возрастом пропала живость ума, но он прекрасно понимал, куда гнет собеседник. Русские вырастили себе бульдога, позволили немцам восстановить форму, но они не хотят чрезмерного усиления своего союзника. Они правы, с бошами надо держать ухо востро.

— Нам не нужна униженная, растоптанная Франция, — продолжил Романов. — Ваши политиканы начали эту войну, они же бросили французов на растерзание после первых же поражений. Что ж, пусть горечь поражения не мешает Вам действовать разумно, мой маршал. Император Алексей пока считает Вас достойным стать спасителем Франции. Но он готов рассмотреть любую другую кандидатуру.

— Эльзас и Лотарингия?

— Это не обсуждается. Грегор Штрассер обещал немцам вернуть эти земли. У него нет причин нарушить свое слово.

— Сирия?

Дверь отворилась. В кабинет вошел урядник в форме парашютно-пластунской бригады. В его руках поднос с двумя чашечками кофе и блюдом с булочками.

— Спасибо! — Романов приподнялся и кивнул унтер-офицеру.

— Простите, я взял на себя смелость попросить принести кофе. Думаю, нам не помешает.

Пригубив напиток, Романов вернулся к разговору.

— Сирия останется под нашим контролем. Эта территория нам нужнее, чем вам. Я не знаю, будет это формально новое государство или наше владение. Решать Алексею. Предвосхищаю следующий вопрос: Италия претендует на какой-то кусок территории. Спорить можно, но Рим нам нужнее.

Петена несколько покоробило пренебрежительное «кусок территории». Князь Романов говорил о французской земле, как о туше кабана. Увы, это его право. Когда-то именно предки французов бросили знаменитое: «Горе побежденным». Теперь приходится платить и за это.

— У Франции нет армии. Союзники за проливом. У Франции есть мудрый и авторитетный правитель. У Франции остался флот, — Дмитрий махнул рукой. — Союзников у вас тоже уже нет.

— Я не могу приказывать адмиралам на заморских базах. Даже в Тулоне меня не послушают. Вы понимаете.

— Мой маршал, Вы можете попросить. Извините, но на сегодня Вы единственный француз, пользующийся авторитетом не только у гражданских, но и у армейцев и моряков. Вы герой Вердена, олицетворение здоровых сил страны. Вы еще можете убедить командующего флотом проявить благоразумие.

— Что получит моя страна?

— Англичанам нужны ваш флот и ваши порты в колониях. Они не отказались бы и от вашей армии. Извините, но сейчас это выморочное имущество. Лимонники не побрезгуют прямым захватом кораблей. Их устроит и затопление флота.

— На флоте многие недовольны капитуляцией, — про себя Петен уже прикидывал в общих чертах разговор с адмиралом Дарланом. Маршал торговался, это единственное что он пока мог.

— Хуже будет, когда лимонники атакуют ваши базы и потребуют спустить флаг уже перед ними.

Предвидя возражение, Романов сделал успокаивающий жест.

— России тоже нужны хорошие корабли. Но нам нужны еще и моряки. Не открою тайну, новые корабли строятся быстрее, чем училища готовят офицеров. Если правительство Франции проявит благоразумие, если…. К черту политес! Нам нужны ваши корабли. Если вы затопите флот, условия мира будут хуже. Если флот достанется англичанам, нам не о чем будет разговаривать. Немцы до сих пор помнят, как ваши политики пытались в 18-м запретить объединение с Австрией, требовали залить Германию ипритом. Вы сами знаете, тевтоны в Польше не стесняются показывать себя во всей красе. Хотите такого же для своей страны?

— Вы угрожаете? — лицо маршала побагровело.

— Я информирую. Все зависит только от Вас. Удивлены?

— Если я подам в отставку?

— Условия неизменны. Но только герой Вердена кавалер ордена Святого Георгия и маршал Франции может убедить моряков принять правильную сторону. Решайте.

Романов резко встал и шагнул к двери. На пороге он обернулся и вежливо кивнул.

Кофе остыл. Маршал так к нему и не притронулся. Появился секретарь, доложил, что русские парашютисты никуда видимо, не собираются, ведут себя вежливо, но люди напуганы, многие побоялись выходить на работу.

— Предатели, — хмыкнул Петэн.

Наконец, он собрался духом и снял трубку.

— Соедините меня с Тулоном. Штаб Дарлана.

