Ход убийцы

Cобрание сочинений в 30 книгах. Книга 29

Павел Амнуэль

Дизайнер обложки Изя Шлосберг

Редактор Л. И. Моргун

Павел Амнуэль.

Будущее, каким мы его видим

Футурология — не точная наука, хотя футурологи и пользуются надежными методами математической статистики. Научная фантастика — вообще не наука, и тем более, не следует ожидать от нее точности в предсказаниях будущего. Будущее, говорят многие, вообще непредсказуемо, потому нечего и суетиться, пытаясь предсказать то, что предвидеть невозможно. Живите сегодняшним днем, планируйте завтрашний, а в послезавтра пусть заглядывают оракулы, сивиллы, пифии, ясновидцы, астрологи и прочие кассандры. Они, конечно, тоже ошибаются в большинстве случаев, но с них, по крайней мере, и спрос невелик. Астрологам все равно верят (те, кто вообще верит в астрологию), даже когда они ошибаются. А если ошибается писатель-фантаст или футуролог — это уже непростительно!

В декабре прошлого года известный тунисский астролог Хасан аш-Шарни предсказал, что в 2007 году будут убиты лидер ливанского движения «Хизбалла», председатель палестинской администрации Махмуд Аббас и король Иордании Абдалла II, в «опасном инциденте» погибнет лидер ливанских друзов Валид Джумблат, а президент Египта Хусни Мубарак умрет из-за резкого ухудшения здоровья. Саддам Хусейн не закончит свои дни на виселице, а скончается при загадочных обстоятельствах. Аш-Шарни предсказал Сеголен Руаяль победу на президентских выборах во Франции, а звезде мирового футбола Зинедину Зидану — гибель в автокатастрофе.

С Саддамом и Руаяль уже все ясно, и похоже, остальные прогнозы тоже останутся на непогрешимой (при любых обстоятельствах!) совести тунисского астролога.

Кстати, знаменитая Ванга предсказала в свое время, что в 2007 году начнется война между Россией и Китаем, в результате чего Россия лишится своего Дальнего Востока.

Фантасты тоже довольно часто называют в своих произведениях конкретные даты и тоже чаще всего ошибаются — с датами вообще сложно, это ведь не солнечное затмение предсказывать и не покрытие Луной Крабовидной туманности. Хуже, если происходит принципиальная ошибка — предсказали, скажем, эксперты-футурологи глобальное потепление, всеобщее таяние льдов и затопление континентов, а на деле после действительно реального максимума температуры неожиданно начинается похолодание, да такое, что впору говорить о наступающем новом ледниковом периоде. Потому что, оказывается, вся наша технология не способна пока изменить глобальный климат так, как это без труда удается нашему Солнцу.

В общем, ненадежное это дело — предсказание будущего. Но заманчивое. И вот любопытный психологический феномен. Если ошибается пророк-эзотерик (а они ошибаются никак не реже, чем писатели-фантасты или ученые-футурологи), то об этом очень быстро забывают, а правильные предсказания (если таковые имеют место) вспоминают с большим пиететом («О, это тот самый аш-Шарни, который предсказал гибель принцессы Дианы!»). Если же ошибается писатель-фантаст или футуролог, то все происходит с точностью до наоборот: «О, — говорят читатели, — это тот самый автор, который писал, что Советский Союз будет существовать и через тысячу лет, а он через десятилетие возьми да и…».

Вообще-то такое отличие в подходах естественно. Дело в том, что к пророкам-эзотерикам прислушиваются лишь те, кто изначально склонен верить каждому их слову. Человеку верующему (неважно, что в данном случае речь идет не о вере в Бога) сомнения не свойственны. И наоборот: научную фантастику и футурологические прогнозы читают и анализируют люди, к простой вере вовсе не склонные. Людям с научным складом ума сомнения свойственны по натуре. Естественно, они в первую очередь обращают внимание на ошибки — они и в своей научной работе поступают так же.

И все же, несмотря на многочисленные ошибки, и фантасты, и футурологи с завидным упорством пытаются представить себе близкое и отдаленное будущее человечества.

Прогнозируя будущее, футурологи обычно используют достаточно разработанные методики — метод тенденций, например, или экспертный опрос (метод Дельфи).

Более надежным футурологи считают метод экспертного опроса. Отбирается группа специалистов в какой-либо области науки или техники, и перед ними ставится вопрос: например, через сколько лет, по вашему мнению, будет построена первая термоядерная электростанция? Эксперты отвечают, мнения их, естественно, отличаются друг от друга, причем порой радикально. Одни говорят «никогда», другие — «через год или раньше». Специалист-футуролог все эти числа обрабатывает, отбрасывает крайние и задает вопрос еще раз, немного его подкорректировав. После следующего тура (может, после третьего или даже четвертого) публикуется обобщенное мнение экспертов, так и возникают футурологические прогнозы — чаще всего они касаются каких-нибудь частных случаев. Экспертные опросы, касающиеся глобальных проблем, проводятся очень редко. Во-первых, дело это хлопотное, трудно собрать экспертов, достаточно компетентных в самых разных областях знания. А во-вторых, кому конкретно нужны глобальные предсказания, кто такое исследование будет оплачивать?

Поэтому или по каким-то иным причинам, но первый и на сегодняшний день единственный ставший широко известным экспертный опрос, связанный с многогранным футурологическим прогнозированием, был проведен сотрудниками американской корпорации RAND Т. Гордоном и О. Хелмером в 1964 году. Экспертами избрали не только известных ученых, но и популярных писателей-фантастов — А. Азимова и А. Кларка. Экспертам были заданы 30 вопросов о сроках реализации тех или иных научных идей и планов и 25 вопросов о сроках реализации изобретений, в основном, в области автоматизации.

Спустя 60 лет можно сказать, что сбылась почти половина прогнозов. Однако осуществились они в разной мере и в разные сроки, в том числе и не совпадающие с предсказанными.

Большинство экспертов было убеждено, что управляемая термоядерная реакция будет осуществлена в 1986 году, к 2003 году человек научится управлять процессами гравитации путем модификации гравитационного поля, и, наконец, к 2023 году человечество установит двустороннюю связь с инопланетянами (судя по сегодняшнему уровню развития науки, это вряд ли произойдет в ближайшей перспективе, если вообще произойдет). Но при этом эксперты единогласно сказали «никогда» в ответ на вопрос о возможности систематического прослушивания телефонных разговоров, а ведь это сегодня никого уже не удивляет.

За прошедшие годы ученые не раз и не два обращались к той небольшой работе Т. Гордона и О. Хелмера — в последний раз на моей памяти это произошло на рубеже ХХ и ХХI веков, когда футурологи всего мира подводили итоги века и пытались представить себе контуры грядущего тысячелетия.

В Советском Союзе (а затем в России и других странах бывшего СССР) экспертные футурологические опросы не проводились. У нас ведь было планирование — на год, на пятилетку, а дальше заглядывали только фантасты, они-то и были экспертами, и по их книгам можно пытаться понять, какие открытия ожидали человечество. А в нынешней России и сопредельных странах фантасты, похоже, и не стремятся такую картину написать — даже фрагментарно.

В прошлом году социолог из Нижнего Новгорода, кандидат социологических наук Юлия Святославна Шкурко задумала провести экспертный опрос, подобный тому, что провели сотрудники корпорации RAND. Она предложила и мне подумать, какими могут быть вопросы, и мы некоторое время обсуждали, кого из ведущих ученых хорошо было бы привлечь в качестве экспертов. Составили список, разослали приглашения и убедились в том, что вряд ли нам удастся то, что получилось у Гордона и Хелмера: почти никто из предполагаемых экспертов на наш призыв не откликнулся. Почему? Это тоже интересная проблема, касающаяся закрытости современного российского научного сообщества. Но это — другая проблема, социальная, а не футурологическая.

Идея нового экспертного опроса увядала, но сдаваться мы не хотели и обратились с предложением к Александру Сергееву — модератору интернетовского Клуба научных журналистов. Пусть ученые не хотят отвечать на десятки вопросов о будущем — нет у них времени, они своими трудами это будущее создают. Но журналисты, пишущие о науке — они, во-первых, неплохо осведомлены о новейших научно-технических достижениях, поскольку пишут об этом в своих печатных и Интернет-изданиях, а во-вторых, научные журналисты более открыты, им может показаться интересной идея нового футурологического опроса.

Так оно и оказалось. Более того, А. Сергеев предложил: давайте не станем ограничивать компанию экспертов только научными журналистами, пусть экспертом станет каждый, кто посещает сайт Клуба. Тогда и возникла идея провести опрос в Интернете. Идея вызвала интерес, и несколько крупных порталов заявили о своем желании разместить у себя наши вопросы. Откликнулись сетевые варианты журналов «Вокруг света», «Химия и жизнь», «Популярная механика», а также порталы «Астронет», Газета. ру, Грани. ру, Элементы. ру, Компьютера online, «Коммерческая биотехнология», ScienceRF.ru, радио «Свобода», PCweek, журнал «Здравый смысл» и др. Мы рассчитывали получить несколько сотен ответов, но уже в первый день число заполненных анкет перевалило за 800, и к концу опроса было получено 34339 анкет — намного больше, чем мы ожидали. Масштаб опроса превзошел все наши ожидания, ничего подобного ни по числу участников, ни по количеству полученной информации не было прежде не только в России, но и вообще в мире.

Среди участников оказались практически все слои населения — от докторов наук до школьников, от молодежи до пенсионеров, от безработных до начальников, и представители практически всех наук — от гуманитариев до технарей. Было из кого выбрать.

Мы, естественно, выбрали. Прежде всего, исключили анкеты, которые были пусты — начал человек отвечать, быстро понял, что не компетентен, или времени стало жаль, — и бросил. Затем исключили анкеты, заполненные просто так, «от балды». Скажем, пишет человек по всем пунктам «111» или «1234»… Потом исключили анкеты, где в комментариях оказались тексты, явно неадекватные… Затем исключили…

Исключив все, что нужно было исключить по всем правилам социологии, мы получили в сухом остатке 17934 анкеты — почти вдвое меньше, чем было изначально. Но зато эти почти 18 тысяч анкет оказались тем золотым запасом, из которого можно было черпать и черпать… Во всяком случае, сложилась картина будущего, какой ее представляют в среднем участники опроса — и вместе, и порознь: по возрастам, по специальностям, по уровню образования, по месту жительства, по социальному положению…

Теперь остается проверить — насколько правы наши «эксперты». По сути, названные ими числа — это характеристика общественного ожидания.

Итак…

* * *

Через 20 лет…

Через 20 лет, по мнению участников опроса, вступит в строй первая постоянно действующая термоядерная электростанция. Это предсказание принципиально важно по двум причинам. Во-первых, участники опроса уверены, что многолетние попытки физиков приручить термоядерную реакцию все-таки приведут к успеху, причем не в столь уж далеком будущем. Оптимизм радует — кстати, в опросе RAND эксперты тоже прогнозировали, что через 20 лет (в 1986!) термоядерная реакция будет приручена. Они ошиблись. Может, участники нашего опроса окажутся точнее в своих ожиданиях?

Но главное даже не «во-первых», а во-вторых: участники опроса, похоже, полагают, что через 20 лет будет, наконец, покончено с зависимостью человечества от «трубы», от нефтедобывающих стран. Это хорошо для Европы, для многих стран, не имеющих своих запасов нефти и газа, но для России это означает, что уже через 20 лет нужно будет не просто искать (искать уже будет поздно!), а успеть найти другой источник пополнения бюджета. Если через 20 лет человечество начнет пользоваться совершенно иными источниками энергии, позаботиться о собственном будущем нужно уже сейчас. Надеюсь, прогнозируя появление первой термоядерной электростанции, участники опроса это понимали.

И еще: через 20 лет физики получат, наконец, сверхпроводимость при комнатной температуре. Тоже давняя мечта ученых и инженеров. Если удастся создать вещество, способное при комнатной температуре пропускать электрический ток без потерь, изменится вся система энергообеспечения. Сейчас линии электропередач переводят в тепло до 10–15 % энергии, а при изношенном оборудовании потери могут достигать и 30 %. А при сверхпроводимости — никаких потерь: все, что вырабатывает электростанция, доходит до потребителя, в каком бы уголке планеты он бы ни находился, а работает электростанция на дармовом водороде, которого в любом океане залейся…

В общем, участники опроса искренне надеются, что до энергетического рая на Земле осталось всего 20 лет.

И еще: через 20 лет будут, наконец, разработаны методы радикального излечения рака. Вообще-то не от онкологических заболеваний умирают, в основном, люди на нашей планете. Но боимся мы больше всего умереть именно от рака, и то, что участники опроса прогнозируют, что уже через 20 лет от рака умирать перестанут, свидетельствует скорее именно о степени общественных ожиданий, а не о реальных возможностях медицины. Назвать 10 лет было слишком уж оптимистично — все понимают, что за такой короткий срок победить рак не удастся. Назвать срок в 30 лет или больше… Так ведь можно и не дожить… 20 лет — в самый раз. Любопытно, что сравнить нынешний прогноз с прогнозом экспертов RAND не представляется возможным: в 1964 году вопрос о том, когда удастся победить рак, даже не задавался — в те годы такая победа представлялась, видимо, совсем уж фантастикой…

Через 20 лет появятся надежные автомобильные автопилоты. Вполне возможно — автомобильный автопилот можно сконструировать уже сейчас, но толку от него пока будет немного, в массовое производство его не запустишь: нет сейчас таких дорог, где можно было бы положиться на автопилот и спокойно читать за рулем интересный роман или разговаривать по мобильному телефону. Так что автопилоты, возможно, через 20 лет и появятся. А дороги?..

Через 20 лет, по мнению участников опроса, доминирующей станет виртуальная форма общения. Электронные письма, чаты, блоги, на крайней случай — телефон… Все к тому идет, и если оценить скорость нарастания этой тенденции, что ж — пожалуй, 20 лет, действительно, оптимальный срок. Через 20 лет, получается, люди перестанут ходить в гости друг к другу, перестанут собираться на конференции, устраивать собрания? Нет, конечно, не перестанут, речь идет не об этом, а о том, какое общение будет занимать больше времени? И тут ответ очевиден.

Через 20–35 лет…

Через 22 года (в 2029 году), как полагают участники опроса, нога человека впервые ступит на поверхность Марса. Этот прогноз можно уже сейчас назвать достаточно точным — во всяком случае, он соответствует реальным срокам первой пилотируемой экспедиции на Марс, объявленным NASA. Американцы, правда, называют 2030 год, но отличие в год-другой, конечно, результат статистической неточности.

Через 25 лет геологи научатся, наконец, давать надежный краткосрочный (менее суток) прогноз землетрясений. Оптимистичный, на мой взгляд, прогноз, и говорит он скорее о нетерпеливом ожидании общества — особенно после трагического азиатского цунами.

Через 25 лет на Землю будут впервые доставлены образцы вещества с других планет Солнечной системы. Этот прогноз, по-моему, излишне пессимистичен — и тоже свидетельствует о степени общественных ожиданий. Лунное вещество на Землю доставлено уже более 30 лет назад. Доставлено на Землю и вещество солнечного ветра. Конечно, возвращение автоматического аппарата с Марса или другой большой планеты — задача гораздо более сложная, но вещество какого-нибудь спутника (Европы, например, или Титана) доставят, скорее всего, лет через 10–15. А может, еще раньше — все зависит от того, сколько денег вложат США (они сейчас лидируют в исследованиях планет с помощью автоматических аппаратов) в программу доставки на Землю вещества другой планеты.

Через 30 лет появится новый вид косметики: генетическая косметика. Внешность взрослого человека можно будет менять не с помощью болезненного хирургического вмешательства, а методами молекулярной и генной инженерии.

Через 30 лет начнется массовое медицинское применение нанороботов и широкое распространение квантовых компьютеров. Это очень важное общественное ожидание. Квантовый компьютер еще не создан, существует лишь общая идея, математическое обоснование и кое-какие физические эксперименты, связанные с квантовыми методами передачи информации. Однако уже сейчас понятно, что создание квантового компьютера — вопрос времени (и участники опроса это время оценили — 30 лет).

Через 35 лет продукты питания станут во всем мире генетически модифицированными — те, кто будет жить в середине века, забудут, что такое натуральная ветчина или натуральное молоко. И ветчина, и молоко, и многое-многое другое, что составляет основу нашего питания, станет не таким, как сейчас — возможно, даже более вкусным, более питательным, да и просто продуктов питания станет больше. Возможно, с помощью генетики удастся даже победить голод на планете. Голодать люди перестанут, но как отразится использование генетически измененных продуктов на последующих поколениях? На этот вопрос нет ответа ни у самих генетиков (хотя они и утверждают, что генетически измененные продукты совершенно безопасны для здоровья), ни, тем более, у футурологов.

Через 40 лет…

…появятся препараты долговременного действия, усиливающие интеллект. Долговременно — это, наверно, на всю жизнь? И каждый желающий сможет стать умным, как Эйнштейн? Нет, как Эйнштейн — вряд ли, гении — товар штучный и вовсе не объяснимый одним лишь мощным интеллектом. Но развивать способности новый препарат, наверно, сможет. Вопрос в том, многим ли людям на планете захочется усилить свой интеллект? Судя по тому, что сейчас происходит, интеллект — не то качество, которое в наши дни (может, в будущем ситуация изменится?) всеми признается необходимым для homo sapiens.

…будет создана постоянная обитаемая научная база на Луне. Обратите внимание: участники опроса стабильно скептически относятся к космической экспансии человечества. Если в оценках достижений биологии они склонны скорее приближать сроки выполнения тех или иных прогнозов, то, когда речь заходит о космонавтике и исследовании космического пространства, сроки получаются излишне большими. О создании на Луне постоянной научной обитаемой базы разговоры идут уже сейчас, и не существует принципиально неразрешимых задач, которые могли бы помешать созданию такой базы уже в ближайшее десятилетие — проблема, как это часто происходит в космонавтике в последнее время, исключительно в финансировании лунных проектов. Но за время, прошедшее после опроса RAND, кардинально изменилось отношение общества к освоению космоса. Сначала — человек, потом — космос. Так считает большинство участников, и это отражается на прогнозируемых сроках.

…будет реализована идея электронной прямой демократии. Иными словами, каждый избиратель сможет проголосовать за «своего» кандидата, не выходя из дома, простым нажатием клавиши на клавиатуре своего компьютера. Вопрос, правда, в том, хорошо ли это — прямая демократия, — и нужно ли вообще воплощать эту идею в жизнь? Ведь тогда у избирателя и ощущение личной ответственности за свой выбор может притупиться, отчего к власти могут прийти вовсе уж экстремистские элементы. Действительно, если сейчас нужно приложить усилие, пойти на избирательный участок, что-то там заполнить или вычеркнуть, в общем, совершить некие физические действия, то при прямой электронной демократии достаточно нажать на кнопочку, не вставая с дивана. Правда, до реализации идеи прямой демократии остается 40 лет, есть еще время передумать…

…хирурги станут заменять любые человеческие органы на такие же, выращенные в лабораторных условиях.

…биологи установят функции подавляющего большинства белков человеческого организма.

…врачи будут осуществлять постоянный контроль над состоянием организма посредством нанодатчиков.

Вот и представьте себе, как хорошо будут жить люди в середине нынешнего века! Рак побежден, голод тоже, внутренние органы (включая сердце) будут заменять, так что и другие болезни окажутся не страшны, внешность можно изменить по своему желанию, как и увеличить интеллект, и весь организм будет постоянно под контролем нанороботов, которые уж точно не позволят ничему «испортиться»! Казалось бы — живи хоть до 120 лет, хоть даже до двухсот! Но вот парадокс — на вопрос «когда продолжительность здоровой жизни увеличится до 120 и более лет?» участники опроса ответили: через полвека. Значит, по их мнению, всех перечисленных достижений биологии и медицины 2050 года окажется недостаточно для долгой жизни, и нужно будет что-то такое, на что потребуются еще десять лет изысканий… Что же это? Посмотрим, что произойдет, по мнению участников, именно в этот срок — через 50 лет.

Через 50 лет…

…войдет в строй первый космический лифт. Идее этой больше 40 лет, предложил ее советский инженер Ю. Н. Арцутанов. Впоследствии замечательный писатель-фантаст Артур Кларк посвятил популяризации этого проекта роман «Фонтаны Рая». Создание космического лифта, в принципе, дело, хотя и сложное, но очень нужное — таким образом на стационарные орбиты (и обратно на Землю) можно будет очень дешево доставлять тысячи тонн груза. Общественное мнение, однако, к осуществлению этих планов совершенно не готово. Хотя начать изыскания по созданию космического лифта можно уже сейчас, все же, по мнению участников опроса, пройдет полвека, прежде чем лифт примет первые грузы.

…будет определена физическая природа темной материи или энергии. Это, на мой взгляд, слишком пессимистическая оценка, особенно если учесть, что среди участников опроса большую часть составляли представители точных и технических наук.

…будет создана Единая теория поля, описывающая все фундаментальные взаимодействия. Эйнштейн надеялся создать такую теорию еще 60–70 лет назад. Не получилось. После Эйнштейна теоретическая физика продвинулась далеко вперед, и некоторые специалисты даже полагают, что единая теория, объединяющая если не все виды полей, то хотя бы электромагнетизм с гравитацией, уже создана. Возможно, за все виды взаимодействий отвечают так называемые «струны» и «браны», придуманные теоретиками. Но если справедлива оценка участников опроса (среди которых, повторяю, много представителей точных наук), то понадобится еще полвека для создания самой совершенной физической теории.

…будет проведен эксперимент, позволяющий выбрать между копенгагенской (вероятностной) и эвереттовской (многомировой) интерпретациями квантовой механики. Здесь тоже остается положиться на «коллективную интуицию» участников — ведь сегодня нет даже идеи такого эксперимента, а сама многомировая интерпретация квантовой механики еще не стала общепризнанной (хотя все к тому идет). В двух словах: речь идет об идее, предложенной американским физиком Хью Эвереттом полвека назад. Если Эверетт прав, то каждое мгновение мироздание раздваивается, расщепляется, разветвляется, возникают все новые и новые миры, столь же сложные, как наш, и причиной тому становится каждый природный процесс, где есть возможность выбора хотя бы из двух возможностей. Согласно копенгагенской трактовке, в природе реально осуществляется только одна возможность, а согласно Эверетту — все возможности, какие существуют. Но вот как это доказать, какой эксперимент для этого необходимо поставить — проблема, до решения которой еще далеко. Полвека — долгий срок, но может, именно столько времени действительно понадобится ученым, чтобы разобраться в сложной, но очень важной проблеме?

…будут обнаружены астрофизическими методами признаки жизни в других планетных системах. А здесь, пожалуй, 50 лет кажутся слишком большим сроком. Всего несколько лет назад астрофизики не знали ни одной планеты за пределами Солнечной системы. Сегодня их известно больше ста, причем некоторые всего в несколько раз массивнее Юпитера, и уже удалось определить, что на одной из таких планет существует атмосфера. При таких темпах увеличения чувствительности приемной аппаратуры наверняка уже лет через десять, а то и раньше, удастся не только обнаружить землеподобные планеты, но и определить признаки жизни, если, конечно, жизнь на других планетах вообще существует. Однако участники опроса скептически определили срок — полвека.

…человек с помощью новейших аппаратов достигнет глубин более 100 км. Сегодня самая глубокая скважина пробурена до глубины всего 13 км. За последние полвека максимальная глубина бурения не очень-то увеличилась. В таком случае, может, и 50 лет окажется мало для того, чтобы пробурить сто километров?

…будут внедрены ядерные или другие эффективные двигатели для космических аппаратов. Химические ракетные двигатели уже изживают себя — с их помощью к дальним планетам и, тем более, к звездам более или менее массивный корабль не отправить. Конструкторы уже лет тридцать работают над проектами альтернативных ракетных двигателей — атомных, ионных, парусных… Пока успехи невелики. Но пятьдесят лет — не много ли? Участники опроса, как уже говорилось, слишком скептически относятся к космическим проектам…

…будут созданы самосовершенствующиеся производственные линии. Все-таки хорошая жизнь наступит на Земле через 50 лет! Если, конечно, не произойдет глобальной экологической катастрофы, если не разразится война, если… Но если никакие «если» не помешают, то жизнь на нашей планете действительно станет прекрасной — люди будут жить до 120 лет и больше, еды достаточно, болезни побеждены, и вот еще: создание самосовершенствующихся производственных линий вообще избавит человека от необходимости трудиться на заводах и фабриках. И что же произойдет? Массовая безработица? На этот вопрос нет ответа, этот вопрос участникам не задавали…

…генетики научатся восстанавливать вымерших животных с помощью методов генной инженерии. Клетки вымерших животных, содержащие генетическую информацию, уже обнаружены учеными и исследуются в лабораториях. Не исключено, что живого мамонта, а может, даже динозавра мы увидим все-таки раньше, чем через полвека. А через полвека — наверняка.

…будет построена машина, думающая как человек. Вопрос: а нужна ли такая машина — участникам не задавали. Может, они бы ответили «нет». Но если такая машина все-таки кому-то нужна, то полвека для ее создания — срок вполне реалистический, если принять во внимание темпы развития кибернетики в наши дни.

…будут обнаружены физические/биохимические процессы, отвечающие за функционирование сознания. Некоторые ученые, впрочем, считают, что сознание и мышление вообще не связаны с биохимическими процессами в мозге, так что, если такие процессы все-таки будут обнаружены (через полвека или раньше), это будет очень важной вехой в познании.

…медики научатся регенерировать поврежденные части органов тела у человека. И вот тогда-то человек действительно сможет жить столько, сколько ему самому захочется!

…человека начнут клонировать в репродуктивных целях, как сейчас клонируют овец и других животных. Если верить некоторым энтузиастам (которые, скорее всего, просто шарлатаны, как представители известной компании «Клонайд»), то уже сейчас можно клонировать людей в репродуктивных целях. Но уж через полвека это наверняка будет возможно. Вопрос только — зачем?..

* * *

Что будет более чем через полвека? Эксперты корпорации RAND затруднялись называть конкретные сроки, если сроки эти превышали 50–60 лет. В своих ответах они в таких случаях чаще говорили «позднее, чем через полвека» или «никогда». В нашем опросе тоже часто встречались ответы «никогда», но при усреднении эти пессимистические оценки никогда не становились основными и не определяли средний срок ожидания. Поэтому, в отличие от опроса RAND, у нас встречаются и сроки, большие, чем полвека. Это действительно совсем уж далекая перспектива, и трудно оценить, насколько правы участники опроса в своих оценках. Поэтому я приведу эти оценки без комментариев. Просто посмотрите, что, по мнению наших «экспертов», ждет человечество во второй половине ХХI века.

Итак, через 60–90 лет…

Через 60 лет люди научатся предотвращать образование катастрофических ураганов и тайфунов.

Через 60 лет биологи сумеют погружать людей в искусственный длительный анабиоз.

Через 70 лет появится общедоступный городской воздушный транспорт.

Через 80 лет люди смогут управлять движением астероидов и комет.

Через 90 лет начнется регулярное экономически целесообразное управление погодой.

А вот каким будет человечество в начале ХХII века. Через 100 лет, по мнению участников опроса…

…на орбите спутника Земли будут построены города с населением более тысячи человек.

…будут взяты под контроль колебания глобального климатического режима на Земле.

…будет обнаружена астроинженерная деятельность других цивилизаций.

…появятся принципиально новые способы передвижения в космосе.

…будет создана искусственная жизнь.

И уж совсем в отдаленном будущем, через 200 лет, как полагают участники опроса, начнутся работы по терраформированию планет. Иными словами, человечество начнет перестраивать планеты по своему желанию, делать их похожими на Землю. Начнут наши потомки, скорее всего, с Марса, потом преобразуют Венеру, спутники больших планет… В общем, человечество займется той самой астроинженерной деятельностью, следы которой в космосе будут обнаружены, если верить участникам опроса, через сто лет…

* * *

Я рассказал далеко не обо всех результатах, полученных в ходе футурологического опроса. Конкретные даты прогнозов — главный результат, но далеко не единственный. Участники ответили еще на два десятка вопросов, связанных не со сроками, а с принципиальной возможностью того или иного научного или технического достижения. Многие ответы отражают сложившиеся в современном общественном сознании представления о том, какие науки приоритетны в своем развитии, какие направления техники следует развивать в первую очередь, какие конкретные достижения науки и техники осуществятся раньше, а какие — позже. В большей части этот вывод относится к российскому современному обществу, поскольку именно россияне составили основную часть участников опроса, причем часть активную, ту, которая на нынешнем этапе призвана формировать общественное мнение и научно-технические приоритеты. Насколько это так и так ли это вообще — задача для специального исследования, которое, несомненно, будет проведено.

БАНКА БАКЛАЖАННОГО САЛАТА

После обеда меня клонит в сон. Моя секретарша Тами разбирает корреспонденцию, а я отвечаю только на срочные звонки, одним глазом (раскрыть оба — выше моих сил) просматривая газеты.

Начинаю обычно с «Едиот ахронот» — заголовки на первой полосе у них точнее отражают содержание статей. Возможность создания правительства национального единства. Операция «700» на дорогах Израиля. В Рамалле убит палестинец, продававший землю евреям. Иерусалимский «Бейтар» стал чемпионом страны по футболу.

Звонок телефона прозвучал, когда я пытался прочитать фамилию арабского торговца, убитого людьми Раджуба. Аль-Мохейри? Или Аль-Махр? Может, Аль-Мухар?

Я поднял с трубку.

— Цви, — это был голос моей секретарши. — Пришел господин…

— Хузман, — подсказал мужской голос, у меня в приемной отличный аппарат, слышно каждое слово, даже если оно сказано на расстоянии трех метров от микрофона.

— Господин Хузман, — продолжала Тами. — Он просит, чтобы вы его немедленно приняли по делу, не терпящему отлагательств.

«Дело, не терпящее отлагательств» — фраза не из лексикона Тами. Обычно она говорит «очень срочное дело». Значит, просто повторяет слова посетителя. Могла бы, кстати, вообще не открывать дверь, на которой висит надпись «перерыв с 2 до 4».

— Тами, девочка, — сказал я, — тебе прекрасно известно…

— Извините, господин адвокат, но господин Хузман очень просит принять его, потому что промедление грозит потерей большой суммы денег.

Тоже чужая фраза, сказать так Офире никогда не пришло бы в голову.

— Передай господину Хузману, — буркнул я, — что, если я его приму, это грозит ему потерей, возможно, еще большей суммы.

— Согласен, — мгновенно отреагировал мужчина, как только Тами повторила мои слова.

— Он согласен, — сказала Тами в трубку.

— О Господи, — пробормотал я. — Ну хорошо, пусть войдет.

Господин Хузман оказался мужчиной лет тридцати пяти, плотным и коренастым, но с уже наметившимся животиком. Я взглядом показал на кожаное кресло справа от стола.

— Мне нужен ваш совет по конфиденциальному делу, — заявил господин Хузман, плотно усевшись. — И я намерен заплатить вам за такой совет нужную сумму, если она, конечно, окажется в пределах разумного.

«Предел разумного» — хорошая фраза. Для моего старинного друга Моше Авербуха предел разумного — сто шекелей. А для моего давнего врага Ицика Оханы и сто тысяч находятся в пределах разумного.

— Излагайте, — сказал я, жалея о том, что правила этикета не позволяют мне использовать пальцы для того, чтобы разлепить слипавшиеся веки. — Но ничего не могу обещать заранее, кроме, конечно, сохранения конфиденциальности.

— Пожалуй, я начну с самого начала, — проговорил господин Хузман и начал, естественно, с середины: — Мы с Михаэлем уже третий год покупаем билеты «Лото».

— Стоп, — сказал я. — Сначала так сначала. Несколько слов о себе. Потом несколько слов о неизвестном мне Михаэле.

Хузман нахмурился и сжал обеими руками щеки.

— Да, конечно, — сказал он. — Я немного не в себе… Мое имя Марк Хузман, мне тридцать три, по профессии программист, работаю в фирме «Интель», холост, точнее — разведен, сын остался с бывшей женой, которая проживает в Хайфе. Сам я снимаю квартиру в Рамат-Авиве.

Неплохо. Человек умеет сосредотачивать мысли и говорить кратко. Теперь еще три слова о каком-то Михаэле, и можно будет завершать разговор.

— Михаэль Левингер — мой друг. Тридцать два года, специалист по электронике, работает в тель-авивском отделении «Нетмедиа», это фирма-провайдер интернетовского рынка. Женат, имеет дочь девяти лет. Мы познакомились с Михаэлем, когда вместе служили в ЦАХАЛе, с тех пор дружим. Три года назад решили покупать билеты лотереи и все выигрыши делить пополам. Конечно, мы оба понимали, что делить, скорее всего, придется по сотне шекелей раз в год. Так оно и происходило — все в пределах законов теории вероятности.

Он неожиданно замолчал, и взгляд его начал шарить по поверхности стола. Ни газета, ни разбросанные в живописном беспорядке документы не привлекли, однако, внимания господина Хузмана. Я нажал на клавишу селектора и сказал Тами:

— Девочка, принеси нам по чашечке кофе. Нет, подожди, — я обернулся к Хузману. — Может, вы предпочитаете «Колу»? Или минеральную?

Чтобы сделать выбор, господин Хузман затратил три секунды, из которых две с половиной ушли, по-моему, на то, чтобы понять мой вопрос.

— Кофе, — заявил он. — Покрепче. Две ложки сахара.

— Ты слышала, девочка? — спросил я. — А мне как обычно.

— Сейчас, — сказал я господину Хузману, — нам принесут кофе, и вы мне расскажете о том, как ваш друг не хочет делиться с вами выигрышем в сотню тысяч шекелей. Возможно, я ошибся в сумме, и на самом деле вы выиграли пятьдесят тысяч. Или миллион?

— Почему? — спросил Хузман. — Не хочет делиться? Почему? Мы все честно поделили.

— Да? — вежливо сказал я. — Тогда, извините, я не понимаю, по какому поводу вы хотите услышать совет адвоката.

Тами внесла поднос с чашечками, и мы на минуту прервали нашу содержательную беседу, чтобы отхлебнуть кофе.

— Итак, — сказал я, — вы выиграли в лотерею и поделили деньги. Кстати, мне дважды доводилось вести дела, когда одна сторона обвиняла другую в том, что та отказывалась платить долю выигрыша… Сколько вы выиграли?

Он нахмурился, но ответил без запинки:

— Четыре миллиона двести тысяч шекелей.

Ого! Если друзья даже поделили выигрыш между собой, клиент, сидевший передо мной, стоил не меньше двух миллионов!

Я подумал, что господин Хузман может надеяться не только на чашку кофе, но и на рюмку коньяка. Чуть позже, однако.

— В чем же проблема? — спросил я.

Господин миллионер положил одну ладонь на другую, он уже не пытался скрыть от меня собственное волнение.

— Вы помните, наверное, — заговорил он, — что месяц назад никто не взял в лотерею первого приза, и выигрыш начал расти. Было два миллиона, потом три… Мы с Михаэлем выиграли, как обычно, двенадцать шекелей и семьдесят агорот — на каждого. Шутили по этому поводу. А в прошлый вторник первый приз достиг четырех миллионов. Мы проверяли билеты вместе. Мы живем по соседству друг от друга, и каждый вторник, когда разыгрывают призы, следим по телевизору… Мы настолько не ожидали этого выигрыша, что сначала даже не сравнили цифры. Потом… Ну, это неважно. Мы подождали положенную неделю и отправились в Управление лотерей.

— Были затруднения при выдаче приза? — осведомился я. Мне такие случаи были известны, возможно, именно с ними пришлось столкнуться этим двум счастливцам?

— Никаких, — покачал головой Хузман. — Мы получили чек на имя Михаэля, тут же отправились в его отделение банка, вложили чек на его счет, и Михаэль немедленно выписал мне чек на два миллиона, но служащий объяснил, что деньги я смогу получить, когда они поступят на счет Михаэля из Управления лотерей…

— Деньги поступили?

— Конечно.

— Погодите, — сказал я. — Прошлый вторник, да? Теперь вспоминаю, откуда мне знакома фамилия вашего друга. Репортер «Маарива» взял у него интервью.

Лицо Хузмана скривилось, будто он откусил от лимона.

— Мы уговорились держать выигрыш в секрете… Даже от родственников — до поры, до времени. Вы же знаете, сколько всяких… Но этот репортер… Не знаю, как ему удалось найти Михаэля… Если бы дома была Сара, его жена, ни о каком интервью и речи быть не могло, она бы просто спустила репортера с лестницы… Но ее не было, а Михаэль только вернулся с работы… В общем, он рассказал о себе все, и даже то, что он намерен делать с четырьмя миллионами…

— С четырьмя? — переспросил я. — Вы сказали, что получили половину.

— Да. Но я не уполномочивал Михаэля выдавать прессе мое имя. Обо мне репортер ничего не знал, и Михаэль не стал… Правильно сделал. Он же не мог сказать, что выиграл два миллиона, когда все знали, что четыре… Короче говоря, в пятницу в «Маариве» появилась заметка с фотографией, а в субботу Михаэль исчез.

Вот это, пожалуй, было, действительно, ближе к делу. Правда, я ничего не видел в газетах о бегстве новоявленного миллионера.

— Подробнее, — сказал я.

— Они собирались втроем на пляж. Михаэль в семь утра спустился вниз. Он обычно бегал по утрам, если не торопился на работу… Прошло несколько часов, Михаэль не возвращался… В полдень позвонил какой-то мужчина и сказал, что Михаэль находится у них в руках, и что если Сара до вечера воскресенья не принесет четыре миллиона шекелей, Михаэля убьют.

— Стоп, — резко сказал я. — Сара сообщила в полицию?

— Нет, этот негодяй сказал, что за домом следят и, если она заявит в полицию, то Михаэля убьют немедленно.

— Глупо и опасно, — заявил я. — За домом, может, и следили, но вряд ли похитители могли прослушивать телефонные разговоры. Жена вашего друга обязана была позвонить в полицию и предоставить действовать специалистам!

— Вам хорошо рассуждать… — вздохнул Хузман. — Сара была дома одна с ребенком… Деньги лежали в банке.

— Она, возможно, узнала голос? Каким он ей показался?

— Сара сказала: обычный мужской голос, немного гнусавый, ну, такой, когда человек зажимает пальцами кончик носа… Чтобы не узнали. На иврите говорил без акцента, но ведь сейчас любой араб говорит не хуже премьер-министра…

— Спорное сравнение, — пробормотал я. — Ну хорошо. В полицию Сара не позвонила, банки в субботу закрыты, родственники вообще не в курсе событий. Что же она предприняла?

— Связалась со мной, естественно. А что ей оставалось?

— Погодите, — сказал я. — Свои деньги вы получили, верно? Следовательно, Сара не могла заплатить четыре миллиона — их у нее не было.

Я уже понял, как развивались дальнейшие события, но хотел услышать продолжение из уст непосредственного участника.

— Сара позвонила мне, я ничего не понял, и она попросила, чтобы я немедленно приехал… Я был у нее в три часа…

— Минутку. Вы живете далеко друг от друга?

— В Рамат-Авиве. Нет, недалеко, минут десять на машине.

— Похититель говорил с Сарой в двенадцать, по вашим словам. Вы были у нее в три. Когда она вам звонила?

— Не было двух часов… Сара не сказала, что случилось, и я не очень торопился… Я ничего не знал, пока не приехал…

— Ясно. Что произошло дальше?

— Сара сказала, что этот… требует четыре миллиона. Я… Вы себе не представляете… Сара умоляла меня. Нет, это не то слово… Она готова была… В общем, я сказал, конечно, какие могут быть разговоры, я дам деньги…

— Получить в банке наличными такие большие деньги — проблема, — заметил я. — Даже если счет у Левингеров был общим, директор банка наверняка потребовал бы присутствия обоих вкладчиков. И время для того, чтобы деньги были доставлены. Надо полагать, вы свои миллионы положили на счет не в том же отделении банка?

— Нет… — сказал Хузман, и в голосе его я услышал очевидную заминку.

Мне было что сказать, но я пока оставил свои соображения при себе.

— Дальше, — сказал я. — Вы благородно согласились пожертвовать своим выигрышем для спасения жизни друга.

Наверное, именно такой тон нужно было выдерживать с самого начала. Ирония вывела Хузмана из себя или, точнее, заставила придти в себя — это уж зависит от начальной точки отсчета. Пальцы его перестали дрожать, а в голосе появился металл. Не сталь, конечно, а, скорее, мягкий свинец, но все же…

— Не понимаю вашей иронии, — сердито сказал он. — Да, я согласился отдать свои деньги. Интересно, вы бы отказали?

— Я знаю немало людей, которые поступили бы именно так, — вздохнул я. — Но мы отвлеклись. Продолжайте.

— Я потратил весь вечер, чтобы убедить Сару обратиться в полицию. Она отказалась наотрез. Я… Ночь я провел с ними — Сарой и Симой. Мне постелили в салоне, но я так и не заснул… Думал о том, что в это время делают с Михаэлем…

Ну, как же, именно о Михаэле, а не потерянных миллионах он размышлял всю ночь. Благородный рыцарь. В кои-то веки получил большие деньги и вынужден с ними расстаться, а думает при этом о друге. Бывает.

— Утром мы поехали в банк, — продолжал Хузман. — Сначала в мой, он был ближе, а потом… Деньги пришлось заказывать, и управляющий убеждал меня, что сразу просто невозможно… Нужно ждать до завтра… Я сказал, что деньги мои, и я не намерен отчитываться, но хочу получить их непременно сегодня до закрытия банка. Договорились, что я приеду в пять часов… Потом такая же история повторилась в банке, где лежали деньги Сары и Михаэля.

— Такая же? — переспросил я.

— Ну… Управляющий непременно желал видеть Михаэля. Я не знаю, что говорила Сара, я ведь ждал ее в машине… Она тоже договорилась на пять часов. Можно еще кофе?

Я кивнул и позвонил Тами.

— Миллион шекелей, — сказал я, — это сто пачек стошекелевых купюр. Чемодан денег. Два миллиона — два чемодана. Управляющий должен был подумать, что вы решили заняться подпольным бизнесом. Он обязан был предложить вам охрану. Он должен был сообщить в полицию, наконец. История все равно получила бы огласку. У входа в банк, когда вы выносили эти чемоданы, вас наверняка уже поджидали бы репортеры, вам непременно задали бы десяток вопросов, и ваша фотография обязательно красовалась бы на первой полосе газет с подписью вроде «Миллионер уносит деньги в чемодане». Господин Хузман, я вас внимательно выслушал, но ведь этот эпизод очень легко поддается проверке. Не скажете ли, в каком банке и каком отделении вы держали свои миллионы?

Тами принесла кофе, она видела в моем кабинете немало клиентов, терявших присутствие духа. Некоторых ей приходилось отпаивать, чтобы привести в чувство, и не всегда это были женщины. Но видеть перед собой застывшую статую ей, по-моему, еще не приходилось. Тами перевела взгляд на меня и подняла бровь.

— Ничего, девочка, — сказал я. — Все в порядке. Просто господин Хузман не очень продумал свою версию и теперь соображает, как выпутаться. Спасибо за кофе, девочка, я позову тебя, если будет нужно.

Тами вышла и закрыла за собой дверь.

— Так в каком банке… — начал я.

Статуя пришла в движение и пробормотала:

— Вы правы… Я, наверное, должен был…

— Если вы хотите, чтобы я вам в чем-то помог, господин Хузман, — сказал я, — то извольте говорить все, как было на самом деле. Единственное, что я уяснил из вашего рассказа: то, что вы никогда не имели дела с большими суммами денег и понятия не имеете о банковских правилах на этот счет.

Не знаю, что я такого сказал, но Хузман неожиданно успокоился. Это было очевидно. Он сложил руки на груди, откинулся на спинку кресла, взгляд его прояснился, ногу он закинул за ногу и вообще — превратился из загнанной лошади, не знающей, как добраться до конюшни, в респектабельного жеребца, присматривающего себе в стаде породистую кобылу.

— Ну да, — сказал он. — Это было глупо. Но вы правы: ни я, ни Михаэль ни разу в жизни не видели не только «живого» миллиона, но даже паршивой сотни тысяч. Черт возьми, мы всегда вкалывали и тратили больше, чем зарабатывали. Машина, квартира… Вы думаете, мы играли в «Лото» потому, что хотели иметь миллион? Мы даже не представляли себе, что такое миллион! Мы покупали лотерейные билеты, чтобы говорить себе каждый раз: вот, только одна цифра, и можно было… Это все было не реально! Человек, мечтающий о миллионе, совершенно не представляет себе, что это такое на самом деле…

Он наклонился вперед и продолжал, глядя мне в глаза:

— И вдруг — сразу четыре миллиона. С вами когда-нибудь бывало такое?

— Нет.

— Ну вот! — торжествующе воскликнул он, будто что-то сумел объяснить. — Когда Михаэль отправился в Управление лотерей за чеком, мы уже твердо решили: возьмем деньги наличными, запремся в комнате, вывалим бумажки на пол и будем плясать на них час, два, три… пока не устанем и не поймем, что все происходящее — правда. Вы можете это понять? Не можете, это видно по вашему лицу! Я… В общем, чек Михаэль получил во вторник и целый день уламывал управляющего банком, чтобы тот все-таки заказал эти четыре миллиона наличными. Мы твердо намерены были поплясать на них прежде, чем разделить и положить обратно в банк… Вы думаете, что мы — идиоты?

Я так не думал, но теперь мне был понятен ход его мысли.

— Мы не потеряли бы полчаса времени, — заметил я, — и вы не потеряли бы половину моего доверия к вашим словам, если бы сразу рассказали, что взяли наличные деньги. Не такое уж это безумное желание — плясать на нарезанной бумаге.

— Сара, — пробормотал Хузман. — Она говорила, что это безумие, но раз в жизни можно быть безумным…

— Согласен с ней, — вежливо перебил я. — Не могли бы вы теперь, признавшись в ужасном пороке, рассказать все с самого начала — и правду?

* * *

Еще полчаса спустя я, как мне кажется, действительно смог с точностью до одного часа восстановить ход событий. Погубило господина Хузмана и его друзей не желание сплясать на миллионах (тут я их, пожалуй, мог понять, хотя сам в подобных обстоятельствах ограничился бы разглядыванием суммы прописью, написанной на чеке), нет, их погубил случай — то обстоятельство, что миллионы свои они получили в пятницу и, следовательно, до воскресного утра вынуждены были жить с ними в одной квартире. Точнее — в двух: свою долю, потоптав ее ногами, господин Хузман забрал с собой.

Утром в субботу Михаэль, как он это обычно делал, спустился на улицу, чтобы несколько раз обежать вокруг квартала. Он не вернулся ни через час, ни через два, Сара не находила себе места, а в полдень позвонил неизвестный, сообщил о похищении и назвал сумму выкупа.

Я обратил внимание на то, что похитители ни словом не упоминали Хузмана — требовали они четыре миллиона и полагали, видимо, что все деньги находятся у Сары с Михаэлем.

Впав, естественно, в панику, Сара пошла к Хузману, благо жили они недалеко друг от друга. Почему-то женщина вбила себе в голову, что похитители прослушивают телефонные разговоры (интересно, как?) — ведь они запретили сообщать в полицию и, следовательно, должны были каким-то образом проконтролировать выполнение этого требования.

Бедняга Хузман, который, должно быть, в одиночестве пересчитывал свои два миллиона, с приходом Сары впал в тихое отчаяние — не потому, что под угрозой оказалась жизнь единственного друга, а по другой, тоже естественной, причине: впервые в жизни заполучив столько денег, он вынужден был с ними расстаться.

Процедура передачи чемоданов была обдумана вполне профессионально. В десять вечера в воскресенье Сара должна была подъехать на машине к перекрестку Цфирим. Там, кроме поворота на Гиват-Ольгу, начиналась узкая проселочная дорога, которая вела в сторону кибуца Тирас. По обе стороны дороги росли апельсиновые деревья и в это время суток практически не было ни машин, ни людей. Нужно было проехать два километра, удалившись от главного шоссе, и остановиться. Здесь дорога имела еще одно ответвление — вероятно, кибуц хотел проложить сквозной путь через апельсиновую плантацию на магистральное шоссе, но то ли не хватило денег, то ли изменилась ситуация. Как бы то ни было, колея, которую даже не заасфальтировали, через полкилометра упиралась в тупик. Вот сюда и должна была Сара доставить чемоданы с деньгами ровно в одиннадцать часов. Вытащить чемоданы из багажника, оттащить к апельсиновому дереву, стоявшему справа от колеи, оставить чемоданы и выбираться на дорогу задним ходом, поскольку развернуть машину здесь было невозможно.

И уезжать домой.

И — никому ни слова. Ни сейчас, ни в будущем. Иначе…

Что — иначе? Иначе господа похитители возьмутся не за Михаэля уже, а за дочь Симу. И без всякой возможности выкупа…

Хузман хотел поехать вместе с Сарой, но женщина отказала наотрез. Если похитителям не было известно, что деньги были разделены, то появление чужого мужчины неизбежно будет воспринято как нарушение договоренности. Как они будет действовать, предсказать невозможно. Начнут стрелять?

Собственно, они в любом случае могли начать стрельбу — об этом ни Сара, ни Хузман не подумали, а я не стал делиться своими соображениями. Действительно, женщина привезла четыре миллиона в глухомань, где на расстоянии нескольких километров нет ни одной живой души. Что стоило преступникам расправиться и с ней, а затем (или заранее) с ее мужем? Получить деньги и навсегда покончить со свидетелями.

То, что этот сценарий не был исполнен, наводило меня на мысль о том, что арабский след, пожалуй, не стоило принимать во внимание. Террорист, для которого жизнь еврея не стоит не только четырех миллионов, но даже и шекеля, непременно убил бы обоих. Впрочем, рассказ Хузмана наводил и на другую мысль, куда более простую…

Сара вернулась домой в час ночи, Хузман ждал ее, сидя у телефона и готов был уже, на все плюнув, звонить в полицию. Сима спала.

По словам Хузмана, войдя в салон, Сара лишилась последних сил и потеряла сознание. Ему пришлось приводить женщину в чувство, он не помнил, сколько это заняло времени, потом они пили кофе на кухне, Сара дрожала и вскакивала от любого шороха, ей было обещано, что мужа освободят немедленно, а время шло, и ничего не происходило. Телефонный звонок раздался в половине четвертого.

Приятный женский голос («Безек» умеет подбирать сотрудников) сообщил, что абонент желает говорить за счет принимающей стороны. Звонил Михаэль. По его словам, он находился на неизвестном ему перекрестке, похитители привезли его сюда, завязав глаза, высадили и умчались.

Михаэль прошел по шоссе несколько сотен метров до ближайшего указателя и обнаружил, что находится в семи километрах от промышленной зоны Башан в районе Ариэля. Здесь же был и таксофон…

— Стой на месте, — нервно приказал Хузман. — Я выезжаю.

Саре тоже не терпелось увидеть мужа, но Хузман резонно сказал, что тогда некому будет остаться с ребенком, а девочка может случайно проснуться… Он поехал один.

Хузман подобрал друга — тот стоял на обочине, одежда его была помята и в пыли. Вернулись домой и до утра сидели в салоне, перекидываясь ничего не значащими словами.

А утром еще нужно было идти на работу.

Работал Хузман в тот день из рук вон плохо — сказывалась не столько бессонная ночь, сколько мысль о том, что ему никогда не везло в жизни. Единственный раз стал миллионером и на тебе… Хотел ведь скрыть от всех свое счастье… Никто не знал… И нужно же было этому идиоту Михаэлю растрепаться… Сам погорел и друга потащил…

Господи, какой дурак…

* * *

— Ну хорошо, — сказал я, когда детали этой странной истории были мной разложены по полочкам. — От меня-то вы теперь чего хотите? В полицию вы обращаться не намерены, я вас верно понимаю? Да и чем сейчас поможет полиция? Вы поступили изначально глупо, взяв наличные деньги.

— Я хочу вернуть свою долю! — воскликнул Хузман. — Я готов отдать вам четверть… это полмиллиона шекелей… если вы придумаете и посоветуете мне, как вернуть деньги.

Мы уже полчаса сидели не за столом, а у журнального столика в углу кабинета — в низких креслах, где я обычно беседовал с особо почетными клиентами, когда нужно было создать обстановку непринужденности. Я достал из бара бутылку коньяка, пил мелкими глотками, обдумывая, как бы слупить с клиента обещанные полмиллиона, не отработав ни шекеля. Мне-то была ясна полная безнадежность этого дела. Я мог вообразить в уме сколь угодно хитроумную комбинацию по обнаружению тех, кто похитил Левингера, но это ни на шаг не приближало к возвращению денег. Похитителей мало было обнаружить, нужно было заставить их поделиться похищенным. К тому же, у меня имелось соображение, которым я не собирался делиться с клиентом, но именно оно заставляло сильно сомневаться в том, что Хузман получит назад свою долю. Доля Левингера Хузмана не интересовала — он желал вернуть свою. И при этом он категорически не желал вмешивать полицию, что было и вовсе глупо.

Все это я уже имел возможность объяснить Хузману, но он стоял на своем. Точнее, на своем стояли Сара с Михаэлем, которые до такой степени были напуганы угрозами негодяев расправиться с девочкой, что и мысли не допускали о возможности разглашения тайны.

На Хузмана было жалко смотреть. От коньяка его разморило, и он был похож на мороженое, растекшееся по дну вазочки. Не знаю, что сыграло большую роль в моем решении — вид несчастного или величина возможного гонорара.

— Пожалуй, — заявил я, — я соглашусь на ваше предложение: четверть выигранной вами суммы в случае, если я найду деньги раньше, чем полиция. В случае неудачи вы платите обычный гонорар — пять тысяч шекелей плюс расходы. И еще: я не сыщик, а адвокат. Для ведения расследования мне придется оплачивать услуги частного детектива.

— Да! — воскликнул Хузман. — Согласен!

— Это будет стоить немалых денег, — предупредил я. — А вы и без того лишились своих миллионов…

— Согласен, — повторил Хузман, но упоминание о потерянных миллионах все же навело его, видимо, и на мысль о необходимости экономии. На его лице отразилась быстрая игра мыслей, он что-то подсчитал, что-то сложил и от чего-то вычел, после чего сказал еще раз, будто точку поставил: — Согласен.

И, отрезая себе путь к отступлению, энергично кивнул головой.

Я вытащил из кармана коробочку сотового телефона и набрал номер Сингера. Ответил мне не рассудительный голос детектива, а вой полицейской сирены, который был слышен, видимо, на другом конце комнаты. Во всяком случае, Хузман вздрогнул и, выпрямившись, бросил на меня испуганный взгляд. Несколько секунд спустя сирена смолкла, и я услышал голос:

— Сингер слушает. Говорите.

— Ты поставил себе сирену? — спросил я.

— А, Цви, — обрадовался детектив. — Нет, это меня обогнала полицейская машина. Мчатся, как на пожар, не попасть бы им в аварию.

— Где ты находишься и в каком направлении движешься?

— Только что пересек перекресток улиц Жаботинского и Ибн-Гвироль, еду к себе.

— Очень удачно, — обрадовался я. — Если ты на следующем перекрестке повернешь не налево, а направо, то будешь у меня через десять минут и услышишь любопытную историю, которая даст тебе возможность заработать.

— Замечательно, — сказал Сингер. — Редкий случай, когда за истории еще и платят деньги.

* * *

Выслушав клиента, он уже не был настроен столь же оптимистично. Вопросы, однако, задавал быстро, не давая Хузману времени обдумывать ответы:

— Показался ли Саре голос преступника похожим на чей-либо?

— Н-нет… Она сказала, что голос был высоким и чуть гнусавым.

— Акцент?

— Без акцента. Хотя она точно не уверена, возможно, был легкий арабский акцент.

— Михаэля все время держали в одном и том же месте, никуда не перевозили?

— Нет. В одном. Он говорит, что это, скорее всего, второй этаж. Примерно двадцать ступенек, точнее он не знает.

— И ни разу не сняли с глаз повязку?

— Ни разу. Он дважды пробовал и оба раза получал кулаком под ребра. Его ни на минуту не оставляли одного.

— Даже в туалете?

— Н-наверно… — Мысль о туалете, видимо, в голову Хузману не приходила, он представил себе друга сидящим на унитазе с повязкой на глазах и под пристальным взглядом похитителя, и картина эта вызвала у него нервный смешок.

— Ваш друг может описать похитителей?

— Н-не очень… Михаэль так перепугался, что… Я его понимаю, — пробормотал Хузман.

— Кому пришла в голову идея взять деньги наличными, чтобы поплясать на них?

— Н-не помню. Кажется, сначала об этом в шутку сказал Михаэль. Ни Сара, ни я не отнеслись серьезно, но потом, слово за слово… Идея и мне показалась, в конце концов… Я ведь никогда не видел столько денег. Даже десятой части…

— Вас могли ограбить по дороге из банка. Вас могли ограбить дома. Директор банка не пробовал отговорить Левингера?

— Пробовал, конечно. Но мы уже решили… Меня в банке, естественно, не было, я ждал в машине на улице и ехал за Сарой и Михаэлем до дома.

— Очень удачно. Не заметили ли вы чего-нибудь, что могло навести на мысль, что за машиной ваших друзей следили?

— Нет, мне и в голову… Сильное движение, я старался не отстать…

— Свою долю вы забрали сразу? Я имею в виду — после того, как поплясали?

— Да… Сложил в чемодан…

— Положили в багажник?

— Что вы! Рядом с собой на сидение. А дома — в шкаф.

— Сара ездила передавать деньги одна?

— Конечно… Ей ведь сказали, что, если заметят, что она кого-то… то сразу… Я предложил поехать с ней… или следом… но она отказалась. Я ее понимаю, но…

Закончилась пленка в диктофоне, и Сингер переменил кассету.

— Хорошо, — заявил он еще полчаса спустя. — Вы можете идти. Я буду держать адвоката в курсе расследования, а он будет связываться с вами. Предупреждаю — шанс обнаружить деньги близок к нулю.

— Понимаю, — пробормотал Хузман с несчастным видом.

— Поиск заметно облегчился бы, — продолжал Сингер, — если бы я мог опросить ваших друзей, особенно Михаэля. Пожалуй, я так и сделаю чуть позднее.

— Нет! — воскликнул Хузман, но его восклицание не произвело на Сингера впечатления.

— Желание клиента — закон, — сказал Сингер, пожимая плечами и бросая на меня быстрый взгляд. Он явно намеревался нарушить обещание, и мне было любопытно — под каким предлогом.

* * *

— Странная история, — заявил Сингер, когда за клиентом закрылась дверь. — Начну с того, что переговорю с директором банка. Потом съезжу на эту злосчастную апельсиновую плантацию. По сути, это единственное место, о расположении которого известно достаточно точно.

— Видимо, только потому, что там вряд ли можно будет обнаружить какие-нибудь следы, — заметил я.

— О! — воскликнул Сингер. — Похоже, наши мысли движутся в одном направлении. Ты думаешь, что…

— Просто эти Левингеры не хотели делиться с Хузманом двумя миллионами. И разыграли представление. По-моему, очевидно, что все, рассказанное Левингером, — фантазия.

— Я бы не сказал, что это очевидно, — покачал головой Сингер, — но есть достаточные основания полагать именно такое развитие событий.

— Твои соображения, — полюбопытствовал я.

— Смотри. Зачем Михаэль дал интервью? Он же понимал, что этим привлекает к себе внимание. Обычно лотерейные миллионеры оберегают свое инкогнито — им не нужны нуждающиеся родственники, зачем им просители, ищущие спонсоров и меценатов, зачем лишнее внимание соседей и всякой швали, наконец? Дальше. Дурацкая идея поплясать на деньгах. Идея, по словам клиента, была высказана не им, а Левингером. Далее. Само похищение. Ты прав, все это смахивает на дурной театр.

— Ты думаешь, что субботу и воскресенье Михаэль провел у каких-нибудь родственников?

— Не исключено, но маловероятно. Родственники могли проговориться в присутствии Хузмана, и тот, даже при его доверчивости, заподозрил бы неладное. Друзья отпадают по той же причине. Он мог съездить, скажем, в Эйлат и снять номер в гостинице — имея столько денег, он мог себе это позволить. А жена звонила ему и информировала о том, как развиваются события.

— Дочка… — начал я.

— Да, — перебил меня Сингер. — Это слабое звено. Она не должна была знать ничего. То есть — ничего вообще. Ни о договоренности надуть Хузмана, если такая договоренность имела место, ни о похищении, если Михаэля действительно кто-то похищал. В обоих случаях байка, рассказанная ей, по словам Хузмана, Сарой, вполне годилась. Любопытно, девочка тоже плясала на деньгах или ее к этой оргии не допустили, чтобы она не решила, что родители повредились в уме?

— Неважно, — заметил я, — у девочки информации не получить, это ясно. Значит, исходим из предположения о том, что Левингеры попросту решили не платить Хузману и разыграли историю с похищением, твердо зная, что Хузман не сможет отказать, если будет поставлен перед выбором: кошелек или гибель друга. Для этого нужно было, чтобы деньги были выданы Хузману наличными, иначе он должен был бы пойти в воскресенье в банк, и ему были бы заданы вопросы, а он, в отличие от Левингеров, куда более плохой актер. Он не смог бы скрыть «правду» о похищении, директор банка непременно позвонил бы в полицию… И так далее. Наличные намного упростили дело. И еще один аргумент — слабый арабский акцент похитителя.

— Ну, это тривиально, — махнул Сингер. — Это просится. О'кей. Пожалуй, шанс вернуть деньги не так мал, как мы изобразили Хузману, верно?

— Видишь ли, — сказал я, зевнув, — если бы я не сомневался в том, что похищение произошло в действительности, я бы не стал тебе звонить. Ты ж понимаешь, что, уплыви деньги на территории, шанс вернуть хотя бы агору стал бы равен нулю.

Сингер поднялся.

— Поеду к Левингерам.

— Хочешь сразу…

— Нет, сегодня я послежу за домом, посмотрю, как они будут действовать, составлю представление. А завтра нагряну с визитом. Деньги наверняка в квартире, перевозить чемоданы в другое место слишком рискованно, учитывая паблисити в газетах.

— Согласен, — сказал я. — Легкое дело, верно?

Странно, но у меня уже тогда было ощущение, что легкость эта — кажущаяся.

* * *

К вечеру странный клиент совершенно выпал у меня из памяти. И без него забот хватало. Позвонил старый знакомый Фарук Аджеми и начал плести несусветную историю о том, как строительный подрядчик со странной фамилией Макарозен не выплатил долг в размере ста семидесяти тысяч шекелей, и как теперь он, Фарук, из-за этого задолжал банку, и банк… В общем, обычная история, какие приключаются по десятку в день, но особенность состояла в том, что Аджеми был израильским арабом и строил для арабов в районе Рамле, а в компаньоны брал еврея, и всегда это обходилось ему, хотя и дороже, но спокойнее. Межнациональные отношения Фарука не волновали — он точно знал, что когда-нибудь в будущем Рамле вновь станет арабским, точнее говоря, — палестинским — городом.

Когда Аджеми явился ко мне впервые — было это вскоре после Войны судного дня, — я, помню, обиделся за еврейскую нацию и даже готов был указать посетителю на дверь. Уловив на моем лице выражение сдерживаемой свирепости, Аджеми сложил руки на груди и заявил:

— Да вы не обижайтесь, адвокат, я ведь к вам пришел, а не к палестинскому юристу, значит, вам доверяю больше. А то, что Рамле — арабский город, так ведь и Хеврон — еврейский, ну так что? В Рамле заправляют евреи, в Хевроне — мы, все перемешалось в этом мире, Аллах видит и, если захочет, то в свое время наведет порядок. А нам здесь пока жить, у меня израильский паспорт, и, если вас, адвокат, станет обижать мой родственник, я буду защищать вас, а не его, можете не сомневаться. Но мечтать-то каждый может, верно? Вы, евреи, две тысячи лет говорили друг другу «на будущий год в Иерусалиме», и ничего от этого не менялось в мире. А мы говорим «Рамле и Лод — арабские города», и от этого тоже ничего не меняется. Так что же обижаться? Где мне подписаться, здесь?

— Да, — сказал я. — И сумму гонорара не забудьте прописью.

— Обязательно, — кивнул Аджеми, подписал и протянул мне руку.

Рукопожатие, как и слово, у него было твердым.

С тех пор прошла четверть века, и я успел заработать на делах Аджеми не один десяток тысяч шекелей. Но, признаюсь, каждый раз возникало не очень приятное ощущение, что деньги эти нечистые, ощущение было, конечно, нелепым, денег Аджеми я и в глаза не видел, а чеки ничем не отличались от прочих. Излагал свои истории Аджеми всегда очень обстоятельно, и — так у нас повелось — я внимательно выслушивал до конца, хотя обычно уже после второго предложения знал, кому, где и сколько нужно будет отвалить, в какой суд обратиться…

В тот вечер я чуть было не нарушил традицию, прервав Аджеми на полуслове. Он, впрочем, лишь на мгновение запнулся, уловив в моем голосе некую напряженность, а потом продолжил рассказ, и я сосредоточился, а к концу эмоциональной речи клиента Хузман растворился, и выигрыш его растворился тоже. До завтрашнего утра.

* * *

Встаю я рано, обычно не позднее семи. Жена еще спит, и завтрак я себе готовлю сам. Я как раз дожидался, когда поджарятся тосты, когда зазвонил телефон. В такую рань мне обычно звонит старый перечник Йоси, чтобы сообщить главную новость дня, вычитанную им на первой полосе «Едиот ахронот».

— Ну что, — сказал я, поднимая трубку, — Ханегби ушел уже в отставку или нет?

— Что? — переспросил мужской голос, явно не принадлежавший Йоси Менделевичу, хозяину большой аптеки на углу Ха-яркон и Буграшов. — Ты, похоже, ночь не спал, размышляя о развале правительства?

— А, — узнал я, — с добрым утром!

Это был Сингер, и я лишь теперь вспомнил о вчерашнем посетителе. Неужели детектив уже нашел чемоданы с деньгами?

— С добрым… — с сомнением сказал Сингер. — Есть новость. Только что умер Михаэль Левингер.

— Отчего умер? — не понял я. — Почему? Он же молодой…

— И молодые умирают, — философски заметил Сингер, — если их отравить.

— Повтори! — потребовал я и тут же поправил сам себя: — Нет, лучше приезжай сюда.

— Я уже еду, — сказал Сингер. — Проезжаю Арлозоров, буду через пять минут.

Тосты сгорели, и я выбросил их в мусорное ведро.

* * *

— Вчера, — сказал Сингер, — чета Левингеров собрала в своей квартире человек десять. Праздновали выигрыш в лотерею. На самом деле Михаэль с Сарой, надо полагать, разыгрывали перед Хузманом очередной спектакль — радость по случаю освобождения, ибо праздовать потерю денег было, конечно, нелепо. Сара приготовила индейку и несколько салатов. Из напитков был сухой «Хеврон», коньяк «Наполеон» и водка «Старка».

— Салаты Сара готовила сама? — спросил я.

— Хороший вопрос, — кивнул Сингер. — Меня это тоже интересовало. Было пять салатов, три из них — баклажанный, острый и с хумусом — куплены в сепермаркете в квартале от дома, а два Сара сделала лично и утверждает, что ей никто не помогал.

— На стол подавала она сама?

— К этому я еще вернусь, Цви, не опережай события.

— Извини…

— Итак, вчера, покинув твой кабинет, я позвонил Хузману и пригласил его в свою контору, где около часа пытался добиться какой-нибудь дополнительной информации. Тогда-то я и узнал, что вечером Хузман отправляется в гости к Левингерам якобы для празднования выигрыша — все знакомые были приглашены еще в четверг, когда радость оставалась неомраченной, и отменять вечеринку Левингеры посчитали невозможным. Хузман отправился домой, а я поехал на плантацию. Поиски заняли около часа, а потом стало темно, и я отложил осмотр до утра. Мне это не представлялось особенно важным, поскольку я, как и ты, полагал, что деньги должны находиться у Левингеров. Поэтому утренний осмотр плантации я поручил моему работнику…

— Кому именно? — прервал я.

У Сингера работали двое агентов — Хаббард и Подражанский, причем последний был, на мой взгляд, очень перспективным молодым человеком, он несколько лет назад служил в боевых частях, а потом работал в полиции, правда, служба ему не понравилась — рутина, — и он уволился, что вызвало удивление полицейского начальства, Подражанский был на хорошем счету. Сингер пригласил его к себе вместо открывшего свое дело Оханы. Если Сингер отправил в рощу именно Подражанского, то за результат осмотра можно было быть спокойным. Если поехал Хаббард, я бы предпочел иметь еще один осмотр.

— На плантацию поехал Подражанский, — сказал Сингер, — а Рона я поставил около дома Левингеров, он должен был дать мне знать, когда глава семейства покинет квартиру. Особенно, если в руках у него будут чемоданы.

— Но события развивались совершенно иначе, — продолжал Сингер. — Часов около трех ночи меня поднял с постели телефонный звонок. Это был Хузман — в полной панике, я не сразу понял, что произошло. Сара, по его словам, накормила гостей некачественной едой. Вот уже час его мутит, он даже думал вызывать скорую. Представь себе, что глубокой ночью тебе звонит клиент и сообщает, что сидит в туалете, потому что съел испорченную еду. Каково, а? Но следующая фраза была такая: «А сейчас звонила Сара и сказала, что Михаэлю ужасно плохо, что он умирает и, может, уже умер.» И ей тоже плохо, тошнит и все такое. И он, Хузман, очень боится, что это — месть. Чья? Как — чья? Похитителей. Они же сказали Левингерам, чтобы те держали язык за зубами. А те проговорились ему, Хузману, и вот… Разговор прервался, потому что… В общем, клиент опять побежал в туалет.

— Чушь, — сказал я. — Даже если похитители существовали на самом деле, как они могли отравить пищу в доме Левингеров? Они что — собирались покончить со всеми сразу, и с хозяевами, и с гостями?

— Цви, согласись, что когда плохо себя чувствуешь, логические способности гаснут…

— Хорошо. Дальше. Он хотел, чтобы ты сделал ему промывание желудка?

— Нет, он хотел, чтобы я немедленно отправился к Левингерам, потому что возник шанс обнаружить похитителей. Ведь если отравление — их рук дело, они должны контролировать последствия, и кто-то из них наверняка сейчас следит за домом Левингеров. Ждут, например, приедет ли «скорая помощь».

— Господи! — воскликнул я. — Какая буйная фантазия!

— Тебе бы… — начал Сингер, но вовремя остановился и только пожал плечами. — Естественно, я посоветовал Хузману вызвать «скорую», никуда ехать я не собирался, но иметь информацию не мешало, и я позвонил Ноаму Сокеру, это мой приятель, он работает в центральном отделении «скорой»…

— Скажи-ка, Арье, а в Главном раввинате у тебя нет знакомых, которые могут поставлять тебе нужную информацию?

— В раввинате? Есть, конечно, сыщик без источников информации все равно, что птица без крыльев, вот и приходится… Так мне продолжать?

— Безусловно, — сказал я.

— Сначала мне не повезло. Сокер сегодня ночью не дежурил, мне пришлось поднимать его с постели. Подробности разговора опускаю. Однако четверть часа спустя я знал, что Михаэль Левингер был в два часа сорок минут доставлен в приемное отделение больницы «Барзилай» с признаками острого пищевого отравления. Умер полчаса спустя, не приходя в сознание. С Михаэлем была доставлена в больницу его жена Сара — тоже с признаками отравления, но значительно более слабыми. После принятия мер была отправлена домой. Никуда, конечно, не поехала, потому что в это время Михаэль был уже мертв. Далее. Примерно в то же время еще пятеро участников вечеринки обращались в «скорую» — с теми же самыми признаками. Но во всех случаях, кроме Михаэля, отравление оказалось легким, к утру люди пришли в себя и отправились на работу.

— Подозрение возникло у одного из врачей, — продолжал Сингер. — Внешние признаки соответствовали отравлению пищевым ядом. Однако скорость, с которой наступила смерть Михаэля, с одной стороны, и слабые признаки отравления у остальных гостей, — с другой… Короче говоря, врач обратился в полицию — возникло подозрение, что отравление не было делом случая. Спать я, как ты понимаешь, больше не ложился…

— А выглядишь, как огурчик, — вставил я.

— Маринованный, — поправил Сингер.

— Кто занялся делом?

— Инспектор Хутиэли собственной персоной.

— Он тебя недолюбливает.

— Тебя тоже, Цви, особенно после дела Зильбермана, когда ему пришлось согласиться с нашей версией событий. Я старался держаться в тени, иными словами, сидел дома и вызванивал своих информаторов. Поэтому знаю гораздо меньше, чем хотелось бы. Хутиэли вся эта история тоже показалась весьма подозрительной. О пресловутом похищении он, естественно, не знал, но имел представление о сумме, выигранной Левингером в ЛОТО. Нетрудно сложить два и два: человек выигрывает четыре миллиона и несколько дней спустя умирает от острого отравления. Сейчас Хутиэли наверняка знает, что в пятницу Левингер взял из банка наличными всю сумму выигрыша. Инспектор поступил совершенно естественно: изъял для экспертизы все остатки пищи и потребовал вскрытия тела Михаэля. Результат стал мне известен за несколько минут до того, как я позвонил тебе.

— Не терпелось поделиться? — буркнул я. — А если бы результат стал тебе известен в два часа ночи?

— В два часа события только начали развиваться, и Михаэль был жив, — покачал головой Сингер. — Один из салатов, съеденных Михаэлем, был отравлен огромной дозой пищевого токсина.

— Остальные гости…

— Этот же яд обнаружен во всех тарелках, но в очень слабой концентрации. Два человека, которые терпеть не могут баклажаны, остались здоровы — полиция подняла их с постели час назад, чтобы задать несколько вопросов.

— Твой вывод? — сказал я. — Кто-то намеренно свалил Михаэля, желая при этом изобразить, что салат был просто испорчен, и потому пострадали все?

— Не знаю… — протянул Сингер. — Видишь ли, человек, который хотел отравить Михаэля, должен был быть уверен, что вскрытия производиться не будет, иначе любая экспертиза немедленно покажет, что это не было обычное пищевое отравление.

— Чепуха, — сказал я. — Убийца не мог быть в этом уверен. Скорее наоборот: он должен был точно знать, что вскрытие будет назначено — как же иначе? Смерть от пищевого отравления — это скандал. Откуда могли попасть в салат пищевой токсин?

Сингер пожал плечами.

— Просроченный срок годности, — сказал он. — Ошибка в технологии… Все это маловероятно, но не исключено.

— Надеюсь, — продолжал я, — Хутиэли не станет обвинять фирму-производитель… Кстати, кто это?

— «Салатей Моцкин», солидная фирма, просто невероятно, чтобы они могли допустить такой прокол. Нет, Цви, как ни увиливай от такого предположения, ясно: салат отравил кто-то из гостей Левингеров. Кто-то, кто мог иметь материальную выгоду от смерти Михаэля. Ведь все знали о выигрыше, собрались специально, чтобы отпраздновать это событие.

— Ты, конечно, собрал сведения о гостях…

Сингер полез в боковой карман пиджака и вытащил свой знаменитый блокнот, при виде которого у меня обычно появлялось желание вызвать специалиста-криптографа. Значки, которыми Сингер записывал показания свидетелей и собственные наблюдения, мог расшифровать только он сам, да и то, по-моему, не всегда, а лишь при ярком освещении. Это не было стенографией — дело в том, что Сингер каждый раз пользовался новыми значками, а порой одно и то же слово обозначал пятью разными знаками, по ходу чтения разбираясь, что он имел в виду. Кажется, его рукой вела чистая интуиция — это был какой-то неизвестный науке и противоречивший здравому смыслу способ запоминания, точнее — способ напоминания самому Сингеру о том, как и в какой последовательности происходили события, обозначенные им теми или иными значками.

— В один прекрасный день, — сказал я, наблюдая, как Сингер переворачивает страницы и вглядывается в символы, пытаясь понять их содержание, — в один прекрасный для преступника день ты не сумеешь прочитать свои записи, и на этом твоя карьера закончится.

— Ты просто завидуешь, что сам не способен придумать для себя такую же эффективную систему, — отпарировал Сингер.

— Да? — скептически сказал я. — Ну-ка, что означает вот этот значок, похожий на курицу, подвешенную вверх лапами?

— Понятия не имею, — признался Сингер. — Я же тебе сто раз объяснял, что каждый знак сам по себе не означает ничего и не наводит ни на какие ассоциации. Но, когда я смотрю их подряд, от первого знака до последнего, интуиция подсказывает все, что я хотел вспомнить и… Цви, ты будешь слушать или…

— Буду слушать, — вздохнул я, — хотя каждый раз у меня возникает впечатление, что ты все это придумываешь на ходу, чтобы создать видимость работы.

— Я хотя бы раз ошибся?

— Нет, — признал я, — но когда-нибудь от вида твоей записной книжки инспектора Хутиэли хватит удар, и ты будешь признан виновным в непредумышленном убийстве полицейского при исполнении им служебных обязанностей. Срок от пяти лет до пожизненного.

— Рад, — сказал Сингер, — что ты говоришь об инспекторе, а не о себе самом.

— У меня крепкие нервы, — усмехнулся я. — Итак, что тебе удалось узнать о гостях Левингеров?

— На вечеринке присутствовало восемь человек, включая Хузмана. Три пары и некая молодая особа по имени Дорит, которую позвали, как я понял, для того, чтобы Хузману было на кого положить глаз. Лет двадцати пяти, красивая девица, работает в Тель-Авивском отделении министерства строительства, подшивает какие-то бумаги, на большее вряд ли способна. С Левингерами знакома около года, в дом приглашена впервые, о выигрыше узнала из газет. На Хузмана внимания не обращала, зато весь вечер не сводила взгляда с хозяина, чем вызвала неоднозначную реакцию со стороны Сары.

— Какой значок означает эту реакцию? — с подозрением спросил я.

— Неважно, — сказал Сингер и перевернул страницу.

— Далее, — продолжал он. — Семейная пара Бреннеров — Алон и Хава. Около тридцати пяти. Алон — художник, причем довольно известный, картины его неплохо продаются, а жена его Хава — специалист по макияжу, работает в Салоне красоты, что на улице Герцль в Нетании. С Левингерами знакомы лет пять, если не больше. Встречаются часто, не реже двух-трех раз в месяц, обычно выезжают на природу — кабаб, музыка и все такое. Никаких финансовых отношений с Левингерами не имели.

— Пустой номер, — сказал я.

— Согласен. Вторая пара — двоюродный брат Сары Абрахам и его жена Лиора. Абрахам и Сара, можно сказать, вместе воспитывались, потому что их родители — отец Сары и мать Абрахама были очень близки, как говорят, не разлей вода, оба умерли, к сожалению… Абрахаму первому Сара сообщила радостную весть о выигрыше в ЛОТО. И Абрахам, кстати, единственный, кто мог реально рассчитывать на материальную помощь со стороны шурина. У него свой небольшой заводик по производству штор, и дела в последнее время шли не очень хорошо. Лиора, жена Абрахама, не работает, воспитывает четверых детей.

— Если этот Абрахам мог рассчитывать на помощь шурина, то смерть Михаэля была ему не нужна, — сказал я. — Пустой номер.

— Ну… Допустим. Третья пара — Авигдор Хацофе и Шуля Бройдер. Живут вместе пятый год, но официально мужем и женой не являются. Дело в том, что Шуля не еврейка, точнее еврейка по отцу, он приехал из Румынии, а мать у нее настоящая румынка. Приехали в страну, когда Шуле было года три или четыре. Гиюр мать Шули не проходила.

— Это имеет значение для дела? — перебил я.

— В общем-то, нет, я полагал, что тебе…

— Пропусти.

— Хорошо… С Левингерами эта пара знакома относительно недавно, Авигдор заказывал в фирме Михаэля какую-то программную систему… Отношения были теплыми, но назвать их дружественными нельзя.

Сингер захлопнул блокнот.

— Определим свою задачу, — сказал я. — Наш клиент — Хузман, и наш гонорар прямо определяется количеством денег, которые удастся найти и вернуть законному хозяину. Меня абсолютно не волнует, кто и почему убил Михаэля Левингера, если это сделал не Хузман. Если это дело рук Хузмана, то заниматься поисками денег бессмысленно, гонорар все равно выплачен не будет. Поэтому первый вопрос, который может оказаться и последним: убил ли Хузман своего друга Михаэля. Твои соображения.

— Не вижу ни малейшего смысла, — пожал плечами Сингер. — Хузман уверен, что Михаэля кто-то похищал, и что деньги сейчас у преступников. Единственный, кто мог дать о них хоть какую-то информацию, — это Михаэль. Хузман хотел вернуть назад свою долю, значит, был уверен, что мы непременно захотим поговорить с Левингером. Нет, не думаю, что Хузман мог пойти на это нелепое убийство, тем более, что он был взволнован, ты сам видел, он просто не сумел бы все это организовать, да и времени у него не оставалось. Если, конечно, он не разыграл перед нами спектакль.

— Мог разыграть? — поинтересовался я.

— Нет, — отрезал Сингер. — Я с ним говорил больше часа. Он не актер.

— Хорошо, — сказал я. — Будем исходить из предположения, что Хузман не убивал Левингера. Второе: деньги во время вечеринки все еще находились в доме Левингеров. Мог ли кто-нибудь из гостей их обнаружить? Например, тот же Хузман? Увидел странные чемоданы, открыл…

— Чепуха. Денег в доме не было и быть не могло. Полиция все перерыла, никаких чемоданов с деньгами, иначе я бы знал.

Уверенность Сингера показалась мне, честно говоря, немного преувеличенной. Обнаружив чемоданы, Хутиэли мог постараться скрыть этот факт в интересах следствия.

— В таком случае рабочая версия такова, — сказал я. — Сара и Михаэль не желают делиться выигрышем с Хузманом и разыгрывают перед ним спектакль с похищением. Удрученный Хузман обращается ко мне. Левингер устраивает торжество по случаю выигрыша, и его убивают, имитируя пищевое отравление. Деньги в доме не обнаружены. Полиция непременно заинтересуется этим обстоятельством, Хутиэли вытрясет из Сары, где она с Михаэлем держали деньги, поскольку инспектор ведь тоже будет предполагать, что именно деньги стали причиной убийства. О пресловутом похищении, как и том, что половина выигрыша принадлежала Хузману, Хутиэли пока ничего не знает. Я не берусь проследить за ходом мысли инспектора, но не буду удивлен, если после похорон Михаэля он задержит Сару по подозрению в убийстве собственного супруга. По сути, ведь только она выиграла от его смерти. И именно она, будучи хозяйкой дома, могла отравить что угодно. И — кстати — перепрятать чемоданы. Я логично рассуждаю?

— Вполне. Гостей ты уже сбросил со счетов?

— По-моему, ты тоже. Никто из них не знал, что Левингеры получили деньги наличными. Никто из них ничего не выигрывал в случае смерти Михаэля. Отравить салат мог, видимо, любой, в том числе и кто-то из гостей — достаточно было улучить момент, остаться в кухне одному, высыпать в посуду с салатом этой дряни и перемешать. Дело десяти секунд.

— Опасно, могли увидеть.

— Могли, но кто-то же сделал это… Но чего не мог сделать никто: это отравить смертельной дозой яда именно ту порцию салата, которая оказалась в тарелке Михаэля.

— Почему — никто?

— Потому, что, я полагаю, Михаэль сам положил порцию салата в свою тарелку. И съел.

— Порцию могла положить в тарелку мужа Сара, этот вариант ты исключаешь?

— Нет. Могла, конечно. Или другая женщина, сидевшая за столом рядом с Михаэлем.

— Тебе известно, в каком порядке сидели гости?

Сингер хмыкнул и начал было листать свой блокнот, но вспомнил, видимо, что там нет соответствующего значка.

— Ты слишком многого хочешь, Цви, — сказал он. — Если ты полагаешь, что нам нужно заниматься расследованием убийства Левингера, я, конечно, соберу показания… Но, во-первых, Хутиэли будет очень недоволен…

— Не впервые, — вставил я.

— А во-вторых, уверен ли ты, что расследование убийства поможет нам обнаружить деньги?

— Ты полагаешь, что убийство с деньгами не связано?

— Безусловно, связано, хотя я и не понимаю — каким образом.

— Значит, придется заняться. И еще, Арье… Сумма достаточно велика… В связи с изменившимися обстоятельствами, я не возьмусь за дело о смерти Михаэля, если не будет письменного договора с Хузманом. Буду тебе благодарен, если ты приведешь Хузмана в мой офис часам, скажем, к четырем.

— Хорошо, — сказал Сингер, вставая. — Приступать к работе или подождать, когда ты подпишешь с Хузманом договор?

— Приступай. Если дело сорвется, этот день я тебе оплачу.

— Сто шекелей в час, — потребовал Сингер.

— В прошлый раз было девяносто, — сказал я, изображая возмущение. Сингер стоил больше, и мы оба это знали.

— Инфляция, — с прискорбием сообщил Сингер. — Ты видел индекс за апрель?

— Видел… Хорошо, я жду вас обоих в четыре.

* * *

Конечно, сумма была достаточно велика для того, чтобы приложить старания. Проблема же заключалось в том, что у меня катастрофически нехватало времени. Утренняя беседа с Сингером выбила меня из графика, я опоздал на важную встречу — на десять минут, но иногда точность, действительно, вежливость королей, — а потом не успел на беседу с клиентом, которую сам же и назначил, и в результате пришлось извиняться, суетиться, а в суде, куда я попал после всех приключений, пришлось еще выслушать длинную речь прокурора по делу, которое меня уже не интересовало, потому что было мной фактически выиграно, и я, вообще говоря, не думал даже, что обвинитель станет тратить время на произнесение долгой речи. В результате о Хузмане я вспомнил за пять минут до назначенного срока. В контору я не успевал. Сотовый телефон был отключен — я всегда это делаю во время судебных заседаний, — и, вполне возможно, я пропустил несколько важных звонков. В памяти аппарата я обнаружил, что Сингер, действительно, звонил трижды, и, выехав со стоянки у Дворца правосудия, я сразу (нарушение правил дорожного движения, но что поделаешь!) набрал номер детектива. Сингер поднял трубку немедленно.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Твоя занятость иногда меня убивает.

— Если ты убит, — отпарировал я, — то голос твой звучит слишком громко. Убавь звук. Что-нибудь случилось?

— Я не могу привезти Хузмана в четыре, как договаривались.

— Привези в пять или шесть, я уже освободился.

— Ни в пять, ни в шесть. Хутиэли арестовал нашего клиента по подозрению в убийстве.

— Так, — сказал я и едва не въехал в борт красного «пежо», — он что, узнал о разделе выигрыша?

— Нет, не думаю. У инспектора совершенно иные соображения. К делу не относятся, но логика есть.

— Послушай, Амнон, я за рулем, и, если ты будешь продолжать в том же духе, непременно сделаю аварию. Будь у меня в офисе через четверть часа, можешь?

— Договорились, — сказал Сингер.

* * *

Тами — замечательная секретарша. Каким-то шестым чувством она всегда узнает о моем приезде за пять-десять минут, и, когда я открываю дверь своего кабинета, на моем столе стоит кипящий кофейник, а в чашку только что налит крепкий, как я люблю, кофе. Однажды я спросил Офиру, откуда ей становится известно о моем приезде, и получил исчерпывающий ответ:

— Служащему о приближении хозяина сообщает неожиданно возникающее ощущение опасности.

Каково? Обсуждение вопроса о причинах появления подобного ощущения я оставил на потом и никогда больше к этой теме не возвращался.

Сингер вошел через полминуты после меня, я успел сделать только один глоток.

— Хутиэли знает все, — исчерпывающе доложил он обстановку.

— Все? — удивился я. — И в том числе — почему сегодня в Тель-Авиве на три градуса жарче, чем обычно?

Сингер пропустил мои слова мимо ушей, иногда он бывает серьезен до неприличия.

— Первое: он знает, что в субботу Михаэля похитили, а в воскресенье выпустили, получив выкуп в четыре миллиона. Второе: он знает, что выигрыш был поделен. И третье: из всего сказанного инспектор сделал вывод о том, что единственный человек, который имел мотив и возможность для совершения преступления — наш клиент Хузман.

— Действительно? Какой же у него мотив?

— Он слишком легко согласился расстаться с двумя миллионами. Ни один нормальный человек, по мнению инспектора, не стал бы действовать подобным образом. Хузман непременно обратился бы в полицию. А он этого не сделал — даже после освобождения Левингера. Это раз. Второе: Хузман вполне мог рассчитывать на получение всего выигрыша. Это, по мнению инспектора, нормальное человеческое качество: рассчитывать на целое, имея часть. Следовательно, единственный, кто мог быть заинтересован в похищении, это сам Хузман. Он, возможно, его и организовал. А для отвода глаз потребовал не два миллиона, а четыре — чтобы у Сары не возникло подозрений на его счет. Хузман получил деньги, спрятал их, а потом испугался, что Михаэль не будет молчать, несмотря на данное им слово. И тогда он убил Михаэля, будучи уверен, что Сара, до смерти перепугавшись, никому не скажет о похищении мужа.

— Кто же рассказал, если Хутиэли известно о похищении?

— Сара. Возможно, Сара молчала бы, но Хутиэли задал несколько вопросов дочери — в присутствии Сары, конечно, и с ее разрешения. Ответы показались инспектору очень подозрительными, и тогда он «расколол» Сару, что при его опыте не заняло много времени. К тому же, ей затруднительно было бы объяснить, где находятся деньги, ведь в доме чемоданов не оказалось, а Хутиэли не стоило труда выяснить в банке, что в пятницу Михаэль взял наличными всю сумму выигрыша.

— Понятно… Он, значит, не сомневается в том, что похищение имело место?

— Никаких сомнений. Просто он все перевернул. Мы с тобой думали, что похищение инсценировали Левингеры, чтобы отнять два миллиона у Хузмана. А инспектор полагает, что похищение устроил Хузман, чтобы отнять два миллиона у Левингеров. И, если хочешь знать мое мнение, в этом случае убийство Михаэля выглядит более логичным, если можно говорить о логике убийства вообще.

— Что сказал Хузман?

— Ничего, кроме того, что говорить будет лишь в присутствии своего адвоката. То есть, тебя.

— Между нами нет зафиксированных отношений на этот счет, — заметил я.

— Ты дал ему слово.

— Да, — сказал я с кислым видом. — Угораздило же меня… Польстился на большие деньги, которые, не исключено, клиент попросту украл.

— Ты думаешь, что Хутиэли может оказаться прав?

— Я ничего не думаю. Думать я начну, когда ты дашь мне полную информацию о вчерашнем вечере. Надеюсь, ты ее имеешь.

Сингер полез в карман за блокнотом, а я закрыл глаза — не могу видеть, как бедняга разбирает собственные закорючки.

— Итак, — начал Сингер, — в салоне у Левингеров был накрыт большой круглый стол…

* * *

В салоне у Левингеров был накрыт большой круглый стол. Сара и Лиора возились на кухне, не столько помогая друг другу, сколько сплетничая. Бреннеры и Абрахам обсуждали, выйдя на технический балкон, достоинства и недостатки нового жилого массива в Герцлии, где никто, судя по всему, не собирался покупать квартиру. Авигдор и Шуля тихо спорили о чем-то своем, сидя на диване, а одинокая девица Дорит, положив глаз на хозяина квартиры, прижала Михаэля к книжным полкам и объясняла разницу между опытным любовником и умелым мужем. Сара, появляясь время от времени в салоне с очередным подносом, бросала на Дорит свирепые взгляды, а один раз, возвращаясь к кухню, даже толкнула гостью локтем, не подумав извиниться.

Хузман стоял в одиночестве у окна, выходившего на шумную улицу Бродецки. Настроение было паршивым, вечеринка представлялась бессмысленной до идиотизма. Два миллиона! Такой суммы он не видел никогда в жизни и не увидит впредь, тут и сомневаться не приходится! Пир на костях… Уйти бы подальше и колотить посуду…

— Марк! — позвал его Авигдор. — Иди сюда, мы с Шулей не можем разобраться.

— В чем? — сквозь зубы спросил Хузман, подходя к дивану и усаживаясь рядом с Шулей.

— Если у человека нет на счету денег, чтобы выплатить первого числа взнос по ипотечной ссуде, что произойдет? Заплатит банк или нет? А если все-таки заплатит, то какой возьмет штраф?

— А, — сказал Хузман, думая о том, что, если у человека на счету два миллиона, то ему не нужно беспокоиться о возврате ипотечной ссуды, — думаю, заплатит. У меня есть знакомые, с ними это случалось уже дважды. Правда, их предупредили, что в третий раз банк пришлет им официальное уведомление…

— Вот видишь, — воскликнул Авигдор.

— Все равно, — упрямо сказала Шуля, — при наших доходах покупать квартиру — безумие. Разве что в Шило или Алон-Море.

— Надоело жить на съеме, — объяснил Авигдор Хузману. — По-моему, покупать самое время, цены все время растут, а я как раз получил прибавку к зарплате. Но Шуля боится…

— Официально мы не женаты, — пояснила Шуля, поворачиваясь к Хузману, — могут быть трудности…

— Да… — протянул он, следя взглядом за тем, как Сара расставляет бокалы.

— Давайте за стол, — сказала Сара. — Марк, садись рядом с Дорит. Михаэль, садись по эту сторону от Марка, будешь мне помогать.

Дорит обиженно выпятила губы, отчего стала похожа на лягушку, готовую устроить вечерний концерт. Но спорить не стала, хотя за столом демонстративно отвернулась от Хузмана и заговорила с Авигдором, оказавшимся от нее справа.

Хава и Алон Бреннеры сели с противоположной стороны стола, а Лиора, жена Абрахама, села рядом с Сарой, чтобы быть ближе к кухне и, если нужно, придти на помощь. Блюда с салатами стояли посреди стола, и Сара, на правах хозяйки дома, положила первую порцию своему мужу. Налили вина.

— Пить будем за каждый ваш миллион отдельно или за все вместе? — спросил Абрахам.

— Отдельно, — захлопала в ладоши Дорит. — И не за миллион, а за каждую сотню тысяч!

Хузман сжал свой бокал так, что едва не сломал ножку. За свою долю ему пришлось бы пить двадцать раз. Черт бы их всех побрал. Больше всего ему хотелось встать и уйти. Нельзя. Вот Михаэль — ему наверняка труднее всех, столько пережил за эти дни, и ничего, выглядит так, будто всю субботу провел на пляже.

— А теперь, — сказал Авигдор, когда все выпили, — Михаэль расскажет о том, что он будет делать с четырьмя миллионами.

Четырьмя? — подумал Хузман. — Почему с четырьмя? Ах, да, он все время забывает о том, что никто не знает о дележе выигрыша. Для всех Михаэль — обладатель четырех миллионов. Что ж, пусть поделится планами, пикантная ситуация — никто не знает, что никаких миллионов у бедняги Михаэля нет. И не только у Михаэля. К сожалению.

Михаэль держал бокал и задумчиво смотрел перед собой — на Хаву, сидевшую у противоположного края стола. Под взглядом Михаэля женщина беспокойно зашевелилась, а Алон, почувствовавший неожиданно возникшее напряжение, сказал бодрым голосом:

— Я бы прежде всего купил квартиру в Герцлии-Питуах.

— Да, — кивнул Михаэль, переведя взгляд на Алона. — Именно квартиру. За триста тысяч долларов. А потом…

Он запнулся, взгляд его, блуждавший по лицам гостей, будто зацепился за взгляд Дорит. Девушка призывно улыбнулась, ее нисколько не смущало присутствие Сары, да и смотрела хозяйка дома сейчас не на мужа, а в сторону кухни, и взгляд ее был таким же задумчиво-рассеянным, как взгляд Михаэля. Причина тому была, но кто из гостей мог понять ее?

— А я бы, — сказала Дорит, продолжая улыбаться Михаэлю, — купила кругосветный тур. Париж, Нью-Йорк, Сан-Франциско, Токио, Дели…

— Дорит, — неожиданно рассмеялся Хузман, — выдала названия всех городов, какие знает!

Он не хотел ее обидеть, бедняга просто думал привлечь к себе внимание девушки, мысли его блуждали сейчас сами по себе и не всегда соотносились с речью.

— Дурак, — надула губы Дорит. — Терпеть не могу, когда завидуют.

— Я завидую? — удивился Хузман. — Кому?

— Михаэлю, кому же еще!

Хузман открыл было рот, чтобы заявить: «господа, завидовать нечему», но Сара разрядила обстановку, сказав:

— Дорит, не нужно ссориться. Марк, скажи лучше тост.

Хузман поднял бокал, который был уже наполовину пуст.

— До ста двадцати! — воскликнул он и замолчал, пристально глядя на Дорит.

— Это ты о ком? — спросил Михаэль.

— Не о ком, а о чем, — отозвался Хузман. — Выпьем за то, чтобы выигрыш в ЛОТО достиг ста двадцати миллионов, и чтобы достался он кому-нибудь из присутствующих!

— Хороший тост! — захлопала в ладоши Лиора. — Я бы тогда точно купила лотерейный билет.

— Обычно люди делают наоборот, — Абрахам положил ладонь на руку жены. — Сначала покупают билет, а потом… живут до ста двадцати, чтобы успеть выиграть хотя бы сотню шекелей.

— Интересно, — задумчиво сказал Авигдор, обращаясь к Михаэлю, — что ты почувствовал, когда увидел по телевидению… или ты прочитал в газете?

— Я смотрел розыгрыш по телевидению, — сказал Михаэль. Пожалуй, только Хузман, сидевший рядом, ощущал, как неприятно Михаэлю это воспоминание, как бы он хотел сейчас перевести разговор на любую другую тему, только бы не говорить о деньгах — пусть даже о десятишекелевой монете.

— И тебя не хватил удар, когда ты сверил числа? — полюбопытствовала Дорит, продолжавшая пожирать Михаэля страстным взглядом. Сара встала и, демонстративно стукнув стулом, вышла в кухню.

— Я… не помню, — сказал Михаэль. — Все было как в тумане.