Осталось неизвестным, о чем говорили глава правительства и главком флота. Однако, в этот же день адмирал Дарлан издал приказ о приведении флота в состояние повышенной боеготовности. Следом командующий разослал секретное распоряжение готовить корабли к выходу в море.

Глава 45

Франция

20 июня 1940. Алексей.

Они в очередной раз проиграли. Немцы и русские спокойно прошли через все линии обороны. Спешно собранные дивизии третьей очереди, резервисты, даже переброшенные из Африки колониальные части не сумели остановить врага. Оборона и успешная эвакуация Дюнкерка позволили спасти жизни, но не Францию. Крепостные дивизии с линии Мажино отступили под натиском азиатских орд и интернировались в Швейцарии.

Рихард вместе с третьей интербригадой оборонял Руан. Настроение мрачное. Все горько переживали сдачу Парижа. Защищать город оказалось некому. Все, кого удалось наскрести, полегли на Сене и Луаре. Русские отрезали Швейцарию. Как оказалось, смеяться над бородатыми Иванами себе дороже. В танках и самолетах они недостатка не испытывали. Все тылы механизированные, колонны прикрыты многочисленными зенитками. Защищенные многочисленной авиацией, насыщенные техникой и артиллерией подвижные части вспарывали и кромсали оборону, громили французские дивизии на марше, играючи отражали отчаянные контратаки. Противопоставить им можно было только холодную ярость и героизм, а и с тем и с другим у французов с каждым днем становилось все хуже и хуже.

— Что пишут?

— Дерьмо кошачье, — кратко ответствовал Рихард, сворачивая трубочкой «Юманите». Даже партийная газета в последние дни скатилась до пессимистических статей, все чаще проскальзывали нотки, дескать, надо готовиться к тяжелым решениям. О других и говорить нечего, падение Парижа стало последней точкой. Все уже открыто обсуждали возможные условия капитуляции.

— В штаб Ульмер приехал. — поделился Мигель. Старый амиго присел с Рихардом и тихо зашептал: — мои ребята видели Войкова.

— Петр Лазаревич, старый большевик. Выбрался на передовую. Я думал он в Лондоне.

В третьей бригаде Перейра, как и Бользен командовал ротой. Оба многое пережили, вместе дрались с фашистами. Война их крепко сдружила.

— Что-то назревает. Рихард, предупреди своих чтоб глядели в оба.

— Отводить нас будут.

— Думаешь?

— Других вариантов нет. Со дня на день Франция падет, а нам в плен попадать нельзя.

Мигель красочно выразился на испанском. Он, как и Рихард, совсем не стремился на историческую родину, где его ждала виселица. Лагерь военнопленных тоже не улыбался. Впрочем, Коминтерн своих не бросает. Рихард тоже слышал непредназначенное для чужих ушей. Старые друзья делились.

Все понимал и знал Бользен, только не понимал куда и как уходить. В портах ужас творится. На сходнях давки, причалы оцеплены. Контрабандисты зарабатывают миллионы на эвакуации.

Вспомнилась Ольга. Через два дня она отплывает из Шербура. Товарищи помогли, организовали билеты на «Македонию», большой грузовой пароход, вооружённый, а до Портсмута всего несколько часов хода.

— Из Палестины что-то слышно? У меня там товарищ застрял.

— Нет Палестины. Русские перерезали Суэцкий канал, — с горечью в голосе ответствовал Бользен.

— Плохо. Теперь и в Сингапур не уехать.

— Ты туда собрался?

— В Колумбию или Венесуэлу. Местные говорят по-испански, знакомых найду, климат хороший. — Мигелю давно нечего было терять. Похоже, он уже смирился с неизбежным поражением.

— Я в Англию.

— Не советую. Лучше забирай семью и любым путем, но в Штаты. Там немцам проще.

Рихард достал с полки первую попавшуюся газету и развернул. Передовица вызвала у него ехидный смешок. Старый выпуск середины мая. «Битва при Хаттине! Англичане наголову разгромили русскую танковую дивизию!» — кричал заголовок. Во всю страницу фотография русского кавалерийского танка с открытыми люками.