Конечно, он прекрасно помнил этот момент. Они сидели перед телевизором втроем — Хузман всегда приходил к Левингерам по вторникам, чтобы вместе посмотреть, как проходит тираж. Сара отправила дочь в ее комнату заниматься, и, когда родители вдруг завопили, девочка выглянула в салон и удивленным взглядом окинула разбушевавшуюся компанию. Мать с отцом отплясывали посреди салона странный танец, а дядя Марк подбрасывал до потолка диванную подушку…

— Друзья, — сказал Хузман, допивая свой бокал. — Давайте не будем сейчас говорить о деньгах. Такая хорошая компания…

— Я же говорю, что ты завидуешь, — заявила Дорит. — Когда же говорить о деньгах, если не сейчас?

— Марк прав, — сказал Михаэль. — Давайте просто веселиться. Не знаю, лучше ли мне стало от того, что я выиграл. Честное слово, не знаю.

— Говори, говори… — усмехнулся Алон. — Если бы я выиграл хотя бы полмиллиона, я бы точно не стал об этом распространяться. Но веселился бы от души.

— А потом, — с вызовом сказала Дорит, — ты бы нарисовал большую картину, где изобразил бы этот миллион с натуры, и продал бы картину за два миллиона, а?

— И назвал бы картину «Натюрморт с миллионом», — подхватил Абрахам. — Хорошая идея! Михаэль, действительно, ты бы взял эти деньги наличными, и Алон бы их срисовал. По крайней мере память осталась бы, а то потратишь, и что сможешь вспомнить?

— О Господи, — вздохнула Лиора, — опять о деньгах. Давайте поговорим о детях. Предлагаю тост за здоровье Симы! Сара, куда ты дела дочь?

— Сима у подруги, — пояснил Михаэль.

Сара, услышав свое имя, выглянула из кухни.

— Сейчас, — сказала она, — я разложила еще салатов, кто-нибудь помогите принести.

Поднялись Лиора и Шуля. Через минуту блюда стояли посреди стола, и каждый поспешил положить себе на тарелку столько, сколько намерен был съесть.

— Кстати, о Симе, — сказал Михаэль. — Вы знаете, что наша девочка стала чемпионкой Тель-Авива по фигурному плаванию?

— Когда? — удивилась Шуля. — Ты не говорил! Сара, почему вы скрываете таланты дочери?

— Мы не скрываем, — смутилась Сара. — Просто это совпало… Выигрыш и это соревнование. Кубок Сима получила в пятницу, и как раз…

— Покажи! — воскликнула Шуля. — Настоящий кубок? Из золота?

— Стекло, наверное, — сказал Алон. — Под хрусталь. Да? С надписью?

— Пойдемте, я покажу, — поднялась Сара.

Гости поднялись и потянулись следом за Сарой в детскую. На потолке здесь висело огромное полотнище, на котором была изображена группа «Металлика» — свирепого вида молодые люди, из-за мощных плеч которых выглядывали чудовища с оскаленными мордами. С первого взгляда трудно было понять, кто, собственно, является вокальной группой — люди или монстры. Возможно, пели они хором.

Кубок стоял за стеклом в секретере. Сделан он был не из золота, конечно, но и не из стекла, а из какого-то сплава темно-бронзового цвета.

— Красивый, — сказала Шуля. — Можно потрогать?

— Конечно, — Сара сдвинула стекло и достала кубок, который оказался довольно тяжелым. Приз пошел по рукам — каждый из гостей посчитал своим долгом осмотреть предмет со всех сторон и прочитать надпись.

Дорит протиснулась к Михаэлю, появившемуся в дверях, и, взяв его под руку, прошептала:

— У тебя очень красивая дочь. Совсем не похожа на Сару.

Хузман, стоявший рядом, увидел, как у Михаэля покраснели уши.

— Прошу за стол! — резко сказала Сара, от которой тоже не укрылся жест Дорит. — Индейка остынет.

Михаэль высвободил свою руку и сказал:

— Пошли, действительно…

— Эти женатые мужчины, — с неожиданным презрением в голосе громко сказал Дорит и первой направилась к двери, взглядом сдвинув со своего пути Михаэля. Хузман поспешил следом, чтобы занять свое место рядом с Дорит — он все-таки надеялся, что девушка хотя бы теперь, получив очевидный афронт от Михаэля, обратит на него внимание.

Дорит опустилась на стул с видом английской королевы, оскорбленной в лучших чувствах. Индюшачьи ножки, разложенные на блюде, действительно, выглядели аппетитно, все потянулись, чтобы взять порцию, на тарелке перед Хузманом уже лежали несколько ложек разных салатов.

Через минуту за столом стоял обычный гомон голосов, Дорит, отвернувшись от Хузмана, о чем-то переговаривалась с Авигдором и Шулей, Хава и Алон, сидевшие напротив, беседовали друг с другом, Сара и Лиора разговаривали с Абрахамом, сидевшим между ними, а Михаэль, сидевший слева от Хузмана, наклонился к нему и произнес:

— Марк, не будь таким кислым, иначе все догадаются, что что-то идет не так…

— Михаэль, — сказал Хузман, — может, все-таки обратиться в полицию?

— Ты что, с ума сошел? — сквозь зубы процедил Михаэль. — Даже если бы я не боялся за себя и Сару, у нас есть дочь. Я вовсе не хочу, чтобы она…

— Господи, — простонал Хузман. — За каким только чертом нужно было тебе распускать язык с газетчиками?

— Марк, прекрати, на нас смотрят. Друзья! — воскликнул Михаэль, наполнив бокал вином. — Предлагаю тост за то, чтобы мы еще много раз собирались за этим столом и праздновали замечательные события! Лехаим!

— Лехаим! — нестройно отозвались гости.

После индейки Сара убрала тарелки и принесла блюдо со сладостями. Хузман попытался было снова обратить на себя внимание Дорит, но девушка даже не удостоила его взглядом. Совсем заскучав, Хузман не стал дожидаться кофе и поднялся.

— Извините меня, — сказал он, обращаясь не столько к хозяевам, сколько к затылку Дорит, — я сегодня устал, день был тяжелый, я, пожалуй, пойду…

Его не задерживали. Только Михаэль, провожая друга до двери, сказал:

— Послушай, Марк, это ведь не конец жизни. Если бы тебя двое суток держали в сырой дыре, угрожая ножом… Я хотел тебе сказать, что ты настоящий друг… Если бы ты отказался дать Саре эти проклятые деньги, я не знаю…

Он сглотнул и неожиданно обнял Хузмана. «Если бы я не отдал Саре эти проклятые деньги, подумал Хузман, тебя бы, может, убили, а может, — нет, причем, скорее все-таки нет, а деньги — это деньги… Сколько на самом деле стоит дружба? Неужели два миллиона?»

Хузман высвободился из объятий Михаэля. Чувствовал он себя пожалуй, нехорошо. Поташнивало. То ли от усталости, то ли от еды. Нет, скорее всего, от нервов.

Дома Хузман сразу прошел в ванную, и его вырвало.

* * *

На протяжении всего рассказа я не проронил ни слова. Когда Сингер разглядывает свои каракули, спрашивать его о чем бы то ни было не имеет смысла: он перестает понимать собственный текст и сбивается. Дойдя же без приключений до конца, он обычно готов ответить на любой самый каверзный вопрос, поскольку я еще не встречал в жизни более наблюдательного человека. И более внимательного к деталям. Если бы ему повезло присутствовать на вчерашней вечеринке лично, он, я уверен в этом, непременно обратил бы внимание на то, кто, где, когда и как насыпал в салат отраву. Даже если бы Сингер веселился с гостями в салоне, а отраву положили в салат на кухне.

— Кто-нибудь помогал Саре готовить салаты? — спросил я.

— Никто. С другой стороны: пока Сара возилась, кто угодно мог насыпать любую гадость в любые тарелки. В кухне побывали практически все гости — под тем или иным предлогом. Хава предлагала помощь, но Сара ее отвергла. Алон, муж Хавы, заходил, чтобы попросить у Сары еще один бокал — в свой он налил колу. Абрахам заглядывал несколько раз, чтобы перекинуться с кузиной несколькими словами, а его жена Лиора — чтобы забрать у Сары тарелки и поставить их на стол в салоне. Авигдор и Шуля появлялись в кухне, чтобы в интимной, как они говорят, обстановке, спросить у Сары, не согласится ли она встретиться в конце недели по важному для них делу. Сара согласилась, поскольку отказ был бы неправильно воспринят. По ее словам, Авигдор с Шулей собирались, видимо, просить деньги в долг. Заходил в кухню и Хузман — ему, по его словам, нужна была соль. И наконец, сам Михаэль приходил несколько раз, чтобы помочь жене переносить в салон тарелки. Даже Дорит появлялась, покрутилась минуту и вышла, чувствуя, видимо, отчуждение Сары.

— Поскольку отравились в той или иной степени все, кто ел салат, — заметил я, — то отрава была намешана в еду до того, как блюдо оказалось на столе в салоне…

— А поскольку все, кроме Михаэля, отделались легким отравлением, — продолжил мою мысль Сингер, — то в его тарелку была добавлена дополнительная порция яда, и сделать это можно было лишь в салоне, а не в кухне.

— Да, противоречие… — задумчиво сказал я. — Но в обоих случаях это сделал один человек, согласен? Или ты полагаешь, что убийц могло быть двое, и действовали они сообща?

— Супружеские пары? Нет, чепуха.

— Но положить отраву в тарелку Михаэля проще всего было тому, кто сидел с ним рядом. Если я правильно представил себе расположение, справа от Михаэля сидел Хузман, а слева — Сара. И поскольку Сара исключается…

— Почему? — поднял брови Сингер. — Саре гораздо проще, чем Хузману, было добавить яда куда угодно.

— Скажу вслед за тобой: чепуха. Если это сделала она, то должна была прекрасно понимать, что именно на нее обратит внимание полиция в первую очередь. И еще — мотив? Она хотела избавиться от мужа?

— Почему нет? — Сингер посмотрел на меня удивленным взглядом. — Ты меня сегодня удивляешь, Цви. Нужно рассматривать все возможности, а ты отбрасываешь очевидные варианты только потому, что они очевидны. Если, как мы полагали, Сара с Михаэлем изобразили это похищение, чтобы отнять деньги у Хузмана, то почему не пойти дальше и не предположить, что Сара хотела иметь эти деньги одна? Что мы знаем об отношениях ее с мужем?

— Возможно, — сказал я с кислым видом. — С такой же вероятностью убить мог Хузман, сидевший от Михаэля справа. Вполне согласен с Хутиэли, арестовавшем нашего клиента.

— Ты отказываешься его защищать?

— Если он убийца, то откажусь. Я не меценат, видишь ли, а если Михаэля убил все-таки Хузман, то гонорара ни мне, ни, кстати, тебе не видать. У него ведь нет богатых родственников, верно?

— Нет, — согласился Сингер.

— Ну вот. Даже если мы найдем деньги, Хузман лишится на них всяких прав, и что достанется нам?

— Значит, с нашей точки зрения, — усмехнулся Сингер, — лучше бы Михаэля убила Сара?

— Лучше бы его вообще не убивали, — резко сказал я. — Одно дело — распутывать мошенничество, и совсем другое — искать убийцу.

— Кстати о мошенничестве, — оживился Сингер. — Ты абсолютно исключаешь вероятность того, что похищение имело место в действительности?

— Ты сказал, что Хутиэли уверен в том, что Михаэль был похищен, — заметил я. — Что он об этом знает?

Сингер потянулся было за блокнотом, но потом, видимо, вспомнил, что ничего нового там не обнаружит, и сложил руки на груди.

— Я говорил с сержантом Аврами, который ездил с оперативной бригадой. На девятом километре шоссе между Гиват-Ольгой и Афулой есть короткая дорога, уходящая в сторону апельсиновой плантации. Дорога заканчивается тупиком. Точнее, асфальт кончается, начинается колея, по ней обычно ходят тракторы. Так вот, именно здесь полиция обнаружила следы машины. Почва сухая, следы плохие. Легковой автомобиль, марку установить не удалось. Под деревом, которое описала Сара, трава примята, будто там лежало что-то тяжелое. Рубашку и брюки, в которых, по словам Сары, Михаэль был в день похищения, обнаружили в квартире Левингеров, в корзине для грязного белья. Одежда в пыли и сильно помята.

— Машина Левингеров? Ее могли видеть в субботу, когда Михаэль ехал на заправку. И ее должны были видеть потом, ведь она простояла какое-то время, пока ее не забрала Сара…

— Это проверяют. Хозяин заправки не помнит, был ли у него Михаэль в субботу. У него вообще становится плохо с памятью, едва он видит полицейского.

— Если Хутиэли полагает, что похищение действительно было, то кто, по его мнению, мог в этом участвовать?

— По-моему, он думает, что это дело рук палестинцев. Эта версия — самая простая…

— И самая удобная для полиции, — вставил я.

— Да, все можно списать на людей Раджуба, — согласился Сингер. — Служба безопасности автономии вполне могла организовать такую акцию, чтобы заполучить несколько миллионов. Израильские газеты они читают, с израильскими машинами у них проблем нет, крадут в огромных количествах. От заправки до Калькилии рукой подать — десять минут езды. От пресловутой плантации, кстати, тоже. Очень удобная версия.

— Но ты с ней не согласен.

— А кто и зачем тогда отравил Михаэля? На вечеринке не было ни одного палестинца. Да и зачем это похитителям, ведь деньги они уже взяли…

— Чтобы молчал. Михаэль мог вывести полицию на место, где его держали. И на деньги…

— Которых в этом месте уже наверняка нет, не настолько же похитители дураки, если вообще они — не плод больного воображения Хутиэли. Кроме того, Хузман утверждал, что Михаэль понятия не имеет, где находился почти двое суток. К тому же, если бы Левингера хотели убить, то и убили бы на месте — кто мешал? Нет, Цви, эта версия плоха, сам видишь.

— Я вовсе не настаиваю, — пробормотал я. — Но, если похищение инсценировали Михаэль с Сарой, то вопрос — где они спрятали деньги — остается в силе. Михаэля нет, а Сара молчит. И будет молчать, если убила мужа, чтобы оставить деньги себе.

— Будет молчать, пока ее вину не докажут, — возразил Сингер.

— Итак, — подвел я итог обсуждению, — у нас трое подозреваемых. Первый: Сара, участвовавшая в инсценировке и убившая мужа из-за денег. Второй: наш клиент Хузман, организовавший похищение и убивший Михаэля, который начал, возможно, догадываться, кто именно его похищал. И третий подозреваемый: Джибриль Раджуб с палестинской службой безопасности.

— Четвертый, — добавил Сингер. — Похитить Михаэля мог любой, кто читал газеты и захотел забрать деньги.

— Нет, — сказал я. — Любой мог забрать деньги, но не мог убить Михаэля.

— А Раджуб мог?

— И Раджубу это было бы, мягко говоря, затруднительно. Поэтому реально можно говорить о двух подозреваемых.

— А гости? Ты противоречишь себе, Цви. Любой из гостей мог похитить Михаэля, забрать деньги, а затем отравить его на вечеринке, чтобы не оставлять свидетеля.

— Включая нашего друга Хузмана, согласен. И мы вернулись к тому, с чего начали. Нужны дополнительные факты.

— И значит, мне придется побегать, — вздохнул Сингер.

— Можно подумать, что это не доставляет тебе удовольствия.

— Когда приходится бежать наперегонки с Хутиэли? Поверь мне — нет.

Сингер встал.

— Буду держать тебя в курсе, — сказал он.

— А я отправлюсь в тюрьму, — я тоже поднялся. — Все-таки Хузман мой клиент. Я понимаю Хутиэли, он не торопится вызывать к Хузману адвоката…

— Вытряси из него правду, — попросил Сингер.

Вытряхивать правду из дорожной пыли ему не хотелось.

* * *

Хутиэли действительно встретил меня без восторга.

— Я вовсе не собирался держать вас в неизвестности, господин адвокат, — сказал он. — Ваш клиент требует вашего присутствия на допросе. Но я хотел прежде провести необходимые розыскные операции, чтобы иметь побольше информации.

— Что вы имеете против Хузмана? Учтите, что вечером нужно будет доставить его к судье, если вы хотите продлить срок задержания.

— Да, — с досадой сказал Хутиэли. — Этот новый закон… За сорок восемь часов мы еще что-то успевали доказать, а теперь приходится гнать… Бедные судьи вообще задыхаются. Ури Грасман — вы ведь его хорошо знаете? — сказал мне вчера, что не уходит из суда раньше одиннадцати вечера, пока не рассмотрит дела всех задержанных, жена скоро подаст на развод… Не говорю о том, что приходится отпускать на свободу заведомых бандитов только потому, что за считанные часы не удается собрать необходимые доказательства.

— Лучше отпустить виновного, чем…

— Терпеть не могу эту юридическую софистику! — воскликнул инспектор. — Невиновный не умрет, если посидит лишние сутки. А если выпустить убийцу…

— По-вашему, Хузман убийца? У вас есть улики?

— Господин адвокат, не ловите меня на слове. У меня есть достаточно оснований просить судью продлить срок задержания. Если вас интересуют мои аргументы, будьте любезны присутствовать на судебном разбирательстве.

— Не позднее восьми вечера, — напомнил я.

— Да-да…

— Я хочу побеседовать с Хузманом.

— Пожалуйста, это ваше право.

* * *

Клиента привели в адвокатскую комнату, и у меня сложилось впечатление, будто бедняга вот-вот хлопнется в обморок. Тюрьма, конечно, не лучшее место для отдыха, но, если Хузман невиновен, отчего же впадать в столь откровенное отчаяние? Как справедливо выразился Хутиэли, невиновный не умрет, если посидит лишние сутки. С этой блестящей мысли я и начал наш разговор.

— Они хотят знать, куда я спрятал деньги, — пробормотал Хузман.

— Вопрос вполне правомерен, если вы действительно убили Левингера, — кивнул я.

— Не убивал я Михаэля! — крикнул Хузман и сорвался на фальцет. Только истерики мне сейчас не хватало.

— Полиция, — объяснил я, — обязана проверять все мыслимые варианты, включая заведомо фантастические. Сейчас они расследуют факты, связанные с похищением Левингера, но не могут сбрасывать со счетов и такую идею, что похищение организовали вы, чтобы забрать себе и вторую часть выигрыша.

— Откуда они…

— Вы думали, что это останется в тайне? Глупо, если вы так думали. Естественно, полиция быстро выяснила, что выигрыш был поделен, и что вы безропотно отдали свою долю по первому требованию Сары Левингер.

— Безропотно…

— Ну хорошо, после душевной коллизии, которая, однако, продолжалась недолго. Дружба, конечно, великая сила, но Хутиэли не может поверить в то, что друг, не раздумывая, способен пожертвовать двумя миллионами. Это, конечно, его личное мнение, но где-то я с ним согласен. Выглядит подозрительно, будто, расставаясь с деньгами, вы знали, что это ненадолго.

Хузман хотел что-то сказать, но не мог заставить свою челюсть повиноваться сигналам мозга.

— Хутиэли, — продолжал я, — желает, чтобы вы оставались за решеткой, пока он не проверит обе версии. Судья выпустит вас под залог или даже без залога, если нам удастся заставить его усомниться в аргументах полиции. Вы можете напрячь память?

— Да…

Напряг Хузман, однако, не память, а челюсти, чтобы заставить собственный подбородок не дрожать мелкой дрожью.

— Вы сидели вчера за столом справа от Михаэля, верно?

— Да…

— Он сам положил салат себе на тарелку?

— Да… Не знаю, я не видел.

— А вы? Себе вы положили салат сами?

— Да… Нет, я только добавил немного. Салат уже был… Сара положила каждому понемногу, чтобы все попробовали… А потом каждый добавлял, если хотел…

— Значит, вы себе добавили?

— Да… Немного.

— Не ощущали привкуса?

— Нет…

— На тарелке у Михаэля уже лежала порция салата, когда вы сели за стол?

— Да… Не знаю. Если у всех лежали салаты, то, наверное, и у него тоже.

— Сами вы не видели? — терпеливо спросил я.

— Нет…

— Ну хорошо, — вздохнул я. — Кто-нибудь, кроме Сары, мог положить салат кому-нибудь на тарелку?

— Кроме Сары? Наверно…

— Дорогой господин Хузман, — сказал я проникновенно, — полиция подозревает вас в убийстве.

— Я не убивал!

— Не сомневаюсь. Но, чтобы доказать это, вы должны взять себя в руки и напрячь память.

— Почему? — неожиданно воскликнул Хузман. — Это полиция должна доказывать! Почему я? Почему я, если я не убивал, должен что-то доказывать? Почему?

Он повторил бы свое «почему» на разные лады еще несколько раз, но я хлопнул по столу рукой, и Хузман осекся на полуслове.

— Вы хотите выйти из тюрьмы сегодня или после судебного разбирательства месяца через два? — спросил я.

— Сегодня!

— Тогда напрягите память. Итак, кто, кроме Сары, мог положить салат на тарелку Михаэля?

Хузман подумал. Ему очень хотелось назвать конкретное имя.

— Лиора, жена Абрахама. Она помогала Саре на кухне, приносила тарелки. Абрахам… Он тоже заходил в кухню. Еще…

Он надолго замолчал.

— Кто-нибудь из женщин? — подсказал я.

Хузман покачал головой.

— Дорит вертелась возле Михаэля… Хава не отходила от Алона. Шуля… Не знаю, не обратил внимания… Может, она могла…

— А мужчины?

Хузман пожал плечами.

— Ну хорошо, — сдался я. — Вы сели за стол, выпили и немного поели. Потом зашла речь о награде, которую получила на соревнованиях дочь Левингеров, и вы пошли в ее комнату смотреть на кубок. Все пошли?

— Да… Кажется.

— Но кто-то мог и остаться, чтобы без свидетелей положить отраву в салат на тарелке Михаэля?

— Остаться?..

— Да. Потому я и спрашиваю: все ли гости пошли смотреть на кубок?

Хузман надолго задумался, шевеля губами.

— Все, — сказал он наконец. — Я видел всех.

Это, впрочем, ничего не доказывало. Кто-то мог на несколько секунд задержаться.

— А сами вы, — спросил я равнодушно, — помогали Саре на кухне?

— Да… — не раздумывая, ответил Хузман.

— До перерыва или после?

— До… И после тоже.

— Что же вы делали?

— Сара дала мне несколько тарелок, и я отнес их в салон.

— Тарелки с салатами в том числе?

— С салатами?.. Нет, не с салатами.

— Почему вы так в этом уверены?

— Салаты уже были на столе, когда я пошел к Саре. Я хотел…

Он опять надолго замолчал, глядя пустым взглядом куда-то поверх моей головы.

— Вы хотели… — напомнил я.

— Да… Понимаете, никто, кроме меня, не понимал, что происходит на самом деле. И Саре было трудно играть роль… ну, хозяйки, которая довольна всем на свете… Было видно, что она озабочена… Бледная какая-то…

— И вы отправились к ней, чтобы проявить сочувствие…

— Да…

— Сара была одна в кухне?

— Нет, в том-то и дело. Там была Лиора. И Абрахам. Мне пришлось взять тарелки и пойти обратно. А потом уже как-то случая не представилось…

— Когда вы вернулись из комнаты, где смотрели приз, — подошел я к вопросу с другой стороны, — не обратили ли вы внимания — может, на вашей тарелке что-то добавилось или, наоборот, чего-то стало меньше? В общем, произошло какое-то изменение?

— Нет? Что могло измениться?

— А на тарелке Михаэля?

— Откуда мне знать?! Я не смотрел… Погодите…

Он опять застыл, шевеля губами. Я терпеливо ждал, не пытаясь на этот раз подгонять клиента наводящими вопросами.

— Мне показалось, — сказал он наконец, — что кто-то налил вина в мой бокал. Когда я выпил, в нем было меньше половины, а потом стало, по-моему, больше…

— В вине, — вздохнул я, — не было никакого яда. Даже если кто-то и наполнил ваш бокал или другие, это никак не могло отразиться на здоровье.

— Да… Просто… Вы спросили.

— А на тарелке? Может, что-то изменилось и на тарелке?

— Что там могло измениться?.. Нет, не помню.

Я помолчал минуту.

— Послушайте, господин адвокат, — заговорил неожиданно Хузман быстро, заглатывая окончания слов, — может быть… Это страшно, если подумать, но… Может быть, кто-то из тех… Кто-то был связан с ними… С похитителями… Не знаю кто. Но они могли подумать, что… Ну, что Михаэль проговорился… Или может проговориться. И тогда… Тогда ему заткнули рот, чтобы… Это ужасно, да? Кто-то, кого мы хорошо знали…

— Видите ли, дорогой Марк, — сказал я, — в таком случае, кто-то из гостей пришел на вечеринку с заранее обдуманным намерением убить Михаэля. Ведь яд он принес с собой.

— Или она…

— Или она, — согласился я, чтобы не вступать в ненужные пререкания. — И, к тому же, если мог проговориться Михаэль, то могла проговориться и Сара. А после смерти мужа эта вероятность еще более возрастала. Значит, убивать нужно было обоих. Между тем, Сара осталась жива. Нестыковка.

— Да… — разочарованно протянул Хузман и неожиданно понял. Глаза его расширились, и челюсть готова была опять отвиснуть, я видел, как бедняга сжал зубы. Я молчал, пусть Хузман додумает мысль до конца. Может, исходя из новой идеи, он что-то все-таки вспомнит.

— Но… — пробормотал Хузман, — тогда… Вы хотите сказать, что никакого похищения не было, и Сара с Михаэлем просто хотели…

— Просто, — хмыкнул я. — Далеко не просто. Но ведь это удалось, вы не находите? Вы отдали деньги.

— Но зачем тогда… Зачем Саре убивать мужа?? Она ведь…

Он опять замолчал, и я подумал, что, кажется, хотя бы теперь услышу нечто новое, о чем не смог узнать ни Хутиэли, ни даже Сингер.

— Она ведь, сказали вы, — напомнил я. — У Сары, хотели вы сказать, были основания не очень любить мужа? Да или нет?

— Ну…

— Она ему изменяла? Да или нет?

— Ну… В общем, да.

— С кем? Кто об этом знал, кроме вас? Знал ли Михаэль?

Нужно было, вероятно, задавать вопросы последовательно, но я не мог сдержать возбуждение. Это было новое обстоятельство, и какое! Оно проливало свет на все дело!

— С кем… — Хузман помотал головой, будто ему стало душно. — Я точно не знаю, Михаэль мне не сказал.

— Значит, он знал?

— Подозревал.

— Стоп, — сказал я. — Это очень важно. Возьмите себя в руки и попробуйте вспомнить во всех деталях, что говорил Михаэль.

* * *

Впервые разговор об этом зашел месяц назад. Хузман вернулся с работы в девятом часу, обнаружил, что на его обычной стоянке торчит чья-то серая «хонда» и, чертыхаясь, объехал весь квартал, пока не нашел, куда пристроить машину. Злой, как черт, ввалился в квартиру и услышал телефонный звонок. Звонил Михаэль.

— Ты не против, если я сейчас заскочу?

— Давай. Я собираюсь ужинать. Сделать чипсы на твою долю?

— Делай, — согласился Михаэль. — Есть что-нибудь выпить?

— Ну… Есть «Хеврон», остался с прошлого раза.

— А покрепче? Если нет, я захвачу.

— Покрепче? «Голда» сойдет?

— Хорошо. Еду.

Михаэль появился полчаса спустя.

— Машину поставил за квартал, — пожаловался он. — Все занято.

Приятели пошли в кухню, где Хузман уже успел разложить готовые чипсы по тарелкам и налить водку.

— Лехаим! — сказал он, поднимая рюмку. Хузман был голоден и торопился начать закусывать. Михаэль опрокинул рюмку одним глотком, налил вторую и опрокинул ее тоже.

— Эй! — сказал Хузман. — Ты что?

— Сары до сих пор нет дома, — Михаэль взялся было за бутылку опять, но поставил ее на место. — Я уложил дочь и приехал.

— Ну так это не в первый раз, — успокоил друга Хузман. — Она же всегда звонит, когда задерживается. И ты всегда знаешь, где она.

— Мне так казалось, — кивнул Михаэль. — Или у Лиоры, или у Хавы. И я никогда им не звонил, дамы не любят, когда их отрывают от перемалывания косточек… Но ведь когда-нибудь это должно было… В общем, позавчера Сара опять задержалась, а у Симы неожиданно подскочила температура, и я не знал, что делать… Это был такой случай, что я имел право нарушить запрет. Лиора начала мяться, она не могла подозвать Сару, потому что та только что вышла, ну буквально минуту назад, поехала домой и, значит, скоро будет… Сара действительно появилась минут десять спустя и… В общем, понимаешь, она знала, что у Сони температура, это было видно, и я подумал… Она наверняка была еще у Лиоры, когда я позвонил. Но почему Лиора ее не позвала к телефону? Я раздумывал об этом всю ночь и… А что, подумал я, если Сара была вовсе не у Лиоры, вообще к ней не заезжала, и Лиора позвонила ей сразу после моего звонка? Были и еще признаки… А сегодня Сара сказала мне, что вечером будет у Фаины… Мне… Я позвонил Фаине в восемь, оказалось, что Сара только что вышла. Может, домой, она не сказала. Понимаешь? Я вышел из дома и стал ждать на улице. Сара должна была приехать на двадцать седьмом автобусе, если действительно ехала от Фаины. Но…

Михаэль налил себе еще водки и начал пить мелкими глотками, будто чай. Он пил, не морщась, и Хузман переставил бутылку на журнальный стол.

— И что же? — спросил он.

— А? — Михаэль будто очнулся. — Минут через десять на углу Бен-Гуриона остановилась «хонда», и оттуда вышла Сара. Наклонилась к дверце, водитель что-то ей сказал, и мне показалось…

— Что? — опять спросил Хузман, потому что Михаэль замолчал.

— А… Неважно. Я успел вернуться в квартиру раньше Сары. Она… В общем, мы поговорили… Правда, я не сказал ей о том, что видел, а она уверяла, что приехала на автобусе. И вообще, зачем ты забрал бутылку?

— Ты думаешь, водка поможет?

— В чем? — с неожиданной тоской отозвался Михаэль. — Если Сара мне изменяет, я не вынесу.

— Господи! — воскликнул Хузман. — А ты сам? Сколько у тебя было за эти годы?

— Я — другое дело, — твердо объявил Михаэль. — Я мужчина.

* * *

— Погодите, — прервал я рассказ Хузмана. — Вы хотите сказать, что и Михаэль изменял своей жене? И Сара об этом знала?

— Могла знать…

— Так, — сказал я. — Вот и мотив.

— Мотив? — поднял брови Хузман.

— Она не хочет жить с Михаэлем, у нее есть другой мужчина. Она не решается уйти. А тут появляется большая сумма денег. Если она уйдет от Михаэля, деньги придется разделить с ним. И с вами, кстати говоря. А если разыграть похищение, выманить у вас вашу долю, а потом убить Михаэля так, чтобы полиция решила, что бедняга отравился… Вся сумма достанется ей, она будет свободна и сможет выйти за того… Кстати, вы не знаете, тот мужчина женат?

— Господи, о чем вы говорите? — воскликнул Хузман, глядя на меня круглыми глазами. — Чтобы Сара додумалась… Чепуха!

— Тот мужчина женат? — задал я вопрос вторично. — Михаэль узнал, кто он? Поймите, это очень важно!

— Понятия не имею, — сказал Хузман. — Михаэль не говорил. Наверное, и сам не знал…

— Ну хорошо, — сказал я. — Это я узнаю без вас. Может, вы припомните еще какую-нибудь важную информацию?

— То, что я сказал — важно?

— Безусловно.

— Меня выпустят?

— Сделаю все возможное, — пообещал я. — Наша договоренность остается в силе? Я имею в виду величину моего гонорара.

— А? — Хузман с трудом вспомнил, в чем эта величина должна была заключаться. — Да, конечно…

— Тогда подпишите здесь.

Хузман взял протянутую ему ручку и поставил подпись, не прочитав ни строчки. Я мог бы написать и другой, более высокий, процент. Никогда не знаешь заранее, как поведет себя клиент, подписывая бумаги. Однажды был у меня клиент, который две недели изучал совершенно стандартный договор и даже советовался с другим адвокатом, что уж вовсе выходило вон из всяких рамок…

— Увидимся в суде, — сказал я, прощаясь.

* * *

Судья Сегаль был недоволен новым законом о правилах задержания не меньше, чем полиция. Он уже мог быть дома и смотреть телевизор, а вместо этого приходилось разбирать накопившиеся за день дела, поскольку закон запрещал переносить на завтра вынесение постановления о продлении пребывания под стражей. Поэтому на каждое дело судья затрачивал не больше десяти минут — по-моему, он даже не успевал дочитать до конца протокол задержания. Вникать в суть он собирался на свежую голову и исходил из того, что до завтра задержанный не умрет с тоски. В чем был, безусловно, согласен с Хутиэли.

— Марк Хузман, — прочитал он на первой странице протокола, — задержан в качестве подозреваемого в убийстве Михаэля Левингера.

Хузман, сидевший рядом со мной, шумно, со всхлипом, вздохнул.

Хутиэли, занявший место свидетеля, быстро, ни разу не сбившись, перечислил аргументы, заставившие прибегнуть к задержанию, и попросил судью в интересах расследования продлить срок содержания под стражей на неделю.

— Трое суток, — объявил судья. — Ваши аргументы, инспектор, не кажутся мне достаточно убедительными. Мотив был не только у Хузмана. Главное сейчас — найти деньги. Только с этой целью мне представляется обоснованным содержание Хузмана под стражей. Вы понимаете мою мысль, инспектор?

— Вполне, — сказал Хутиэли. По его лицу было видно, что решение судьи Сегаля устраивает его лишь наполовину. Да и вообще, не нужно было судье указывать, как должна полиция проводить расследование.

— У вас есть возражения, господин адвокат? — судья неожиданно повернулся в мою сторону. Это было уж совсем нетипично для Сегаля: вынеся решение, он никогда не спрашивал адвоката, согласен ли он. Может, судья хотел, чтобы я начал возражать и после это изменить вердикт, отпустив Хузмана под залог? Но мне Хузман тоже нужен был сейчас в тюрьме, а не на свободе. Меньше суеты и помех. После трех дней под стражей свобода уж точно покажется ему раем, а не просто осознанной необходимостью.

— Нет, господин судья, — быстро сказал я и услышал еще один всхлипывающий вздох Хузмана.

* * *

По дороге домой я позвонил Сингеру на сотовый телефон.

— Тружусь, — объявил детектив. — Поставил своего человека у дома Левингеров. Возможно, Сара выведет нас на место, где хранит деньги.

— У меня есть соображения, — сказал я и коротко изложил разговор с Хузманом. — Найди этого красавца, — закончил я. — Возможно, деньги у него. Не исключено, что именно он и надоумил Сару расправиться с мужем. Полиции об этой связи, насколько я понял, ничего не известно, и сейчас, пока идет следствие, эта парочка наверняка будет делать все возможное, чтобы Хутиэли ничего и не узнал. Встречаться они наверняка не будут, так что твоя задача — не из легких.

— Но и не из очень тяжелых, — ответил Сингер. — В таких случаях главное — знать, что связь имела место. А уж найти — дело техники. Поговорю с подругами. Если бы Хутиэли было известно то, что тебе, он бы сделал эту работу втрое быстрее меня.

— Хутиэли, — буркнул я, — воображает, что убил Хузман, и я оставил его при этой иллюзии.

— А ты, значит, уже уверен, что Хузман не убивал?

— Этот лопух? Уверен. Черт возьми, иначе я бы не взялся за это дело.

— Чистюля, — буркнул Сингер и положил трубку.

* * *

Израиль, конечно, замечательная страна. По сути, это одна большая деревня с населением в пять миллионов человек, где ничего и ни от кого невозможно скрыть. Когда весной полиция вела расследование по делу Бар-Она, детали допросов Либермана и Нетаниягу обсуждали в тот же вечер по обеим программам телевидения, и каждый уважающий себя израильтянин непременно имел собственное мнение и собственную информацию — естественно, из надежных источников. Глупо поступил Михаэль, дав интервью газетчикам. Возможно, если бы он промолчал, события развивались бы иначе, и он остался бы жив. Я уж не говорю о глупом изъятии денег из банка. В тот же день и даже час об этом узнали десятки человек, если не сотни. Удивительным можно считать не пресловутое похищение, а то обстоятельство, что квартиру Левингеров так и не удосужились ограбить.

Или потенциальные грабители знали, что денег там не найдут?

Вечер мы с женой провели у соседей, с которыми общаемся почти ежедневно — прекрасные люди, муж с женой, оба архитекторы. С полицией дел не имеют, газеты читают время от времени. И все-таки после второй рюмки коньяка Нахум повернулся ко мне всем своим массивным корпусом и спросил:

— Так этот… как его… Хузман действительно спер у приятеля деньги, а потом отравил?

Вот и говори после этого о неразглашении служебной тайны! Интересно, через сколько ушей и ртов прошла информация, прежде чем достичь Нахума?

— Чтоб я так знал, — пожал я плечами.

— Ну-ну, — сказал Нахум недовольным тоном. — От тебя никогда не добьешься, кто прав, кто виноват.

— Прав тот, кто справа, — отпарировал я. — Это ведь тавтология, верно? А во всем, естественно, виноваты левые, иного варианта не остается.

По-моему, Нахум обиделся, и наши жены перевели разговор на тему русской мафии. Это было все равно, что говорить о погоде — самая светская беседа. Хорошо, что Хузман не из России, иначе его осудили бы просто по инерции. Я говорю, конечно, об общественном мнении — полиция, насколько мне известно, верит в пресловутую мафию не больше, чем в зеленых чертей.

А что, если Михаэля все-таки похищали, и сделала это мафия — русская или итальянская, или наша, израильская? Если так, то бедняга Хузман обречен, все улики исчезнут, останутся только те, что указывают на него. Как в кино.

Вечер так и закончился — мы смотрели по видео фильм о мафии. Спал я потом спокойно — ведь главного негодяя убили перед самым словом «Конец».

* * *

Когда Сингер ведет расследование по моему поручению, он всегда приезжает ко мне домой ровно в восемь утра, и мы обсуждаем ситуацию, после чего детектив получает задание на день, а я отправляюсь в контору или в суд. Без минуты восемь Сингер позвонил — не в дверь, а по телефону.

— Опоздаю на десять минут, — предупредил он. — Стою в пробке на Ибн-Гвироль.

— Хорошо, — обрадовался я. — Успею побриться. Проспал.

— Значит, совесть у тебя спокойна, — констатировал Сингер.

Добрался он не за десять минут, а через полчаса. Если так пойдет дальше, то через год нам придется отменить утренние совещания. А может, и вовсе станет бессмысленно выходить из дома — весь город превратится в одну большую, навеки закупоренную, пробку.

— Кофе, — потребовал Сингер, — и побольше.

— Ты что, — удивился я, — работал ночью? Учти, двойной тариф нашим договором не предусмотрен.

— От тебя дождешься, — хмыкнул Сингер. — Нет, ночью я спал, успокойся. Просто не успел выпить кофе, выходя из дома. Есть срочная информация.

— Выкладывай, — потребовал я, разливая кофе по чашечкам.

— Подражанский… Это мой сотрудник, которого я поставил дежурить у дома Левингеров, он был на посту до полуночи и вернулся в шесть… Так вот, он доложил час назад, что видел, как Сара возвращалась домой. Это было в шесть часов тринадцать минут.

— Возвращалась? — удивился я. — Ты хочешь сказать — выходила?

— Возвращалась, — повторил Сингер. — Приехала на серой «хонде», водитель высадил ее на углу, в сорока метрах от дома. Когда дверца машины открылась, в салоне на две-три секунды вспыхнул свет, и Реувен успел разглядеть водителя: средних лет шатен, большие усы, густая шевелюра, похож на ашкеназа. Он что-то сказал Саре и уехал. Сара вошла в дом — в салоне на несколько минут зажегся свет, потом погас. Должно быть, женщина легла спать. В отличие от нас, у нее, возможно, была бессонная ночь.

Я поднял трубку телефона и набрал номер. Долгие гудки продолжались больше минуты, я насчитал пятнадцать. Если бы телефон был подключен к автоответчику, я бы уже услышал приглашение оставить информацию. Автоответчик молчал, а Сара трубку не поднимала. Вероятно, действительно, спала так крепко, что не слышала верещания аппарата. Я опустил трубку.

— Этот твой Подражанский и сейчас там? — спросил я.

— Конечно.

— Жаль, — заметил я, — что он не записал номер машины. Хорошо бы проследить… Ну да ладно, теперь мы, по крайней мере, знаем, что любовник существует и что Сара ночь после похорон мужа провела с ним. Уехала она из дома после полуночи, не так ли?

— Да. Отсутствовала не больше шести часов, время для сна недостаточное.

— Достаточно времени для любви, — процитировал я название известного фантастического романа Хайнлайна. Сингер поднял брови — в фантастике, я знал, он силен не был, его хобби в литературе были, как ни странно, семейные романы типа «Поющих в терновнике».

— Как ты намерен искать этого красавца? — спросил я из академического интереса. Сингер терпеть не может рассказывать о своей детективной кухне, да и мне далеко не всегда интересно знать всю его механику — обычно эта рутинная работа более скучна, чем даже чтение «Поющих в терновнике». — Вряд ли Сара повторит свой ночной подвиг. Это ведь было глупо — отправиться к любовнику сразу после похорон. Наверняка он ей объяснил, что некоторое время им не следует встречаться и даже звонить друг другу. Если он, конечно, не полный идиот.

— Он не идиот, — подтвердил Сингер. — В роду Шаферштейнов идиоты не водились. Ави не исключение.

— Не понял, — сказал я. — Ави Шаферштейн? Тот самый? Как ты узнал?

Ави Шаферштейн был сыном одного из самых известных в Израиле юристов, одно время Шаферштейн-старший работал в Государственной прокуратуре, занимал ответственный пост, но не сошелся характерами с новым Государственным прокурором Эдной Арбель и был вынужден уйти. Официальной должности с тех пор не занимал, но консультации его стоили очень дорого. Ави, его сын, юристом не стал, одно время пытался заниматься издательским бизнесом, прогорел и купил небольшую фабрику по выпуску мороженого. Не очень престижное занятие для человека его круга, но Ави, видимо, имел свои представления о престиже. Деньги у него наверняка водились, но вряд ли он ворочал миллионами. Лишние четыре миллиона ему, конечно, не помешали бы. Интересно, где они с Сарой нашли друг друга?

— Тот самый, — сказал Сингер. — А найти его, к счастью, оказалось легче, чем ты думаешь. Месяц назад Ави нанимал меня для того, чтобы проследить за своим клиентом, который, по его мнению, хотел его «наколоть». Сумма была немаленькая — сто пятьдесят тысяч долларов, стоимость трехкомнатной квартиры в Рамат-Авиве. Мы с Шаферштейном пообщались тогда довольно тесно, и по описанию Реувена я сразу подумал на Ави.

— А Реувен…

— Нет, Подражанский его узнать не мог, в том деле он не участвовал. Получив сообщение и покопавшись в памяти, я понял, кого напоминает мне описание Реувена, и сразу же набрал номер Шаферштейна. По идее, Ави, если это был он, еще не мог успеть доехать до дома, но должен был появиться с минуты на минуту. Живет он один в пятикомнатной квартире. Никто не ответил, как я и ожидал. Я не клал трубку и смотрел на часы. Через три с половиной минуты Ави поднял трубку и запыхавшимся голосом сказал «Алло, это Ави, говорите».

— И что ты сказал?

— Пробормотал «извините, ошибка» и положил трубку.

— Он мог заметить твой номер, если у него аппарат с фиксатором.

— Цви, — укоризненно сказал Сингер. — В подобных случаях я звоню из автомата, что стоит на улице у моей двери. Очень удобно.

— Так, — сказал я удовлетворенно. — Ави Шаферштейн — человек, вполне пригодный к той роли, какую мы ему назначили.

— Скажу тебе больше, — согласился Сингер. — Шаферштейн вполне мог снабдить Сару сильным пищевым ядом, он имел доступ к различным химическим реагентам на своей фабрике.

Я с удовлетворением щелкнул пальцами, но Сингер охладил мой пыл.

— Слишком все очевидно, — заявил он. — Кстати, кофе у тебя сегодня лучше обычного. Да, так я говорю — все это слишком очевидно. Хутиэли, естественно, тоже сумеет докопаться до связи Сары с Шаферштейном. А там и до выводов недалеко.

— Каких выводов? — удивился я. — Сейчас подозреваемый номер один — наш клиент. Косвенных улик против него достаточно. Мотив известен. Полиция будет проверять все обстоятельства, связанные с Хузманом, и потратит на это массу времени и сил. Будет Хутиэли без достаточных оснований менять линию расследования?

— Нет, — согласился Сингер. — И ты не намерен подсказать ему верное решение? Речь идет о твоем клиенте!

— Я бы предпочел довести дело до суда и там представить все наши доказательства. А пока спокойно вести свою линию расследования и главное — искать деньги. Не будет денег — не будет и гонорара, даже если суд оправдает Хузмана.

— Итак, — резюмировал детектив, — моя задача: следить за Шаферштейном в надежде, что он выведет нас на место, где эта парочка держит деньги.

— Он может, к примеру, — заметил я, — рассредоточить сумму по разным банкам. Сто тысяч в одном, сто — в другом… Вряд ли он станет долгое время держать дома чемоданы с шекелями. Достаточно того, что эти деньги уже несколько раз перевозили с места на место. И еще. Я хотел бы иметь точные результаты химической экспертизы. Хутиэли будет придерживать свои сведения до последнего момента, он не обязан демонстрировать мне все, чем располагает. А ждать обвинительного заключения мы не можем.

— Понял, — вздохнул Сингер. — Чего я не люблю больше всего в своей работе — это точек пересечения с полицией. У меня с бывшими коллегами прекрасные отношения, но до определенной черты. Даже лучший знакомый начинает смотреть на меня подозрительно и говорить намеками, если ему кажется, что я слишком настойчив в получении сведений. Это, видишь ли, профессиональное. Когда я был полицейским…

— Хорошо, что ты не полицейский, — прервал я. Если Сингер начинал вспоминать свою давешнюю работу в полиции, это могло затянуться надолго. — Если бы ты до сих пор работал в полиции, мне пришлось бы иметь дело с бюро Атари, а это, согласись, не лучший способ выбрасывать деньги на ветер.

Сингер промолчал — не хотел говорить плохого о коллегах и конкурентах, но мнение его о детективах Пинхаса Атари мне было хорошо известно. Оно совпадало с моим.

— Пора, — сказал я, поднимаясь. — Сегодня много дел. И у тебя тоже. Звони.

* * *

Наверное, мне нужно было заехать в тюрьму и приободрить Хузмана. Но это означало — сделать крюк и потерять не меньше двух часов. Перебьется. На мой взгляд, дело быстро продвигалось к завершению. Так, собственно, и должно было произойти, поскольку это было типичное дилетантское преступление. Похищение разыграли дилетантски — наверняка Хутиэли, исследовав следы в пресловутой апельсиновой роще, знает уже, какая машина там побывала, откуда приехала и куда удалилась. Наверняка ему не составило большого труда выяснить весь маршрут машины Михаэля Левингера в прошлую субботу. Он будет, конечно, продолжать копать под Хузмана, но почти наверняка сам достаточно быстро поймет, насколько это бесперспективно. Жаль. Я бы действительно предпочел довести дело до суда и там эффектной системой доказательств разбить доводы обвинения. Но Хутиэли почти наверняка не даст мне такой возможности. Что бы я по его поводу ни думал, он все же был профессионалом. В запасе у нас с Сингером были сутки, в лучшем случае — двое. За это время нужно найти, где Ави с Сарой прячут миллионы.

Миллионы эти не шли у меня из головы. То, что люди идут на убийство из-за гораздо меньшей суммы, мне было прекрасно известно. То, что на убийство мужа женщина решается по наущению любовника — тоже ситуация, достаточно стандартная в судебной практике. Но в данном случае должны были случайно совместиться два обстоятельства. Первое: Левингеры — Сара с Михаэлем — должны были придумать аферу с наличными деньгами и похищением, чтобы выманить деньги у Хузмана. Будь Сара верной женой, все этим бы и ограничилось. Но — вот второе обстоятельство! — у Сары оказался любовник, и события приняли оборот, который наверняка Михаэлю не приходил в голову.

Почему?

Вот, что меня беспокоило. По словам Хузмана, Михаэль подозревал, что Сара ему изменяет. Возможно, даже знал — с кем. Почему же он, учитывая это, пошел на аферу с деньгами и похищением? Он должен был знать, что на Сару нельзя положиться. Он, конечно, не думал, что жена способна его убить, иначе принял бы меры. Но должен был понимать, что Сара без денег для мужчины всего лишь женщина, с которой можно пойти на любовную интрижку. А Сара с миллионами — совсем иное дело. Михаэль мог не думать о том, что жена решится его отравить. Но он, если не был идиотом, должен был понимать, что Шаферштейн непременно будет убеждать Сару развестись с мужем и отсудить у него в законном порядке свою половину денег. Какой же был для Михаэля смысл имитировать собственное похищение, рисковать, зная, что тем самым увеличивается доля, которая достанется Саре при дележе имущества?

Или Михаэль был обыкновенным лопухом, неспособным просчитывать ситуации? Но тогда ему вряд ли пришла бы в голову и достаточно нетривиальная идея о том, как выманить деньги у друга, не посеяв в мыслях Хузмана подозрений. Может, это была на самом деле идея Сары, и Михаэль просто участвовал в осуществлении? Но тогда с большой степенью вероятности идея принадлежала не Саре, а Шаферштейну, которому Сара, конечно же, рассказала о том, что выигрыш пришлось поделить на две части. Шаферштейн придумал имитировать киднэппинг, Сара убедила Михаэля…

Но из этого следует, что мысль об убийстве пришла в голову именно Шаферштейну, причем еще тогда, когда он рассказывал Саре, как нужно действовать, чтобы у Хузмана не возникло никаких подозрений.

Может быть, и так.

* * *

Сингер позвонил мне на сотовый телефон, когда я сидел в суде и слушал нудное выступление прокурора Нахмани. Дело было нудным само по себе — махинации со строительными подрядами, — и обвинение оперировало сотнями бухгалтерских документов, в которых можно было найти все, что угодно. Сотовый телефон лежал передо мной, я отключил звуковой сигнал, поскольку во время заседаний пользоваться сотовой связью было запрещено, но следил за экранчиком и увидел, когда номер Сингера появился на минуту, чтобы исчезнуть. Свое выступление я немного скомкал, все равно дело было решенным заранее, мой клиент получал год условно независимо от того, буду я говорить час или минуту. Я ограничился четвертью часа, не особенно затруднив судью, но и у клиента не создав впечатления, что судьба его мне безразлична.

Вызвал Сингера, как только судья объявил перерыв.

— Окончательный результат экспертизы, — сказал детектив. — Использован пищевой токсин, который в микроскопических дозах добавляют для вкуса в некоторые сорта мороженого и консервов.

— Ага! — воскликнул я. — Значит, все-таки Шаферштейн!

— Токсин попал в салат еще в кухне, поскольку обнаружен был в той посуде, где Сара его готовила. Концентрация очень мала, но достаточна, чтобы вызвать небольшое расстройство желудка. В тарелке Михаэля — смертельная концентрация.

— Очень неумно, — сказал я. — Они же должны были знать, что экспертиза покажет присутствие яда! Или надеялись, что обойдется без вскрытия?

— Нет, конечно, — сказал Сингер. — Они именно надеялись, что будет вскрытие и в желудке Михаэля обнаружат тот же токсин, что в других порциях салата. Иначе зачем было травить всех гостей?

— Понятно, что для отвода глаз. Но ведь это все равно, что прятать голову в песок!

— Вовсе нет, Цви. Видишь ли, эксперты не могут исключить и вероятности того, что яд оказался в салате естественным путем.

— Как это? — поразился я.

— Некачественный продукт, — пояснил Сингер. — Приправа имела просроченный срок годности. Банку с остатками приправы обнаружили в мусорном баке. Яд был и там — в той же слабой концентрации. Проверили в магазине, где Сара, по ее словам, покупала эту приправу.

— И, естественно, ничего не обнаружили, — буркнул я.

— Представь себе, что среди двадцати банок, стоявших на полке — именно из них Сара выбрала ту, что пошла в салат, — в одной были обнаружены в точности такие же признаки токсина.

— Чушь какая-то, — с отвращением сказал я. — Ты хочешь сказать, что убийства не было вообще и смерть Михаэля — результат нелепой случайности?

— После обнаружения в магазине банки с токсином эксперты этого варианта не исключают.

— Полный бред, — прокомментировал я. — Но это отводит все подозрения от Хузмана!

— По-моему, тоже. Но у Хутиэли свои соображения. Я не слышал, чтобы он отдал распоряжение освободить Марка. Видимо, собирается держать его за решеткой до окончания срока задержания, установленного судом.

— Как только заседание закончится, немедленно еду в полицию, — сказал я. — Похоже, наша конструкция опять рассыпается, как карточный домик.

— Похоже, что так, — с непонятной радостью в голосе согласился Сингер.

Неужели он успел убедить самого себя в том, что бедняга Михаэль погиб в результате случайности? Именно в нужное время?

Сказка для детей.

* * *

— Да, эти сведения верны, — сказал инспектор Хутиэли, когда я позвонил ему после окончания судебного заседания и спросил, верно ли, что в магазине обнаружена банка приправы с просроченным сроком годности и признаками токсина.

— В таком случае я настаиваю на немедленном освобождении моего подзащитного, — сказал я. — Не думаю, что при сложившихся обстоятельствах вы, господин инспектор, будете настаивать на его виновности. И еще: намерена ли Сара Левингер подавать с суд на компанию, выпустившую негодную продукцию или на хозяина магазина, который держал на витрине старую банку?

— Не торопитесь, господин адвокат, — ответил инспектор кислым голосом, насколько вообще можно было понять интонацию в искажениях сотовой телефонной сети. — Не торопитесь. Трое суток у меня есть.

— Время у вас есть, — не сдержался я, — но, черт возьми, у вас нет оснований!

— Не уверен, — сухо сказал Хутиэли. — Далеко не все очевидно.

— Если у вас есть какие-то сведения, — пошел я на попятный, — не будете ли вы любезны сообщить их мне, как адвокату задержанного Хузмана?

Хутиэли помолчал и сказал все тем же недовольным тоном:

— Приезжайте, я буду у себя до пяти.

Он что, не доверял телефонам?

Пришлось гнать через весь город, и если вы когда-нибудь ездили по Тель-Авиву в пятом часу дня, то можете себе представить состояние моей нервной системы, когда я, наконец, припарковал машину у здания Управления полиции. На часах было без одиннадцати пять, и я очень надеялся, что Хутиэли не покинет кабинет раньше, чем обещал. Впрочем, что такое обещание полицейского? Не больше, чем обещание адвоката, если оно не скреплено его подписью на листе бумаги. К тому же, я был голоден — не считать же обедом пиццу из судейского буфета, красивую и румяную, но совершенно безвкусную, как красавица-гейша, с которой я провел как-то полночи во время поездки в Японию.

Когда я вошел в кабинет, Хутиэли был занят очень важной процедурой — он запирал сейф. Судя по тому, что на столе осталась большая стопка бумаг, да еще в выдвинутом ящике было достаточно всякой макулатуры, в сейфе инспектор хранил не дела, а важные доказательства — например, банку приправы с просроченным сроком годности.

— Садитесь, господин адвокат, — предложил Хутиэли после краткого приветствия и обмена рукопожатиями. — Чай, кофе, кола?

— Вы же собирались уходить, — напомнил я. — Да и у меня времени немного. Так что там, с этой банкой?

— Да, собирался, — кивнул инспектор, — но обстоятельства изменились, приходится задержаться. Жду важного сообщения, думаю, что и вам оно будет интересно.

Обстоятельства, видимо, действительно, изменились — судя по тому, что физиономия инспектора выражала крайнее удовлетворение жизнью, ни следа былого недовольства. А может, это телефонная линия исказила голос настолько, что я принял желаемое за действительное?

— Кофе, — попросил я. — И булочку, если возможно.

— Два кофе и пирожные, — сказал инспектор, наклонившись к интеркому.

Только сладкого мне не хватало.

— Итак, — начал я разговор, — пищевое отравление могло произойти по естественной причине. Нельзя исключить и намеренное действие, но, согласитесь, это было бы уже невероятным совпадением.

— Смотря с какого конца подойти к проблеме, — возразил инспектор. — Невероятным совпадением я считаю обнаружение в магазине банки с испорченной приправой. Как она там оказалась?

— Не понял, — сказал я, хотя мысль инспектора была совершенно ясна.

— Допустим, что Левингер был отравлен. Хузманом или нет — сейчас неважно. Нужно ввести следствие в заблуждение относительно характера отравления. Преступник идет в магазин, где, как он знает, Сара Левингер обычно покупает продукты, и ставит на полку банку с приправой, заранее отравив ее содержимое.

— Каким образом? — я изобразил недоумение.

— Самый простой способ — проколоть банку шприцем.

— Прокол обнаружен?

— Эксперты этим занимаются. Я пока всего лишь делаю предположения.

— Пальцевые следы моего подзащитного?

— Нет, но это еще не доказательство. На банке есть несколько пальцевых следов неизвестного происхождения, это естественно, наверняка, пока банка стояла на полке, ее брали в руки и, возможно, хотели купить. К счастью, этого не произошло, иначе…

— К счастью? — переспросил я. — Может, испорченной были не только две банки — та, что была куплена Сарой Левингер, и та, что осталась стоять на полке? Может, испорчены были еще пять или даже десять банок, но их успели купить, и сейчас следует ожидать сообщений о других отравлениях?

— Проверено, — кивнул Хутиэли. — Таких сообщений в последние дни не поступало.

— Люди, — продолжал настаивать я, — могли не обращаться за врачебной помощью. Ведь и на вечере у Левингеров все, кто ел салат, кроме Михаэля, помаявшись животом, к утру чувствовали себя вполне приемлемо.

— Согласен, но тогда они должны были пожаловаться хозяину магазина на некачественный товар.

— Да? Если вы съели обед, после которого почувствовали себя плохо, как вы определите, какой именно ингредиент вызвал отравление?

— Вы противоречите себе, господин адвокат, — заявил Хутиэли с ноткой превосходства в голосе — как же, уличил юриста в неточности выводов! — с одной стороны, вы утверждаете, что можно ожидать сообщений о других отравлениях, с другой — что таких сообщений быть не должно.

— Я говорю лишь о возможности, господин Хутиэли, которую нужно иметь в виду.

— Мы о ней думаем, — сказал Хутиэли, хотя, как мне показалось, до этой минуты он вовсе не думал проверять больницы и поликлиники на предмет поиска отравленных этим злосчастным салатом.

— Мы с вами рассуждаем об отравленных банках так, будто уже доказано, что кто-то их отравил намеренно, — заметил я, допивая кофе. — Вы ведь ждете результата экспертизы?

— Да, — кивнул Хутиэли. — Офер обещал прислать заключение к шести часам.

На часах была уже половина седьмого, и мне бы надлежало в это время быть дома — хотя бы для того, чтобы выслушать рассказ Сингера о сегодняшних успехах, если таковые имели место. Честно говоря, проклятая банка меня уже не очень и интересовала. Скорее всего, Офер — лучший эксперт-криминалист в Управлении — обнаружит либо прокол, либо иной способ внесения яда в содержимое банки. Как — неважно. Важно, что это было сделано, и, следовательно, кто-то желал представить смерть Михаэля следствием случайного пищевого отравления.

Мог ли это сделать Хузман — вот, что мне предстояло понять.

Зазвонил телефон, и инспектор поднял трубку. Должно быть, на линии был именно Офер — судя по выражению лица Хутиэли (удовлетворенное сверх всякой меры) и по его кратким репликам:

— Да?.. Ну-ну… Как и предполагали… Очень хорошо!

Он положил трубку и посмотрел на меня торжествующим взгоядом:

— Теперь Хузману не отвертеться, — заявил инспектор. — Первое: в банке обнаружен точечный прокол, сквозь который был введен токсин. И второе: мои люди показали хозяину магазина фотографию Хузмана, и тот узнал в нем человека, который в последние дни несколько раз покупал в его магазине продукты.

— Это криминал? — поднял я брови.

— Само по себе — нет, конечно. Но раньше Хузман в этот магазин не захаживал. Так что есть о чем подумать.

— Думайте, — согласился я, направляясь к двери. У порога обернулся. — Только одно замечание: именно в последние дни Хузман чаще обычного бывал у Левингеров — в связи с пресловутым выигрышем. И мог покупать продукты именно в этом магазине, чтобы не терять времени. Если это все ваши аргументы, инспектор, судья, полагаю, не продлит срок содержания Хузмана под стражей.

Ответной реплики инспектора я дожидаться не стал. Мне было прекрасно известно, что он скажет.

* * *

Сингер сидел в моей гостиной, болтал с моей женой и пил мой коньяк. Вид у него, однако, был таким, будто все перечисленное принадлежало ему и никому другому. Коньяк и даже гостиная — пусть, но почему он смотрел на Эмму взглядом преданного любовника? Эмма хохотала над каким-то, видимо, жутко остоумным пассажем Сингера и даже не сразу обратила внимание на возвращение любимого мужа. Не то, чтобы мне стало неприятно, я-то прекрасно знал Сингера и его умение смотреть на женщин, вызывая их на откровенные разговоры, но все же какое-то смутное ощущение неудовольствия я испытал, сам себя за это мысленно отругав. Сингер, конечно, не Шаферштейн, что говорить, но мог бы испытывать свои методы на других женщинах, а не на жене своего работодателя.

Сыщик повернулся ко мне, и взгляд его мгновенно изменился — я даже не уловил, как это произошло: Сингер смотрел на меня так, будто я помешал ему работать с очень важным свидетелем.

— О чем это вы так мило щебечете? — спросил я, не стараясь скрыть раздражения.

— Арье снимает с меня показания, — заявила Эмма. — И очень ловко, я уже почти во всем призналась.

— Тебе есть в чем признаваться? — удивился я.

— Мы играем, — пояснил Сингер. — Эмма задумала преступление, а я наводящими вопросами пытаюсь понять, что же она намерена была совершить.

— Убийство? — деловито спросил я, наливая себе рюмку коньяка и разглядывая напиток на свет. — Или шантаж?

— Ни то и ни другое, — сказала Эмма. — Если Арье не догадался, тебе это и подавно не удастся.

— Господи, — сказал я, — все проще простого. Ты задумала украсть у Малки ее платье, в котором она была в прошлую пятницу на вечере у Финкельштейнов.

Эмма покраснела и гневно сверкнула глазами. Конечно, я не ошибся — я-то знал свою жену лучше, чем все сыщики мира.

— Пейте коньяк сами, — сказала раздосадованная Эмма. — Я пойду смотреть телевизор.

— Если передадут о развале правительственной коалиции, дай нам знать, мы придем посмотреть, — попросил я.

— Ты противник Нетаниягу? — с удивлением спросил Сингер, когда мы остались вдвоем. — Мне всегда казалось, что он тебе симпатичен.

— Не отрицаю. Мне нравится его лицо. Физиономия Барака вызывает куда меньше симпатии, а для избирателя это важный аргумент. Но, видишь ли, мне решительно не нравится, как Биби подбирает команду. Мне не нравится, что он делает с «Ликудом». И я решительно против Ханегби на посту министра юстиции, это место Неэмана, и все это знают.

Сингер пожал плечами.

— Легко управлять государством, не имея власти, — философски заметил он.

Я сделал маленький глоток — коньяк был восхитителен. Как власть. Биби, на мой взгляд, упивался свой властью, как прекрасным коньяком — по каплям.

— Вернемся к нашим миллионам, — вздохнул я, поставил рюмку на журнальный столик и положил в рот тоненькую дольку лимона. — Если бы ты нашел деньги, то, полагаю, не стал бы тратить время на то, чтобы развлекать Эмму.

— Я поручил Реувену следить за перемещениями Шаферштейна, — начал доклад Сингер. — А сам разговаривал с разными людьми. Соседями Шаферштейна, например. Соседями Левингеров и Хузмана. Поговорил кое с кем из тех, кто был на той злосчастной вечеринке.

— Результат?

— Сначала о Шаферштейне. Если деньги у него, то держать он их может либо на вилле в Герцлии, либо в своей тель-авивской квартире. В Тель-Авиве Шаферштейн не появлялся, а в Герцлии соседи не видели, чтобы он, вернувшись вечером в воскресенье, принес два тяжелых чемодана.

— Они видели, как он возвращался домой? Смогли указать время?

— Видели. Но со временем — туговато. Единственное, что могут утверждать точно — он вернулся до полуночи. Но после девяти, потому что было уже темно.

— Могли соседи в темноте увидеть, как Шаферштейн таскает чемоданы?

— Безусловно. Подъездные дорожки ярко освещены.

— Может, он оставил чемоданы в машине и перенес их в дом ночью?

— Чемоданы с миллионами шекелей? Ты бы рискнул?

— Я — да. Пришлось бы выбрать из двух видов риска: риска привлечь внимание и риска, что кто-нибудь взломает багажник или украдет машину. Второй риск меньше, поскольку, если похищение — дело рук Шаферштейна и Сары, то, кроме них, никто не мог знать, что хранится в чемоданах.

— Об этом я подумал, — кивнул Сингер. — Перед виллой Шаферштейна в Герцлии большая площадка, на которой по вечерам собирается молодежь. Разговаривают, гоняют по улицам на мотоциклах, полиция ничего сделать не может, родители — уважаемые в Герцлии люди, достаточно богатые, чтобы время от времени платить штрафы за своих детей… Так вот, эта компания торчала перед виллой Шаферштейна до трех ночи. Он не выходил, света в его окнах не было.

— А после трех?

— С трех до шести — информации нет. А потом на улице были люди…

— Значит, не доказано, — я покачал головой. — А что сегодня?

— Сегодня Шаферштейн в Герцлию не приезжал. Реувен следовал за ним до офиса, в котором он провел весь день. Полиция его не беспокоила — думаю, что эту связь Хутиэли либо пока не обнаружил, либо не придал ей значения. В шесть тридцать Реувен сообщил мне, что Шаферштейн отправился в «Шератон» на какую-то встречу. Он и сейчас там.

— Шаферштейн или Реувен?

— Шаферштейн внутри, Реувен снаружи. Кстати, я обещал до девяти сменить его, поэтому давай разбираться побыстрее.

— Почему бы тебе не нанять еще одного-двух сотрудников? — поморщился я.

— У меня их двое, — обиделся Сингер. — Но я ведь работаю не только с тобой.

— Итак, — я налил себе еще коньяка, но пить пока не стал, рассматривал напиток на свет, это почему-то организовывало мысль, позволяло не отвлекаться. — Итак, нельзя исключить, что похищение было инсценировано Шаферштейном и Сарой. Тогда в воскресенье Сара передала деньги своему любовнику, предполагая таким образом обмануть не только Хузмана, но и мужа. Кстати, хозяин магазина, в котором обнаружена банка с отравленной приправой, узнал Хузмана по фотографии. Но узнал ли бы он также и Шафершнейна? Хутиэли ему этой фотографии, естественно, не показывал…

— А было бы неплохо, — согласился Сингер. — Сделаю это завтра утром, сейчас магазин уже закрыт.

— И еще, — продолжал я, — на банке есть неопознанные пальцевые отпечатки. Не Сары, не Хузмана, не самого Михаэля, что естественно. Но, опять-таки, никто не снимал отпечатки Шаферштейна…

— Это будет потруднее, — задумался Сингер. — Мои знакомства в отделе криминалистики… Ну, хорошо, постараюсь. Без гарантии.

— По-моему, — сказал я, допив, наконец, коньяк и закусив еще одной лимонной долькой, — дело приближается к концу. Я хорошо представляю, как все происходило, сейчас достаточно одного доказательного факта… Лучше всего — обыск на вилле Шаферштейна.

— Ты хочешь подкинуть эту идею Хутиэли?

— И отдать ему все улики? Нет, я предпочту, чтобы ты нашел их сам. Я должен точно знать, есть ли на вилле Шаферштейна чемоданы с деньгами.

Сингер хмыкнул.

— Если меня лишат лицензии и посадят за незаконное проникновение в чужое жилище, — сказал он, — ты ни на каком суде не сможешь доказать, что я действовал в интересах правосудия.

— И не собираюсь, — подтвердил я. — Если тебя поймают на месте преступления, мы с тобой незнакомы, имей в виду.

— И это говорит адвокат! — воскликнул Сингер.

Можно подумать, что он ждал от меня иного ответа!

* * *

Я немного хитрил, разговаривая с Сингером, и он, конечно, прекрасно понял, что у меня по-прежнему нет никаких доказательств того, что убили Михаэля его жена с любовником. Так могло быть, очень даже могло — собственно, если говорить о психологии преступлений, то могло быть только так. Если, конечно, не существовало чего-то, чего я не знал. Я мог не знать, к примеру, о том, что Хава Бреннер изменяла своему Алону с Михаэлем, а Сара узнала об этом… Или, как вариант: кто-то из гостей выяснил, что выигранные деньги не лежат спокойно на банковском счету, и пожелал воспользоваться ситуацией. Этот вариант был куда менее вероятен, да и времени не было у неизвестного гостя подготовить и осуществить операцию — как, например, оказалась в магазине испорченная банка с приправой?

Собственно, если быть откровенным хотя бы наедине с собой, меня вовсе не интересовало, кто на самом деле убил Михаэля Левингера и даже — почему он или она это сделал. Наш договор с Хузманом предусматривал, что мой гонорар определяется долей от найденных денег. Их я и должен был найти. Освобождение Хузмана из-под стражи и полное его оправдание — если деньги не будут найдены мною, — не принесет мне ни шекеля, не стоило, в таком случае, и стараться.

Найти чемоданы — вот задача. Все остальное может подождать, в том числе и бедняга Хузман. Особенно, если он убийца, в чем я очень сомневался. А для чемоданов самым удобным местом на сегодняшний день была вилла Шаферштейна. Даже если полиция проведает о его связи с Сарой Левингер, у Хутиэли не будет формальных оснований производить обыск.

Беспокоился ли я за Сингера?

Если, повторяю, быть честным наедине с собой, то — нет, хотя и должен был бы. Если он проникнет на виллу и обнаружит чемоданы, я получу свой гонорар, а Сингер — свой. Если Сингера схватят до того, как ему удастся войди в дом, то он лишится лицензии, а я — денег, но у Хутиэли не будет оснований возбуждать против нас уголовного преследования. Хуже, если Сингер попадется с чемоданами. Тогда мне вряд ли удастся доказать свою непричастность и честность своих намерений. Стоил ли риск полумиллиона шекелей?

Давая Сингеру поручение, я полагал, что риск того стоил. Сидя перед телевизором в два часа ночи и с трудом разлепляя веки, я думал, что поступил, конечно, весьма опрометчиво. Логика логикой, а жизнь чаще всего нелогична, парадоксальна и непредсказуема. Шаферштейн мог спрятать деньги где угодно, к примеру — у родственников. Принес два чемодана… Глупо, конечно, но разве невозможно?

В половине четвертого я не выдержал и позвонил Сингеру на мобильный телефон. Естественно, аппарат был отключен, о чем мне радостно сообщил приятный женский голос. Глупо. Нервы следует держать на привязи.

Я выключил телевизор и пошел в ванную. Уснуть все равно не удастся, пока Сингер не даст о себе знать. Выходя из салона, я бросил взгляд на стоявший посредине журнальный столик и застыл на месте. Понятия не имею, что пришло мне в голову. Мысли в полудреме двигались по своим, неведомым для сознания, орбитам. Я стоял и смотрел, и не мог оторвать взгляда, а где-то в глубине сознания что-то шевелилось, какие-то логические цепи сцеплялись, какие-то распадались… Терпеть не могу такие минуты, их бывает не так уж много, но они случаются: какая-то идея приходит в голову, ты еще не знаешь, в чем она заключается, но уже уверен, что идея переворачивает проблему с головы на ноги. Или наоборот — с ног на голову, это уж как смотреть.

Наваждение длилось минуту.

А потом зазвонил телефон.

— Цви? — с беспокойством произнес голос Сингера. — Алло! Это квартира адвоката Липкина?

— Да-да, — сказал я. — Именно квартира. С тобой все в порядке?

— Естественно, — буркнул Сингер. — Нахожусь в своей машине, возвращаюсь домой. На вилле Шаферштейна денег нет. Но когда я покидал виллу, объявился хозяин.

— Он тебя видел?

— Нет, конечно, — обиделся Сингер. — Он был не один.

— Неужели с Сарой?

— Если бы… Какая-то женщина, возраст около тридцати, блондинка, чуть выше среднего роста. Приехали на машине Шаферштейна и сразу направились в спальню.

— А ты в это время лежал там под кроватью.

— Ты еще способен шутить в четвертом часу… Я стоял на улице. Они вошли, и через минуту в спальне зажегся свет.

— Ты, конечно, не стал дожидаться, пока свет погаснет.

— Я детектив, а не полиция нравов… Если денег нет на вилле, они могут быть на тель-авивской квартире Шаферштейна.

— Ты хочешь сказать…

— Я еду туда. Хозяин, как ты понимаешь, не появится — с гарантией.

— Осторожнее, — попросил я и неожиданно для самого себя задал вопрос, смысл которого сначала не понял:

— Стол в салоне Левингеров… ну, тот, за которым собрались в воскресенье гости… он большой или маленький?

Сингер помолчал; если вопрос был неожидан для меня, то для него — подавно. Все же он ответил:

— Салонный стол, дорогой, за ним в воскресенье сидели десять человек, причем не толкали друг друга локтями. В чем дело, Цви?

— Понятия не имею, — признался я. — Пришло в голову…

Я вытягивал мысль из подсознания, и у меня сложилось впечатление, что крючок тянул вовсе не ту добычу.

— Поворачиваю на Арлозоров, — сказал Сингер после паузы. — Все, перезвоню.

О Господи! Еще час ждать, утром я буду напоминать вареный лук, вытащенный из супа. А в десять — судебное заседание, и нужно будет еще прочитать заключение эксперта. Дело было простеньким, но даже простенькое дело можно успешно загубить, если не выспаться.

Я прошел в ванную и пустил воду.

* * *

Чемоданов не оказалось и на городской квартире Шаферштейна. Осталось только устроить всеизраильский поиск, рассчитывая опередить Хутиэли. Глупо.

Сингер отправился домой — спать, я тоже залез под одеяло, что было уж совсем бессмысленно, потому что за окном уже занимался стремительный рассвет.

Возможно ли, что мы с Сингером ошиблись, и Шаферштейн не имеет к убийству никакого отношения? То, что он явился на виллу с незнакомкой, говорило о том, что Сара для него — вовсе не единственный свет в окошке. И скорее всего, никогда таким светом не была. Стал бы он, только что убив соперника и заимев миллионы, развлекаться на стороне?

А что Сара? Знала ли она, изменяя мужу, что Шаферштейн вовсе не та стена, о которую можно опереться в критической ситуации? Если знала, то не могла привлечь любовника к участию в убийстве мужа. Да и само убийство становилось неоправданно, не нужно…

Черт возьми, неужели убил все-таки Хузман?

И была еще одна возможность, на которую намекал Хузман и о которой мы пока ровно ничего не знали. Не исключено, что супруги Левингер были взаимно не откровенны друг с другом. Этот любопытный эвфемизм я услышал как-то из уст моего коллеги Ури Бен-Дора, который во время судебного заседания по делу о разделе имущества именно такими словами описал взаимные измены супругов. Сара была с Михаэлем не откровенна. А он с ней? Если так, то в уравнении появляется совершенно неизвестная составляющая. Возможно ли, чтобы этой женщиной была кто-нибудь из тех, кто присутствовал на злосчастной вечеринке? Возможно ли, чтобы именно эта женщина отравила Михаэля?

Пожалуй… Нет, это не очень достоверный вариант. Нельзя исключить и его, будь я на месте Хутиэли и обладай штатом отдела по расследованию убийств, то непременно исследовал бы эту линию наравне с линией Сары и Шаферштейна. Но у меня был только Сингер с его по определению ограниченными возможностями. А Хутиэли, обладая штатом сотрудников, похоже, держался за линию Хузмана и не придавал значения всем прочим.

Но ведь и его должна была волновать проблема исчезновения денег! Хорошо, он убежден, что Хузман похитил приятеля, получил выкуп, после чего решил расправиться с Михаэлем, чтобы тот не стал против него свидетельствовать. Но куда он дел деньги? Да, Хузман не желает сотрудничать со следствием, и он прав. Да, он один — в случае, если виновен — знает, куда спрятал чемоданы. Но полиция при таком раскладе просто обязана проверить все контакты Хузмана, начиная с пятницы, когда деньги были взяты из банка, и кончая ночью понедельника, когда он вернулся с вечеринки и маялся животом, как все приглашенные.

И мне необходимо было знать то, что удалось выяснить Хутиэли. Сингер для этой цели не подходил — он и без того вчера действовал слишком активно, инспектору, конечно же, доложили о вопросах, которые детектив задавал своим приятелям в полиции. Значит, действовать придется мне. Почти безнадежная затея — я бы на месте Хутиэли не стал излишне откровенничать с адвокатом подозреваемого. Инспектор, конечно, представит мне в положенный срок проект обвинительного заключения, но прежде он вовсе не обязан ни делиться со мной своими подозрениями, ни рассказывать о своих действиях.

Особенно, если ему удалось найти чемоданы.

И если эти чемоданы были спрятаны моим клиентом.

В таком случае, мне нужно было просто отказываться от защиты — ни лавров, ни денег она мне не принесет.

* * *

— Я намерен опротестовать решение судьи Зусмана о продлении срока содержания под стражей господина Марка Хузмана, подозреваемого в убийстве, — сказал я через несколько часов, сидя в глубоком кресле в кабинете прокурора Иосифа Любоцки. Шаг был достаточно экстраординарным, обычно адвокаты к подобным мерам воздействия на следствие стараются не прибегать, ибо это может впоследствии сказаться на ходе судебного процесса. Именно поэтому я и счел своим долгом поговорить сначала с прокурором — мне нужно было обезопасить тыл.

— У вас должны быть очень веские причины, — сказал Любоцки хмуро. Я знал, что прокурор недолюбливает Хутиэли, у них были какие-то давние личные трения, но при сложившихся обстоятельствах Любоцки обязан был поддержать полицию.

— Причины две. Первая: подозрения изначально не были достаточно обоснованы, и я говорил об этом судье Зусману. Вторая: Хузман очень плохо переносит заключение, вчера он жаловался мне на состояние здоровья.

Любоцкий поднял брови и усмехнулся. Обладая достаточным опытом, он прекрасно понимал смехотворность моих доводов. И наверняка видел цель моих действий.

— Причины недостаточные, — заметил прокурор. — Суд второй инстанции оставит постановление в силе, а вы только испортите отношения с судьей Зусманом.

— Мне придется на это пойти, — заявил я. — Буду откровенен: я хочу знать, чего добилась полиция за эти сутки. Иного способа получить эти сведения я не вижу.

Любоцки задумался. Я был уверен, что думает он в правильном направлении.

— А если полюбовно? — спросил прокурор. — Вы не подаете апелляцию, а я прошу Хутиэли сообщить вам о ходе подготовки обвинительного заключения.

— Пожалуй, — согласился я, — меня бы это устроило.

Любоцки кивнул и потянулся к коробочке сотового телефона.

* * *

Денег полиция не нашла. Они допросили — по второму разу — всех присутствовавших на вечеринке. Они произвели — с разрешения прокурора — обыск на квартирах Левингеров, Хузмана и Бреннеров.

Делались попытки обнаружить «тайное место», где содержался двое суток бедняга Михаэль. Хутиэли все еще придерживался мнения, что похищение имело место, и что в деле участвовал Хузман.

Версия полиции нисколько не изменилась за прошедшие сутки: Левингеры выиграли в ЛОТО крупную сумму, и Хузман, позавидовав успеху приятеля, решил эти деньги присвоить. Он похитил Михаэля и держал его двое суток в укромном месте. Хузман заставил Сару Левингер выдать все выигранные деньги, которые и спрятал в надежном месте. Вполне вероятно, что Михаэль узнал в похитителе своего приятеля (не исключено, хотя пока и не доказано, что Хузман действовал не один) и после этого стал для Хузмана смертельно опасен. Поэтому Хузман принял решение устранить Михаэля, для чего и отравил салат во время вечеринки. Для отвода глаз Хузман отравил все порции, но лишь в тарелку Михаэля положил смертельную дозу. Сам тоже — для отвода глаз, естественно, — помучился животом, но овчинка, как говорится, стоила выделки.

Полиция намерена продолжать допросы до тех пор, пока Хузман не выдаст «подельщиков» (если они были) и не укажет, куда спрятал деньги (здесь я бы добавил — если он их прятал, но Хутиэли вовсе не допускал каких бы то ни было «если»).

— Если бы Хузман сотрудничал со следствием, — сказал мне инспектор после того, как, с кислым выражением на лице, позволил ознакомиться с главными материалами расследования, — если бы вы, господин адвокат, внушили ему, что молчание — вовсе не золото в его положении, дело это могло бы уже пойти в суд…

— …Который осудил бы невиновного на основании ложной следственной версии, — закончил я. — Хузман не может ничего сказать о том, где лежат деньги, потому что понятия об этом не имеет.

Хутиэли пожал плечами, давая понять, что мы находимся с ним по разные стороны баррикады. Я в этом и так не сомневался.

Итак, если инспектор не скрыл от меня последней информации по делу, полиция не знала пока о связи Сары с Шаферштейном и не докопалась до того, что выигрыш в ЛОТО на самом деле наполовину принадлежал моему клиенту. Из этого следовало, что Сара на допросах молчала с не меньшим упорством, чем Хузман, ибо только она и могла дать показания по обоим этим пунктам. О Шаферштейне она должна была молчать — это понятно. Но почему Сара ни словом не обмолвилась о том, что половина выигрыша принадлежала Хузману на вполне законном основании?

Я хотел бы поговорить с этой женщиной. Сидя в зале суда и слушая длинное и скучное (числа, еще числа, и ничего, кроме чисел) выступление прокурора по делу о разделе имущества, я краем сознания продолжал размышлять и сопоставлять известные мне факты. Возможно, я ошибался, но интуиция подсказывала, что дело Хузмана достаточно просто, что и полиция, и мы с Сингером постоянно топчемся рядом с разгадкой, не обращая внимания на вполне, возможно, явную доказательную улику. Какую?

Вечеринка… Разгадка должна была крыться в этой проклятой вечеринке. Это была единственная возможность расправиться с Михаэлем. Если бы существовала иная возможность, убийца ею бы непременно воспользовался. Десять человек за столом. Огромный риск. Убийца пошел на этот риск — значит, полагал, что иной случай может в ближайшее время не представиться.

Или хотел, чтобы в деле оказалось побольше подозреваемых — все гости? По сути, у любого из них мог быть мотив для убийства. С Хузманом ясно (по крайней мере — инспектору). Сара? Ее мог надоумить Шаферштейн. Дорит, которая весь вечер не сводила взгляда с Михаэля? Она могла быть в него влюблена, а он не отвечал взаимностью. Слабый мотив, согласен, особенно если принять во внимание отсутствующие чемоданы с деньгами, к которым Дорит, вроде бы, не имела отношения… Но что я, в сущности, знаю об этой женщине? Какими были ее отношения с Михаэлем? И какими были эти отношения у остальных гостей?

Похоже, что ни мы с Сингером, ни полиция не продвинулись в этом деле ни на шаг.

* * *

— Есть новости? — спросил я. — Почему не звонишь?

— Потому и не звоню, — сказал Сингер, — что новостей кот наплакал. Сара, естественно, не покидает квартиру — у нее траур. Все, кто присутствовал на вечеринке, видимо, вполне оправились и проводят с Сарой много времени. Кроме Хузмана, конечно. Шаферштейн ведет обычный образ жизни, вчера был на презентации. Звонил ли он за это время Саре, выяснить не удалось.

— Если я приду к Саре Левингер под предлогом выражения соболезнования и задам ей несколько вопросов, это будет выглядеть очень неприлично?

— А как ты сам думаешь?

— Видишь ли, — хмыкнул я, — за четверть века работы у меня атрофировалось ощущение приличия. Обычно я исхожу из принципа целесообразности.

— Ты считаешь беседу с Сарой при нынешних обстоятельствах целесообразной?

— Да, — твердо сказал я.

— Она может не пожелать говорить с тобой. По ее мнению, ты защищаешь убийцу.

— Она думает так лишь в том случае, если не является убийцей сама, верно?

— Конечно, но, даже если это так, она должна изображать из себя жертву, а не преступницу. В доме много народа. Сара не захочет говорить с тобой.

— Что ж, — философски сказал я. — Повернусь и уйду. Не привыкать.

— Смотри, — с сомнением сказал Сингер. — Мне пойти с тобой?

— Нет, конечно! Что тебе там делать?

— Я бы хотел своими глазами увидеть место преступления. До сих пор я пользовался лишь тем, что имела полиция, и разговорами со свидетелями.

— Нет, — сказал я, подумав. — Если тебя увидят, ты не сможешь потом вести наружное наблюдение. Обойдусь.

— Как знаешь, — без уверенности в голосе сказал Сингер.

Он прекрасно понимал, что я прав, и в квартире Сары ему нельзя появляться, но желание увидеть место преступления и, возможно, даже обнаружить улику, не попавшуюся на глаза полиции, было в Сингере очень сильно.

— Я позвоню тебе сразу после разговора с Сарой, — пообещал я.

* * *

Квартира Левингеров оказалась именно такой, какой я ожидал ее увидеть. Второй этаж нового дома во французском стиле в престижном районе. Огромный салон и три спальни, большая кухня — не американская, как принято в таких домах, а обычная, с дверью, сдвигающейся в сторону.

В квартире было много людей, постоянно кто-то приходил, а кто-то уходил, перед домом стояло с десяток машин, и я увидел двух полицейских, подпиравших стану — наверняка это были люди Хутиэли. Сара, в траурном платье, с головой, покрытой черным платком, сидела в салоне на угловом диване. Рядом с ней, держа Сару за руку, сидела женщина, очень похожая на вдову — я мог бы принять за Сару Левингер именно ее, если бы не деловитое, а вовсе не траурное, выражение лица. Скорее всего, это была Лиора — жена Абрахама.

Я поискал глазами девочку — дочь Сары и Михаэля. Я еще не знал, захочу ли задать пару вопросов Симе. Вообще говоря, это было незаконно — я не имел права говорить с дочерью без согласия Сары. Но, с другой стороны, я вовсе не имел намерения использовать ответы Симы как показания за или против ее матери. Мне просто хотелось увидеть эту девочку и самому себе ответить на вопрос, который я ни разу не задал вслух. Какую роль играла (и играла ли вообще?) дочь Михаэля и Сары в этой трагедии?

Симы в салоне не было.

Круглый стол, за которым, по-видимому, и сидели гости вечером в понедельник, был сдвинут к окну. Стол был большим — за ним, действительно, не толкая друг друга локтями, могли поместиться не только десять, но и пятнадцать человек. Ко мне подошел мужчина лет сорока пяти с начавшей формироваться лысиной и сказал, вопросительно глядя мне в лицо:

— Простите?

Скорее всего, это был Абрахам, кузен Сары.

— Мое имя Лапид, — тихо сказал я. — Примите мои соболезнования, Михаэль был вашим шурином, я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — сухо сказал Абрахам и, взяв меня под руку, поспешил отвести к кухонной двери. — Вам не следует сейчас подходить к Саре, господин адвокат.

— Да, я понимаю, — согласился я. — Я уверен, что Хузман не виновен в этой ужасной трагедии, но сейчас не время об этом говорить…

— Тогда зачем вы здесь? — настойчиво спросил Абрахам.

— Скажите… — я оглядел присутствовавших, — здесь, кажется, сейчас почти все, кто был на… ну, вы понимаете…

Абрахам повернул голову и тоже огляделся, будто ему в голову действительно впервые пришла эта мысль.

— Да… почти… — сказал он. — Нет Дорит и нет, естественно, Марка. Не считая… м-м…

— Да-да, — я пришел на помощь бедняге, который никак не мог произнести имя Михаэля. — А Сима… Она дома?

— Нет, девочка у моей матери. Ей очень плохо с того самого вечера… Очень плохо. — Абрахам собирался повторить это еще раз, но я прервал его, задав новый вопрос:

— Скажите, вы должны помнить… Если смотреть от кухни, вот как мы сейчас стоим… Где за столом было место Михаэля? Вы ведь сидели неподалеку — между вами и Михаэлем была только Сара?

Абрахам бросил на меня недоуменный взгляд — смысл вопроса он не понял.

— Ну… Стол стоял посреди салона… Кухонная дверь была за моей спиной, я сидел лицом к окну, справа от меня сидела Сара, а потом Михаэль.

— Значит, вы не могли видеть, что происходит в кухне?

— Нет… На что вы, собственно, намекаете, господин адвокат?

— Сохрани вас Бог, ни на что! Я просто пытаюсь представить себе… А справа от Михаэля сидел Марк Хузман, верно?

— Да, прямо напротив Лиоры, а что, это имеет какое-то значение — кто как сидел?

Я пожал плечами. Абрахам не мог видеть того, что делалось в кухне, но напротив сидели Дорит и Авигдор с Шулей, им все было прекрасно видно, дверь не была закрыта, ведь Сара постоянно вносила что-нибудь и убирала грязную посуду.

— Дверь в кухню не закрывали, верно? — рассеянно спросил я.

— Нет, конечно…

Мысль, пришедшая мне в голову, когда я, войдя в квартиру, увидел этот огромный стол, занимавший почти половину салона, становилась все более отчетливо-понятной, хотя я еще не смог бы выразить ее словами. Интуитивная догадка, не более. Такое время от времени случается со мной в суде — говоришь давно подготовленную речь и вдруг чувствуешь, что факты могут иметь еще одну интерпретацию, и тогда, неожиданно даже для себя, сворачиваешь с проложенной дороги, начинаешь произносить слова, которые тебе самому сначала кажутся не имеющими отношения к делу, но уже через минуту цепляешь кончик нити, дальше все идет как по маслу, и ты сам удивляешься своей неожиданной прозорливости, и ведешь процесс по-новому, прокурор хмурится, а у тебя в душе играют фанфары, и ты уже точно знаешь, что это победа…

Сейчас, впрочем, до победы было далеко. Даже если моя догадка верна, как я смогу ее доказать? Прошло трое суток, свидетели, которые, если, опять-таки, я прав, и прежде не обращали внимания на решающее обстоятельство в этом деле, сейчас — это очевидно! — все позабыли, и расшевелить их память не удастся ни при каких обстоятельствах. Полностью картину преступления видит лишь сам преступник, но именно он и не подумает — по естественной причине — придти расследованию на помощь…

И что остается?

Оставалась одна — очень слабая — надежда. Я еще раз обдумал этот вариант, тихо стоя в углу комнаты и поглядывая на Сару, которая что-то бормотала — совершенно бессмысленное, судя по реакции сидевшей рядом Лиоры. Будь у нас с Хутиэли нормальные отношения — не дружеские, конечно, но хотя бы не неприязненные, — я бы рискнул предложить полиции проведение задуманного мной эксперимента. При нынешних же обстоятельствах я даже Сингера не мог привлечь на помощь, поскольку он и вовсе был здесь лицом, совершенно неофициальным.

Оставалось надеяться лишь на помощь Сары как хозяйки дома. Если она не убивала, то должна, конечно, желать, чтобы истинный убийца был обнаружен. А если убила все-таки она? Тогда моя просьба будет отклонена, и я даже не смогу использовать в суде это обстоятельство, потому что выглядеть ее отказ будет более чем основательно. Отклонить мою просьбу Сара сможет и в том случае, если не убивала, но уверена в том, что убил Хузман. Ведь тогда мое предложение попросту теряло смысл — я понимал это, и Сара это тоже, конечно, поняла бы…

Что ж, если я получу отказ, придется поступить иначе. Провести не чистый следственный эксперимент, а лишь его модель, собрав других людей в другом месте. Ни для полиции, ни, тем более, для суда эта модель значения иметь не будет, тем более, что, скорее всего, ни к каким выводам и не приведет.

Хутиэли меня, конечно, осудит, а Сингер покачает головой и скажет, что я должен был поручить этот разговор ему. И оба будут неправы.

Минут через десять женщина, сидевшая возле Сары, пожала ей руку, поднялась и отошла в сторону. Сара подняла взгляд, оглядела комнату и, наконец-то, обратила внимание на человека, которого прежде здесь не встречала.

Я сделал шаг вперед. Мне не хотелось говорить с Сарой при посторонних, и она это поняла. Тяжело поднявшись с дивана, Сара покачала головой на какое-то, сделанное шепотом, предложение одной из родственниц и направилась в мою сторону, не сводя с меня взгляда, точный смысл которого я не смог бы определить: была в нем и боль, и тяжесть утраты, было недоумение — кто я и что здесь делаю? — но было и еще что-то, трудноуловимое. Страх? Может быть.

— Примите мои самые искренние соболезнования, — тихо сказал я, когда Сара подошла ко мне на такое расстояние, что я мог уже разглядеть, как подрагивает жилка под ее левой бровью. — Мое имя Лапид, я пришел, как частное лицо, чтобы сказать, насколько потрясен этой ужасной трагедией.

Если Михаэля отравила Сара, то держалась она, должен признать, безукоризненно, и мои шансы вывести ее на чистую воду без помощи всего следственного отдела управления полиции стремительно приближались к нулю. Она смотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде не было ничего, кроме неизбывной тоски по безвременно ушедшему мужу. Мне даже показалось просто неприличным говорить сейчас о чем бы то ни было, кроме как о том, каким замечательным человеком, мужем и отцом был бедняга Михаэль.

Впрочем, адвокаты — люди толстокожие, как бегемоты. Разница между адвокатами и бегемотами в том, что бегемот лежит себе в грязи и разевает пасть, а адвокату приходится из этой грязи вылезать и стряхивать ее на окружающих.

— Если вы хотите о чем-то меня спросить, — тусклым голосом сказала Сара, — то лучше пройти в комнату Симы. Только… я не знаю, как все это могло случиться… Он ведь был нашим другом.

Надо полагать, она имела в виду Хузмана.

— Я тоже, — вздохнул я, — не знаю, как все это могло случиться. Думаю, у нас с вами сейчас должна быть одна цель — изобличить убийцу и найти деньги.

— Деньги… — пробормотала Сара и передернула плечами. Ну конечно, сейчас деньги вызывают у нее ощущение омерзения. А через неделю она начнет доказывать во всех инстанциях, что выигрыш принадлежит ей, только ей и никому более, и уж тем более она не станет выплачивать восьмую часть этой суммы адвокату, защищающему убийцу ее мужа.

Но против первой части обозначенной мной цели — изобличения убийцы — она не могла возразить.

— Пойдемте, — сказала Сара. — Только недолго, если можно…

Мы прошли по узкому коридору и, свернув вправо, оказались в детской комнате: здесь стояла разноцветная мебель, висели огромные постеры, а за стеклом в небольшом секретере я увидел несколько медалей на широких лентах — призы, завоеванные дочерью на соревнованиях. Тускло блестевший кубок прочно стоял на трех приземистых ножках.

В тот злосчастный вечер гости Левингеров вот так же, как сейчас я, стояли у двери, входили в комнату, брали в руки кубок и говорили какие-то слова, которые к расследованию не имеют никакого отношения. В комнату вполне могли бы поместиться все десять человек, присутствовавших в тот вечер. Нет — девять, десятым был убийца, а ему в этой комнате делать было нечего.

— В тот вечер, — тихо спросил я, — вы сами показывали гостям медали?

Сара не ожидала этого вопроса, она привела меня сюда, чтобы говорить о другом, если вообще собиралась о чем бы то ни было говорить.

— Что? — растерянно переспросила она.

— В тот вечер, — повторил я, — эти медали показывали гостям вы?

— Медали… Я, да. И… — Сара запнулась, подбородок ее затрясся.

— И Михаэль? — закончил я. Сара кивнула.

Если я сейчас спрошу, был ли с ними Хузман, Сара, конечно же, не сможет этого припомнить, вряд ли она скажет прямо — нет, его с нами не было.

— Сара… Здесь собрались все гости? Я хочу сказать: все, наверное, захотели посмотреть на медали…

— Да…

— В том числе и Хузман?

— Конечно, — сказала Сара, не задумавшись ни на мгновение. — Он еще спросил: «Это действительно золото или просто блестящий металл?»

Что ж, это означало всего лишь, что гости тоже видели здесь Хузмана и могли это подтвердить. Снимало ли это заявление обвинение с моего клиента? Нет, конечно, он мог подсыпать яд в салат Михаэля в другое, удобное для этого, время. Как, впрочем, и сама Сара.

— Уважаемая Сара, — начал я, обдумывая каждое слово прежде, чем произнести его вслух, — я знаю, что полиция вам докучает сверх всякой меры и не хотел бы быть таким же бестактным в эти дни траура…

Сара кивнула, это могло быть и признанием докучливости полиции, но могло означать и нечто иное — например: если не желаешь выглядеть бестактным, так и уходи себе…

— Но чем больше проходит времени с того вечера, — продолжал я, — тем меньше остается шансов не только найти истинного преступника, но и деньги, которые он, несомненно, держит в известном лишь ему месте.

Сара кивнула еще раз. Она не предлагала мне сесть, мы так и стояли посреди комнаты, будто это был зал музея, огороженный от докучливых посетителей.

— И по-моему, — сказал я, ощущая, что говорю в пустоту, и мое предложение не встретит со стороны Сары не только одобрения, но даже малейшей реакции, — по-моему, у нас с вами есть лишь один способ выяснить истину.

Я сделал паузу, дожидаясь реакции Сары. Женщина подняла на меня ничего не выражавший взгляд — она ждала объяснений.

— Нужно, — твердо сказал я, — сегодня же или, в крайнем случае, завтра собрать в вашем салоне в той же обстановке тех же людей, что были у вас вечером в понедельник.

— Тех же… — беззвучно повторила Сара.

— Тех же… насколько это возможно.

— Зачем?

— Чтобы не пострадал невиновный и чтобы виновный получил по заслугам.