Как наивны тогда все были. Жаждали побед. Безголовые журналисты не нашли ничего лучшего как вспомнить историю о катастрофе времен крестовых походов. Головотяпы! Ведь получается с их логикой, что русские это современные крестоносцы. А англичане с лёгкой руки журналистов превратились в орды Саладина. Впрочем, тема погрома при Хаттине тогда быстро сошла с первых страниц. А затем как-то буднично прошла заметка, что русские взяли Хайфу и Бейрут. В Иерусалим они тоже вошли без особого сопротивления. Во всяком случае о значимых боях больше не писали.

Все тревоги и волнения позади. Ольга и Джулия смотрели как постепенно отдаляется причал. В прошлом осталась поездка через всю Францию, там за спиной брошенная на обочине машина с заклинившим двигателем. Ольга тогда чудом удержала руль. Позади скромная комната на окраине, спартанский быт беженцев. Вон на причалах толпы народу. Спасибо товарищу Олафу, помог пройти через оцепление и дотащить чемоданы. Похоже этот улыбчивый смугловатый геноссе занимал хорошую должность в портовом управлении или имел связи с криминалом и профсоюзами, так у него все хорошо и быстро получалось.

По правому борту проплыл маяк. Пароход загудел, приветствуя военный корабль. От рева сирены Джулия страдальчески закрыла уши.

Видимость плохая, туман. Пароход явно сбавляет ход, идет по фарватеру. Справа и слева покачиваются бакены. Над палубой и волнами кружат крикливые чайки. Пахнет морем. Дочка радостно показывает ручкой как птицы выхватывают из взбаламученной винтами воды рыбу. Второй рукой Джулия прижимает к себе огромного белого медведя. Любимая игрушка. Оля потрепала разлетающиеся на ветру русые волосы ребенка. Девочка засопела и еще сильнее прижала к себе мишку. Бедное дитя, Джулия никогда не расставалась с игрушкой, даже спала с медведем в обнимку. Пару раз Ольга слышала, как дочка ночью звала папу. Джулия и своего мишку иногда называла Рихардом.

Пароход удалялся от французских берегов. За полосой тумана скрылись беговые ориентиры, молочная пелена поглотила дамбу и маяк. Море пустынно. Война загнала в гавани рыбацкие флотилии, поставила на якорь прогулочные пароходики, мобилизовала трампы. «Македония» шла в одиночестве, только по левому борту держался большой катер с пушками.

Самолеты пришли неожиданно. Вдруг по волнам пробежали тени. Появился назойливый гул, жужжание моторов. Из-за трубы выскочила крылатая машина. Вслед ей били пулеметы. Злобно стрекотала зенитка. Свист. Грохот. Над палубами прокатился многоголосый вопль. Из дыры в надстройке выплеснулось пламя. Пароход вздрогнул от ударов. Раненным слоном заревела сирена. Три бомбы прошили палубы и разорвались в трюмах, вырывая днище судна. В стальное нутро «Македонии» хлынули водопады.

Ольга и Джулия этого уже не видели, ударная волна смахнула их с юта в холодные волны Ла-Манша.

Туман стлался над волнами. Благодатный дар небес. Туман глушил звуки, прятал за своими струями маленькие кораблики. Тогда как мачты и трубы транспортов выступали над маревом. Два торпедных катера на малом ходу держали курс вдоль побережья.

— Человек за бортом! Два румба справа! — Клаус Шнитке вытянул руку в направлении чего-то грязно-светлого, колыхавшегося на волнах.

— Два румба право.

Боцман без напоминаний поднялся на палубу. Стрелки в гнездах автоматов оживились. Не факт, что глазастый Шнитке увидел человека. Не факт, что живого. Несмотря на лето вода пролива холодна и коварна. Тепло из человека высасывает моментально. Там может быть что угодно, например, плавающая мина.

— Вот он! Белый мешок и человек держится.

Обер-лейтенант цур зее фон Мирбах вызвал на палубу боцманскую команду и автоматчиков.

— Если англичанин, не возитесь, — напомнил командир людям. — Нечего время терять.

— «Девятнадцатого» быстро догоним, — миролюбивым тоном ответствовал помощник. — Туман рассеивается.

Катер сбросил ход до самого малого и медленно приближался к утопающему. С борта можно было разглядеть большой когда-то белый ком и вцепившуюся в него маленькую ручку.

— Это ребенок!

— Хорст аккуратнее!

— Давай сюда.

Вскоре на палубу подняли спасенного. Боцман осторожно принял ребенка на руки и прижал к груди, стекавшая вода его совершенно не беспокоила.