Гм… Мог бы придумать фразу, менее выспреннюю. Впрочем, именно к таким речам Сара сейчас была психологически более подготовлена. Если бы я сказал, что желаю провести некий следственный эксперимент, она непременно начала бы возражать, ссылаясь на траур и на то, что проведение каких бы то ни было экспериментов возможно только с согласия полиции и при ее участии…

— Когда? — спросила Сара.

— Сегодня вечером, — быстро сказал я.

— Вы… — Сара помедлила. — Вы хотите привести Марка?

Конечно, я бы хотел, но это было невозможно. И не только потому, ясное дело, что Сара не желала видеть Хузмана в своем доме.

Почему-то именно сейчас я пришел к заключению, что Сара не могла убить Михаэля. Ни одна, ни с чьей бы то ни было помощью. Все та же интуиция, конечно. Я приказал своей интуиции помалкивать и продолжил разговор:

— Нет, Хузмана не будет. Но не могли бы вы позвать остальных? Предлог очевидный — почтить память… Это еще не семь дней, но в семь дней придет много лишних людей… Ну, вы меня понимаете?..

— Понимаю… И что я должна делать?

— Все то же… Если хотите, я помогу вам приготовить какую-нибудь легкую еду, просто чтобы на столе что-то стояло…

— Не нужно, я сама.

— Хорошо. И пусть все сядут так, как сидели в… тот вечер.

Сара кивнула. Она подняла взгляд и посмотрела мне в глаза. Должно быть, я сумел-таки отвлечь ее от скорбных мыслей о погибшем муже — глаза женщины были сухими, взгляд — вопросительным. Ей было интересно, что я задумал. И только? Если она убийца, моя просьба должна была ее обеспокоить, а не заинтересовать.

Впрочем, что я знал о Саре Левингер и ее возможных артистических способностях?

— В восемь часов — это возможно? — спросил я.

Сара кивнула еще раз и прошла мимо меня к двери. Плечи ее опустились, голова поникла.

Сара вышла в салон, а я остался. Мне нужно было обдумать ситуацию и принять непростое решение: сообщать ли о своей идее инспектору Хутиэли или ограничиться Сингером? Если рассуждать формально, то своими действиями я перебегал дорогу официальному расследованию, совершая некие следственные действия, не согласованные с полицией. Как адвокат подозреваемого в убийстве, я имел, конечно, право без согласования с Хутиэли совершать кое-какие шаги, которые шли бы на пользу моему клиенту — не пересекая при этом, естественно, линию полицейского расследования. Смогу ли я в суде доказать, что задуманный мной следственный эксперимент не мешал и не мог помешать полицейскому расследованию? Будь я судьей, я не стал бы в этом и разбираться, если результат эксперимента поможет опознать истинного преступника и обнаружить, где спрятаны деньги. Будь я прокурором, я непременно поставил бы защите в вину действия, не согласованные с полицией. Но я адвокат — что еще я мог предпринять для своего клиента при сложившихся обстоятельствах?

У Хутиэли есть кое-какие сведения, касающиеся моего подзащитного, которыми он упорно не желал со мной делиться, и сделал это лишь по постановлению суда. Ну и хорошо, после вечеринки, в зависимости от ее результата, я тоже подчинюсь решению судьи, каким бы оно ни оказалось.

* * *

Стол стоял посреди салона, как три вечера назад. Дверь в кухню, как три вечера назад, была распахнута, и оттуда доносился звон посуды. Десять человек — совсем, как тогда! — сидели за столом. И все же нынешний вечер существенно отличался от того, минувшего. Вместо веселых разговоров над столом висело напряженное молчание.

Десять человек, но лишь восемь были здесь три вечера назад. На месте Михаэля Левингера сидел, внимательно глядя по сторонам, Сингер, а я занял место справа от «хозяина» — здесь в понедельник сидел Марк Хузман.

Дорит действительно была очень красива. Мне очень нравятся такие лица — открытые, с большими глазами и ртом, естественно наводящим на мысль о поцелуе. Возможно, между Михаэлем и Дорит ничего никогда не было, но я мог представить его состояние, когда эта женщина не сводила с него своего обволакивающего взгляда…

Авигдор и Шуля — они сидели справа от Дорит — были, на мой взгляд, классической израильской парой, объединившейся для совместного проживания, но не решившейся еще узаконить отношения согласно еврейской традиции. Они больше были похожи на добрых приятелей, чем на супругов — это было некое подобие маски для окружающих; наверняка, оставшись наедине, они ведут себя иначе, куда более эмоционально и внимательно друг к другу.

Напротив меня за столом сидели Алон и Хава Бреннеры, и даже если бы я не знал этого точно, то все равно был бы уверен: это люди искусства. Богема. Представители иерусалимского квартала «Емин Моше» — даже если на самом деле живут они в Рамат-Авиве или, того пуще, в Герцлии-Питуах. На одной из стен салона, которая была сейчас за моей спиной, висела картина размером около полуметра на метр — странный пейзаж, средиземноморский пляж глазами шизофреника, никогда прежде не видевшего, как волны накатываются на берег в ветреную погоду. Пейзаж мог быть написан именно Алоном и подарен Михаэлю с Сарой на какое-нибудь семейное торжество. Почему-то мне казалось, что покупать у Алона эту картину супруги Левингер не стали бы.

Слева от Алона сидели Лиора и Абрахам, ближайшие родственники Левингеров. Абрахаму очень не нравилось «это представление», как он выразился несколько минут назад, когда Сингер попросил всех занять за столом те же места, на которых они сидели три вечера назад. Он демонстративно направился к ближайшему от него месту, и Лиора попросила мужа пересесть — в прошлый раз они сидели почти напротив кухонной двери. Абрахам подчинился очень неохотно и теперь сидел, уставившись в стол, будто увидел на его поверхности какого-то очень неприятного жука.

Место между Абрахамом и Сингером оставалось пока пустым — Сара ожидала на кухне, когда я подам сигнал к выносу салата.

— Все сели так, как в прошлый раз? — спросил я, зная ответ наперед.

— Конечно! — воскликнула эмоциональная Дорит. Алон кивнул, остальные промолчали, подтверждая сказанное Дорит.

— Сара! — крикнул я. — Мы готовы.

В дверях кухни появилась Сара с большой тарелкой, которую она держала на вытянутых руках. Женщина была смертельно бледна, на лбу ее блестели капельки пота, хотя в квартире было прохладно, работал кондиционер. Пожалуй, я обошелся с ней слишком сурово, заставив участвовать в этом эксперименте, который мог и не привести ни к какому результату. Чего я, собственно, добивался? Чтобы Сара на моих глазах отравила кого-нибудь из гостей?

Два часа назад мы с Сингером тщательно обсудили все детали. Сначала детектив принял мою идею скептически, собственно, он был убежден, что затея провалится, и лишь присущая ему любознательность заставила сыщика в конце концов согласиться на мой план действий. Сейчас Сингер сидел слева от меня, на месте бедняги Михаэля, и внимательно следил за тем, как реагировали на появление Сары гости. Между тем, интересоваться сыщик должен был вовсе не гостями, а совсем другими деталями этого представления. Я кашлянул, Сингер скосил на меня глаза, уловил мое недоумение и едва заметно кивнул. Ну конечно, он не должен был показывать, чем именно интересуется. Это я, а не Сингер, волнуюсь. Напрасно. Все идет, как нужно.

Сара поставила тарелку на стол, и гости потянулись к салату. Я взял себе небольшую порцию и неожиданно уловил брошенный в мою сторону недоуменный взгляд Алона. Художник даже открыл рот, чтобы что-то сказать, но в это время Хава спросила, положить ли ему столько же, сколько в прошлый раз, или это не имеет значения, Алон отвлекся, я не расслышал, что он сказал жене, но в результате получил порцию, достаточную для нысыщения небольших размеров бегемота.

Сара, севшая на свободный стул слева от Сингера, повернулась к детективу и спросила тихо:

— Я должна делать то же самое, что…

— Да, пожалуйста, — кивнул Сингер.

— Тогда дайте мне тарелку, я положу вам салата…

Любопытное признание для предполагаемого убийцы. Салат в тарелку мужа положила Сара. Собственно, полицейские наверняка ее уже об этом спрашивали и наверняка она не стала этого скрывать (было достаточно свидетелей, и каждый в любую минуту мог вспомнить эту немаловажную деталь), но сейчас никто не тянул Сару за язык!

На тарелке перед Сингером оказалась небольшая горка салата, и детектив, подавая пример другим, поднес к ней вилку.

Ели неохотно и без аппетита — собственно, не для того пришли, чтобы съесть салат и разойтись, ничего не поняв.

Через минуту, убедившись, что салат лежал на каждой из десяти тарелок, я поднялся и сказал:

— А теперь, Сара, если вы не возражаете, давайте пройдем в комнату Симы, и вы покажете нам ее награды.

— Мне тоже пойти? — спросил Сингер.

— Нет, — я пожал плечами, — тебе не обязательно, я бы хотел, чтобы пошли все, кто был тогда…

Встали, стараясь не стучать стульями. Да и разговаривали вполголоса, наверняка в полном контрасте с тем, что происходило три дня назад. Сара поднялась последней, я видел, что женщина держится из последних сил, ее, кажется, мутило, но, надо полагать, не из-за салата, который не успел бы оказать своего действия, даже если был отравлен.

В комнате Симы стало тесно, как в тель-авивской уличной пробке. Сара подошла к секретеру, но демонстрировать достижения дочери у нее уже не было сил, она прислонилась к стеклу, закрыла глаза и неожиданно для всех тихо заплакала. Лиора и Шуля бросились к ней с двух сторон, а Абрахам сказал мне сердито:

— Ну, и чего вы этим добились, адвокат?

Я молча покачал головой, у меня не было никакого желания вступать в пререкания. Краем глаза я видел стоявшую ближе всех к двери Дорит. Девушка о чем-то мучительно размышляла, и я очень надеялся, что она думает не о том, каким привлекательным мужчиной был Михаэль.

— Все в порядке, — тихо сказала Сара, протерев платочком глаза, — чего вы еще хотите от нас?

— Ничего, — вздохнул я. — Давайте вернемся обратно.

Если в тот вечер кто-нибудь из гостей или хозяев пожелал бы остаться в салоне один, он имел полную возможность отравить все, что угодно. Впрочем, эта идея тоже была не оригинальной, и ради ее доказательства не стоило затевать этого представления. Должно быть, именно это хотел сказать мне Абрахам, когда мы с ним одновременно вышли в коридорчик, но я крепко сжал его локоть и взглядом попросил оставить все возражения на потом.

Сингер по-прежнему сидел за столом и ковырялся в своей тарелке. Рассаживались в молчании, я внимательно следил за Дорит. Она должна была сесть справа от меня, но не торопилась этого делать. Почему-то обойдя стол вокруг, она остановилась за моей спиной, я почувствовал, как на спинку моего стула легли ее руки. Подняв голову и встретив напряженный взгляд, я сказал:

— Дорит, вы правы. Поговорим немного позднее, хорошо?

Девушка кивнула и заняла свое место. К салату она так и не притронулась.

— Благодарю вас всех, — сказал я, дождавшись, когда уселась Сара, которая по дороге из комнаты Симы заходила в ванную. — Пожалуй, нам с коллегой пора идти… Дорит, вы на машине? Если нет, я готов подвезти вас.

— Большое спасибо, — звенящим от напряжения голосом сказала Дорит.

— Это все? — недоуменно спросил Абрахам.

— Вы… вы что-то узнали? — спросила Сара.

— И из-за этого мы здесь собрались в такой день? — мрачно спросил Алон.

— Позднее, — пообещал я, — мы с Сингером все объясним. Прошу извинить, расследование еще не закончено.

— Расследование ведет полиция, а вы, адвокат, защищаете человека, который убил Михаэля! — вскочила на ноги Лиора. Все сразу зашумели, заговорили, отдельных слов было уже не разобрать, и похоже, все обвиняли меня в том, что я неправильно понимаю свои адвокатские обязанности. По мне, так я все понимал правильно, и со мной были полностью согласны Сингер и Дорит, они уже стояли у входной двери, ждали, когда я попрощаюсь с Сарой Левингер.

Сара, единственная среди присутствовавших, не принимала участия в поднявшемся гевалте, сидела за столом, положив перед собой руки и глядя в одну точку.

После кондиционированного воздуха квартиры на улице нечем было дышать.

— В машину! — воскликнул я и увлек за собой Дорит. Сингер последовал за нами.

* * *

Я включил двигатель и кондиционер. Холодный воздух ринулся на нас, изображая из себя горный поток. Дорит я посадил на переднее сидение рядом с собой, Сингер развалился сзади.

— Две вещи, — сказал я, обращаясь к Дорит. — Вы удивились, когда я положил себе салат на тарелку. Почему?

— Если вы изображали Марка…

— Да, я изображал Марка.

— В тот вечер салат ему на тарелку положил Михаэль.

— Да, я понял это по вашему взгляду. Кто-нибудь обратил на это внимание, кроме вас?

— Н-не думаю… Я ведь смотрела на Михаэля все время… Он…

— Об этом потом. Вторая вещь, которая бросилась вам в глаза сегодня…

— Ваш коллега сидел не на своем месте, когда мы вернулись в салон.

— Вы уверены? На чьем же?

— На вашем. Он пересел на ваше место.

— Вы правы. Как вы думаете, почему он это сделал?

— Н-не знаю…

— А в прошлый раз? Когда вы вернулись в салон, кто-нибудь уже сидел за столом?

— Нет, никого.

— Вы уверены?

— Да, я вошла первая…

Она запнулась, и я неожиданно ощутил, как ее пальцы вцепились мне в правое плечо. У Дорит были острые ногти.

— Господи! — сказала она. — Значит, это я…

До сих пор мы сидели в темноте, салон машины был освещен только уличными огнями. Я включил внутреннее освещение и повернулся к Дорит. Глаза женщины были огромными, как озера, даже в полумраке я видел, как из них выплывал ужас и растворялся в воздухе.

— Вы вошли в салон первой, — сказал я, глядя в эти наполненные ужасом глаза, — и прошли к месту, которое считали своим. Потом сели остальные — Марк слева от вас, Авигдор справа…

— Да… Господи! Значит, если бы не я… Если бы не я…

— Если бы вы не ошиблись местом, — тихо сказал Сингер с заднего сидения, — к утру Хузман был бы мертв.

— Наверное, — сказал я, — нам нужно сейчас поехать к инспектору Хутиэли, чтобы он смог записать ваши показания. По дороге вы расскажете подробности, если помните их, конечно… А потом, когда выйдем от инспектора, я задам вам еще один-единственный вопрос и очень надеюсь, что инспектору не придет в голову задать его первым.

— Почему… что вы хотите спросить?

— Перед разговором с инспектором я не могу задать вам этого вопроса. Причину поймете позже. Итак, едем?

Дорит молча смотрела мне в глаза. На заднем сидении шумно вздохнул Сингер.

* * *

Разумеется, инспектор не собирался ночевать в полиции. Дома его не было тоже. Сотовый телефон он почему-то отключил, мягкий женский голос вежливо сообщал о временном отсутствии связи. Мы подъезжали к управлению полиции, когда Сингер сделал последнюю попытку дозвониться до Хутиэли и с досадой сказал:

— Общее свойство полицейских — находиться в ненужное время в ненужном месте.

— Нормально, — сказал я; пожалуй, эта ситуация меня устраивала даже больше, во всяком случае, у нее были свои очевидные плюсы. — Подождите меня в машине, я узнаю, кто сегодня дежурит.

Дежурил Арон Дектор, занимавший в управлении такую же должность, что и Хутиэли. С Дектором мне пришлось иметь дело года два назад, когда я защищал Максима Пинского, репатрианта из России, убившего своего соседа по квартире в пьяной драке. Дело было простым, прокурор требовал пожизненного, я напирал на алкогольное опьянение, приговор оказался — десять лет. Впечатление от работы Дектора у меня осталось очень положительным: он не давил, в своих показаниях не старался, как делают многие его коллеги, унизить адвоката, расстались мы довольные друг другом.

— Вообще-то, — сказал Дектор, когда я ввалился в его кабинет и попросил срочно снять свидетельские показания со свидетельницы по делу об убийстве Левингера, — вообще-то, это дело ведет инспектор Хутиэли… Это очень срочно, адвокат?

— Я пытался найти господина Хутиэли по всем доступным телефонам, — объяснил я. — Показания очень важны, к утру свидетель может передумать…

Дектор поднял на меня подозрительный взгляд. Он прекрасно понимал, что я преследую какие-то свои цели, но и отказывать в моей просьбе не имел оснований. Да и права, кстати, тоже.

— Если у вас есть иной способ связаться с инспектором… — начал я.

— Есть, — вздохнул Дектор, — но это не поможет. Хаим сейчас в Мицпе-Рамоне, помогает местной полиции разобраться в одном деле…

В Мицпе-Рамоне (я слышал днем по радио) произошло ограбление с покушением на убийство. До утра Хутиэли не вернется наверняка.

— Ну хорошо, — решил Дектор, — давайте вашу свидетельницу. Но учтите, адвокат, я зафиксирую показания и, если по ним не будет надобности предпринимать срочные действия, оставлю все на столе инспектора. Вернется — свяжитесь с ним.

— Разумеется, — согласился я.

* * *

Мы вышли из темного и похожего на мрачную скалу здания управления полиции час спустя. Надо отдать должное Дектору — он вытянул из Дорит все до последней капли. Именно — до. Последняя капля так и осталась на донышке ее памяти, и я, слушая, как Дектор вторично объясняет свидетельнице ее права и обязанности, перевел дух. Сингер при допросе не присутствовал, мне очень хотелось позвонить ему в машину и сказать, что дух может перевести и он. Пришлось сдержаться.

— Итак, — закончил Дектор, — все, кто сидел за столом, после возвращения заняли места, смещенные на единицу вправо.

— Да… — кивнула Дорит и сглотнула слюну.

— Это все, что вы хотели отметить своими показаниями?

— Если бы я не ошиблась, Михаэль был бы жив…

— Инспектор, — вмешался я, — свидетельница переходит от фактов к предположениям, и я не хотел бы…

— Да-да, господин адвокат, вы правы, — согласился Дектор и пододвинул к Дорит листы, только что выползшие из принтера. — Прочтите, госпожа Айзенберг, и распишитесь на каждой странице.

Дорит пробежала три страницы текста по диагонали и размашисто расписалась на полях.

— Спасибо, — сказал Дектор.

— Я… мы… — Дорит встала, — мы можем идти?

— Разумеется.

— Идите к машине, Дорит, — сказал я. — Я задержусь максимум на минуту.

Когда Дорит вышла, держа двумя пальцами подписанный инспектором пропуск, Дектор сказал:

— Эти показания снимают обвинение с вашего подзащитного. Он должен был оказаться жертвой, насколько я понял?

— Да, именно так.

— Я недостаточно знаком с делом, — сокрушенно сказал Дектор. — Скажите… Я просто хочу понять… В таком случае убийцы — Сара с Михаэлем, верно?

— Не думаю, что Сара знала о замысле мужа. Знаете ли, я одно время подозревал именно ее… Нет, не в покушении на убийство Хузмана, естественно, а в убийстве Михаэля… У нее был мотив. Но именно поэтому она не стала бы помогать мужу убивать Хузмана.

— Я недостаточно знаю дело, — еще раз сказал Дектор. По-моему, его одолело любопытство, но у меня не было сейчас ни времени, ни желания рассказывать о своих предположениях. В другой раз, пожалуй…

— Спокойной ночи, инспектор, — сказал я, вставая. — С вами всегда было приятно работать.

— Взаимно, господин адвокат…

Утром, — подумал я, — он наверняка изменит свое мнение.

* * *

Сингер пересел за руль, и я опустился на заднее сидение. Когда я вернулся, Дорит сидела, откинувшись и закрыв глаза, рядом с Сингером.

— Дорит, — тихо сказал я, и женщина вздрогнула. — Дорит, мы сейчас отвезем вас домой, хорошо?

— Да, спасибо…

— Вы ведь живете одна?

— Да…

— Давно у вас началось с Михаэлем?

Дорит вздрогнула и резко обернулась в мою сторону.

— Это… это не имеет значения, — громким шепотом сказала она. — Он еще не успел… То есть… Он хотел отомстить своей Саре… со мной хотел… Чтобы ей было больно… Но между нами ничего не было…

Она хотела добавить «пока», ей так хотелось, чтобы все произошло на самом деле, а не только в ее мыслях…

— Михаэль сам просил вас, чтобы вы на том вечере демонстративно строили ему глазки?

— Да, он хотел, чтобы Сара…

— Понятно. Он бывал у вас дома?

— Всего два раза. Мы пили кофе, разговаривали…

Жаль, что разговорами все и ограничилось, — хотела сказать она.

— Дорит, — я, наконец, подобрался к главному вопросу, — не оставлял ли у вас Михаэль какие-нибудь свои вещи?

— Вещи? — удивилась Дорит, и у меня неприятно кольнуло под лопаткой. — А, вы имеете в виду эти две сумки? Я о них и забыла…

— Да, эти две сумки, — сказал я. — Что с ними?

— Михаэль приехал ко мне в воскресенье вечером, у него были две сумки… ну, такие, на плечевом ремне… Мы поговорили и… В общем, когда Михаэль уехал, я обнаружила, что сумки он забыл — они лежали за диваном, он просто не обратил внимания…

Ну конечно, — подумал я, — забыл о сумках, в которых лежали четыре миллиона наличными.

— Я хотела позвонить ему в машину, но он в это время позвонил сам… Вспомнил о сумках и попросил, чтобы они там повалялись до нашей следующей встречи, ему не хотелось возвращаться с половины дороги.

Неплохой психологический ход, — подумал я. Если бы он намекнул Дорит на важность этих сумок, она непременно запомнила бы этот эпизод и рассказала на следствии. А так — все попросту выветрилось у нее из памяти. Михаэль умер, а тут какие-то вещи… Конечно, он бы вернулся за ними — во вторник или среду.

— Вы мне покажете эти сумки? — спросил я. Сингер включил двигатель, и машина выехала на пустое в это время шоссе.

Дорит пожала плечами. Сумки ее не интересовали.

* * *

Не скажу, чтобы вид плотных пачек нас особенно поразил. Мы с Сингером увидели то, что ожидали, а Дорит, кажется, потеряла всякую способность удивляться чему бы то ни было.

— Пожалуй, — сказал Сингер, — вам, Дорит, рискованно оставаться одной. Если кто-нибудь узнает, что в этих сумках…

— Забрать сумки мы тоже не имеем права, — добавил я. — Это важное вещественное доказательство, только полиция может изъять его. Вы не будете возражать, если до приезда инспектора Хутиэли мой коллега побудет с вами? Он может лечь в салоне…

Дорит пожала плечами.

— Мне рано вставать на работу, — пробормотала она.

* * *

— Цви, — сказала Тами, — пришел господин Хузман.

— Пусть войдет. И принеси два кофе.

— Три, — сказала Тами.

Хузман пропустил вперед Дорит. В общем-то, я ожидал чего-то подобного, просто не думал, что они придут вдвоем. Если такие же взгляды бросала Дорит на Михаэля во время злосчастной вечеринки, то могу себе представить, как смотрела на Дорит Сара. Впрочем, если говорить о взглядах, то хотел бы я знать, какими глазами смотрела Сара на своего Шаферштейна. Мне было точно известно — со слов Сингера, — что после прекращения обвинения против Хузмана Саре так и не удалось повидаться с бывшим возлюбленным, он уклонялся от встреч с энергией матерого разведчика, скрывающегося от вражеских агентов. Впрочем, личные дела Сары Левингер меня не интересовали.

— Присаживайтесь, — сказал я, — и прежде, чем я отвечу на ваши вопросы, господин Хузман, подпишите эту бумагу.

Я протянул через стол документ, и прежде Хузмана его взяла в руки Дорит. Быстро же, однако, завладевают женщины тем, что называется мужской самостоятельностью. Хузман и бровью не повел, смотрел, как его новая подруга читает не предназначенный для нее текст.

— Это, — пояснил я, — договор о том, что мой гонорар по вашему делу составляет пятьсот тысяч шекелей, то есть именно оговоренную нами прежде четвертую часть вашего выигрыша.

— Так я же выписал вам чек, господин адвокат, — нахмурился Хузман, не понимавший юридических тонкостей.

— Совершенно верно, и я уже снял деньги с вашего счета, — согласился я. — Но предстоит судебное разбиратьство, и я бы не хотел, чтобы мой гонорар был обозначен как часть обнаруженных мной денег, как об этом сказано в нашем первом соглашении. Сумма должна быть точной и не зависящей от обстоятельств. Согласны?

Дорит передала листок Хузману и едва заметно пожала плечами. Не говоря ни слова, клиент взял со стола авторучку и поставил подпись. Я спрятал документ в ящик стола и заявил:

— Готов отвечать на вопросы, если вам что-то еще непонятно.

Тами внесла поднос с кофейником, чашками и сахарницей. «Что-нибудь еще?» — спросила она взглядом. «Нет», — ответил я. Тами бросила взгляд на Дорит и сделала мне знак, который означал: «Девица-то ничего себе. Своего не упустит». Я был с этим согласен. Собственно, беднягу Михаэля спас от семейного скандала и развода случай. Если можно назвать спасением от чего бы то ни было смертельную дозу яда.

— Зачем, — сказал Хузман тоном обиженного ребенка, — зачем они хотели меня убить?

— Не они, а он, — поправил я. — Михаэль, насколько я понимаю, все делал сам, не советуясь с Сарой. Иначе женщина проговорилась бы на каком-нибудь этапе следствия.

— Пусть он, — согласился Хузман. — Все равно — зачем?

— Разве непонятно? Мотив тот же, по которому вас пытался обвинить инспектор Хутиэли. Деньги. Плюс необходимость избавиться от свидетеля.

— Неужели, — подала голос Дорит, — Михаэль еще в воскресенье уже думал…

Она замолчала, но смысл вопроса был понятен: женщина не могла поверить в то, что мужчина, на которого она положила глаз, обдумывал хладнокровное убийство друга в то время, когда приезжал к ней с сумками, набитыми деньгами, и говорил с ней о взаимной привязанности и прочих подобных глупостях.

— Никто сейчас на этот вопрос не ответит, — сказал я. — Но, судя по поступкам Михаэля, он обдумал все — от момента собственного похищения до банки баклажанного салата, которую он положил в магазине на полку.

Хузман дернул головой.

— Смотрите, — сказал я, — как, на взгляд следствия, развивались события. Вы с Михаэлем покупаете лотерейные билеты и договариваетесь, как обычно, поделить выигрыш пополам. На билет падает выигрыш в четыре миллиона, и Михаэлю становится жаль отдавать вам половину. Он задумывает историю с похищением. С женой он своей идеей не делится, поскольку отношения в семье натянуты уже не первую неделю, и Михаэль убежден, что Сара непременно проговорится Шаферштейну, а лишние свидетели ему не нужны. Возможно, Михаэль и вовсе собрался развестись — как вы думаете, Дорит?

Женщина смотрела куда-то поверх моей головы, размышляя над моими словами.

— Не знаю, — сказала она. — Этот инспектор меня уже спрашивал… Не знаю. Я могла бы этого добиться, согласна, но все еще было в самом начале… Нет, не знаю.

— Хорошо, оставим это. Практически наверняка разводиться собиралась Сара, в любом случае это означало раздел имущества. Четыре миллиона уже и без того были располовинены, а тут еще… Короче говоря, Михаэль задумал прибрать к рукам все деньги и для этого разыграть собственное похищение. Он прекрасно знал вас, господин Хузман, и был уверен, что ради спасения друга вы, конечно, пожертвуете своими двумя миллионами. Первый этап операции: деньги должны были быть взяты наличными, иначе история с похищением вряд ли смогла бы остаться в тайне. Ведь тогда вы, господин Хузман, должны были бы бежать в свой банк, объяснять, для чего вам срочно нужна наличность… Идея о том, чтобы поплясать на банкнотах, вполне соответствовала вашему характеру, не так ли?

Хузман кивнул.

— Дальше. В субботу Михаэль отправляется на заправку, где его все видят, а потом исчезает. Звонит из автомата жене, изменив голос, объявляет о похищении и требует выкуп — все четыре миллиона.

— Где он, черт побери, находился эти два дня? — воскликнул Хузман.

— Не поверите! Жил под собственным именем в гостинице «Шератон», в километре от дома.

— Но… это же был огромный риск! Его могли узнать. И полиция… уже потом… могла бы…

— Потом — вы имеете в виду: после вашей, Марк, смерти?

— Ну… да.

— К этому я вернусь. Он предполагал, что расследования не будет. Да, собственно, если бы и было, кому пришло бы в голову, что похищенный жил в фешенебельной гостинице? Сара в полицию по поводу похищения не обращалась. Если бы потом, после вашей, Марк, смерти, история с похищением почему-то обнаружилась бы (скажем, Сара проговорилась бы на следствии), Михаэль вполне мог увести расследование куда угодно, рассказывая о том, в каких нечеловеческих условиях провел двое суток, и о том, что понятия не имеет, где именно он это время провел.

— Но… Сара могла его узнать, когда передавала деньги.

Дорит хмыкнула, и я с ней полностью согласился.

— Хотите, проведем эксперимент? — сказал я. — Темная ночь, вы ужасно боитесь, что вас ограбят, а то еще и изнасилуют…

— Меня?

— Да, поставьте себя на место Сары… Вам сказано оставить деньги и убираться, что вы и делаете. Михаэль на сцене не появляется… Нет, в этом отношении он мог быть спокоен, он знал свою жену. Она могла ему изменить, могла с ним развестись, но оставить умирать… Сара ведь была уверена, что, если не сделает все, как ей было сказано, мужа убьют. Повторяю, жены Михаэль не боялся. Он боялся вас.

— Меня… — эхом повторил Хузман.

— Конечно. Для вас потеря этих миллионов — сильнейший удар. Или Михаэль был неправ?

Хузман поднял глаза и посмотрел на Дорит. Он все время смотрел в ее сторону, когда обдумывал ответы. Явная психологическая зависимость — эта женщина умела подчинять себе мужчин.

— Прав, — сказал Хузман. — Никогда в жизни я бы больше не имел столько денег…

— О пресловутом похищении, кроме Сары, знали только вы. И вы наверняка не оставили бы этого так просто. Сара продолжала бы молчать, а вы, потеряв деньги, рано или поздно отправились бы в полицию. Во всяком случае, полагаю, что так рассуждал Михаэль. Или он ошибался?

Опять взгляд в сторону Дорит. Женщина смотрела на Хузмана доброжелательно, но помогать не собиралась. Мужчина должен думать сам.

— Нет, — сказал Хузман. — Если он так думал, то не ошибался. Я собирался идти в полицию на следующий день после той… вечеринки. Черт возьми, в Израиле средь бела дня похищают людей, грабят… Михаэль мог молчать, его дело, но почему должен был молчать я?!

— Вот видите, — я пожал плечами. — Михаэль просто обязан был вас убрать. Деньги уже были у него, в вас он больше не нуждался. Точнее, теперь он нуждался в том, чтобы вы замолчали навсегда. Кстати говоря, еще и потому, что вы, в отличие от Сары, начав сопоставлять факты, могли бы придти к выводу о том, что похищения не было. Не знаю, обдумывал ли Михаэль ваше убийство, лежа в номере гостиницы «Шератон»…

— Как вы узнали, господин адвокат, что он… — прервал меня Хузман.

— Жил именно в этой гостинице? Мне сообщил инспектор. Начав разрабатывать версию о том, что Михаэль разыграл собственное похищение, полиция довольно быстро пришла к идее проверить гостиницы… Я могу продолжить?

— Марк, — мягко сказала Дорит, — если ты не будешь прерывать господина адвоката…

— Ничего, — сказал я. — Марк волнуется, это понятно… Итак, Михаэль пришел к выводу, что вы мешаете ему жить. Что он мог предпринять? Задушить вас? Пристрелить на темной улице?

— У него не было пистолета, — пробормотал Хузман.

— Знаю, я просто перечисляю способы отправить человека на тот свет. Он выбирает отравление, которое, конечно, должно выглядеть как несчастный случай. Отравление некачественными продуктами — штука не такая уж редкая. Хотите статистику? Только в Израиле летом от употребления…

— Не нужно, — прервал меня Хузман. Ему не хотелось думать о себе, как о статистической единице, я его понимал.

— Откуда он взял яд? — спросила Дорит. — Это же не крысиная отрава, которую можно купить в магазине.

Эта женщина нравилась мне все больше. Конечно, она завлекала мужчин, играла с ними, как кошка с мышью, но уж это было естественно и наверняка не предосудительно. А то, что мужчина, как, к примеру, Михаэль, был женат, вовсе не могло служить поводом для обвинений в безнравственности. Господи, да границы нравственных правил так расширились в последние десятилетия века… Если супругами признают гомосексуалистов…

— Да, отрава, — с удовольствием повторил я это слово. Я действительно мог сказать это с удовольствием, тут я утер нос Хутиэли. Прежде, чем полиция успела подойти к этой проблеме, Сингер нашел, все, что нужно. — Отраву, а точнее — очень сильный пищевой токсин, Михаэль приобрел на территориях у хозяина небольшой кондитерской фабрики в Калькилии. Кстати, если вам интересно: тамошняя полиция попросту отказалась давать сведения по официальным каналам, мотивируя это тем, что между израильской полицией и полицией автономии нет соответствующего соглашения. Каково, а? Отправляй правосудие в таких условиях! Вот, что значит — дать палестинцам слишком много воли… Полагаю, что Хутиэли подаст по этому поводу жалобу министру внутренней безопасности. Если он этого не сделает, тогда сделаю я… Да, так то, что не удалось Хутиэли, сумел выяснить Сингер. В пятницу Михаэль ездил в Калькилию и купил отраву у палестинца за смехотворную сумму в триста шекелей.

— Не понимаю, — нахмурился Хузман. Он действительно не понимал — не хотел принять, что убить его собирался лучший друг и готовился к этому заранее и тщательно. — В пятницу мы взяли деньги в банке и вечером собирались устроить танцы… Весь день мы с Михаэлем провели вместе…

— Так ли? Вспомните хорошенько… Днем, между тремя и пятью часами… Это ведь есть в ваших показаниях, которые вы дали в полиции.

— Ах, ну да… Михаэль ездил в Калькилию, верно, он говорил. У него стучал карбюратор, и он хотел купить запаску, на территориях это гораздо дешевле, почти в три раза. Он всегда там покупал.

— А перед тем арабы угоняли автомобили из Израиля и растаскивали их на части. Михаэль покупал ворованный товар… Впрочем, не он один. Вы тоже, думаю?

— Но там действительно дешевле!

Я вздохнул. Иногда клиенты поражают меня юридической безграмотностью. Хорошо хоть, что Хузман сделал свое заявление в моем кабинете, а не во время допроса у Хутиэли.

— В пятницу, — сказал я, — Михаэль ездил не за запасными частями. Он купил у араба по имени Ихья Лабаши пищевой токсин в достаточном для убийства количестве. Это оказалось так же просто, как купить запасные части для автомобиля…

— Значит, уже в пятницу, когда мы плясали…

— Михаэль точно знал, что убьет вас.

— Еще до того, как его похитили… Ну, то есть, он сам… Зачем?!

— Ему нужна была ваша доля. Не отдать деньги он не мог — о договоре знала Сара, да и вы не стали бы молчать. Не мог он и убить вас в пятницу или субботу — это показалось бы подозрительным Саре, даже если бы удалось изобразить случайное отравление. А с женой у Михаэля уже давно не было нормальных отношений, он не мог рассчитывать на то, что она не сделает своих выводов… Более того: он ведь и с Сарой делить выигрыш не желал, а если бы вы умерли в ночь на субботу, ему пришлось бы это сделать. Нет, он, конечно, все обдумал: похищение, и то, что вы отдадите деньги, и то, что Сара их ему передаст, и вечеринку в понедельник, на которой будет много людей и Сара просто не сможет уследить за тем, что делается на кухне. А отравить салаты в нужной пропорции куда легче, чем сделать то же самое, скажем, с бурекасами, которые вы ели в пятницу. И затем положить смертельную дозу именно в ваш салат…

— Мы же не знали, кто где будет сидеть за столом!

— Конечно, поэтому при раздаче все салаты были отравлены равномерно — каждого ожидало расстройство желудка, Михаэль тоже готовился к этому испытанию. Он ведь сидел рядом с вами? Когда все вышли из салона и пошли смотреть призы, Михаэль на минуту остался один и положил в ваш салат припасенную отраву, тщательно перемешал, а потом присоединился к гостям. Вы это, кстати, тоже показали на следствии, но не обратили внимания на эту деталь, верно?

— Д-да… Я помню.

— А потом все пошло наперекосяк, и, думаю, даже умирая, Михаэль так и не понял, что случилось. А всего-то Дорит села на одно место правее.

— Если бы я ошиблась в другую сторону… — прошептала Дорит, и в глазах ее вспыхнул ужас.

— То хоронили бы вас…

— Боже мой…

Она так и повторяла это «Боже мой» до конца разговора. Кажется, ее больше всего поразило именно это обстоятельство: умереть могла и она.

Я не стал ее разуверять, хотя был уверен, что ошибиться в противоположную сторону она бы не смогла. По очень простой причине: струя воздуха от кондиционера дула в спину Хузману и Михаэлю, сидевшему слева от Марка. Если бы Дорит села на место Хузмана, она бы сразу ощутила перемену и поняла, что ошиблась местом. Михаэль же, оказавшись на месте Хузмана, такой перемены не почувствовал. В спину стало дуть Саре, но она почти не сидела на месте, то и дело вставала и попросту не обратила внимания. К тому же, ей в спину дуло и раньше, потому что в кухне было открыто окно на балкон…

Тами заглянула в дверь и сказала:

— Господин адвокат, звонит инспектор Хутиэли. Соединить?

— Соедини, — сказал я. — И принеси выпить. Чего-нибудь холодного. Кстати, Тами, не найдется ли у нас банки баклажанного салата? Это любимая еда господина Хузмана.

— Нет! — вскричали Марк и Дорит одновременно.

Пожалуй, они не притронутся к баклажанам до конца своих дней. Особенно, если будут жить вместе…

СМЕРТЬ ПОД ДОЖДЕМ

Глава первая. УБИЙСТВО АМОСА ЛИПКИНА

Я не видел, как убили Липкина.

Потом я жалел об этом. Если бы я принял приглашение Игаля Зильбермана, если бы поехал на ту встречу в Герцлии, если бы находился в комнате, когда Липкин разговаривал с Финкельштейном, то почти наверняка я увидел бы многое из того, что прошло мимо внимания присутствовавших. Люди обычно очень невнимательны. Если человек смотрит на собеседника, он видит его лицо, видит, как движутся губы, может, даже замечает выражение глаз, но попробуйте спросить, что происходило в это время на заднем плане, где-нибудь, скажем, за окном или в соседней комнате, дверь в которую была открыта. Уверяю вас, вы услышите ответ лишь в одном случае из ста. Но даже и тогда ответ будет очень приблизительным, а зачастую и неверным.

Как-то я попросил мою секретаршу Эстер, женщину, вообще говоря, очень наблюдательную, описать, что происходило в моем кабинете в то время, когда она беседовала в приемной с настырным посетителем. Естественно, дверь в кабинет была открыта, более того — Эстер не могла не смотреть в мою сторону. И что вы думаете? Она правильно описала мебель (естественно, мебель не менялась уже больше трех лет!), но мгновенно запуталась, когда я спросил, сидел ли мой клиент в кресле у окна или за зеленым журнальным столиком.

Теперь вы понимаете, почему я не дал бы даже ломаного гроша за те показания, которые после убийства записал в протокол полицейский следователь Шай Нисан?

Да, я жалел впоследствии, что не принял приглашение и не поехал на встречу. Хотя, если подумать, я все же поступил правильно. В тот вечер мы с Катрин были в театре, смотрели знаменитого «Адама Бен-Келева» и, вернувшись домой, были настолько переполнены впечатлениями, что, впервые за последний год, легли спать вместе. В Герцлию я наверняка поехал бы один, и тогда наше примирение произошло бы много позже. Если бы вообще произошло. Все, как вы понимаете, имеет две стороны. В тот вечер мне выпала лучшая.

* * *

Убийство, если верить свидетельским показаниям, произошло при следующих обстоятельствах.

Игаль Зильберман, помощник министра финансов, собрал у себя на вилле десятка два нужных людей, чтобы во время легкого ужина обсудить с ними кое-какие проблемы и дать гостям возможность обсудить аналогичные проблемы друг с другом. Проблем в правительстве и бизнесе всегда хватает, а в тот вечер главной темой было, естественно, дело Бар-Она. Замечу в скобках, что, по-моему, никто из присутствовавших не имел никакой приватной информации по этому делу — знали только то, что писали газеты и показывало наше родное ангажированное телевидение. Иными словами, не столько знали, сколько строили предположения, а это всегда вдвойне интересно, потому что не предполагает ответственности за сказанное.

Погода весь день была аховая. Реки в Израиле — явление временное. Летом их нет в помине, но в феврале каждая израильская речка начинает воображать себя Ниагарой или, на худой конец, Иорданом. И поступает соответственно. Аялон затопил Иерусалимскую дорогу, а в Калькилии утонул автобус. Правда, с палестинскими рабочими, что было немедленно расценено кое-кем из моих знакомых, как знак Божий. Не знаю, не могу судить.

Как бы то ни было, на виллу Зильбермана приехали почти все приглашенные — кроме меня и заместителя редактора «Едиот ахронот», который не появился, побоявшись, видимо, что его побьют за публикации последних дней.

Пока гости собирались и сушили зонты в салоне первого этажа, беседы велись совершенно беспредметные. А потом произошло одно из тех чудес, какими богата израильская погода в середине февраля. Совершенно неожиданно прекратился дождь, в тучах появились просветы, и полчаса спустя небо почти очистилось. Ненадолго, конечно. Когда пару часов спустя на виллу прибыла полиция, и комиссар Хутиэли приступил к сбору показаний, дождь опять припустил, как из ведра.

Итак, около восьми вечера тучи неожиданно рассеялись, и кто-то из гостей предложил открыть в салоне окно.

— Не замерзнем? — спросил адвокат Финкель. Я могу себе представить, какое у него при этом было лицо. Финкелю холодно всегда, даже в июле он выходит на улицу при галстуке — не потому, что соблюдает протокол, когда ему нужно, Финкель готов нарушить все правила поведения. Нет, просто от галстука ему становится теплее. Возможно, только на душе, не знаю.

— Сейчас, в общем-то, не холодно, — отозвался Рон Брухман, хозяин консалтинговой фирмы «Тикватейну». — А свежий воздух не помешает. Не включать же кондиционер, когда на улице так легко дышится.

Наверняка с ним могли поспорить на тему о том, что такое февральская свежесть на берегу Средиземного моря. Но, похоже, гости настолько увлеклись разговорами друг с другом, что просто не слышали ни вопроса Финкеля, ни замечания Брухмана. Как бы то ни было, появившийся в холле хозяин сдвинул рамы, поднял шторы, и вечерняя свежесть заполнила салон до самых дальних уголков.

— Хорошо! — мечтательно сказал Брухман, подходя к окну, выходившему в небольшой дворик. Задняя сторона виллы была обращена к морю, а дворик до самого забора был покрыт гранитными плитками, в которых кое-где архитектор запланировал отверстия для деревьев. Деревья еще предстояло привезти — Зильберман все не мог договориться с собственной женой о том, нужны им во дворе пальмы или лучше высадить лимонные и апельсиновые деревья.

Через минуту несколько гостей вышли из салона во дворик — вечер действительно оказался достаточно теплым, и беседовать, особенно на темы, не предназначенные для многочисленных слушателей, лучше было на природе. Даже если природа представляла собой каменный мешок размером пять на пять метров.

— Вы слышали, что заявил сегодня Кахалани? — спросил Зильберман у Алекса Липкина, не предполагая, конечно, что разговаривает с человеком, которому осталось жить от силы четверть часа.

— А, — махнул рукой Липкин, — я не верю ни одному слову ни Кахалани, ни Либермана, ни, тем более, Бар-Она с Дери.

— У вас есть основания для такого утверждения? — нахмурился Зильберман. — Ни одному слову — слишком сильно сказано.

— Ну, — пожал плечами Липкин, — вы, Игаль, прекрасно понимаете, что я имею в виду. С Киршенбаумом я говорил бы иначе. Или с Аялой Хасон. Но, между нами, вся эта цепочка построена очень точно и, я бы даже сказал, красиво.

— Если может быть красивым сговор, — покачал головой Зильберман.

— Красиво, — упрямо продолжал Липкин. — И вы понимаете, что я имею в виду не моральную красоту, а именно разработку дела с политической точки зрения. Или вы будете утверждать, что все прочие назначения в правительстве не проводятся аналогичным образом? Или вы сами не рекомендовали своему шефу фигуру Хаима Ури во время прошлогодней перестановки? Ведь Ури всегда был вашим человеком, а министр его совсем не знал, верно?

— Да, вы правы, — неохотно согласился Зильберман. — Но это совсем разные вещи, Алекс. У меня не было преступного умысла, а дело Дери, и все, что с ним так или иначе связано, извините, пахнет таким…

— Не продолжайте, я знаю, чем это пахнет. И разницу прекрасно понимаю тоже. Я хочу лишь сказать, что в такого рода делах о правительственных назначениях всегда был элемент подтасовки, просто не нужно переходить черту. Дери слишком нахален, вот, что я вам скажу.

Разговор был на время прерван и, как оказалось впоследствии, в результате Липкину были подарены лишних десять минут жизни.

Внесли напитки и легкое угощение. В углу салона стоял длинный низкий стол, куда и были водружены подносы.

— С обеда ничего в рот не брал, — сказал Липкин и, прервав свою речь, направился к столу. Вернулся он через минуту с одноразовым стаканчиком в одной руке и пластиковой тарелочкой в другой. В стаканчике, как потом установила экспертиза, была обыкновенная кола, а на тарелочке лежал кусок рулета с маком, от которого Липкин, прежде чем умереть, успел откусить ровно три раза — это легко было установлено по следам зубов.

Зильберман, между тем, перешел к другой группе гостей, и собеседником Липкина оказался Даниэль Финкельштейн, тот самый, вице-директор одного из отделений Электрической компании, которого в кругу знакомых называли за глаза «Буравчиком». Подтверждаю: личность, действительно, неприятная, я бы его к себе не позвал ни под каким видом, да он и не принадлежал к кругу моих знакомых.

Липкин, который жаждал продолжить разговор с хозяином виллы, был, видимо, немало раздосадован тем, что у окна его ждал не Зильберман, а Финкельштейн, с которым, как, опять-таки показало дальнейшее расследование, бедняга Липкин был знаком очень поверхностно.

— Послушайте, Алекс, — сказал Финкельштейн в своей обычной наступательной манере, — все эти бредни относительно Бар-Она невозможно доказать. Я не люблю Нетаниягу, это всем известно, он слишком левый для меня, но в этой ситуации я не позволил бы никому вешать на премьера всех собак.

— Да кто же… — начал было Липкин, но Финкельштейна не так легко было остановить.

— Нет, вы послушайте, — продолжал он возбужденно, — кому выгоден скандал? Только маараховцам и этим ренегатам из МЕРЕЦа, больше никому. Даже если что-то было, — допустим! — дело можно было спустить на тормозах, особенно сейчас, когда Биби приходится отступать по всем фронтам. Я кое-что знаю, у меня есть свои каналы информации, и я вам скажу…

— Вы не знаете, куда отошел Игаль? — невежливо прервал Липкин своего визави. — Я разговаривал с ним…

— А со мной не хотите! — с пониманием усмехнулся Финкельштейн. — Но я от вас не отстану, пока вы не поймете простую вещь…

Последние слова Финкельштейн почти выкрикнул, и несколько гостей обернулись. «Я от вас не отстану», — это была обычная вступительная фраза Финкельштейна, за которой всегда следовал монолог длительностью не менее получаса, прервать который удавалось немногим. Похоже, что каждый, кто обернулся в сторону окна, подумал в этом момент: «Да, не повезло Липкину».

Липкину, действительно, не повезло, причем именно в этот момент.

Он стоял у окна, повернувшись к нему спиной. Финкельштейн, который был на голову ниже Липкина, загораживал своего собеседника, и те, кто был в салоне и кто час спустя давал показания, видели только лицо Алекса. На лице было написано раздражение — и было отчего. Но в следующую секунду раздражение сменилось недоумением. Липкин нахмурился, будто вспомнил что-то важное, поджал губу, и лицо его на несколько секунд застыло в странной неподвижности — будто бизнесмен нацепил маску. Финкельштейн продолжал говорить, ему было все равно, как реагирует собеседник.

Лицо Липкина, между тем, исказила гримаса — тем более страшная, что была совершенно беспричинной, — и неожиданно для всех бизнесмен повалился вперед, на Финкельштейна, увлекая того за собой. Оба свалились на пол, и вопль Липкина слился с возмущенным криком Финкельштейна.

— Вы что, с ума сошли?! — кричал Филькенштейн, выбираясь из-под Липкина, лежавшего неподвижно лицом вниз. Теперь уже невозможно было сказать, какая новая маска застыла на лице бизнесмена. Но подбежавшим к окну гостям хорошо была видна рукоять ножа, торчавшего из спины Липкина. На темной материи пиджака расплывалось черное пятно.

— Что? Что это такое?! — вскричал Финкельштейн и упал в обморок.

* * *

Полицейский комиссар Хутиэли с экспертом-криминалистом и оперативной бригадой прибыли на место по вызову скорой помощи через двадцать две минуты после испуганного вопля Финкельштейна.

— Почему вы столько времени ждали? — резко спросил комиссар хозяина дома. — Нужно было сразу вызывать полицию.

— Я… — Зильберман растерянно пожал плечами. Похоже, что это был единственный жест, который давался ему без особых усилий. — Я думал, что он жив… И… еще Даниэль со своим обмороком… Я думал, что его тоже… В общем…

— Понятно, — протянул Хутиэли. — Понятно, что упущено время. Вы видите, что творится?

Он ткнул пальцем в сторону окна. Окно все еще было раскрыто, но уже несколько минут снаружи опять хлестал дождь, да что там хлестал, дождь припустил с такой силой, будто кто-то наверху очень жалел о временной передышке и старался наверстать упущенное. Сразу после вопля Финкельштейна все, кто находился снаружи, в дворике, вернулись в салон, некоторым пришлось подняться на верхний этаж, потому что сразу стало тесно, как в буфете Кнессета во время не очень важного голосования. Около окна на полу салона уже успела натечь довольно большая лужа, и тело Липкина лежало ногами в воде. Никто не решался закрыть окно, а хозяину это даже и в голову не пришло — он твердо знал одно: на месте преступления нельзя ничего трогать. Мысль, что дом его стал местом преступления, была единственной, которая еще теплилась в его мозгу.

Медики из «скорой» стояли в узком коридорчике и ждали разрешения эксперта-криминалиста, чтобы увезти тело.

— Фотографируйте, — сказал эксперт. Засверкали вспышки, будто на светском рауте, на мгновение Зильберману даже показалось, что сместилось и время, и пространство: такая же толпа возбужденных гостей стояла в его холле полгода назад, и так же сверкали вспышки, только повод был совершенно иным, и снимали тогда, конечно, не полицейские, а репортеры. Праздновали победу национального лагеря. Полгода назад? Всего полгода…

Тело Липкина положили на носилки, накрыли зеленой простыней и понесли к выходу — в дождь, ветер, в никуда. Комиссар Хутиэли закрыл окно, и в салоне сразу стало жарко от дыхания двух десятков человек. Снаружи сверкнула молния, и Зильберман увидел, как несколько полицейских, мокрых, будто дельфины, бродят по двору и что-то высматривают на гранитных плитках. Хутиэли был, конечно, прав: если какие-то следы и могли остаться (да какие еще следы, что за бред?), то их уже смыло и унесло потоками воды.

— Господин Зильберман, — сказал комиссар, — пройдемте в какую-нибудь комнату, я задам вам несколько вопросов. Вы понимаете, господа, — продолжал он, обращаясь к замершим гостям, — что никто не может покинуть виллу до моего разрешения. Да, собственно, вам и не позволят это сделать… Так, господин Зильберман, куда нам…

Зильберман не нашел лучшего места для разговора, чем собственная спальня. Это была самая дальняя от салона комната первого этажа, обстановка которой напоминала витрину мебельного магазина, — все было дорогое, безвкусное и расставленное кое-как. Похоже, что хозяин не очень-то часто здесь ночует, — отметил комиссар. Впрочем, — подумал он, — у супругов наверняка есть еще и общая спальня.

Сели за письменный стол, предмет, в спальне явно лишний, но оказавшийся кстати.

— Прежде всего, господин Зильберман, — сказал комиссар, приготовившись записывать, — сколько человек было сегодня у вас в гостях? И фамилии, пожалуйта.

— Алекс Липкин, — сказал Зильберман, которого неожиданно одолел приступ кашля. Кашлял он долго, с надрывом, Хутиэли терпеливо ждал, глядя перед собой. — Алекс Липкин, — повторил хозяин, откашлявшись. — Даниэль Финкельштейн…

— Да-да, — сказал комиссар, — этих я уже знаю. Назовите остальных.

Понадобилась четверть часа, чтобы хозяин припомнил всех, кого звал, при этом он так и не смог сказать точно, все ли приглашенные на самом деле явились, и были ли среди гостей те, кого Зильберман и не думал приглашать.

— Ну, хорошо, — вздохнул комиссар, отчаявшись добиться точного ответа, — расскажите, где вы были в момент преступления, что видели… Вот схема первого этажа, можете показать свое место и места, где стояли остальные — те, кого сможете вспомнить?

Через несколько минут выяснилось, что, когда раздался вопль Финкельштейна, хозяин мирно беседовал с адвокатом Маркишем — они стояли в коридорчике, под лестницей, которая вела на второй этаж. Зильберман ничего не видел, кроме своего собеседника — ровно ничего, понимаете, комиссар, ну совершенно ничего…

— Ясно, — сказал Хутиэли. — А сколько человек, и кто именно, вышли во дворик и находились там в момент преступления?

— Ну откуда мне знать? — округлил глаза Зильберман. — Я не следил… О Господи! — неожиданно воскликнул он. — Комиссар, уже почти десять, я обещал Белл позвонить ей в половине десятого!

— Белл — это ваша жена? — уточнил Хутиэли. — Ее нет среди присутствующих?

— Нет, конечно, нет… Когда у меня собирается мужская компания, Белл уезжает к Куперманам… Э… Куперманы — это наши друзья, они терпеть не могут политические тусовки. У него ресторан на Жаботинского… Белл и Эстер — давние подруги и…

— Ясно, — прервал Хутиэли. — Сейчас мы с вами закончим и можете позвонить жене, я дам распоряжение сержанту. Только пускай она пока не возвращается, хорошо?

— А когда…

— Не раньше полуночи, — отрезал комиссар. — Мне нужно опросить всех. Надеюсь, вы понимаете, что убийца находится среди ваших гостей?

— Гостей… — сглотнул Зильберман. Похоже, до него только сейчас дошло, что не только бедный убитый Липкин был его гостем, но и тот ужасный человек, злодей, негодяй, преступник, который незаметно подошел к окну снаружи и вонзил в спину…

— Послушайте, комиссар, — изумленно сказал Зильберман, который, наконец-то, представил себе ясно все то, что происходило в его доме час назад, — но это же невозможно!

— Что именно? — поднял брови полицейский.

— Ну… Все невозможно! Во дворе было человек… ну, я не знаю… наверное, не меньше пяти или шести. Кто-то обязательно должен был видеть, как этот… И в комнате… Финкельштейн смотрел на бедного Алекса и, значит, должен был видеть все, что происходило за окном. И того, кто подошел, должен был видеть тоже, и как тот ударил…

— Снаружи было уже темно, — задумчиво сказал Хутиэли. — А свет горит только у двери, которая ведет во дворик.

— Но в салоне светло, свет падает из окна, и из других окон тоже…

— Конечно, конечно, — согласился комиссар, — вы начинаете приходить в себя, дорогой Зильберман. Уверен, что, если бы вы находились в салоне, я бы сейчас имел более ясную картину преступления. Может, даже, и преступления не было бы… Ну, хорошо, — вздохнул он, сожалея о том, что хозяин не находился в самой гуще событий в самый важный момент, — ну хорошо, идите к гостям…

Час спустя комиссар сказал только что приехавшему на виллу полицейскому следователю Шаю Нисану:

— Похоже, тебя доставали со дна морского.

— Почти, — согласился Нисан, брезгливо глядя на собственные туфли, выпачканные свежей грязью. — Мы были с женой в Ариэле у родственников. Меня вытащили из-за стола, и я не доел индейку. К тому же, на шоссе такие потоки…

— Вот тебе предварительные показания, дальше продолжишь сам. На вилле восемнадцать мужчин. Убитый был девятнадцатым. Повод для сборища — обсуждение положения в бизнесе и политике в связи с возможными правительственными изменениями, связанными с пресловутым назначением Бар-Она юридическим советником. Приступить к обсуждению не успели — намечали сначала провести частные беседы, потом перекусить, а только после этого… Особенных споров не предвиделось: собрались, в общем, единомышленники, почти все — члены Ликуда, двое из «Цомета» — Брухман и Финкель, да еще рав Разбаш из «Яхадут а-тора». С восьми до без десяти девять дождь не шел, небо даже прояснилось на некоторое время, и Зильберман открыл окна. В обоих салонах — здесь и наверху. Несколько человек вышли в задний дворик, тот, что со стороны моря. Шесть человек, если быть точным, — вот список. Хотя, должен сказать, не настаиваю на том, что этот список точен.

— Почему? — спросил Нисан, перечитывая фамилии.

— Потому, что каждый из гостей мог назвать только одного, максимум двух, о которых точно знал, что они находились рядом…

— Ну, так проведи цепочку, и ты определишь всех, кто…

— Ты это мне говоришь? Я так и сделал. Но достаточно одному человеку соврать, и чего стоит такая цепочка, а?

— Гм… Верно.

— Продолжаю, если ты не против. Во дворе находилось, видимо, шесть человек. Моше Явин, хозяин завода «Металлик шева», Фернандо Брухич, помощник заместителя министра строительства, рав Ури Разбаш, Амнон Куперман, это комбинат «Телл-таль», Рон Меллье, дипломат, работает в западноевропейском отделе МИДа, и Нахум Брон, журналист с «Седьмого канала».

— Как затесался в эту компанию рав Разбаш? — удивленно сказал Нисан.

— Почему нет? Вот-вот может разразиться правительственный кризис. Сейчас все ищут контакты друг с другом. Чтобы прояснить позиции, да просто — чтобы узнать что-нибудь. Пока ведется расследование, никто ничего не знает точно, а все хотят иметь информацию… Участвовал Дери в этой афере с назначением Бар-Она или его подставили? Что знает министр полиции? Сообщали ли Нетаниягу? Заметь — Зильберман не пригласил никого из ШАСа, партии Дери. Хотели обсудить проблему в своем кругу…

— Значит, убил кто-то из шестерых, — прервал Нисан рассуждения Хутиэли. — Даже из пятерых. Не представляю себе рава Разбаша с ножом в руке.

— Я тоже, но давай пока никого исключать не будем.

— Хорошо… Мог ли кто-нибудь попасть во двор виллы снаружи?

— Так, чтобы остаться незамеченным? Вряд ли. Все тут были друг с другом знакомы. Я опросил тех, кто находился во дворике: они утверждают, что незнакомых не видели. Впрочем, они и друг о друге почти ничего сказать толком не могли — темно было, каждый видел собеседника и не обращал внимания на то, что делалось вокруг. Так что свидетельские показания — это аргумент номер два. Аргумент номер один — слякоть вокруг дворика. Вилла огорожена довольно низким каменным заборчиком, на который легко можно взобраться. Но если кто-то и сделал это, то должен был наследить во дворе. Да и на самом заборе должно было что-то остаться.

— Под таким дождем? — удивился Нисан. — Все моментально смыло!

— Согласен, но, видишь ли, плитки пола во дворе не гладкие, поверхность зернистая, и комочки грязи могли застрять. Мы ничего не обнаружили.

— Можно ли этот вариант исключить однозначно? — с сомнением спросил Нисан.

— Нет, — подумав, признался Хутиэли. — Однозначно — нет. Но вероятность очень мала. Сейчас мои люди опрашивают соседей — возможно, уже после восьми к вилле подъезжала машина…

— Хорошо, — кивнул Нисан. — Давай пройдемся по мотивам. За что могли убить Липкина, и кому это было выгодно?

— Я имел в виду этот вопрос, когда опрашивал присутствовавших. Зильберман утверждает, что убийство Липкина не было выгодно никому. Не только никому из гостей, но вообще никому на белом свете. Липкин возглавлял довольно крупную строительную компанию «Боним бамерказ». Тебе, конечно, придется проверить финансовое состояние фирмы, но, по словам Зильбермана, Липкин не испытывал трудностей — дела у него шли хорошо, он получил недавно очень крупный заказ на застройку в Шикун Мигдаль.

— Может, в этом причина? Среди строительных подрядчиков конкуренция сам знаешь какая.

— Но я что-то не припомню, чтобы наши строительные подрядчики кололи друг друга ножами. Иначе никого бы уже не осталось в живых.

— И это говорит полицейский! — воскликнул Нисан. — Сто человек не способны убить конкурента, а сто первый способен. Или тысяча первый.

— Да, да, это понятно. Хочешь знать, кто из гостей имеет отношение к строительной отрасли? Я тебе скажу: во-первых, Фернандо Брухич, помощник заместителя министра строительства. Во-вторых, Амнон Куперман — владелец небольшого заводика «елл-таль», где производят железобетонные блоки. И все. Если вести расследование по линии профессии, то подозрение может пасть только на этих двоих.

— Оба находились во дворе в момент убийства, — напомнил Нисан, глядя в список.

— Вот именно.

— И если окажется, что они разговаривали друг с другом…

— Нет, — усмехнулся Хутиэли. — Я знаю, что какое-то время Брухич спорил с равом Разбашем. Брухич, по словам рава, утверждал, что…

— Неважно, — прервал инспектора Нисан, — неважно, о чем они спорили. Если рав Разбаш говорит правду, то у Брухича алиби.

— Нет у него полного алиби, — с досадой сказал Хутиэли. — Рав, конечно же, не лжет, но разговор продолжался несколько минут, потом начало моросить, и Брухич заявил, что пойдет за зонтиком. Больше он к раву не подходил, и рав Разбаш прогуливался, по его словам, в одиночестве, пока не услышал дикий крик из салона.

— Прогуливался в одиночестве и не смотрел по сторонам?

— Смотрел, — кивнул Хутиэли, — но мало что видел. Был погружен в свои мысли. Утверждает только, что любой из тех, кто находился во дворе, мог подойти к окну. Он даже видел несколько раз силуэты на фоне окна, но просто не обратил внимания, кто бы это мог быть. Один силуэт, правда, показался ему странным, но он, хоть убей, не может вспомнить, в чем же эта странность заключалась.

— Если убить, то, естественно, не вспомнит, — флегматично заметил Нисан, делая записи в своем блокноте. — А что Куперман?

— Примерно такая же картина. Он беседовал сначала с Явином, обсуждали, мог ли Аппель, ну, тот, который предложил кандидатуру Бар-Она…

— Неважно, — в очередной раз сказал Нисан, — неважно, о чем они беседовали. Сколько времени это продолжалось?

— Минут десять, по словам Явина, и около двадцати — по словам Купермана. Потом Купермана отвлек журналист Нахум Брон, он переходил от группы к группе и всех пытал на предмет… Да, да, это сейчас неважно. Короче говоря, Брон увел Купермана и продержал минут десять. Дождь уже начался опять, и Брон сказал, что надо бы вернуться в салон, а Куперман заявил, что ради свежего воздуха можно немного и помокнуть. В результате Брон ушел, а о том, что делал Куперман в момент убийства, не может сказать никто.

— Кроме самого Купермана…

— Естественно. По его словам, он хотел поговорить с Брухичем и ждал, когда тот закончит разговор с равом.

— Значит, он следил за…

— Не до конца! Когда начало капать, он отошел к стене, там небольшой козырек, и, если нет сильного дождя, то капли туда не попадают. Но зато оттуда не видно, что делается в дальней части двора. Короче говоря, о дальнейших передвижениях Брухича он ничего сказать не смог. Как никто не смог подтвердить, что Куперман находился под козырьком — он был там один.

— Или не был…

— Или не был, — согласился Хутиэли.

— А что Рон Меллье? — спросил Нисан, глядя в список. — У дипломатов глаз наметанный.

— Он говорил сначала с Явином, потом с Броном, потом опять с Явином. В момент, когда раздался крик, оба находились в световом пятне, падавшем из окна салона второго этажа. Хорошо видели друг друга, но почти не видели никого вокруг…

— Значит, по крайней мере у этой пары есть алиби? — заметил следователь.

— Видимо, так. Остаются четверо, и среди них — оба главных подозреваемых.

— Что-то все это сомнительно… — протянул Нисан. — Стал бы ты привлекать внимание к своей персоне, если бы захотел убить человека?

— Я-то? — хмыкнул инспектор. — Непременно! Пусть думают, что я ни при чем, ибо не такой же я идиот, чтобы привлекать к себе внимание…

— Слишком сложно, — отмахнулся Нисан. — Не видел ни одного убийцы, который был бы хитрее торговца с рынка Кармель…

— Так ты предлагаешь сосредоточить расследование на этих двоих — Купермане и Брухиче?

— Я не исключаю никого, но ведь и невозможно разрабатывать с одинаковой интенсивностью все… сколько там?.. восемнадцать линий. Начнем с этих, поскольку алиби у них нет, и они единственные, кому, хотя бы в принципе, мог насолить этот Липкин. Или есть еще кто-то?

— На данный момент больше никого, — покачал головой Хутиэли.

Звонок телефона прервал разговор.

— Слушаю. Хутиэли, — сказал инспектор.

Нисан поднес к глазам список и еще раз перечитал фамилии. Ему казалось, что инспектор провел предварительное дознание не очень профессионально. Не то, чтобы Нисан предполагал, что Хутиэли отнесся к делу спустя рукава — инспектор должен был понимать, что в деле об убийстве, особенно, когда замешаны достаточно влиятельные лица, нужен максимум тщательности, но и максимум осторожности. Нисану, однако, не нравились лакуны, которыми просто зияла реконструкция инспектора. Да, темно, но из окон падал свет. Да, ненаблюдательность свидетелей, но их было шестеро, и хотя бы один должен был оказаться достаточно внимательным, чтобы…

— Черт побери! — воскликнул Хутиэли, пряча телефон. — Шай, все осложняется.

— Что случилось? — нахмурился Нисан.

— Звонил Азриэль, судмедэксперт, который только что закончил вскрытие. Результат пока предварительный, но все же…

— Ну? — нетерпеливо сказал Нисан.

— Рана, нанесенная ножом, была не только не смертельна, но даже и не опасна для жизни. Более того, удар пришелся в область между правой лопаткой и грудиной, где находится место, не очень чувствительное к боли. К тому же, удар был неглубокий. При таком ударе жертва некоторое время может просто не понимать, что же произошло. Ну, толкнул кто-то в спину — и все. Причем не очень сильно. В пылу спора можешь даже не обратить внимания…

— Не понимаю, — раздраженно сказал Нисан. — Ты хочешь сказать…

— Не я, а Азбель хочет сказать, что Липкин мог почувствовать боль от удара ножом через минуту после того, как удар был нанесен.

— Бред, — буркнул Нисан. — Никогда о таком не слышал.

— Но ведь действительно существуют на теле точки, где…

— Это я знаю. Но попробуй ударить в темноте с такой точностью!

— Не в темноте, из окна падал свет…

— Тем более, бить пришлось против света. Бред, — повторил Нисан, и тут до него дошло. — Погоди! Ты сказал, что рана была не смертельна и даже не опасна?

— Не я, а Азбель, — вторично поправил Хутиэли. — Видишь ли, непосредственной причиной смерти стал паралич сердца, наступивший в результате действия очень сильного яда из группы кураре.

Глава вторая. УБИЙСТВО ФЕРНАНДО БРУХИЧА

Жаль, повторяю, что меня не было на том вечере. Возможно, мне удалось бы заметить то, что прошло мимо внимания остальных гостей. Во всяком случае, я смог бы сделать для моего клиента гораздо больше, чем мне это удалось в первые сутки расследования. Конечно, если бы я находился на вилле Зильбермана в момент убийства Липкина, то и сам неминуемо попал бы под подозрение, и отправлять свои обязанности защитника мне было бы затруднительно. Но это неважно. С этой проблемой я бы справился. Возможно, если бы я был на вечере у Зильбермана, второго убийства просто не произошло бы.

О том, что убит какой-то подрядчик по фамилии Липкин, я узнал из телепрограммы «С добрым утром, Израиль!» Для меня утро, пожалуй, действительно было добрым, я хорошо выспался, мы помирились с женой, днем меня ждало в суде явно выигранное мной дело по обвинению Моше Гурвича в попытке шантажа. Свою защитительную речь я намеревался начать словами «Провал обвинения настолько очевиден, что мне достаточно представить высокому суду два свидетельских показания и одну официальную бумагу»…

Убийство Липкина заинтересовало меня лишь постольку, поскольку комментатор каким-то хитроумным образом связал его с разборками, связанными с делом Бар-Она. По-моему, журналисты перегибали палку: в последние дни они просто из себя выходили, подбрасывая в и без того уже разгоревшийся костер новые поленья, которые они именовали «фактами».

Фамилия следователя Нисана привлекла меня в гораздо большей степени. В нашей адвокатской среде Нисан прославился полгода назад, когда ему удалось обвинить в убийстве такого пройдоху, как Мизрахи. Мизрахи мне не нравился никогда, он был слишком важен, слишком самовлюблен и слишком неразборчив. Но убийство? Дело бросало тень на корпорацию судей, и только из-за этого следователь Нисан не вызывал во мне симпатии. Конечно, в этом моем отношении не было ничего, кроме эмоций, — наверняка Нисан был хорошим профессионалом. И все же… Убийство некоего Липкина в сочетании с именем Нисана вызвало во мне инстинктивное желание держаться от этого дела подальше.

Теперь можете представить, как я себя почувствовал, когда в перерыве судебного заседания позвонила Мая Куперман и, рыдая в трубку, заявила, что муж ее арестован, что полиция обвиняет его в убийстве, и что, если я немедленно не приеду, бедный Амнон умрет.

Почему бедный Амнон Куперман должен умереть от того только, что подвергся задержанию, я понять не смог. Женщины всегда преувеличивают, особенно жены. Но и отправиться немедленно в полицейский участок Герцлии я не мог тоже. Честно говоря, я настолько был поглощен своей предстоящей речью, что даже не удосужился связать задержание моего клиента с убийством, о котором слышал по телевидению в семь утра.

О том, что ночью произошло второе убийство, я в то время не знал вовсе.

* * *

В следственный изолятор я попал лишь к трем часам дня, когда бедняга Куперман действительно готов был наложить на себя руки. Я хотел сначала поговорить с инспектором Хутиэли и узнать о том, на каком, собственно, основании он подверг задержанию честного человека и отличного семьянина. Но Хутиэли отправился по срочному вызову — какой-то псих, судя по всему, облил помоями соседа, последний вызвал полицию, и хотел бы я знать, намерен ли он был до приезда инспектора ходить в грязной и мокрой одежде, чтобы иметь на себе вещественные доказательства преступления!

Не оказалось на месте и следователя Нисана, но с ним встречаться у меня не было желания. Пришлось идти прямо к начальнику участка и предъявлять свои полномочия семейного адвоката Куперманов, каковые были мне даны еще лет пятнадцать назад, когда бедняга Амнон ходил под стол пешком.

Камера — не лучшее место для подведения жизненных итогов, особенно, когда и итогов, собственно, не наблюдается. Амнон выглядел, как кукла министра финансов Меридора в передаче «Куклы»: у него так же болталась голова, так же тряслись руки, и голос был блеющим, как у козленка перед закланием.

— Ну-ну, — сказал я, усаживаясь напротив. — Тебе угрожали? Я могу подать жалобу на действия полиции?

— Н-нет, — сказал Куперман. — Меня вежливо… Ну, то есть, этот инспектор… И я ничего… Ничего!

Пришлось налить бедняге кока-колы и потратить четверть часа, чтобы привести его в «рабочее» состояние. В результате мне удалось узнать следующее.

Он спокойно спал в своей постели, когда в квартиру вломился инспектор Хутиэли с двумя полицейскими. Было одиннадцать утра, самое, как вы понимаете, время для наблюдения снов. Спросонья Амнон не понял, что происходит, и делал все, что требовал Хутиэли, будучи в состоянии, близком к сомнамбулизму: оделся, умылся, собрал вещи, на которые указал инспектор. И только после этого обратился к Хутиэли с вопросом:

— А что происходит?

— Вы задерживаетесь по подозрению в убийстве Фернандо Брухича.

Наконец Куперман проснулся по-настоящему.

— Кого? — воскликнул он, сразу вспомнив события предшествовавшего вечера и тот нудный допрос, которому его подверг этот самый инспектор. — Вы что-то путаете, убитого звали Алекс Липкин! И вы меня уже спрашивали, а я вам сказал…

— Свидетельские показания по делу Липкина я у вас действительно получил, — терпеливо разъяснил Хутиэли. — А теперь я хочу поговорить с вами об убийстве Фернандо Брухича.

— Ничего не понимаю, — растерянно сказал Куперман. — Брухич живее меня, мы с ним вместе выехали из Герцлии, он в Раанану, а я к себе, в Рамат-Авив…

— Вот именно, — подтвердил инспектор. — Это и другие подтверждают. А сегодня утром Фернандо Брухич был найден мертвым в своем домике. Кстати, вот предписание на обыск…

Должно быть, у Купермана началась истерика. Во всяком случае, дальнейшего он решительно не помнил. Пришел в себя в камере.

Описывать дальнейший разговор с клиентом я не стану по двум причинам. Первая — больше ничего связного Амнон не произнес. И вторая — выводы, к которым я пришел, не имеют никакого отношения к производимому расследованию.

— Все обойдется, — повторял я, как заведенный, — все обойдется, ты невиновен, это должно быть ясно даже дураку. Я во всем разберусь, не беспокойся… Да, кстати, что ты делал после того, как вернулся домой?

— Что я делал? — удивился Куперман. — Ничего. Ты же знаешь, я сова, ложусь не раньше трех-четырех утра. Вернулся я в полночь, Мая уже спала. Слушал музыку, смотрел телевизор, потом опять слушал музыку… Работал немного. Мой бухгалтер, кажется, что-то напутал, и я недоплатил налог, а ты знаешь, как шутить с налоговым управлением, если…

— Ты был один?

— Один. Что ты хочешь сказать — что я привожу женщин в дом, где спит моя жена?!

— Хорошо, хорошо… Мая, значит, спала и ничего не слышала. А соседи могут подтвердить, что ты вернулся и что из твоей квартиры были слышны звуки музыки?

— Не знаю… Музыка была тихая…

— Иди, — сказал я, — и ни о чем не беспокойся. Задерживать тебя на срок больше суток они не могут. А судья не даст постановления о продлении задержания, об этом я позабочусь.

— Спасибо тебе, — с чувством сказал Амнон, выходя из комнаты под конвоем полицейского, который наверняка играл в баскетбольной команде тель-авивского «Маккаби».

* * *

Перед разговором с уже вернувшимся с боевого задания инспектором Хутиэли я знал только, что ночью кто-то как-то и почему-то убил некоего Фернандо Брухича, и что полиция намерена навесить оба убийства на Амнона Купермана, поскольку на Амнона Купермана, по определению, можно навесить всех собак, какие бродили, бродят и будут бродить по израильским дорогам.

— Надеюсь, вы понимаете, господин Барзель, — сказал инспектор, когда мы сели напротив друг друга в его кабинете, — что у нас достаточные улики, если прокурор разрешил произвести задержание?

— Да, да, — нетерпеливо сказал я. — Но, видите ли, инспектор, я совершенно не в курсе дела. О первом убийстве знаю только то, что слышал утром по телевидению и затем по радио, когда ехал в суд. О втором убийстве не знаю ничего, потому что Куперман сейчас просто невменяем. И есть отчего!

— В двух словах, — сказал Хутиэли. — Подробности вы найдете в деле. В восемь сорок три Липкин получил удар ножом в спину. Он стоял у открытого окна, удар был нанесен снаружи. Проблема в том, что Липкин не сразу даже ощутил удар. Почему — поймете, прочитав заключение судмедэксперта. Во всяком случае, между нанесением удара и падением Липкина могла пройти целая минута. Возможно — чуть больше. Липкин умер очень быстро. Смерть наступила не в результате ножевого ранения, которое было легким — просто царапина, если говорить точно. На лезвии был обнаружен сильнейший яд из группы кураре. Его действие и вызвало паралич дыхательных путей и сердца.

— Где находился Куперман в эти две-три минуты, предшествовавшие убийству Липкина, не смог сказать никто, — продолжал инспектор. — Его видели во дворике и в салоне, сам он утверждает, что, когда раздались крики, находился в туалете. Никто этого не подтверждает и не опровергает. После снятия показаний гости Зильбермана были отпущены по домам. Куперман и Брухич выехали одновременно, это подтверждено, и некоторое время машина Купермана следовала за машиной Брухича. На перекрестке перед дорогой на Тель-Авив они разъехались, но куда направился Куперман, неизвестно. Мы опросили соседей. Никто не видел, когда Куперман вернулся, никто не слышал никаких звуков из его квартиры. Жена Купермана тоже ничего не слышала — спала, по ее словам, без задних ног. Машина Купермана стоит перед домом, и бак ее наполовину пуст, хотя Куперман утверждает, что полностью заправился перед тем, как ехать на вечер к Зильберману. Завершая описание первого убийства, скажу, что только Куперман знал, как нанести удар ножом, чтобы попасть в нужную точку — по нашим сведениям, лет десять назад, сразу после армии, он серьезно занимался на курсах восточной медицины и акупунктуры. Не знаю уж, зачем это ему было нужно, но факт остается фактом. И у Купермана был мотив для того, чтобы избавиться от Липкина. В подробности вдаваться не буду, более детальную информацию вы можете получить у следователя Нисана.

— У вас есть вопросы по этой части? — спросил Хутиэли, прерывая рассказ.

— Нет, — отозвался я, — жажду услышать продолжение. Что там произошло с Брухичем?

— Он вернулся к себе. Семья Брухичей живет в двухэтажном коттедже — он, жена, трое детей. Вернулся Брухич за полночь, лил дождь, с женой он поругался еще днем, а после возвращения продолжил. У них там дело шло к разводу… Короче говоря, он отправился спать в садовый домик. У них там небольшой сад, четверть дунама. В саду стоит кирпичный домик — старая постройка пятидесятых годов. Одна комната и маленькая прихожая. Говорят, что Брухич частенько спал там — иногда даже женщин водил, назло жене. Но это другая история, к нашей отношения не имеет.

— Как знать, — вставил я.

— Не имеет, — повторил инспектор. — Так вот, Брухич заперся в домике и лег спать. Утром ему позвонили, чтобы он явился к завтраку. На звонок он не ответил. Послали восьмилетнего сына позвать отца. Через минуту мальчик с воплем ворвался в салон. Он увидел через окно садового домика… В общем, когда взломали дверь, обнаружили Брухича лежащим на полу. Похоже, что он упал с кровати, судя по положению тела. Нож лежал рядом. Рана в нижней части живота была неопасна, но Брухич был мертв уже несколько часов. Причина оказалась в точности та же, что в случае с Липкиным. Лезвие ножа отравлено ядом. И, как и в случае с Липкином, у Купермана было основание желать смерти Брухича. Более того, только у Купермана было основание желать смерти обоих этих людей.

— Вы хотите сказать, — произнес я недоверчиво, — что некто (я не говорю — Куперман, по-моему, это чушь) проследил за Брухичем, подождал, когда тот ляжет спать, вошел, ударил его ножом, вышел и отправился спокойно домой? Должны были остаться следы на земле около домика и на дороге. Да, шел дождь, но что-то должно было остаться!

— К сожалению, — покачал головой Хутиэли, — следов нет. Точнее, нет таких следов, которые позволили бы сказать что-то определенное. Неизвестно, останавливалась ли около участка Брухичей какая-нибудь машина. В саду на земле есть очень нечеткие следы, но неизвестно, оставил их сам Брухич или, возможно, убийца. Все так размыто, что нельзя даже установить размер обуви.

— В самом домике должны были быть следы, — напомнил я. — Если не следы борьбы, то хотя бы следы того, что кто-то входил. Шел дождь…

— Да, конечно, — согласился инспектор. — В прихожей следы ботинок хозяина и ничьи больше. В комнате вообще никаких следов нет. Да, собственно, и быть не может…

Хутиэли запнулся и посмотрел на меня странным виноватым взглядом, будто ощущал собственную вину за то, что неизвестный преступник не оставил следов на месте преступления.

— Почему — не может? — агрессивно спросил я.

— Видите ли, господин Барзель, — произнес инспектор, и в его голосе звучало сомнение, — после того, как Брухич лег, в комнату никто не мог войти. Он заперся изнутри на крюк, есть, знаете, такие большие крюки в старых квартирах, они накидываются на дверную петлю… Снаружи не откроешь.

— Вы хотите сказать, что Брухич впустил убийцу, позволил ему пырнуть себя ножом, а потом запер за ним дверь и улегся на кровать, чтобы упасть с нее на пол? — спросил я, стараясь вложить в эти слова всю иронию, на какую был способен.

— Я не говорил подобной глупости, — с досадой сказал Хутиэли. — Когда Брухич получил удар ножом, он, без сомнения, был в комнате один и лежал на кровати.

— Окно… — догадался я.

— Окно закрыто, — покачал головой инспектор. — То есть, вообще говоря, возможно, что оно было открыто, а потом убийца закрыл его снаружи. Это старый домик, и в окне опускающаяся рама. Если она была поднята, то достаточно было потянуть снаружи, рама тут же падает, и шпингалет входит в гнездо. Здесь нет проблем.

— Значит, убийца мог…

— Не мог, господин Барзель. На окне решетка. Пролезть между прутьями могла разве что кошка, причем — не очень упитанная…

— Вы видели Амнона Купермана, — заявил я. — По размерам он намного больше кошки, верно?

— Вот потому мне и хотелось бы, чтобы ваш подзащитный, с вашей, естественно, помощью, сотрудничал со следствием, а не мешал ему. Во время допроса у Нисана Куперман и рта не раскрыл, утверждал, что не скажет ни слова, не посоветовавшись с вами.

— Вы полагаете, что он был неправ?

Я встал.

— Когда я смогу получить для себя копию экспертных заключений?

Хутиэли не ответил. Похоже, инспектор не был великодушным человеком — Куперман не желал сотрудничать с полицией, а полиция, в свою очередь, не желала сотрудничать с защитой. Ну и ладно. Свое я получу, что бы там ни думал господин Хутиэли.

* * *

Разговор со следователем Нисаном получился даже короче, чем я рассчитывал.

— Посоветуйте вашему подзащитному не молчать, как рыба, — сказал Нисан. — Чем быстрее мы разберемся, тем проще будет и ему, и вам на суде.

— На каком суде? — удивился я. — За что судить невиновного? Вы доказали, что Куперман был в ту ночь на участке Брухичей? Доказали, что он был у них в саду? Что он заходил в садовый домик? Насколько я понял инспектора, туда вообще никто войти не мог!

— Но, тем не менее, убийство произошло, — сказал Нисан. — Классический пример убийства в запертой комнате. Вы прекрасно понимаете, что это — разрешимая проблема.

— Но при чем здесь Куперман?

— У него нет алиби ни в первом, ни во втором случае. Из всех, кто был на вечере у Зильбермана, только Куперман изучал восточную медицину и занимался акупунктурой. И самое главное — только у него из всех, кто присутствовал на вечере у Зильбермана, был мотив для убийства как Липкина, так и Брухича.

— О мотиве — подробнее, если можно, — попросил я.

Я легко мог разбить аргументацию следствия, связанную с юношеским увлечением Купермана и отсутствием у него алиби. Само по себе ни то, ни другое не было достаточно убедительно. До тех пор, пока не обнаружен мотив. Я неплохо знал Амнона, я был его адвокатом больше десяти лет. Человеком он, конечно, был не из приятных и даже не из очень честных, что говорить. Но мне никогда и в голову бы не пришло, что он способен на убийство — даже на два сразу. Куперман по натуре был трусом. Нет, он не боялся влезть в какую-нибудь сомнительную аферу, а потом обратиться ко мне с вопросом, действительно ли эта афера так сомнительна, как ему о ней говорят. Но он боялся крови. Он любил смотреть триллеры, потому что там текла ненастоящая кровь, но не выносил, когда по телевизору показывали документальные передачи или репортажи с мест терактов или боевых действий. Когда в феврале и марте прошлого года произошли страшные трагедии в восемнадцатом автобусе, около Дизенгоф-центра и на ашкелонской тремпиаде, Куперман вообще не включал телевизор — я знаю это доподлинно, поскольку в один из мартовских вечеров был приглашен к нему домой для уточнения деталей какого-то контракта, который подписывала его фирма и в деталях которого он сомневался. Прошли всего сутки после взрыва у Дизенгоф-центра, телевидение еще не оправилось от шока и показывало все подряд, каждый клочок человеческой кожи, найденный на месте трагедии. В доме Купермана телевизор не работал, я хотел посмотреть «Мабат», но Амнон заявил, что не может мне этого позволить, потому что тогда ему придется выйти из комнаты, а дело не терпит…

Пока я раздумывал, Нисан перелистывал папку, в которой было около двадцати листиков, и время от времени бросал взгляд на экран стоявшего чуть в стороне компьютера. Должно быть, на экране был список документов по делу — со своего места я не мог этого видеть.

— Мотив, — сказал он, наконец, — вот вам мотив, господин Барзель. Алекс Липкин, убитый вечером, был владельцем строительной компании «Боним бамерказ». Если бы его не убили, то, скорее всего, через день-другой он был бы допрошен в связи с делом Бар-Она.

— Он-то как оказался связан с этим делом? — я не смог сдержать удивления.

— Я не могу вам этого сказать, — покачал головой Нисан. — Собственно, я и сам не владею полной информацией, это ведь совсем другое дело, я к нему не допущен. Но информация надежная, мне ее сообщил майор Визель, вы его знаете…

Визеля я знал, он уже второй месяц участвовал в допросах по делу о назначении Бар-Она юридическим советником правительства. Насколько я знал, Визель был человеком кристальной честности. Если он собирался допрашивать Липкина, значит, видел связь. Допустим.

— Фернандо Брухич был помощником заместителя министра строительства, — продолжал Нисан, перевернув страницу. — Был связан с Липкиным. Они старые знакомые, еще со школьных лет. Попав в министерство строительства летом прошлого года, Брухич успел провести положительные решения по нескольким конкурсным заявкам компании «Боним бамерказ». Явный протекционизм, но это ведь не криминал, верно? Все за кого-то говорят, все кому-то помогают… Но вот в декабре, когда в министерстве принимают решение о начале большого строительства в Шикун Мигдаль, начинают происходить странные вещи. Практически весь заказ получает «Боним бамерказ», хотя, вообще говоря, Шикун Мигдаль не относится к зоне, где эта фирма обычно ведет строительство. А завод, хозяином которого является ваш подзащитный, в свою очередь, получает крупнейший за всю свою историю заказ. У Купермана незадолго до этого начала черная полоса — убытки исчислялись миллионами шекелей. Спасти от банкротства мог только крупный заказ. И он этот заказ получил.

— Взятка, вы полагаете? — спросил я, хотя было вполне ясно, к чему клонит следователь.

— Очевидно. Теперь смотрите, господин Барзель: в связи с расследованием дела Бар-Она, которого никто из этой троицы вовсе не ожидал, должны были начаться допросы — сначала Липкина, потом Брухича… Афера незаконна, и, как полагает майор Визель, Куперман, хорошо знавший и самого Бар-Она и его окружение, был одним из интересантов, желавших видеть именно этого человека на посту юридического советника.

— Не доказано, — заметил я.

— Не доказано, — и не подумал возражать следователь. — Но это след. Если бы афера всплыла, а она непременно всплыла бы в процессе допросов, карьера Купермана была бы закончена. Банкротство фирмы неминуемо. А дать против него показания могли только Брухич и Липкин — никто больше. И как раз за день-другой до вызова на допросы обоих убивают — причем одного за другим, одним и тем же способом. Вы верите в то, что такое совпадение могло быть случайным? Я не верю. Спросите — кому выгодно, и получите ответ: только Куперману.

— Может, кому-то еще? — пробормотал я. — Вы ведь не могли проверить всех присутствовавших на вечере за столь короткое время…

— Вы не поверите, господин Барзель, — с гордостью в голосе сообщил Нисан, — но мы это сделали. Я ведь понимаю, что, если в таком деле не выйти на преступника по горячим следам, то потом увязнешь надолго. Вот я и говорю: если ваш подзащитный будет отвечать искренне на наши вопросы, это значительно облегчит задачу.

— Вашу задачу, — уточнил я.

— Нашу общую задачу, — поправил Нисан. — Сейчас у нас есть достаточно подозрений, чтобы судья Сегаль продлил арест до десяти суток. А за это время, я убежден, мы обнаружим и доказательства. Если бы не дождь, эти доказательства уже были бы в нашем распоряжении. Впрочем, если бы не дождь, возможно, и убийств бы не было — преступник просто не решился бы…

Он не сказал прямо «Куперман побоялся бы оставить следы». И на том спасибо. Чего я терпеть не могу в полицейских — так это их внутреннюю убежденность в том, что первая же версия, которая кажется правдоподобной, должна быть еще и верной.

* * *

Второй разговор с Амноном не принес мне морального удовлетворения. Я еще раз объяснил ему, чтобы он отвечал на вопросы следователя только в моем присутствии. По-моему, Куперман понял, но я не был уверен, что он так и поступит. Что-то он от меня скрывал. Возможно, это «что-то» не имело отношения к делу. Но ощущение недоговоренности не оставляло меня и не позволяло строить пирамиду умозаключений. Какие, к черту, умозаключения, если подзащитный прячет, возможно, самый важный, камень? Через каждые два слова Куперман повторял, как заведенный: «я не убивал»…

Знал я одного такого же — Йоси Бар-Меира, слава Богу, он не был моим клиентом. Такой весь из себя благородный, все время говорил «это не я, я не мог убить», и ему невозможно было не поверить. Тем не менее, Далию Охана убил именно он — они были любовниками, и Йоси задушил женщину, причем хладнокровно, заранее обдумав все возможные последствия.

Куперман, конечно, из другой породы, да и знал я его не первый год, но мог ли однозначно утверждать, положа руку на сердце: убивал не он? Да, Амнон не выносил крови. Но много ли было крови в данных конкретных случаях? Почти не было. К тому же, нанеся удар, убийца мог даже не глядеть на жертву. Яд действовал быстрее ножа. Но, черт возьми, откуда, в таком случае Куперман взял яд — не какую-то крысиную отраву, которую можно приобрести в любом магазине, а редкий препарат, запрещенный к продаже? И что он сделал с остатками яда — если, конечно, были какие-то остатки? Ведь во время обыска в квартире Купермана не нашли ничего, иначе Нисан упомянул бы об этом.

Я вернулся в офис, было уже семь вечера, дома меня не ждали, я предупредил, что вернусь поздно. Рина, моя секретарша, ожидала в приемной, читая «Лаиша», и я отпустил ее с миром, хотя полезнее было бы, наверное, заставить ее переждать: на улице не просто лило, как из ведра, но лило с каким-то ожесточением, по мостовой текла не река, но водная лавина. Нормально. Месяц назад мошавники требовали у правительства денег, чтобы справиться с засухой, теперь они будут требовать денег, чтобы справиться с наводнением.

Я набрал номер Меира Сингера и немедленно услышал его бодрый голос:

— Детективное агентство «Сингер» к вашим услугам.

— Именно услуга мне от тебя и требуется, — сообщил я.

— Цви! — обрадовался Сингер, надеюсь, искренне. — Давно не виделись! Рад слышать твой голос.

— И даже узнать его, хотя мы действительно не разговаривали почти полгода.

— Всегда узнаю хороших клиентов. Ты сказал, что тебе нужна услуга, я не ослышался?

— Не ослышался. И если через десять минут ты будешь у меня в офисе, то узнаешь подробности.

— Дело об убийствах. Подозреваемый Куперман — твой клиент. Буду через восемь минут, если не утону.

Что мне всегда нравилось в Сингере — он понимал с полуслова. Иногда он понимал даже больше, чем я мог сказать. Восемь минут? Хорошо, если он будет через полчаса. И надеюсь, он действительно не утонет.

Сингер приехал с семьей из Америки девять лет назад. Семья у него была немалая — шесть детей, а в Израиле он создал еще троих. Славные ребята, но я их всегда путал, различая, в основном, по росту. Юрист по образованию, Меир несколько лет работал в криминальное отделе Нью-Йоркской полиции, но то ли не сошелся характерами, то ли совершил какой-то служебный проступок — во всяком случае, его уволили. Видеть себя вне полицейских расследований Сингер не мог. По-моему, это было основной причиной его репатриации. Мы никогда об этом не говорили, но, как мне казалось (что там казалось, я был убежден в этом), Сингер не разделял сионистских идей — каждый человек, еврей, в том числе, должен жить там, где хочет, а не там, где ему велит национальное самосознание. Сингер захотел жить в Израиле, и я не спрашивал — почему.

Но однажды я спросил, почему он открыл свое частное детективное бюро, а не попытался устроиться в полицию. Меир долго молчал, я уже потерял надежду получить ответ, но, наконец, он все же открыл рот и произнес то, что я запомнил надолго:

— Человек должен жить только там, где ему нравится. Человек должен делать в жизни только то, что ему нравится. И единственное, чего человек делать не должен, это нарушать закон — даже если закон ему не нравится.

Понятно, да? Агентство «Сингер» долгое время (год? Полтора?) еле сводило концы с концами, сам Меир занимался слежкой за неверными женами и мужьями, и это, в конце концов, начало приносить ему неплохой доход. Нравилось это Сингеру? Вряд ли. Он изменял своим принципам, но как иначе он мог встать на ноги? А когда, наконец, встал (после блестящего расследования убийства Сильвии Веред), то мог позволить себе выбирать дела по вкусу и получать от работы истинное удовольствие.

Мы работали с Сингером девять лет, я уж и не помнил, сколько расследований Меир провел по моим поручениям. Наверняка, не меньше двух десятков. Надеюсь, что он получал удовольствие. Во всяком случае, от оплаты.

Он всегда появлялся бесшумно. Обычно вздрагивала Рина, но сейчас в приемной никого не было, и вздрогнуть пришлось мне, когда, подняв глаза от бумаг, лежавших на столе, я неожиданно обнаружил стоявшего в дверях Сингера.

— Когда-нибудь, — пробормотал я, — ты доведешь клиента до инфаркта, и тебе пришьют дело об убийстве по неосторожности.

Сингер хмыкнул, стянул с себя куртку, хотя, по идее, должен был бы снять брюки — куртка была почти сухой, зато нижняя половина брюк выглядела так, будто Сингер переходил вброд Иордан.

— Итак, Куперман, — сказал Меир, усаживаясь в кресло у журнального столика и приглашая меня сесть рядом, будто не он пришел в мой кабинет, а я — к нему в агентство. — Полиция считает, что следствие успешно продвигается, а ты думаешь, что Куперман невиновен. Или ты так не думаешь?

Я обогнул стол и сел напротив Сингера.

— Куперман невиновен, — сказал я твердо. — И тебе не нужно заниматься поисками доказательств его невиновности, это моя проблема. Ты должен найти убийцу.

— Всего-то, — хмыкнул Сингер. — У меня сейчас один свободный оперативник, остальные в бегах, и мне их даже за неделю не собрать вместе.

— Твои проблемы. Побегаешь сам, — отрезал я. — Плата обычная. Мне нужна полная информация о четырех людях, проходящих сейчас, как свидетели — Моше Явин, рав Ури Разбаш, Рон елль и Нахум Брон. Что они делали — каждый — после того, как были отпущены следователем Нисаном с виллы Зильбермана, и до примерно четырех утра. Можно и позже. Мог ли любой из них иметь доступ к сильным ядам. И желательно — мог ли кто-нибудь из них проникать невидимым сквозь стены и исчезать, не оставляя следов…

Сингер хмыкнул.

— А теперь подробнее, Цви, — сказал он.

Глава третья. БЕДНАЯ ЭЛИЗА

Спал я в ту ночь, как убитый. Спорная, вообще говоря, фраза. Не думаю, что убитым в могиле бывает так же удобно, как мне в моей постели. Единственное сходство с человеком, отправленным в иной мир, — я не видел снов. Провалился в черноту и вынырнул из нее через минуту, которая оказалась в действительности восемью часами крепкого сна.

Я направлялся в ванную, как позвонил Сингер.

— Сейчас буду, — сказал он.

И был именно сейчас — ровно через минуту, должно быть, звонил из машины, подъезжая к дому.

Ночью дождь прекратился, брюки Сингер все-таки переодел, и сейчас выглядел так, как и должен выглядеть с утра образцовый служащий: чист, аккуратен, выбрит и при галстуке. Интересно, он что, получал информацию, не выходя из квартиры?

— Слушай, — сказал он, усаживаясь за кухонным столом и отправляя в рот кусок тоста, приготовленного для меня женой перед уходом на работу. — Слушай, все оказалось даже интересней, чем я думал…

* * *

Журналист был на работе — так сказала его жена, когда Сингер попросил позвать Нахума к телефону

— В Бейт-Эле? — уточнил Сингер.

— Откуда мне знать? — раздраженно отозвалась женщина. — Он мне не докладывает. Позвоните ему на мобильный, если Нахум вам срочно необходим.

Сингер записал номер и минуту раздумывал — может, сначала заняться Явином, а Брона оставить на десерт? Директор «Металлик шева» вряд ли в такую погоду ездит по стране, наверняка он-то или дома, или, в крайнем случае, в офисе, хотя время, вообще говоря, подходило к восьми, и у преуспевающего бизнесмена не было повода засиживаться допоздна.