— Девочка! — изумленный возглас. — В медведя вцепилась. Не отпускает.

— Ребенка срочно вниз! Где мой врач? — Гетц Мирбах посчитал нужным подстегнуть людей. — В каюту, живо. На руле, средний вперед!

— Командир, вызывает «двадцатка».

— Переключай.

Выслушав передачу, обер-лейтенант коротко подтвердил прием. Державшийся на левом фланге «шнельбот» обнаружил конвой, пока туман окончательно не рассеялся самое время атаковать.

— Все по местам! Начинаем калмыцкие пляски.

Команда встретила новость с одобрением. Дальний рейд, необходимость до рези в глазах вглядываться в горизонт, опасаться любых самолетов, исподволь ждать, что сейчас на контркурсе выскочит эсминец, порядком изматывали. Что может быть лучше хорошей драки для снятия напряжения?

Джулия спала. После страшного взрыва, холода, усыпляющего шелеста волн она вдруг почувствовала тепло. Сильные как у папы мужские руки уложили девочку на стол, раздели, натерли вонючим спиртом и заботливо укутали в огромное чистое одеяло.

Крепкому детскому сну не мешали гул дизелей, злобный лай автоматических пушек, громкие команды с палубы, хлопки вышибных зарядов, рокот взрывов. Только когда катер закручивал крутые виражи, койка пыталась выскользнуть из-под человека, Джулия открывала глаза и снова проваливалась в дрему.

После боя фон Мирбах спустился в каюту. Наклонился над ребенком, прислушался к сопенью, поправил одеяло.

— Папа, — девочка потянулась во сне и снова сжалась в клубочек.

— Малышка, бедная девочка, — тяжелая и теплая ладонь легла на голову, нежно пригладила волосы.

— Папа, — отчетливое немецкое слово.

— Спи, дочка, спи. Мы идем домой. Скоро будем. Потерпи, ты почти дома.

Обер-лейтенант поднял и прислонил к стене большого белого медведя.

— Охраняй свою хозяйку. Грязный, какой. Не порядок. Ничего, до Деппа время есть, вычистим, подсушим, будешь как новый.

В коридоре ждал врач.

— Как она?

— Спит. Лоб холодный, жара нет.

— В штабе флотилии удивятся, ходили в рейд, а привезли ребенка.

— Повезло. Нам всем сегодня утром повезло разминуться с поисковой группой и удачно выйти на конвой. И ей повезло выжить. Повезло попасть к своим.

Фон Мирбах дружески хлопнул унтера по плечу и побежал в рубку. Каюта занята, что-ж, не беда. Командир катера широко радостно улыбнулся и подставил лицо потоку свежего чистого воздуха. Хоть кто-то сегодня вернется домой.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Письма героев

Content

Максимушкин Андрей Владимирович Письма героев

Глава 1 Данциг

Глава 2 Крым

Глава 3 Санкт-Петербург

Глава 4 Царское Село

Глава 5 Франция. Мец

Глава 6 Санкт-Петербург

Глава 7 Франция. Мец

Глава 8 Атлантика

Глава 9 Романов-на-Мурмане

Глава 10 Санкт-Петербург

Глава 11 Санкт-Петербург

Глава 12 Между Санкт-Петербургом и Москвой

Глава 13 Санкт-Петербург

Глава 14 Баренцево море

Глава 15 Санкт-Петербург

Глава 16 Персия

Глава 17 Франция. Верден

Глава 18 Месопотамия

Глава 19 Норвежское море

Глава 20 Месопотамия

Глава 21 Норвежское море

Глава 22 Месопотамия

Глава 23 Санкт-Петербург

Глава 24 Месопотамия

Глава 25 Норвежское море

Глава 26 Царское село

Глава 27 Палестина

Глава 28 Александровский дворец

Глава 29 Верден

Глава 30 Палестина

Глава 31 Норвежское море

Глава 32 Северная Франция. Буамон

Глава 33 Палестина

Глава 34 Датский пролив

Глава 35 Франция. Буамон

Глава 36 Палестина. Мост через Иордан

Глава 37 Датский пролив

Глава 38 Палестина. Мост через Иордан

Глава 39 Норвежское море

Глава 40 Франция

Глава 41 Норвежское море

Глава 42 Палестина. Мост через Иордан

Глава 43 Франция

Глава 44 Франция. Версаль

Глава 45 Франция

Nota bene