Мысль продолжала прокручиваться, а пальцы уже набрали номер сотового телефона журналиста. Хорошо поставленный, с металлическим темборм, голос объяснил Сингеру, что аппарат временно отключен. Что ж, вероятно, Брон в студии и, естественно, не хочет, чтобы его отвлекали. Перелистав записную книжку, Сингер обнаружил номер телефона «Седьмого канала» — несколько месяцев назад он был там по нелепому поручению клиента, о котором сейчас вспоминал со смехом. Сингер и сейчас улыбнулся, вспомнив то задание — найти в помещении радиостанции человека, наводящего на него, клиента, сглаз посредством молчания в микрофон во время музыкальных пауз. Самое странное, что человека, молчащего в микрофон, он таки да, нашел, но бедняга, естественно, ни сном, ни духом не подозревал о своей страшной способности наводить сглаз посредством молчания. На радио Сингер приобрел тогда несколько хороших знакомых, и сейчас с удовольствием услышал в трубке голос Ави Сапира, редактора вечерних программ.

— Ави, — сказал Сингер после взаимного предъявления претензий («куда пропал? Почему не звонишь? Забываешь старых знакомых»), — Ави, позови, пожалуйста, Нахума Броша.

— Нахума? — переспросил Сапир. — Сегодня он был в утренней смене. Заданий ему не давали, насколько мне известно, после вчерашнего он, говорят, был не в своей тарелке, ты ведь слышал, что произошло вечером у…

— Да, конечно, — прервал приятеля Сингер. — Но дома его нет, а мобильный отключен.

— А! — сказал Сапир, будто в голову ему только сейчас вломилась любопытная идея. — Ну, тогда… Другому я бы не сказал, но ты у нас сыщик, может, тебе будет любопытно…

— Давай, я не из разговорчивых, — сказал Сингер, подозревая уже, что услышит. — Если он у любовницы, то буду рад услышать ее координаты.

— Как ты догадался? — удивился Сапир. — Послушай, Шерлок Холмс, если ты все знаешь, зачем тебе ее телефон? Иди по следу.

— Я не Холмс, — возразил Сингер, улыбнувшись, — я всего лишь его восковая фигура в музее мадам Тюссо.

— Ну тогда запиши…

Далия Холемски жила в трех кварталах от дома Бронов — журналист, по мнению Сингера, ловко устроился. А в дождь такой расклад был и вовсе незаменим. Правда, есть опасность, что жена, прогуливаясь в окрестностях…

Впрочем, это их проблемы. Сингер набрал номер и услышал мягкий высокий голос:

— Слушаю вас.

Разговор не занял и минуты — Нахума нет, да, уже ушел, вот только что, позвоните ему на пелефон. Женщина не испытывала смущения и даже не спрашивала, откуда у Сингера ее номер. Если есть, значит, от Нахума, все в порядке. Сингер хотел было уже распрощаться, но сила, которую он называл внутренним голосом, приказала ему поступить иначе.

— Я хотел бы поговорить с вами, — заявил Сингер. — Видите ли, я частный детектив.

— Ох… — голос женщины изменился как по мановению волшебной палочки. — Вас что, наняла Элиза?.. Она что, все знает?

Сингер предпочел обойти вопросы молчанием, пусть Далия думает, что хочет. Он попросил о встрече, получил растерянное согласие и уже через четверть часа сидел в уютном салоне под торшером в форме слонового хобота. Далия оказалась чуть полноватой женщиной лет тридцати, не очень-то и красивой, о таких говорят обычно «в ней что-то есть», но при этом затрудняются определить — что именно.

— Если Элиза подаст на развод, — сказала Далия, насыпая в чашку сыщика вдвое больше кофе, чем он просил, — это будет лучше для них обоих. И для нас обоих тоже, — добавила она, помолчав.

Сингер сделал неопределенный жест рукой и спросил:

— Он ведь вчера не ночевал дома, вот… м-м… Элиза и предположила…

— Ну да, — сказала Далия, — Нахум был у меня. Приехал сразу после того ужасного убийства. Он был просто не в себе… Его прямо распирало сделать материал для радио, но ему не разрешил этот инспектор, как его…

Хорошее желание, — подумал Сингер, — для человека, проходящего свидетелем в деле об убийстве.

— Нахум оставался у вас до утра?

— Это вам и Элиза могла бы сказать. Да, до утра. Кстати, меня уже спрашивали сегодня. Полиция. Не знаю, как они узнали — не от Нахума же…

— Вы сказали им то же самое? — уточнил Сингер.

— А почему я должна была сказать им иначе? — удивилась Далия.

— Ну… потому что на самом деле он ведь выходил посреди ночи…

Сингер вовсе не надеялся на эффект своей провокации. Это был его обычный способ, и в восьми случаях из десяти Сингер выслушивал резкую отповедь с пожеланием не опускаться до нелепых фантазий. Сейчас он, однако, попал в цель, сам того не ожидая. Лицо Далии стало пунцовым, чашка, которую женщина выпустила из рук, звякнула о блюдечко и перевернулась, расплескав густую, почти черную жидкость по стеклянной поверхности журнального столика.

— Когда он выходил? — напористо продолжал Сингер. — Полиции вы об этом не сказали по понятной причине, но мне сказать можете, я не занимаюсь убийствами и, к тому же, отсутствие Нахума с этим делом не связано, верно ведь?

— Конечно… — сказала Далия, расправляя на мокром стекле несколько бумажных салфеток. — Никакого отношения… Но полиция могла подумать Бог знает что… Вы понимаете, я…

— Все в порядке, — заявил Сингер. — Он отсутствовал два часа — с двух до четырех, верно?

— Н-не совсем… Вы хотите точно? Я посмотрела на часы, когда Нахум выходил — было два сорок. А вернулся он, когда я спала, и я не заметила… Я просто…

— Понятно, — поспешно сказал Сингер. Интуиция продолжала подсказывать ему нужные решения, и он сначала произносил фразы, а потом задумывался о смысле того, что говорил. — Он ездил домой, он знал, что жена спит и хотел что-то взять. Элиза не проснулась, и он вернулся. Что ему было нужно?

Последний вопрос он задал резким голосом, и Далия вздрогнула.

— Наверно, — пробормотала она, — Элиза все-таки проснулась, ведь это она вам сказала, что…

— Что ему было нужно? — повторил он.

— Ну, если Элиза видела, то она вам сказала…

— Хочу услышать от вас.

— Он… взял свой пистолет. Он с вечера беспокоился из-за того, что пистолет остался дома, а этой стерве могло ведь придти в голову все, что угодно, он не мог спокойно спать, и я ему сама посоветовала…

А что? — подумал Сингер. — Хорошая идея. Действительно, пистолет в руках у разъяренной ревнивицы. Пиф-паф. Статья на первой странице. Кажется, именно о таком случае писали все газеты пару месяцев назад. Жена убила мужа из его собственного пистолета. Фантазия у журналиста была не очень-то богатой, мог бы придумать иной предлог для того, чтобы покинуть любимую женщину в два часа ночи. Разумеется, все это можно проверить, но… Если убийца — Брон, то у него было вполне достаточно времени для того, чтобы съездить в Раанану и вернуться незамеченным. Правда, вряд ли он, вернувшись, стал возиться в ванной и мыть ботинки. Тогда…

— Он не слишком наследил, когда вернулся? — спросил Сингер самым равнодушным тоном, на какой был способен.

— Было немного, — призналась Далия. — Всю ночь лило.

— А сейчас, — спросил Сингер, поднимаясь, — Нахум поехал домой, не знаете?

— Думаю, да… Послушайте… Я ведь не скрываю, что мы с Нахумом… В общем, можете говорить Элизе что угодно, пусть она сама подает на развод. И чем быстрее, тем лучше…

Сингер лишь кивнул на прощание — в мыслях у него была вовсе не бедная обманутая Элиза Брон.

— Так-так, — сказал я, — любопытная информация. Ты, конечно, разузнал, возвращался ли домой журналист вчерашней ночью.

— Конечно, — кивнул Сингер. — Не возвращался. Хутиэли, кстати, этим уже занимался, я шел по его следам и потому получил гораздо меньше, чем он — люди не склонны дважды давать показания…

— Если Хутиэли знает, что Брон не возвращался домой… — начал я, но Сингер перебил мою мысль.

— Но он не знает, что Брон покидал любовницу. Он полагает, что у журналиста стопроцентное алиби.

— А ботинки? Даже если Брон их вымыл, комочки грязи должны были остаться, и экспертиза может установить их идентичность с почвой на вилле Брухича. Пожалуй, имеет смысл сообщить нашу информацию инспектору, ты не находишь?

— Видишь ли, — осторожно сказал Сингер. — Я бы предпочел пока придержать эти сведения. Дело в том, что я знаю, куда ездил Брон.

— Не в Раанану, ты хочешь сказать?

— Нет. Он ездил к Рану Шиндлеру.

— Это еще кто такой? — удивился я.

— Стареешь, память ослабла, — укоризненно сказал Сингер. — У тебя же есть полный список вчерашних гостей Зильбермана. Номер девятый. Заместитель отдела планирования министерства транспорта.

Я проглядел список, со вчерашнего вечера лежавший на моем столе. Все было верно, Ран Шиндлер, номер девять.

— Может, ты даже узнал, что понадобилось Брону у Шиндлера в два часа ночи? О чем они говорили?

— Ни о чем. Шиндлера дома не оказалось.

— Похоже, — заметил я, — гости Зильбермана, отпущенные инспектором, решили ночевать где угодно, только не дома. У кого-нибудь из них есть надежное алиби?

— Что ты называешь надежным алиби? Стопроцентного нет, я полагаю, ни у кого. Даже у рава Разбаша.

— А что там с равом Разбашем? — насторожился я.

— Ничего, ровным счетом ничего, Цви, — успокоил меня Сингер. — Он был дома, а рано утром пошел в синагогу. Вряд ли в этом можно сомневаться, но формально это могут удостоверить только его жена и дети, а они наотрез отказались отвечать на вопросы инспектора Хутиэли.

— Еще бы, — хмыкнул я. — Не стоило и спрашивать… А что этот дипломат — Рон Меллье?

— Его алиби тоже сомнительно. Дома он появился в четвертом часу ночи, мой агент разговаривал с двумя его знакомыми, которых Меллье посетил, по его словам, после отъезда с виллы Зильбермана. У него было плохое настроение, и ему хотелось выпить. Оба приятеля — бывшие коллеги по дипломатической службе. Оба подтверждают: да, елль приезжал, выпивал по рюмке коньяка, рассказывал о случившемся и уезжал. Но назвать точное время не смог никто. Час ночи? Два? Что-то около, но неточно. Во всяком случае, числа настолько неопределенны, что вполне можно допустить: в промежутке между одним приятелем и другим елль приехал в Раанану… Или перед возвращением домой — как тебе больше нравится.

— А мотив? — спросил я с интересом.

Сингер покачал головой.

— Никакого мотива, — сказал он. — С Брухичем он даже и знаком не был до вчерашнего вечера.

— Итак, что мы имеем? — сказал я, пододвигая к себе лист со списком гостей Зильбермана. — Во дворе находились шестеро. Один из них — Брухич — был убит таким же способом, как и Липкин. Остаются пятеро. Рав Разбаш не в счет — значит, четверо. Куперман невиновен — получается трое.

Сингер пошевелился в кресле, и я поднял взгляд.

— Куперман невиновен, — повторил я. — И я так думаю не только потому, что я его адвокат. Я хорошо знаю Амнона. Он хитрец, он прекрасно разбирается в строительном бизнесе, он человек без принципов и вполне мог пойти на хитрую махинацию, на подлог, на шантаж даже, чтобы получить выгодный заказ, тем более, что находился в очень плохом финансовом состоянии. И он занимался акупунктурой. Все так. Но в машине Купермана полупустой бак. Хутиэли с Нисаном считают это аргументом в пользу того, что Куперман не сразу поехал домой, а сначала отправился вслед за Брухичем. Но, дорогой Нахум, чтобы сжечь столько бензина, он должен был за ночь проехать пол-Израиля!

— Ты хочешь сказать, — задумчиво произнес Сингер, — что я должен заняться машиной Купермана и разобраться в том, куда его носили черти вчера ночью?

— Конечно. Ты должен добыть Амнону алиби. И ты должен доказать, что алиби не было не только у тех, кто находился во дворе, но и у тех, кто был в салоне. Я не могу исключить никого. Я не могу сказать точно, что никто не мог незамеченным выйти на минуту из салона во двор, воткнуть нож в спину Липкину и сразу же вернуться. Надежных показаний нет.

— Ты хочешь, чтобы я сработал за всю полицию, — запротестовал Сингер.

— Почему же за всю? — удивился я. — Задания конкретные. Первое: куда ездил Куперман? Второе: каким образом убийце удалось проникнуть в садовый домик Брухича и уйти, если он не проходил сквозь стену? Кто из шестнадцати гостей Зильбермана способен на такое?

— Из шестнадцати?

— Я исключил Купермана и Разбаша. Остальные — в твоем распоряжении.

— О'кей, — сказал Сингер, захлопнул блокнот и поднялся с кресла.

Глава четвертая. ПОДОЗРЕВАЮТСЯ ВСЕ

Судья Ривкин решал вопрос об освобождении Купермана под залог. Я плохо знал Ривкина, он занимался уголовными делами, а я, в основном, — гражданскими, мы почти не сталкивались, и мне трудно было по выражению его лица судить о том, каково у судьи настроение. В таких делах, когда у судьи нет представленных следствием убедительных аргументов, и он волен полагаться на свою интуицию, практически все зависит от такого ненадежного фактора, как настроение. Судья Амрами, которого я хорошо знал, в таких случаях долго смотрел на висевшую под потолком люстру, и я мог заранее предсказать, каким будет решение: если люстра была освещена солнечными лучами, решение оказывались в пользу задержанного. В противоположном случае беднягу уводили из зала заседаний в камеру.

К сожалению, у меня не было времени предварительно переговорить с Амноном и сообщить ему свои рекомендации. Я приготовился к тому, чтобы вмешиваться каждый раз, когда реплики Нисана начнут переходить допустимые, с моей точки зрения, границы.

— Господин судья, — начал следователь, — у задержанного Купермана были причины желать устранения Брухича и Липкина, это доказано. Вот подписанные им и министром строительства контракты. Вот показания сотрудников министерства и работников фирмы «Боним бамерказ». Куперман хорошо нагрел руки на этих контрактах, но теперь Брухич и Липкин могли его выдать, и он счел разумным убрать обоих.

Куперман бросил на меня вопросительный взгляд, я отрицательно покачал головой. Судья Ривкин внимательно прочитал лежавшие перед ним документы и счел их, видимо, очень любопытными — он несколько раз нахмурился и пометил какую-то фразу желтым фломастером.

— Алиби у него нет, — продолжал Нисан. — Далее… Вот справка из колледжа альтернативной медицины Игаля Шомрона, где Куперман проходил курс акупунктуры в восемьдесят восьмом году. И вот показания Арона Хузнера, хозяина аптеки, расположенной на вашей улице. Две недели назад Куперман завел с ним разговор о ядах и том, какой из них самый сильный и способен убить человека за считанные секунды.

Глаза Купермана расширились, а я выругался про себя. Этот идиот мог бы быть со мной откровеннее. Или он еще не понимает, что цена его молчания — пожизненное заключение?

— Все это косвенные улики, — вмешался я, — и не могут служить достаточным основанием для того, чтобы содержать подозреваемого под стражей.

Нисан покосился на меня, но на реплику не отреагировал. Ривкин поднял на меня взгляд и заметил кротким голосом:

— Суд для того и изучает представленные следствием документы, чтобы вынести адекватное решение.

— Я не мог… — пробормотал Куперман, — как я мог его убить? Я не мог…

Он бы повторял это «я не мог» еще бесконечное число раз, если бы Нисан не вытянул из пачки еще один лист бумаги.

— И наконец, — сказал он, — вот показания Рана Шиндлера, одного из тех, кто был на вечере у Зильбермана. Шиндлер видел машину Купермана на перекрестке между Раананой и Герцлией в четыре часа утра. Обе машины стояли рядом у светофора, и Шиндлер прекрасно разглядел Купермана в окно, даже пытался окликнуть его, но Куперман не обратил на Шиндлера никакого внимания.

— Но я не был в Раанане! — закричал Куперман. — Я спал!

— А что делал там сам Шиндлер? — осведомился я.

— Ездил к брату в Ариэль, — сухо сказал Нисан. — Это подтверждено и не вызывает сомнений. Он приехал к брату в одиннадцать, а выехал обратно в два, чтобы утром быть на службе.

— И проезжал Раанану на пути туда и обратно, — сказал я.

Нисан положил бумагу в папку.

— Уважаемый господин Барзель, — сказал он официальным тоном. — Полиция рассматривала все варианты, в том числе и этот. Смею вас заверить, что только один человек, а именно ваш подзащитный, имел мотив и возможность совершить оба убийства. У Шиндлера действительно нет алиби на время от двух до четырех ночи. Но у него не было и причин убивать Брухича, с которым они дружили много лет. А уж о Липкине не говорю — Липкина Шиндлер вообще не знал, и на вечере у Зильбермана они друг с другом не общались. Более того, вот показания — Шиндлер не покидал салона, он постоянно находился на глазах по крайней мере у трех свидетелей…

— Все улики косвенные, — еще раз повторил я.

— Согласен со следствием, — неожиданно заявил судья Ривкин, хлопнув ладонью по документам. — У задержанного могли быть мотивы и возможности для совершения преступления.

Я еще раз выругался. Проигрывать Нисану уже на этом раннем этапе расследования вовсе не входило в мои планы.

— Согласен также и с защитой, — продолжал судья. — Представленные улики являются косвенными и не могут служить достаточным основанием для содержания подозреваемого под стражей до момента предъявления более убедительных доказательств. Амнон Куперман, подозреваемый в двойном убийстве Липкина и Брухича, освобождается из-под стражи под залог в сто пятьдесят тысяч шекелей.

Для Купермана, как я надеялся, это не было непосильной суммой.

* * *

После третьей рюмки коньяка Амнон пришел в себя настолько, что вспомнил о жене и работе. Возможно, если бы он выпил еще, то вспомнил бы гораздо больше, но я все же спрятал бутылку в бар, поскольку, не исключено, очередная рюмка могла возыметь противоположное действие и заставить Купермана забыть все, сказанное раньше.

— Хочу домой, — вздохнул он. — Спать в своей постели.

— Ты еще успеешь поспать в своей постели, — пообещал я, — когда Сингер найдет истинного убийцу. А пока мне нужна твоя помощь, и прежде всего — прямые ответы на прямые вопросы.

— Я всегда даю прямые ответы, — сухо сказал Амнон.

Скажите пожалуйста, он уже обижается!

— Ну тогда ответь, куда ты ездил после Зильбермана. Бак твоей машины наполовину пуст, между тем ты сам показал, что сделал полную заправку перед тем, как ехать к Зильберману. Это проверено: служащий на бензоколонке перекрестка Герцлии узнал тебя по фотографии. На суде этот момент станет одним из важных моментов обвинения, и мне бы хотелось, чтобы со мной ты был откровенен.

Куперман долго молчал, смотрел на меня, хмурился, похоже, он, действительно, не понимал, что я от него хочу.

— Я ехал от Зильбермана следом за Брухичем, — наконец сказал он. — Потом свернух к себе, а он — на Раанану. То есть, это я так думаю, что на Раанану, вообще-то он мог и… Да, тебя интересует, куда ехал я… Да никуда я не ехал! — неожиданно вспылил Куперман. — Почему честный человек должен доказывать, что он не сделал ничего предосудительного, а какой-то негодяй в это время…

— Спокойно, Амнон, — я предостерегающе протянул руку. — Я всего-то хочу знать, что делал честный человек после того, как распрощался с Брухичем. Полиция тоже захочет это знать, и…

— Слышал, — поморщился Куперман. — Ничего я не делал. Погода была мерзкая. Вечер был мерзкий. Я вдруг вспомнил, что мой инженер перед вечерней сменой собирался менять во дворе… неважно, ты все равно не знаешь, что это такое… При таком дожде! Мы повздорили, он мне заявил, что, если я хозяин, это еще не значит, что я хороший инженер, и он, дескать, лучше знает… Я пригрозил его уволить… Слово за слово… Я запретил всякие работы по смене оборудования до моего распоряжения и уехал. Ну вот, а по дороге домой вспомнил и, я же знаю Арона, он замечательный инженер, он знает, что другого такого я не найду и потому показывает характер, когда нужно и когда не нужно… Короче говоря, я поехал посмотреть.

— В промзону Нетании? — уточнил я.

— Куда ж еще?

— Ну и как? — заинтересованно спросил я.

— Он сделал по-своему! Настроение у меня и без того было мерзким, а тут еще Арон добавил… Короче, домой я поехал кружным путем, чтобы успокоиться. Я и сам не помню, как ехал, лило, как из ведра, я видел только дорогу перед собой, даже светофоры выглядели будто пятна… Вернулся домой и… Ну, дальше я уже рассказывал. Музыка меня всегда успокаивает.

— Тебя видели на заводе? Кто может подтвердить, что ты приезжал?

— Сторож, естественно, — с досадой сказал Куперман. — Русский парень, зовут его Пинхас.

— Типично русское имя, — буркнул я. — Почему, черт побери, ты не сказал все это Хутиэли и Нисану?

— Н-не знаю… — с удивлением заявил Амнон. — Ты знаешь, весь вчерашний день у меня как в тумане… Будто это не я был, а кто-то другой. Я не помню вообще, что я говорил, а что — нет! Можешь поверить?

— Могу, — сказал я. — Ты вышел бы из камеры еще вчера, если бы помнил, что говоришь, и говорил то, что помнил.

Куперман пожал плечами и погрузился в мрачное раздумье. Выпустить-то его выпустили, но все еще подозревали в двойном убийстве.

— Ты хорошо знаешь тех, кто был у Зильбермана? — спросил я. — Например, елль и Брона. Если не ты, то только они могли совершить эти убийства.

— Хорошо ли… Меллье практически не знаю, а с Броном встречались часто, я ему даже как-то интервью давал для «Седьмого канала». Не могли они никого убить. Зачем им это было нужно?

— Хотел бы я знать… Попробуй теперь, когда твоя голова соображает чуть лучше, вспомнить, что происходило во дворе за минуту до того, как закричал Финкельштейн?

— Я уже рассказывал Нисану…

— Я не Нисан.

— Извини… Я говорил с Броном, потом начало капать, и я отошел под навес… Освещен был только центр двора, такая косая полоса света из окна салона. Там стоял рав Разбаш и беседовал с дипломатом. То есть… Это мог быть и не Меллье. Рава, естественно, спутать нельзя было ни с кем, а собеседник… Он был в светлом костюме, и я подумал… До этого там стоял Меллье…

— Рав Разбаш тоже подтверждает, что беседовал именно с Меллье.

— Ну тогда… Просто мне показалось…

Куперман замолчал, рассматривая кончики своих пальцев. Я терпеливо ждал, у меня возникло ощущение, что сейчас в ходе расследования наступит перелом, и слова, которые произнесет Амнон позволят понять, наконец, что происходило на самом деле. Ощущение было интуитивным, но заставило меня не торопить Купермана, не сбивать его с мысли.

— Мне показалось, — сказал он, наконец, не очень уверенно, — что у окна тоже стоял Меллье. И говорил с Разбашем Меллье. Их было двое — какой-то момент. Ну да, это было как раз незадолго, как завопил Миха. Тогда мне это показалось странным, я увидел у окна Меллье и перевел взгляд на прямоугольник света в центре двора, и там тоже стоял Меллье и беседовал с равом… Я опять посмотрел в сторону окна, но там никого не было, и я решил, что мне показалось… Собственно, я и сейчас думаю, что показалось. Не могло же их быть двое, на самом деле!

— Ты сказал об этом Нисану?

— Чтобы он подумал, что я псих?

— А мне ты сказал, чтобы я подумал, что дурак? — рассердился я. — Ты понимаешь, что для следствия важна любая зацепка? Тебя обвиняют в двух убийствах, а ты, по-моему, так этого еще и не понял! Что ты сказал Нисану — он ведь задавал тебе тот же вопрос, что и я?

— Что сказал? Что стоял под навесом, никто меня не видел — мне так казалось… И я не видел у окна никого. Черт возьми, Цви, я действительно никого не видел, не мог же я сказать следователю, что там были два дипломата, он бы решил, что я вожу его за нос!

— Он и так решил, что ты водишь его за нос, — буркнул я. — Хорошо, что тебя освободили под залог, иначе ты угробил бы себя. Я же тебя просил не отвечать на вопросы следствия вообще! Зачем тебе нужно было давать показания, выдумывая их из головы?

Куперман молчал.

— Допустим, — продолжал рассуждать я, — что там действительно было два дипломата.

— Ты что, издеваешься? — вскинулся Амнон.

— Помолчи, когда не спрашивают, — рявкнул я. — Тебе непонятно, что ты видел убийцу? Он был в таком же сером костюме, как дипломат. Рост? Прическа? Ты хоть что-то видел, кроме костюма? Лицо? Он действительно был похож на Меллье?

— Не помню, — покачал головой Куперман. — Среди тех, кто околачивался во дворе, только Меллье был в сером костюме. Поэтому, увидев его у окна, я даже не вглядывался. Рост был…

Он неожиданно замолчал и нахмурился, вспоминая. Я ждал.

— Ты знаешь, — сказал Куперман, — теперь я думаю… Тот, у окна, был выше. А может, мне это сейчас кажется…

— Куда он смотрел? В сторону окна? В противоположную сторону?

— Не знаю. Я видел его спину.

— Сам ты стоял справа от окна, верно? Видел чью-то спину. Значит, тот стоял так, что правой рукой мог ударить человека, стоявшего у окна в салоне. Вот так развернуться и…

Я занес правую руку и сделал движение, будто наношу удар.

— Может быть, — равнодушно сказал Куперман. — А может, и нет. Если никто, кроме меня, его не видел, то Нисан скажет, что я все это выдумываю, чтобы запутать следствие.

— Непременно скажет, — подтвердил я. — Но я-то не Нисан. И я тебе еще раз повторяю — на будущих допросах отвечай только на те вопросы, на которые я тебе разрешу давать ответы. И только так, как я тебе скажу, понятно? Об этом эпизоде ты будешь молчать, ясно?

— Ясно…

— Кто еще из гостей был в сером костюме?

— Я же сказал — никто, именно потому я и подумал, что…

— Нет, я имею в виду не только тех, кто был во дворе — я говорю обо всех гостях.

— Обо всех? — Куперман задумался. — В сером был Амитай Нудельман…

— Профессор из Рамат-Авива?

— Да.

— Так, кто еще?

— Еще? Хаим Наве, но у него серым был только пиджак, а брюки черные.

— Ты хочешь сказать, что успел рассмотреть, какие у того человека были брюки?

— Ну… Мне показалось… Нет, утверждать не могу, ты прав.

— Кто еще?

— Вроде бы все.

— Хорошо, — сказал я удовлетворенно, делая пометки в своем дневнике. — Сейчас ты поедешь домой и прежде всего выспишься. На очередной допрос тебя вызовут завтра, я тоже там буду. Смотри на меня и отвечай, когда я дам знак.

— О, Господи! — неожиданно выдохнул Куперман и посмотрел на меня расширенными от ужаса глазами. Похоже, до него только сейчас дошло, в чем его обвиняют.

* * *

Сингер позвонил, когда я ехал домой из суда. Мне хотелось принять душ — утром я так и не успел это сделать, — и немного подумать, сидя в собственном салоне, а не в офисе, где моя секретарша Эстер донимала меня многочисленными вопросами, большую часть которых задавала из чисто женского любопытства. Я поднес к уху трубку сотового телефона и недовольным тоном сообщил сыщику, что ближайший час у меня занят абсолютно и бесповоротно.

— Ну, давай, — с легкостью согласился Сингер, — а тем временем будет уничтожена любопытная улика.

— Какая улика? — сразу насторожился я.

— Я сейчас на задворках участка Брухича, — сообщил Сингер. — Приезжай — покажу.

Чертыхнувшись, я перестроился в левый ряд и на ближайшем перекрестке свернул налево — в сторону Раананы.

Дождь не шел уже больше часа, но меня не покидало ощущение того, что это лишь минутная передышка перед очередным массированным наступлением: тучи лежали на крыше Алмазной биржи — Тель-Авивского небоскреба, — и были черны, как душа убийцы. Сингер стоял, на углу улиц Герцля и Жаботинского, руки в карманах, взгляд исподлобья — ну чистый грабитель.

— Пойдем отсюда, — сказал он и потащил меня по липкой грязи в сторону пустоши, где, по-моему, уже несколько дней не ступала нога человека. Точнее, след был, но только один — вел он в обе стороны и принадлежал, скорее всего, самому Сингеру. Насколько я мог понять, мы пробирались к тыльной стороне участка Брухичей, выходившей на незастроенную еще территорию будущего торгового центра.

— Полиция сюда не заглядывала, — сказал Сингер, не оборачиваясь. — Вчера здесь было море, сегодня чуть подсохло, но никаких следов с прошлой ночи, конечно, сохраниться не могло, вот Хутиэли и посчитал, что лазить по этой грязи не имеет смысла…

Он остановился и сделал шаг в сторону, приглашая меня осмотреться.

Мы стояли у проволочной ограды высотой около двух метров — металлические стержни торчали из земли на расстоянии трех-четырех метров друг от друга, а между ними была натянута проволочная сеть зеленого цвета, стандартное ограждение большинства новых садовых участков. Перелезть через такую ограду сложновато, но можно перерезать проволоку садовыми ножницами — преграда была, конечно, чисто символической. Забор, у которого мы стояли, не был поврежден на всем протяжении, никто не пытался ни проникнуть здесь на частную территорию, ни покинуть ее. Наверняка Хутиэли, обследовав изнутри садовый участок, обратил внимание на это обстоятельство, потому и не стал пачкаться в грязи, чтобы удостовериться в том, что и без того было ясно.

— Ну, — сказал я, — и для чего ты меня сюда притащил? Брюки я уже загадил.

— Погляди, — сказал Сингер, протягивая руку — метрах в двух от ограждения в луже жидкой грязи лежал длинный и тонкий палка. Сначала я решил, что это просто сук, оторванный от какого-то дерева, но, приглядевшись, понял, что прут был обструган, и только налипшая на нем грязь создавала впечатление, будто это покрытый корой сук. Прут был прямой, не меньше двух метров в длину, а то и больше.

— Больше таких прутьев здесь нет, можешь убедиться сам, — сказал Сингер.

Я огляделся и убедился.

— Ну и что? — сказал я.

— А то, — заявил сыщик, — что целая связка таких же прутьев лежит в дворе Брухичей, перед входом в дом.

— Ну и что? — повторил я, и тут до меня дошло. Сингер широко улыбнулся, радуясь произведенному эффекту, и сделал было шаг, чтобы поднять прут из лужи, в которой он лежал, будто в витрине музея.

— Эй, — сказал я, удерживая сыщика за руку. — Не трогай. Хутиэли и без того будет недоволен тем, что мы тут шастали без его дозволения. Пусть достает сам.

— Неплохо бы посмотреть вблизи, — пробормотал Сингер.

— Я и так вижу все, что нужно. Смотри: сначала, по-видимому, были заострены оба конца, но один затупился — им тыкали в какую-то преграду. Кстати, для чего Брухичу нужны были такие прутья?

— Он заказал деревянную решетку, чтобы перегородить салон, — объяснил Сингер. — Готовые прутья принесли еще до начала дождей и сложили штабелем под навесом у входа в дом. Но к работе мастера пока не приступали.

— Очень хорошо, — сказал я. — Пошли отсюда, пока я не утонул. Поедем ко мне. Пока я не приму ванну — никаких разговоров. У меня мозги слипаются от вида этой грязи.

Так мы и поступили — оба молчали, пока не доехали до моего дома. Ботинки мы скинули на пороге, я оставил Сингера в салоне смотреть телевизор, а сам наполнил ванну и погрузился в нее, как морской царь в пучину.

Конечно, Сингер был прав, я прекрасно понимал ход его рассуждений. Неведомый убийца был, несомненно, знаком Брухичу. Был ли это кто-то из тех, кто находился во дворе, когда закричал Финкельштейн, или кто-то, кто на полминуты вышел из салона, воткнул нож в спину Липкина и вернулся обратно, — неважно. Важно, что Брухич знал этого человека и сам впустил его к себе в садовый домик. Возможно, они даже договорились заранее о встрече. Не исключено, что вместе и приехали, и гость ждал хозяина снаружи, пока Брухич разбирался с домочадцами. Все это сейчас не существенно. В любом случае, хозяин с гостем оказались в садовом домике наедине, и гостю было нетрудно сделать то же, что он уже сделал два часа назад, — пырнул ножиком беднягу Брухича. На этот раз, впрочем, у него не было необходимости метить точно в единственную точку — ведь сейчас ему не нужно было создавать себе алиби именно таким экстравагантным способом.

Итак, он ударил Брухича, тот упал, и гость приступил к операции отхода. Сначала он поднял раму в окне, выходившем в сад. Дождь, скорее всего, еще не кончился, но окно было расположено с подветренной стороны, и капли в комнату не попадали — во всяком случае, из протокола осмотра, который мне показал Хутиэли, следовало, что пол в комнате под окном был утром совершенно сухим.

После этого убийца (кстати говоря, Брухич, скорее всего, был еще жив и, судя по положению тела, пытался доползти до кровати, может, он даже кричал, но в доме, расположенном в двух десятках метров, никто ничего не услышал), так вот, после этого убийца (возможно даже, переступив через тело Брухича, о Боже, какая мелодраматическая деталь!), так вот, повторяю, переступив через тело, убийца подошел к двери и поднял крюк в такое положение, чтобы сильный толчок непременно заставил его упасть. Затем убийца вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Крюк остался в поднятом положении, упасть сам и закрыть дверь изнутри он не мог — это было, судя по полицейскому протоколу, массивное сооружение, плотно сидевшее на оси.

Убийца пересек небольшую прихожую и вышел в сад, прикрыв наружную дверь. Он прошел к связке длинных прутьев, лежавшей под навесом у входа в двухэтажный коттедж Брухичей, и вытянул один из прутьев. Подойдя к окну садового домика (Брухич, возможно, еще стонал, а может, уже потерял сознание, ведь яд действовал очень быстро), убийца просунул прут через решетку, дотянулся им до дверного крюка и толчками заставил крюк упасть, заперев комнату изнутри. Осталось только опустить раму.

Можно было уходить, но оставлять на виду прут, который многое мог бы сказать внимательному взгляду, убийца не хотел и зашвырнул прут через забор на пустырь, резонно полагая, что деревяшка либо потонет в непролазной грязи, либо полицейским не придет в голову искать следы преступления там, где их, по идее, быть не могло…

Я вылез из ванны, насухо вытерся, высушил феном волосы и вышел к Сингеру, чувствуя себя готовым к любым подвигам во имя торжества справедливости.

Сыщик смотрел тридцать третий канал — прямую передачу из елльа, замечательное шоу, способное увлечь не меньше, чем самый крутой голливудский триллер. Особенно сейчас, когда оппозиция опять выдвинула вотум недоверия правительству Нетаниягу, и перепалка между депутатами грозила перейти все границы приличия.

— Убери звук, — потребовал я. — А если хочешь знать, что они говорят, читай по губам.

— Пока ты мылся, я приготовил бутерброды, — объявил Сингер. — Извини, пришлось порыться в твоем холодильнике, но отпечатков пальцев я не оставил, так что ты ничего не докажешь.

— Молодец, — одобрил я. — Если ты еще и чайник включил, я повышу твою дневную ставку на десять шекелей.

— Двадцать, — тут же потребовал Сингер и кивнул на чайник, стоявший на журнальном столике. В чашках уже лежали пакетики.

— Отлично, — сказал я. — Пусть будет двадцать, но при условии, что ты обнаружишь убийцу в течение сорока восьми часов.

В нескольких словах я пересказал Сингеру свой последний разговор с Куперманом и его слова о неизвестном в сером костюме.

— Нудельман и Наве, — повторил Сингер. — Люди в серых костюмах… В этом что-то есть. Точнее, в этом чего-то нет, ты прав.

— Нет чего? — спросил я с подозрением.

— Алиби, естественно. У обоих оно отсутствует. Профессор, по его словам, после Зильбермана отправился успокаивать нервы в свою лабораторию, где и пробыл до утра. Видишь ли, у Нудельмана своя небольшая химико-фармацевтическая фирма на улице Арлозоров.

— Химико-фармацевтическая? — встрепенулся я. — Становится теплее, ты не считаешь?

— Нет, — покачал головой Сингер. — Лично я Нудельманом не занимался, но мне известны данные, собранные полицией. К ядам фирма Нудельмана не имеет отношения.

— Но химия…

— Цви, если у тебя слово «химия» непременно ассоциируется с ядами, то ты ошибаешься.

— Ну хорошо, хорошо, — я поднял руки вверх, но про себя решил вернуться к личности Нудельмана. Профессор, видите ли. Знал я одного профессора, который пристрелил собственную жену, когда заподозрил ее в неверности. Страсти свойственны каждому, будь он профессором или мойщиком автомобилей.

— А что Наве? — спросил я.

— Алиби, насколько я знаю, нет и у него. Наве уверяет, что был дома, и домашние действительно это подтверждают. Но спит Хаим в своем кабинете, он, видишь ли, храпит, и жена не хочет…

— Понятно, продолжай.

— Так вот, Наве вполне мог, когда все уснули, потихоньку выбраться из квартиры и отправиться хоть на край света.

— К утру он не успел бы вернуться, — меланхолически заметил я.

— С края света — безусловно, — согласился Сингер. — А из Раананы — без проблем.

— Итак, — резюмировал я, — подозреваемых у нас больше, чем нужно. Собственно, подозревать можно каждого… Сейчас мы с тобой хотя бы знаем уже, как убийца проник в садовый домик Брухича и как его покинул. Если провести лабораторный анализ следов грязи с ботинок всех шестнадцати и сравнить с составом грязи на участке Брухича… Нет, я понимаю, что это утопия, — сказал я, заметив протестующее движение Сингера. — Лично мне самым подозрительным представляется при нынешних обстоятельствах тель-авивский профессор. Он знал обоих — Брухича и Липкина?

— Да, — подтвердил Сингер. — Они знакомы давно, я слышал, что Нудельман заказывал Липкину какие-то строительные конструкции для своей лаборатории.

— У него что, целый дом в центре Тель-Авива? — удивился я.

— Нет. Извини, Цви, я не знаю деталей, но непременно этим займусь. Кажется, Нудельман хотел построить для лаборатории небольшой домик где-то на окраине, но это оказалось ему не по карману, и он приобрел помещение на Арлозоров…

— Займись этим, — сказал я. — И поскорее. Ты уже достаточно выпил чаю, можешь отправляться.

— А ты не отключай свой мобильный телефон, когда сидишь в суде, — попросил Сингер. — Могут быть срочные сообщения.

— Невыполнимое требование, — отрезал я. — Судья Левин прикажет вывести меня из зала. Звони вечером, когда я вернусь домой…

Глава пятая. УБИЙСТВО НАХУМА БРОНА

Когда я выходил из дома, немного распогодилось. На востоке в тучах появились просветы, которые расширялись, и в разрывах показалось иссиня-голубое небо. Похоже было, что через час-другой станет совсем безоблачно, и я, конечно, не захватил зонтик. Со мной всегда так бывает — малейшее улучшение погоды я воспринимаю, как обещание светлого будущего. Естественно, минут через пять дождь полил с таким ожесточением, будто даже временная передышка показалась кому-то на небе непростительным упущением.

Во Дворец правосудия я вбежал, прикрываясь газетой. Промок, конечно, и на заседании чувствовал себя не лучшим образом. Впрочем, дело было простым, умственных усилий не требовало и вылетело у меня из головы немедленно, как только я получил гонорар.

Три часа, однако, мой телефон был отключен, и я обнаружил, что за это время меня домогались два интересовавших меня абонента: на дисплее обозначились номера Сингера и управления полиции. Подумав, я решил поговорить сначала с сыщиком.

Должно быть, Сингер стоял в людной толпе на каком-то перекрестке, гомон голосов был таким, что я с трудом выделял слова.

— Цви, наконец-то, — прокричал Сингер. — Приезжай немедленно!

— Куда? — удивился я. — И что происходит?

— Ты не знаешь? — в свою очередь удивился сыщик. — Я думал, во Дворце правосудия новости распространяются быстрее звука. Два часа назад убили Нахума Брона. А час назад Нисан вторично арестовал Купермана.

— Где произошло убийство? И как?

— Шоссе четыреста шестьдесят один в трех километрах от Неве-

Эфраима.

— Я еду к Нисану, в девять будь у меня.

— В офисе?

— Дома.

— Договорились.

Второй звонок — следователю.

— А, это вы, адвокат, — голос у Нисана был каким-то отрешенным, но, по крайней мере, его было хорошо слышно. — Я вам звонил несколько раз. Куперман отказывается говорить, приезжайте.

— Буду немедленно, — сказал я.

Пришлось, однако, остановиться у ресторана и потратить полчаса, чтобы съесть какое-то подобие обеда — я чувствовал, что в следующий раз поесть удастся не раньше позднего вечера. Хорошо, хоть дождь опять прекратился — разумеется, временно, как все в этом мире.

На Купермана было жалко смотреть. Первый арест он перенес, не очень понимая, что происходит. Во второй раз он просто сломался. Даже если он был невиновен, любой следователь пришел бы к противоположному выводу, достаточно было посмотреть на физиономию Амнона. На ней было написано раскаяние в содеянном, обещание признать любую вину, все, что угодно, только не желание бороться за собственную репутацию. Единственное, что я мог сделать при таких обстоятельствах, это потребовать прервать допрос в связи с болезнью подследственного.

Я так и сделал.

Странно, что Нисан не стал возражать. Кажется, он решил, что дело у него в кармане — он тоже, видимо, судил по физиономии Купермана. А может, у него были более веские аргументы, и в таком случае, я хотел бы их знать.

— Извините, господин адвокат, — сказал следователь, когда Купермана увели в камеру, — что не могу уделить вам время.

— Только один вопрос, — сказал я. — Брон что, тоже убит отравленным ножом?

— Ножом? — удивился Нисан. — Вы еще не в курсе? Нет, его застрелили.

— У Купермана нет пистолета, — напомнил я.

— Брон застрелен из собственного пистолета. И ваш подзащитный звонил Брону за час до убийства.

* * *

Два часа спустя я сидел, протянув ноги к газовому камину в своем кабинете, жена в салоне смотрела свой любимый сериал «Рамат-Авив гимел», а Сингер, похожий на вымоченного цыпленка, излагал детали расследования. Вечер был гнусным. Дождь, естественно, лил с прежним ожесточением, но до отчаяния меня довел Куперман. Я имел с ним разговор, который продолжался ровно пять минут. Амнон смотрел на меня затравленным взглядом и повторял одно и то же:

— Не убивал я его. Меня там вообще не было…

То же самое, что наутро после убийства Брухича.

— В семнадцать пятнадцать, — говорил, между тем, Сингер, — автомобиль журналиста был обнаружен патрулем дорожной полиции на обочине шоссе. По чистой случайности, надо сказать. В такой ливень там почти не ездят. Машина съехала с дороги и уткнулась бампером в камень. Полицейские заглянули в кабину и увидели, что водитель лежит, повалившись вбок на переднем сидении. Брон был мертв. Выстрел был сделан в упор в правый висок, смерть наступила мгновенно. Пистолет Брона лежал на полу салона. Пальцевых отпечатков нет, оружие протерли.

— Ну и при чем здесь Куперман? — нетерпеливо сказал я. — Если он сел с Броном в машину и убил его по дороге, как он назад добрался? Пешком? Или его машина ехала за ними своим ходом, как хорошая лошадь за хозяином?

— Это неизвестно, — признал Сингер. — Но полиция выяснила, что после заседания суда, на котором его освободили под залог, Куперман поговорил с тобой и поехал домой. Но не доехал — дома он так и не объявился до самого вечера. Он отправился на свой завод и устроил разнос главному инженеру.

— Амнон собирался его уволить, — заметил я.

— Ты в курсе? И уволил. Потом полдня, будучи в несносном расположении духа, носился по территории и давал взаимоисключающие распоряжения. Дождь то прекращался, то припускал вновь, что тоже, видимо, действовало угнетающе… Часа в три Куперман уехал с завода и около четырех имел разговор с Броном по сотовому телефону, это установлено по данным компании «Селком». О чем они говорили, конечно, никто не знает, но этот разговор оказался последним, который вел Брон до своей гибели.

— А с кем журналист говорил до того? — поинтересовался я.

— С редакцией. Ави Сапир, редактор, утверждает, что Брон хотел сделать репортаж об этих двух убийствах. Он говорил, что якобы имеет сногсшибательные сведения, ему, мол, нужно найти только одного человека, и тогда он взорвет бомбу.

— Какого человека?

— Неизвестно. Но Брон просил дать ему полчаса в завтрашнем выпуске новостей — значит, полагал, что до утра закончит собственное расследование.

— Ты полагаешь, что ему что-то действительно стало известно? Такое, что неизвестно нам?

— Возможно… Во всяком случае, Брона нужно исключить из числа подозреваемых в убийстве Брухича и Липкина.

— Да, — согласился я. — Это ясно. Видимо, журналист оказался более дотошным в своем расследовании, чем полиция и мы с тобой, но, не будучи профессионалом, он дал убийце понять, что сидит у него на хвосте.

— Ты по-прежнему считаешь, что это не Куперман?

— Конечно. Разве что существуют вполне определенные доказательства противного.

— Доказательств нет, а косвенных улик достаточно. Первое — у Купермана в очередной раз нет алиби. С четырех до шести его никто не видел. Сам он что-нибудь говорит по этому поводу?

— Нет, — коротко сказал я.

— Понятно. Отсутствие алиби — раз. Разговор с Броном по телефону — два. И третье — в машине Брона обнаружен брелок, принадлежавший Куперману. Лежал под передним сидением.

— Очень интересно, — протянул я. — Убийца аккуратно протирает оружие, чтобы не оставить отпечатков, и одновременно теряет брелок. Не кажется ли тебе…

— Согласен, убийца потому и протер пистолет, что там не было пальцев Купермана. Но полиции это не нравится. У них ход мыслей стандартный — косвенных улик достаточно, а в процессе расследования подозреваемый, может быть, и сам признается. Нисан не хочет расставаться со своей версией, да и времени нет расследовать несколько линий. На нем ведь висят еще другие дела… Надеюсь, что ты сумеешь узнать у Купермана, что ему нужно было от журналиста.

— Если он скажет правду, — пробормотал я.

— Ты начал сомневаться в своем подзащитном?

— Черт возьми, — раздраженно сказал я. — Я продолжаю считать, что Куперман невиновен, три убийства подряд — это ему просто не по силам. Но что получается? Брон жив и здоров, пока Куперман сидит за решеткой. И только Амнона выпускают, как тут же происходит третье убийство.

— Да, Нисан тоже, конечно, об этом думал, когда производил задержание.

— Где обнаружили машину Купермана?

— Она стояла на платной стоянке у Северного железнодорожного вокзала.

— Значит, Куперман, если он убийца, о чем-то договорился с Броном, тот подобрал Амнона по дороге в районе вокзала, и они поехали в сторону Неве-Эфраим.

— Брон ехал в Бейт-Эль, — вставил Сингер. — Там его ждали в редакции «Седьмого канала» к шести часам.

— Пусть так. По дороге Куперман вытаскивает у Брона из кобуры пистолет…

— Пистолет лежал в бардачке, достать его не составляло проблемы.

— Вот как? Убийца вытаскивает пистолет, стреляет водителю в висок с риском, что машина свалится с дороги, перевернется, мало ли что еще… А потом? Выходит под дождь и пешком идет в Тель-Авив?

— Почему пешком? Голосует на шоссе и возвращается на попутной машине. Или на такси. Сейчас полиция как раз и занимается тем, что ищет машину, которая могла бы подвезти убийцу.

— Бог ей в помощь. Надеюсь, когда водителя найдут, я узнаю об этом немедленно.

— Я дам тебе знать, — пообещал Сингер. — Но согласись, положению твоего клиента не позавидуешь. Под залог его теперь вряд ли выпустят.

— Тем более важно, чтобы ты нашел настоящего убийцу в течение тридцати шести часов.

— Почему тридцати шести? — возмутился Сингер. — Ты говорил о двух сутках…

— Из которых половина суток уже прошла, — возразил я. — И вообще, я не понимаю, почему ты здесь торчишь и пьешь колу, вместо того, чтобы собирать улики.

— Против кого?

— Меня по-прежнему интересуют Нудельман и Наве. По-моему, они единственные, кто мог совершить эти убийства. Если, конечно, принять во внимание слова Купермана о втором Роне Меллье — человеке в сером пиджаке.

— Хорошо, — сказал Сингер.

Глава шестая. ЧЕЛОВЕК В СЕРОМ ПИДЖАКЕ

Вечер после ухода детектива я посвятил приведению в порядок собственных мыслей. Перед Сингером я мог, конечно, изображать хоть самого Мейсона, но себе-то мог признаться, что никаких идей по поводу того, кто мог так ловко провернуть все эти убийства, у меня не было. Единственное, что было понятно, так это — почему убили Брона. Журналист докопался до информации, которая вывела бы следствие к настоящему преступнику. И тогда звонок Купермана Брону действительно становился уликой первостепенной важности. Положение Амнона было не просто сложным, оно с каждой минутой ухудшалось — достаточно было Нисану проследить по цепочке, с кем виделся и о чем говорил журналист в те часы, что Куперман просидел в тюрьме прежде, чем его выпустили пол залог, и следователь смог бы повторить один к одному выводы журналиста.

Или не мог? Поставлю себя на место преступника. Если кто-либо другой, кроме Брона, мог повторить его рассуждения, то имело ли смысл убивать журналиста? Брон узнает обо мне важную информацию, и я убираю свидетеля. Но ту же информацию может получить следователь, проследив за тем, что делал Брон. Значит…

Ничего это не значит. Если преступник убрал журналиста, значит, знал, в отличие от Нисана и от меня, что Брон совершил нечто, о чем никому, кроме убийцы, не было известно. Но, как бы то ни было, путь, которым шел Брон, нужно было повторить очень тщательно, и наверняка Нисан сейчас занимался именно этим. Не мне ему помогать, конечно, но информацию я хотел бы иметь. Тогда мне легче было бы определить собственный путь — я хотел выяснить, виделся ли Брон и разговаривал ли с кем-либо из этой пары — Нудельман и Наве. В конце концов, Брон тоже находился во дворе и мог видеть человека в сером на фоне окна за минуту до вопля Финкельштейна. Почему промолчал? Почему вообще молчат журналисты? Только в одном случае — когда хотят приберечь для себя важную информацию в надежде на сенсационное разоблачение.

Кстати, не потому ли Брон и к Шиндлеру ездил? Вообще говоря, это было сомнительно, причина могла быть и иной, Шиндлер не был в сером, Шиндлер находился в салоне и не выходил под дождь, да и ростом Шиндлер был невелик, явно ниже, допустим, Нудельмана — спутать этих людей невозможно, даже если видишь только серую фигуру на фоне яркого освещения салона.

Вот, кстати, еще одно обстоятельство. Расхаживая по двору, Брон, даже увидев силуэт неизвестного на фоне окна, не сумел бы разглядеть цвет костюма — это была бы всего лишь черная тень на ярком фоне. Цвет разглядел Куперман — потому только, что смотрел сбоку, незнакомец был освещен падавшим на него светом…

Хорошо. Буду действовать последовательно. Первое — были ли какие-то контакты у Брона с Нудельманом и Наве. И есть ли у этих господ алиби на период с трех до пяти часов. Второе — почему Брон ездил к Шиндлеру, какую хотел получить информацию. И третье, а по времени и важности, видимо, скорее, первое: почему Куперман звонил журналисту и что хотел сказать?

Я позвонил в КПЗ и спросил, как себя чувствует задержанный Куперман, сидящий в седьмой камере. И если он находится во вменяемом состоянии, не могу ли я поговорить с ним — достаточно пяти минут. Я понимаю, что до сна осталось мало времени, но я его адвокат и…

— Я вас прекрасно знаю, господин Барзель, — пробасил в трубку начальник смены Игаль Битон. — Но не могу взять на себя ответственность, обычно такие разрешения на посещения задержанных во внеурочное время дает только Кадури.

Ноэль Кадури уже седьмой год был директором этого увеселительного заведения. Мы были хорошо знакомы, и, если бы Кадури находился сейчас на работе, мне было бы, конечно, легче доказать ему абсолютную необходимость посещения клиента в десять вечера.

— Хорошо, — сказал я. — Я сейчас сам позвоню Ноэлю. Спасибо.

— Будьте здоровы, адвокат, — отозвался Битон.

Какая-то мысль, пришедшая в голову во время краткого разговора, тут же вылетела обратно, я помнил только, что мысль была важная, интересная, и касалась она… Нет, не вспомнилось. Возможно, если повторить действия… Вот я набираю номер (теперь это был, конечно, номер не тюрьмы, а сотового телефона Ноэля Кадури) … Вот я слышу знакомый голос (нет, не вспоминается, голос действительно был знакомым, в то время, как голос Битона я слышал сегодня впервые)…

— Я слышу, ты жуешь, — неодобрительно сказал я. — В десятом часу — вредно для здоровья.

— Ха, — сказал Кадури с полным ртом, я слышал, как он с трудом проглотил кусок, — кто бы беспокоился… Что, ты хочешь сказать, что твой подзащитный сбежал?

— Законопослушные граждане не убегают из тюрем, — заявил я. — А поскольку они законопослушны и не нарушают правил, то почему бы начальству не позволить им поговорить на ночь глядя со своим адвокатом?

— А, вот ты о чем? — похоже, что Кадури положил в рот новый кусок. — Не можешь подождать утра? Имей в виду, Нисан будет недоволен.

— А есть ситуации, при которых Нисан бывает доволен? — осведомился я.

— Ха, — сказал Кадури. — Если ты успеешь до десяти, я сейчас перезвоню Битону. Но ровно в десять он тебя выставит, извини. Он ведь тоже законопослушный чиновник.

— Принято, — сказал я и только после этого подумал, что опять придется выходить под дождь.

* * *

Куперман немного пришел в себя. Когда его привели, он выглядел так, будто только что уволил, наконец, своего главного инженера и сбросил с плеч непосильную ношу. Было без семи десять, и Битон, оставляя нас вдвоем в комнате, выразительно посмотрел на висевшие над дверью электрические часы.

— Слушай, — сказал я, — все будет в порядке, завтра судья Сегаль вынужден будет опять отпустить тебя под залог, ты вернешься домой, и вообще тебе не о чем беспокоиться, поскольку не ты убивал. Но для того, чтобы этот дурной сон кончился, я должен знать все. Все, понятно?

— Ну, — сказал Куперман, глядя в пол.

— Нисан тебя наверняка уже спрашивал. Не знаю, что ты ему сказал, а мне обязан сказать правду. Ты звонил Брону на мобильный телефон в три часа?

— Ну, — повторил Куперман, не поднимая глаз.

— Что тебе было нужно от него?

— Мне от него? Ничего. Ему от меня.

— Но не он же тебе звонил, а ты ему.

— Ну и что? — пожал плечами Куперман. — Я ему, потому что мы так договорились.

— Хорошо, чего он хотел от тебя?

— Что вы оба прицепились к этому разговору? — уставшим голосом сказал Куперман. — По-моему, это вообще не имеет…

— Давай-ка я буду судить, что имеет, а что не имеет…

— Брон позвонил мне, когда я был на заводе. Это было… кажется, в двенадцать. Ну да, в полдень, как раз начались новости по радиостанции «Галей ЦАХАЛ».

— Он звонил тебе на сотовый телефон? Этот звонок можно проследить по распечатке «Селкома»?

— Нисан меня уже спрашивал… Нет, нельзя. Он звонил ко мне в кабинет из какого-то уличного автомата. Как доказать, что звонил именно он? Никак…

— Ну хорошо, продолжай. Что он сказал?

— Сначала я не понял, кто меня вообще спрашивает, мы ведь и знакомы шапочно… Он спросил, кто строит «Мигдаль Питуах» в Раанане.

— Погоди… Какой еще «Мигдаль Питуах»? — не понял я.

— Ну… Это новый торговый центр, каньон на восемьдесят магазинов, два кинотеатра… Я сказал, что не знаю, мой завод делает потолочные конструкции для субподрядчиков, это Бехман и Шустер… Не могу ли я узнать, спросил он, ему нужно для репортажа. Я сказал, нет проблем, узнаю и позвоню ему. Вот и все.

— Все? — удивленно спросил я. — Его интересовало только это?

— Только это. Я навел справки, когда зашел к себе в кабинет, это было часа три, и сразу позвонил ему на мобильный телефон. Он поблагодарил и положил трубку. Что вы, черт побери, прицепились к этому разговору?

Мне нужно было подумать. Я был уверен, что сейчас Куперман не скрывает от меня ничего, повторив разговор с Броном слово в слово. Нисан же наверняка решил, что Амнон умалчивает о важных деталях, либо вообще лжет. Действительно, если он сказал правду, то вопрос журналиста не имел никакого отношения к расследованию убийств. Наверняка ведь Брон готовил не один репортаж одновременно, были у него иные дела, кроме поиска убийцы.

В дверь заглянул Битон и сказал:

— Десять часов, адвокат. Вам придется уйти.

— Спокойной ночи, — пробормотал я, когда Куперман поднялся. На лице его ясно читалось тихое отчаяние — он-то понимал, что ночь не будет спокойной. Скорее всего, он не заснет до утра. А что будет утром?

* * *

Вернулся я домой в одиннадцать, простояв полчаса в пробке на въезде в Рамат-Авив. На шоссе произошла авария, обе полосы в сторону Тель-Авива перекрыла дорожная полиция, пропуская машины по одной в минуту. Не дождавшись моего возвращения, жена ушла спать, и вместо нее меня поджидал в салоне Сингер, почему-то переодевшийся в строгий черный костюм. Он даже галстук нацепил на ночь глядя.

Я коротко пересказал разговор с Куперманом и опять ощутил неприятный укол — та же мысль, что мелькнула час назад, всплыла и погрузилась, оставив разбегавшиеся круги. Что это было? Что я упускал все время?

— Так, — сказал Сингер. — А я кое-что выяснил относительно этих двух господ в серых костюмах.

— Говори, — попросил я, — ты что будешь пить? Коньяк? Вино? Колу?

— Не отказался бы от кофе с коньяком. Кофе отдельно, коньяк отдельно.

— Говори, — повторил я, — а я пока приготовлю. Мне все слышно.

— Слышно — это хорошо, — задумчиво сказал Сингер. — А видно ли?

Я уже успел пройти в кухню и мне, конечно, не было видно то, что происходило в салоне. Я выглянул — Сингер сидел, уставившись в потолок.

— Скажи-ка, Цви, — спросил он, — какого цвета эти плафоны?

Плафоны у светильника, висевшего под потолком, вообще говоря, были очень светлого коричневого оттенка, венецианское стекло, мой любимый цвет. Сейчас, правда, когда горели три шестидесятисвечовые лампы, цвет казался скорее желтоватым, я говорил жене, когда она выбирала люстру, что днем стекло выглядит не совсем так, как будет выглядеть, освещенное ярким электрическим светом. Но с Меллье в таких делах спорить трудно.

— Светло-коричневые, — сказал я вопреки очевидному зрительному впечатлению.

— Да? — удивился Сингер. — А по-моему, так скорее оранжевые.

Я пожал плечами и вернулся в кухню. Открыл новую бутылку «Наполеона», разлил по чашечкам кипяток, себе положил одну ложечку кофе, Сингеру — три, я знал, что он любит крепкий. Занимаясь приготовлениями, я неотступно думал о той мысли, что уже дважды всплывала и тонула, не находя опоры на поверхности сознания. Если бы я ухватил хотя бы кончик! Почему мне казалось, что мысль эта имела отношение к убийству? Это ведь могло быть что угодно — например, воспоминание о том, что завтра мне нужно связаться с клиентом по поводу раздела имущества. Впрочем, нет, конечно, уж это я помнил, мне не нужно было хватать за кончики тонувшие мысли, если они касались будничных дел. Безусловно, это было что-то, связанное с Куперманом. Или с кем-то еще? Липкином? Брухичем? Броном? Нет, так мысль не ухватить… Придет сама, не может не придти. Лишь бы это не произошло в три часа ночи, да еще и во сне…

Я поставил чашечки, бутылку и рюмки на поднос, вынес в салон — Сингер продолжал сидеть в той же позе, разглядывая люстру. И что он в ней увидел?

— Коричневый, говоришь? — переспросил он. — А в салоне Зильбермана какого цвета была люстра?

Тогда до меня дошло.

— Черт, — сказал я. — Ты хочешь сказать, что цвет, показавшийся Куперману серым, мог быть на самом деле другим?

— Другим — вряд ли. Но оттенок… Костюм мог быть светло-коричневым. Или светло-зеленым. Или даже светло-голубым. Все зависит от того, какого цвета стекло в люстре. Ты можешь это выяснить?

Я посмотрел на часы — десять минут двенадцатого, рано, чтобы ложиться спать, но поздно, чтобы задавать идиотские вопросы. Ну да ладно, у каждого свой интерес. Я раскрыл записную книжку и отыскал номер телефона Зильбермана.

— Здравствуйте, это адвокат Барзель, — сказал я, когда бизнесмен поднял трубку. — Я защищаю Амнона Купермана, обвиняемого в убийствах.

— Очень приятно, адвокат, — спокойно отозвался Зильберман. Похоже, ему действительно было приятно, во всяком случае, я не заметил никакого напряжения в голосе. — Если у вас есть ко мне вопросы, мы могли бы поговорить завтра в моем офисе.

Намек был достаточно прозрачен, но за каким чертом я должен был ждать столько времени, чтобы задать единственный вопрос?

— О, дорогой господин Зильберман, — с энтузиазмом воскликнул я. — Только два слова, и я пожелаю вам спокойной ночи. Не скажете ли вы, какого цвета плафоны в той люстре, что висит в вашем салоне на первом этаже?

Несколько секунд в трубке молчали. Видимо, Зильберман не мог понять, то ли адвокат выпил, то ли просто издевается.

— Уверяю вас, — поторопился объяснить я, — что мой вопрос имеет прямое отношение к расследованию дела об убийстве Липкина. Два слова, и я…

— Цвет опала, — неприязненно сказал Зильберман. — Что еще?

— Ничего. Спасибо за информацию, спокойной ночи.

— По-моему, он решил, что я пьян, — сказал я Сингеру, положив трубку. — Ну да ладно. Плафоны опалового цвета.

— Значит, — задумался Сингер, — костюм был на самом деле не серый, а скорее светло-коричневый…

— Не знаю, — я пожал плечами. — Нужно провести эксперимент.

Если бы кто-нибудь увидел, чем занимались в полночь двое взрослых мужчин, невольный свидетель наверняка решил бы, что мы спятили. Стекол опалового оттенка в квартире не нашлось, и мы экспериментировали со всем, что попадалось под руку. Нашли, наконец, что-то близкое по оттенку — это было стекло от старых солнечных очков, несколько лет лежавших в моем секретере.

Было около часа ночи, когда стало ясно: незнакомец был в светло-голубом костюме.

* * *

Утром процедура повторилась: беднягу Купермана опять привели в суд, и опять судья Сегаль внимательно выслушал версию полицейского следователя Нисана. У меня не было сомнений в том, что на этот раз Амнона под залог не отпустят — хотя бы потому, что судья будет бояться последствий. Вчера он отпустил задержанного, и сразу же произошло третье преступление. Нет никаких доказательств, что убийство совершил Куперман, но, раз уж дело зашло так далеко, не лишним будет перестраховаться. Если Куперман не виновен, то убийцу найдут, и перед Амноном извинятся (в чем я, однако, сильно сомневался). А если он виновен?

Похоже, что Нисан был, как и я, убежден в победе хотя бы на этом этапе расследования. Судья внимательно смотрел на Купермана все время, пока следователь излагал детали вчерашнего убийства и подводил бомбу замедленного действия под все мои попытки представить Амнона жертвой обстоятельств.

— У вас, адвокат, есть заявления или вопросы? — обратился ко мне Сегаль совершенно индифферентным тоном, когда Нисан закончил анализ улик.

— Безусловно, — энергично заявил я. — Сначала вопрос господину следователю. Что вы можете сказать, господин Нисан, по поводу длинной трости, с помощью которой убийца запер изнутри дверь садового домика Брухича, создав тем самым иллюзию закрытой комнаты?

— Какой еще трости? — недовольно спросил Нисан, и я облегченно вздохнул. Хорошо, значит, ему так и не пришло в голову обойти участок снаружи.

— Вопрос второй, — продолжал я. — Подозреваемый в убийствах Куперман забыл, как вы отметили, свой брелок под сиденьем в машине Брона. Если не ошибаюсь, это брелок от ключей, и на нем выгравирована фамилия Купермана. Не кажется ли вам подобная улика несколько… мм… нарочитой?

Нисан бросил на меня недружелюбный взгляд. Он размышлял сейчас над первым моим вопросом, пытаясь понять его смысл, и потому на второй отвечал неуверенным тоном. На это я и рассчитывал.

— На первый взгляд — да, — сказал следователь. — Но… Мало ли какие предметы теряют преступники… Если господин судья вспомнит дело Шахаля, то убийца тогда забыл на месте преступления свое удостоверение личности…

Нисан демонстративно пожал плечами, не желая обсуждать особенности психологии преступника. На судью, однако, второй мой вопрос произвел большее впечатление, чем первый, смысла которого он, как и Нисан, не понял.

— О какой трости вы говорите, господин Барзель? — обратился судья ко мне, когда Нисан сел. — В деле я не вижу никакой трости.

Я встал и, предъявив высокому суду фотографии, сделанные Сингером, объяснил, каким образом убийца обманул следствие на первом этапе.

— Разумеется, — сказал я, — уважаемый господин Нисан может утверждать, что тростью мог пользоваться Куперман, и я не смогу дать на это серьезных возражений. Но, согласитесь, господин судья, что расследование было проведено со значительными упущениями, арест подозреваемого Купермана не сопровождался предъявлением неопровержимых улик, а убийство Брона могло лишь случайно совпасть с выходом подозреваемого Купермана из камеры предварительного заключения. Что касается его разговора с убитым, то, как я уже указал, и это отражено в деле, лежащем перед судом, это был совершенно невинный разговор, не имевший отношения к последовавшему убийству.

— Все это — со слов Купермана, — недовольно пробормотал Нисан.

— Конечно, — согласился я и сел, не добавив ни слова. Иногда лучше промолчать, даже если на первый взгляд кажется, что можно было бы добавить еще несколько слов.

Судья погрузился в глубокое раздумье, перелистывая страницы. Куперман сидел, глядя перед собой невидящим взглядом, я хотел было подбодрить его, но Амнон не смотрел в мою сторону.

— Задержанный Амнон Куперман, — объявил судья, — обвиняемый в тройном убийстве, освобождается под залог в двести тысяч шекелей с условием, что в течение времени, необходимого для окончания следствия, будет постоянно находиться в пределах собственной квартиры, расположенной по адресу…

По-моему, Нисан готов был сплюнуть с досады. Что ж, судья принял поистине Соломоново решение: в нынешних обстоятельствах домашний арест — наилучший выход. Во всяком случае, если опять кого-нибудь убьют, у Амнона будет бесспорное алиби.

— Я заеду к тебе после шести вечера, — сказал я Куперману, когда мы вышли из зала суда. — Большая просьба: отоспись, это единственное, что тебе сейчас позволено делать. Никому не звони, потому что судья наверняка даст разрешение на прослушивание. Никуда не выходи, потому что у двери будет дежурить полицейский.

Мая ждала мужа у машины. Похоже, она собиралась играть роль конвоира не хуже самого вредного полицейского из отдела по расследованию убийств.

* * *

Я позвонил Сингеру на радиотелефон и услышал:

— Только один человек, Цви, был в тот вечер в светло-голубом костюме. Только один, чтоб я так был здоров.

— Кто же? — спросил я, уловив в голосе детектива странную интонацию изумления.

— Фернандо Брухич, светлая ему память, — сказал Сингер.

* * *

Конечно, ошибиться мог каждый. Куперман мог ошибиться, утверждая, что пиджак был серым. Мы с Сингером могли ошибиться, обнаружив, что при опаловом освещении серым представляется светлоголубое. Но, если мы ошибались, то все нужно начинать сначала. Кстати, я не учитывал и другой возможности: что, если Амнон попросту лгал? Я с самого начала не допускал мысли, что он и был таинственным убийцей, и потому верил каждому его слову. Но ведь, черт возьми, действительно — у Купермана была возможность совершить все три убийства, у Купермана и ни у кого другого.

При этой мысли мне показалось, что… Будто что-то опять выглянуло из подсознания, хитрая такая мордочка то ли вопроса, то ли идеи. Выглянула и спряталась, оставив лишь смутное впечатление того, что я по-прежнему не обращаю внимания на какую-то очевидную вещь.

Когда я после судебного заседания, где мне пришлось выступить по вопросу о разделе имущества, возвращался домой, то думал о том, что наилучшим для Купермана выходом из ситуации было бы, пожалуй, четвертое убийство. У Купермана сейчас алиби на все случаи жизни, и тогда, возможно, усилия Нисана окажутся направленными на поиск истинного преступника.

Сингер, как и вчера, просиживал штаны перед моим газовым камином. Можно было подумать, что он не провел весь день, разъезжая по Тель-Авиву и ближайшим городам в поисках улик.

— Вот, — сказал сыщик, когда я пододвинул к камину журнальный столик и, сев в кресло, выставил ноги к теплу, — вот, чем занимались господа Нудельман и Наве за прошедшие двое суток.

— Зачем ты тратил на них время? — недовольно спросил я.

— Ну как же? Твое поручение, и ты его не отменял…

— Я просто забыл! Но разве тебе самому не ясно, что эти люди нам больше не нужны именно потому, что они были в серых костюмах.

— Совершенно с тобой согласен, — вежливо кивнул Сингер. — Но, поскольку я уже наметил разузнать о каждом, то решил закончить эту работу. Меня интересовал чисто академический вопрос, на который мог ответить, например, господин Нудельман: где в современном Тель-Авиве можно взять, купить, украсть цианистый калий.

— Я и сам тебе могу назвать десяток мест…

— Десяток мне не нужен, мне нужно одно. Так вот, Нудельман вовсе не отрицал, что в его лаборатории постоянно пользуются ядовитыми препаратами, в том числе и соединениями циана. И он припомнил, что из тех, кто находился в тот вечер на вилле Зильбермана, три человека в последнее время посещали лабораторию. Это Куперман, Брон и Брухич.

— Убийца и двое убитых, — резюмировал я.

— Можно интерпретировать и так, — согласился Сингер. — Полагаю, что Нисан именно так и интерпретировал, поскольку уже побывал у Нудельмана до меня и задавал те же вопросы.

— Черт, — сказал я.

— Можно интерпретировать и так, — продолжал Сингер, — а можно — иначе. Почему ты сейчас исходишь из того же предвзятого мнения, что яд взял Куперман? Только потому, что он тоже посетил лабораторию? А если это сделал или Брон, или Брухич?

— Брон? — удивился я. — Ему-то зачем нужен был цианид?

— И не забывай, — прервал меня Сингер, — что той ночью, когда убили Брухича, Брон был у Далии Холемски и ездил от нее домой, чтобы взять пистолет. Тот самый, из которого потом был застрелен.

Я покачал головой.

— Да, он взял пистолет, но Брухича убили ножом. И Липкин был убит таким же образом. Пистолет в деле не участвовал. Насколько я понимаю, Брон вышел на след убийцы и поплатился жизнью. Не хочешь ли ты сказать, что он и был убийцей, а потом покончил с собой в порыве раскаяния?

— Нет, — улыбнулся Сингер, — но мне нравится ход твоих мыслей. Еще немного, и ты придешь к тому же выводу, что и я.

— К какому? — с подозрением спросил я, и в это время из подсознания выглянула все та же мысль, и я успел ухватить ее, потянуть…

— Господи, — прошептал я.

— О! — Сингер ткнул в меня пальцем. — До тебя дошло?

Я вскочил и нервно начал вышагивать по салону. Действительно, Брону ни к чему было убивать ни Липкина, ни Брухича, ни, уж подавно, себя самого. Цианид был ему ни к чему. В лабораторию он заявился, скорее всего, из чистого любопытства. А может, по иному поводу. Но Брухич… Брухич был повязан с Липкином одним и тем же, судебно наказуемым делом. Да, был третий, которому выгодна была смерть и Липкина, и Брухича. Но, черт возьми, ведь и Брухичу тоже было выгодно убрать Липкина с дороги. У Брухича был мотив для убийства. Допустим, его самого не убили бы в ту дождливую ночь — ведь наверняка на следующее утро он стал бы одним из самых главных подозреваемых в деле об убийстве Липкина! И только смерть перетащила Брухича из списка потенциальных убийц в список жертв неизвестного негодяя.

А если…

Если все-таки именно Брухич, а не кто-то другой, нанес удар Липкину? Брухич, который был именно в светло-голубом костюме. Брухич, который был в лаборатории Нудельмана и имел возможность украсть яд. Брухич, алиби которого на момент убийства Липкина не было достаточно надежно подтверждено. И единственный вопрос оставался без ответа — знал ли Брухич расположение на теле пресловутых точек иглоукалывания?

Сингер следил за моими движениями и, похоже, за моими мыслями тоже. Во всяком случае, именно в тот момент, когда я задал себе этот вопрос, он сказал:

— Брухич посещал курсы восточной медицины год назад. Он не афишировал свой интерес, да и курс почему-то выбрал на русском языке…

— Он знал русский?

— Очень плохо. Но разве нужно знать в совершенстве язык, если хочешь выучить, куда нужно вколоть иглу?.. Или нож…

— Он что, уже год назад задумал убить Липкина?

— Липкина или кого-то другого… Просто он понимал, что аферы, в которые он ввязался, имеют весьма неприятное свойство выплывать наружу, и тогда появляются свидетели и соучастники… Нет-нет, — добавил Сингер, увидев мои протестующие жесты, — я вовсе не обвиняю, я всего лишь рассуждаю. Во всяком случае, Брухич выбрал русский курс, поскольку его нет в официальном списке подобных курсов, и у полиции окажется меньше возможностей обнаружить его интерес к восточной медицине.

Мне надоело кружить по салону, и я остановился перед Сингером.

— Ну хорошо, — сказал я, — предположим… только предположим, поскольку эта версия выглядит весьма искусственной, что убил Липкина именно Брухич. Имел мотив и имел возможность. Но тогда получается нелепица: некто, видевший, как Брухич убивает Липкина, не заявляет об этом инспектору Хутиэли, а является ночью к убийце, и что? Пытается его шантажировать? Брухич не поддается шантажу, и тогда его убивают, используя в точности тот же способ? Неубедительно. Откуда было этого второму убийце знать, где Брухич держит цианид? Почему Брухич его впустил в домик? Почему вообще убийца поехал к Брухичу в ночь и дождь, не мог дождаться утра? К тому, же, тогда получается, что второй убийца тоже находился среди гостей Зильбермана. Не много ли убийц на душу израильского населения?

— Что ты стоишь у меня над головой? — пожаловался Сингер. — Если бы ты сел, да еще и выпил немного, то мозги у тебя прояснились бы, и ты сам ответил бы на все свои вопросы. Могу ответить и я, но же любишь сам шевелить мозгами.

Я сел и налил себе коньяка. Сингер был, конечно, прав. Не то, чтобы мозги прояснились, они и до этого были у меня в порядке, но мысли перестали метаться, и картина преступления предстала передо мной со всей очевидностью.

— Если бы мне это пришло в голову раньше, — сказал я, — то еще вчера, разговаривая с Куперманом, я задал бы ему один конкретный вопрос, и все стало бы ясно.

— Позвони сейчас, — предложил Сингер.

— Поздновато, — пробормотал я. — Мая мне не простит, им с Амноном сейчас не до убийств и адвокатов.

Но рука уже тянулась к телефонной трубке.

— Между прочим, — флегматично заметил Сингер, — убийцу Брухича наверняка сейчас волнует тот же вопрос, что и тебя. Брон сумел на этот вопрос ответить и погиб. А Куперман ответ знал и раньше, но сидел в тюрьме и был для убийцы недосягаем. Иное дело — теперь…

— Он и теперь недосягаем, — резко сказал я, не будучи, однако, уверен в своих словах. — Амнон находится под домашним арестом, и в доме дежурит полицейский.

— Хорошо, если ты прав… — пробормотал Сингер.

— Двоих он уже убил, не станет же…

— Именно потому, что он убил уже двоих, ему ничего не стоит убить третьего, — пожал плечами детектив. — Я должен объяснять тебе психологию преступника?

На другом конце провода трубку не брали.

— Странно, — сказал я. — Не могут же Амнон с Маей так увлечься друг другом, что…

Я набрал номер еще раз. Ответом были длинные гудки. Подождав минуту, я положил трубку. Мне было не по себе, хотя я и убеждал себя, что все это чепуха, Куперман, конечно же, в безопасности, что с ним может произойти, если за дверью квартиры сидит полицейский, а сама квартира на втором этаже, и окна выходят на людную улицу…

— Позвони Хутиэли, — посоветовал Сингер, вставая. — Я, пожалуй, наведаюсь…

Он быстро надел куртку, схватил свой зонт и выскочил за дверь, не дожидаясь, пока я дозвонюсь до инспектора.

Глава седьмая. УБИЙСТВАМ НЕТ КОНЦА

Хутиэли не было на работе, и я попросил дежурного, чтобы он связался с полицейским, дежурящим у двери Купермана, и попросил проверить, дома ли освобожденный под залог. Дежурный, видимо, решил, что у адвоката началась мания преследования — действительно, куда мог деться Куперман из запертого помещения?

Мобильный телефон Хутиэли был занят, о чем мне вежливо сообщил мягкий женский голос.

Я начал расхаживать по салону, натыкаясь на мебель. Пришлось успокаивать самого себя. Да, убийца, убравший с дороги сначала Брухича, а потом Брона, психологически был подготовлен к тому, чтобы расправиться и с третьим человеком — убийца обычно теряет ощущение реальности, если ему кажется, или, тем более, если он уверен, что нужно убрать одного свидетеля, и все улики окажутся скрытыми. Убираешь одного, но за ним оказывается второй, которому, оказывается тоже что-то известно, и он может… За вторым — третий. И цепочка эта может тянуться, в принципе, до бесконечности, потому что на самом-то деле все обо всех что-нибудь да знают. На деле же обычно все заканчивается на второй или третьей жертве — либо потому, что все концы, действительно, оказываются запрятанными в воду, либо в результате быстрых действий полиции, разрывающих цепь убийств.

В конце концов, убийца Брухича и Брона сделал отличный, с его точки зрения, ход, когда представил два убийства — Липкина и Брухича — одинаковыми по задумке и исполнению. Хутиэли до сих пор искал одного убийцу — по сути, он искал уже убитого Брухича и, естественно, все его усилия не могли привести к успеху. Я тоже шел по этой дороге, и тоже шел в никуда, все дальше удаляясь от истины, пока идея о человеке в сером не заставила повернуть и задуматься совершенно о другом.

Но мог ли убийца рассчитывать на то, что, убрав двух свидетелей — Брона и Купермана, — он окажется в безопасности? Видимо, да, иначе зачем ему было стрелять в журналиста? Брон действовал на свой страх и риск и по счастливой случайности (а может, он знал что-то такое, мимо чего прошло мы с Сингером?) вышел на убийцу Брухича раньше всех. И был убит. Брон искал ответ целенаправленно и нашел его. А Куперман знал ответ, не догадываясь, что же именно он знает. Убрать Купермана следовало именно поэтому — он мог проговориться, даже не желая напакостить убийце.

Я еще раз набрал номер Купермана — никто не брал трубку, — а затем номер Хутиэли — по-прежнему было занятно.

Что объединяло всех этих людей — Липкина, Брухича, Купермана и неизвестного убийцу? Ответ лежал на поверхности — строительный бизнес. Следовательно, этот ответ наверняка был неверен. Все это слишком очевидно. Даже Хутиэли и Нисан с их мозгами, не желающими отвлекаться на посторонние, по их мнению, детали, должны были прежде всего сопоставить профессиональные интересы всех этих людей. Вероятнее всего, Нисан, будучи человеком достаточно дотошным, уже навел необходимые справки. Строительный бизнес, конечно, потенциально криминален, деньги здесь крутятся большие, особенно у нас, в Израиле, где цены на жилье не столько отражают реальный спрос и возможности рынка, сколько отвечают интересам подрядчиков. В данном же конкретном случае, если я правильно понял, речь шла об очень крупном, многомиллионном заказе, едва ли не самом крупном за последние годы. Было за что бороться, было кому дать взятку, было кого пихать локтями и… Убить? Не знаю, не знаю… Может, и убить. Но в таком случае цепочка должна достаточно легко вывести на убийцу. Достаточно задать вопрос — кому выгодно. Проследить прохождение контрактов, заказов, проверить банковские документы подозреваемых… Да, все эти люди (возможно, и убийца тоже) повязаны строительным бизнесом, но я уже убедил себя в том, что это было поверхностным объяснением.

Куперман узнал для Брона нечто важное, и Брон поплатился за это знание жизнью. Куперман не подозревал, что эта информация действительно важна, иначе убийца не позволил бы ему до нужных сведений добраться. И это было нечто, не связанное напрямую с профессией Купермана. Нечто такое, что, по мнению Амнона, не составляло ценности ни для кого, кроме человека, задавшего вопрос, — Брона, в данном случае. Если бы Куперман думал иначе, он непременно выложил бы мне свои соображения. Я ведь спрашивал у него, о чем он говорил с Броном за час до убийства журналиста. И Амнон ничего от меня не скрыл. Точнее, ничего, что он считал важным. И если бы я задал тогда конкретный вопрос, Куперман, конечно, ответил бы конкретно. Но я вопрос не задал — в то время я думал, что речь идет именно о делах строительных…

Я подошел к окну — дождь лил как из ведра. С одной стороны, это хорошо: полицейский, которому приказано дежурить у квартиры Купермана, не станет выходить на улицу, чтобы размять ноги.

Черт возьми, чем так занят Хутиэли, что… А, наконец-то, линия освободилась, и инспектор сказал:

— Слушаю, говорите.

— Адвокат Барзель, — сказал я быстро. — Инспектор, попросите, пожалуйста, своего человека у дверей Купермана позвонить в квартиру и проверить, все ли там в порядке. Я попросил уже об этом дежурного, но уверен, что он предварительно пожелает получить ваше разрешение.

— Не вижу причины, — раздраженно сказал Хутиэли. — Дежурный мне уже сообщил о вашем звонке. В квартире Купермана гремит телевизор. Программа новостей «Взгляд», если вам интересно, что именно смотрит ваш клиент. Может, вы объясните мне, адвокат, что вас вдруг так обеспокоило? Или вы, наконец, тоже решили согласиться с выводами полиции? Решили, что Куперман может сбежать? Так я вам говорю — не может.

— Сбежать он не может, — сказал я, — но к нему может кто-нибудь придти…

— Никто к нему не приходил, — отрезал Хутиэли.

— Ваш человек не покидал своего поста? — настаивал я.

— Я отвечаю за своих людей, — сухо сказал инспектор.

— В квартире Купермана не поднимают трубку телефона, я звонил уже несколько раз.

— Это их право.

— Так вы не дадите полицейскому указание заглянуть в квартиру и проверить, все ли в порядке?

— Только в том случае, если вы, господин Барзель, объясните причину своего интереса.

— Я полагаю, что убийца может попытаться покончить и с Куперманом, как с одним из главных свидетелей.

Хутиэли хмыкнул, убийца продолжал у него ассоциироваться с Амноном, думать о втором кандидате ему не хотелось.

— У вас мания преследования, адвокат, — буркнул инспектор и отключил связь.

Осталось надеяться, что Сингеру повезет больше. Почему он не звонит, однако? Неужели еще не доехал?

Мне не сиделось, но и выходить под дождь не было никакого желания. В конце концов, платили мне не за то, чтобы я разъезжал в дождь по тель-авивским улицам, а за то, чтобы я сидел на месте и шевелил мозгами.

Но в мозгах у меня сейчас осталось одно лишь беспокойство. Возможно, это было всего лишь разыгравшееся воображение. Следовало бы его укоротить, но сделать это может лишь сообщение Сингера о том, что Амнон с Лией действительно смотрят «Взгляд» или занимаются чем-нибудь, еще более важным и, надеюсь, приятным.

Когда зазвонил телефон, я схватил трубку, не дождавшись окончания гудка.

— Сингер, — сказал детектив. — Я в машине перед домом Купермана. Полицейский торчит под навесом у входа в дом.

— Не у квартиры?

— Нет. Возможно, у двери Купермана есть еще один…

— Нет, — сказал я в свою очередь. — Хутиэли поставил одного дежурного. Считает, что достаточно. Можно ли подойти к квартире, минуя центральный вход?

— Через крышу, естественно. Если выход на крышу с лестничной клетки не заперт изнутри. Это могут сделать жильцы соседних квартир…

— Да, и войти в дом, как и выйти из него, тоже. Или всякий, кто скажет полицейскому, что идет не к Куперману, а к соседям. К сожалению, мне не удалось убедить инспектора, что…

— Послушай, Цви, — прервал меня Сингер, — я попробую войти, сказав, что иду… черт, ты знаешь фамилии соседей Купермана? Ты же бывал у него.

— Не помню, — с досадой сказал я. — Никогда не интересовался.

— Ну хорошо, — вздохнул Сингер, — предоставь это мне. Пока.

Он отключил телефон и, должно быть, приступил к выполнению своего плана, которым не счел нужным со мной поделиться. Опять мне оставалось только сидеть и ждать.

Если бы Лии не было дома… Но она дома, и это хорошо. Если бы что-то произошло с Амноном, она давно бы уже подняла крик. Нет, должно быть, мы с Сингером все-таки зря запаниковали. Да, у нас есть подозрения, но… Сейчас он позвонит и скажет, что пьет колу в салоне у Куперманов, и что Амнон злится на весь белый свет, и…

Зазвонил телефон, и мрачный голос Сингера произнес:

— Не открывают. Звоню уже несколько минут. Сейчас спущусь вниз и позову этого раззяву.

Должно быть, раззява понял, что не очень-то профессионально выполнял свои обязанности. Во всяком случае, еще через минуту Сингер сообщил:

— Полицейский колотит в дверь, слышишь? Без результата. Сейчас он свяжется с Хутиэли, надеюсь, что он получит приказ взломать дверь.

Держа трубку около уха, я одной рукой пытался надеть куртку.

— Куда ты опять в такой дождь? — спросила жена, выглянув из своей спальни. — Сначала твой Сингер натоптал, теперь еще и ты уходишь…

Женская логика — Сингер натоптал, а я ухожу, где связь?

— Дела, — бросил я и выскочил за дверь. Сингер телефон отключил, и я сунул свой аппарат во внутренний карман куртки. У меня больше не оставалось сомнений — убийца успел добраться до Купермана. И до Майи? Он что, совсем свихнулся?

Уже садясь в машину, вспомнил, что не взял пистолета. Ну и хорошо. Не на территории еду, лучше не иметь дополнительного искуса…

По дороге, остановившись у светофора на перекрестке улиц Жаботинского и Ибн-Гвироль, я подумал, что есть на свете вещи поважнее спасения жизни Амнона Купермана. Это — поимка убийцы. Если до Купермана добрались, то мне там делать нечего. А вот убийца…

Нет, зря я не взял с собой оружия. Адвокат, размахивающий пистолетом, — не та картина, которая может понравиться Хутиэли, но был ли у меня сейчас иной выход?

И за светофором я, вместо того, чтобы свернуть на Ибн-Гвироль, продолжил движение на запад. Насколько я помнил, мне предстояло добраться до Бен-Иегуды.

Заверещал телефон, и я прижал его к уху плечом.

— Мы в квартире, Цви, — сказал Сингер. — Куперман с женой… Они в кухне. Оба мертвы. Первое впечатление — отравление цианидом. Запах миндаля. Яд, по-видимому, находился в чашках с кофе. Чашки стоят на столе, одна опрокинута… Что?

Он помолчал, в трубке были слышны какие-то голоса.

— Извини, Цви, — сказал Сингер. — Явился инспектор Хутиэли с оперативной бригадой, требует, чтобы я удалился, но недалеко. После осмотра места происшествия желает со мной побеседовать.

— Черт, — сказал я, — ты мне очень пригодился бы.

— Где? — не понял Сингер. — Ты, собственно, куда направляешься, Цви? Разве не сюда?

— Нет, — отрезал я. — Пока ты будешь втолковывать инспектору, что Куперман не убивал никого, в том числе и себя, убийца смоется. Я хочу с ним поговорить.

— Эй, — беспокойно сказал Сингер. — Не делай глупостей, Цви. Что ты сможешь ему предъявить?

— Есть кое-какие соображения, — уклончиво сказал я. — Не телефонный разговор.

В трубке опять послышались голоса, а потом раздался голос инспектора:

— Адвокат, — сказал Хутиэли, — на вашем месте я немедленно приехал бы сюда. Ваш клиент мертв, и все говорит о том, что это типичное самоубийство. Похоже, он не выдержал. Все-таки, Куперман не был профессиональным убийцей…

О Господи, опять он о своем! Куперман убил троих — Липкина, Брухича и Брона, — а потом не выдержал и, поняв, что бравый инспектор от него отстанет, покончил с собой? И с любимой женой тоже — за компанию? Интересно, сам инспектор верит этому бреду или цепляется за него за неимением другой версии? Жаль, что сейчас не было никакой возможности что бы то ни было объяснять. Ехать к дому Купермана я, впрочем, не собирался.

— Извините, инспектор, — сказал я, — но у меня другое срочное дело. Буду на связи. Кстати… Почему вы уверены, что это самоубийство?

— Мы нашли яд. Собственно, его и искать не нужно было, он стоит на столе, рядом с чашками. Небольшой флакончик. Уверен, что на нем обнаружатся пальцы Купермана.

Я тоже был в этом уверен, иначе убийце и стараться не стоило. Не хватало только предсмертного письма.

— Приезжайте, — повторил Хутиэли. — К тому же, тут ваш человек, этот частный детектив. Я уж за него возьмусь, имейте в виду. Откуда вы оба знали, что Куперман покончит с собой? Вы же утверждали, что он невиновен…

— Инспектор, — сказал я, — нет возможности начинать дискуссию. У вас свое мнение, у меня свое. Вообще говоря, Сингер нужен мне, а не вам, отпустите его, а через час — или в иное время, когда скажете, — мы оба будем в полиции и все объясним.

Я вовсе не надеялся, что Хутиэли согласится.

— Обойдетесь, — сказал он. — Сингер останется здесь.

Он отключил телефон.

Я как раз сворачивал на Бен-Иегуду. Дом, в котором жил убийца, был уже виден.

Глава восьмая. ТОТ ЛИ УБИЙЦА?

На светофоре зажегся красный, я остановил машину, и в тот же момент хлынул такой ливень, что стекла мгновенно стали непрозрачными. Стук капель по крыше превратился в мерный рокот, впечатление было таким, будто я погрузился в подводной лодке на дно бурной реки неподалеку от водопада. Свет светофора угадывался — вроде бы он был все еще красным. Но, возможно, я принимал за светофор освещение какой-то витрины.

Похоже, остальные водители были равно ошеломлены, никто не сигналил мне, подгоняя, возможно, никто и не видел моей машины. Я поставил машину на тормоз и откинулся на спинку, расслабив лежавшие на рулевом колесе руки.

Если бы еще и мысли удалось так же расслабить… Сейчас, получив вынужденную передышку на несколько минут (ливень такой силы не мог продолжаться долго), я мог собрать в единое целое аргументы и заново сопоставить факты. Я знал, кто убил Липкина. Я знал, что убил Брухича, Брона и Куперманов. Я понимал, что, если этого человека не остановить, новых убийств избежать не удастся. В каждом человеке он будет видеть очередного опасного свидетеля. Совершая первое убийство, преступник полагает, что этим все и ограничится — убийство имеет причину и повод, которые всегда конкретны и не требуют, в своем большинстве, дополнительных действий. Если убийца находит в себе силы и разум не трогать свидетелей, то он может даже и не попасть в поле зрения полиции — в случае недостаточности основных улик. Но — нервы… Достаточно один раз сказать себе «этот человек меня раскрыл, его нужно убрать», и — все… Остановиться не удавалось никому. Особенно после убийства второго по счету свидетеля. Не знаю, как объясняют этот феномен психологи и объясняют ли вообще, но, убив второго по счету свидетеля, преступник как бы переходит некую черту, возникает качественно новая ситуация. Возможно, в мозгу преступника сдвигаются какие-то заслонки, не знаю. Но теперь он будет убивать и убивать — пока его не остановит полиция, поскольку с каждым новым убийством накапливаются факты, свидетельства, улики. Хутиэли это поймет в ближайшее время, не так он глуп, каким порой хочет казаться. Но за это время, пусть час или два, может произойти следующее убийство, и, если даже мне понятно, что Куперман был для убийцы потенциально опасен, то кто покажется этому человеку, уже переступившему грань между разумом и безумием, кто покажется ему опасным через несколько минут?

А достоверных доказательств у меня не было. Да, соображения. Да, косвенные улики. И что? Если я заявлюсь сейчас к нему со своими обвинениями, не предстоит ли мне стать очередной жертвой? Оружия с собой нет. Доводы разума на него уже могут не действовать.

Нужно было выбрать. Если я отправлюсь к дому Куперманов, то сколько потребуется времени, чтобы обратить Хутиэли в свою веру? И кто гарантирует, что за это время не случится нового убийства? И я даже не знаю — кто сейчас в наибольшей опасности.

А если я отправлюсь к преступнику, то не исключено, что новой жертвой буду сам.

Может, я просто трушу? В конце концов, я был защитником Купермана, и защитить его мне не удалось. Уж лучше бы судья Сегаль не отпускал беднягу Амнона под залог! Но теперь я не выполняю ничьих поручений, никто не заплатит мне за то, что я, рискуя жизнью…

Ливень прекратился внезапно, будто на небе повернули кран. Конечно, продолжало лить, но это был уже тривиальный зимний дождь, неприятный, но привычный. На светофоре горел зеленый, и водители машин, стоявших позади меня, начали сигналить с таким ожесточением, будто сами несколько секунд назад не протирали глаза в попытке разглядеть хоть что-то за окнами салона.

Я переехал перекресток, приблизившись к дому убийцы на пару десятков метров. Вдоль тротуара, как обычно в Тель-Авиве, стояли машины — так плотно, что втиснуться не было никакой возможности. Пришлось проехать мимо дома, я даже не успел заметить, горит ли свет в нужных мне окнах. Впрочем, и сами окна я бы не мог определить с должной степень вероятности. Завернув за угол, я убедился, что места для парковки нет и здесь. Обычное дело, но на меня оно произвело впечатление «голоса свыше». Кому-то там, на небе, очень не хотелось, чтобы я парковал свою машину и шел объясняться с человеком, уже убившим троих и готовым убить любого, кто станет свидетелем или обвинителем. Адвокат? А что, адвокат сделан из другого теста?

В двух метрах от дома убийцы я думал о том, не уехать ли отсюда, пока жив? Впрочем, Сингер знает, куда я направился, и, если со мной что-нибудь случится… Большое утешение для трупа.

Я сделал полный оборот вокруг квартала, так и не найдя, где остановиться, и опять проехал мимо нужного мне подъезда. Все, — подумал я, — это знак. Уезжаю. И в этот момент мне, действительно, был подан знак: у одной из стоявших перед домом машин вспыхнули габаритные огни, и она начала медленно выворачивать на проезжую часть. Я замедлил движение, прицеливаясь встать на освобождающееся место.

Хорошо, что я поднял глаза и посмотрел на водителя отъезжавшей «даяцу». Это был он. Он был один, и он куда-то собрался, на ночь глядя.

Я сделал знак фарами, но убийца решил, видимо, что я прошу его побыстрее освободить место для парковки. Машина ускорила ход, вырулила на улицу, и мне пришлось за долю секунды принимать решение: становиться ли освобожденное место (сейчас в этом просто не было смысла!) или устроить слежку, непрофессионально подражая моему другу Сингеру. Было, конечно, еще и третье решение — отправляться домой, — но в тот момент оно мне в голову не пришло.

Я прервал левый поворот и повернул следом за удалявшейся машиной. Кто-то, ехавший за мной, решил, что я просто издеваюсь, и начал истошно сигналить. Я так и слышал крепкие ругательства в свой адрес. Перебьется.

Автомобиль убийцы заворачивал вправо. Я очень надеялся, что он не свернет тут же в одну из многочисленных поперечных улиц. Этого не произошло. Свернув на Жаботинского, я увидел впереди нужную мне машину и пристроился за ней, оставив между нами какую-то колымагу семидесятых годов.

Ну хорошо, — спросил я себя, — зачем я это делаю? Убийца может отправиться в гости. Он может просто проветривать свою нервную систему — у него она в беспорядке. Теряю время. Не лучше ли вернуться домой и взять оружие? За это время и Сингер может освободиться.

«Даяцу» выехала на улицу Намир и перед светофором перестроилась в левый ряд, включив знак поворота влево. Он решил направиться в Рамат-Авив? Или еще дальше — на север? Колымага, ехавшая между нами, свернула вправо, и я оказался в нескольких метрах позади «даяцу». Убийца мог бы увидеть меня в зеркальце. Впрочем, что он мог увидеть в темноте? Только яркий свет фар? К тому же, дождь опять усилился, что делало мою нелепую погону попросту бессмысленной — если «даяцу» оторвется от меня еще на десяток метров, я просто потеряю ее из вида.

Мы свернули влево и помчались в сторону Рамат-Авива. Пронеслись под мостом, миновали поворот на университет, а потом и улицу Эйнштейна, замелькали пригороды, скорость, несмотря на мокрое шоссе, возросла до ста километров в час. Я внимательно следил за «даяцу», но вовсе не был уверен, что машина, находившаяся сейчас в поле моего зрения, была та, за которой я следовал несколько минут назад. Не хватало еще ошибиться в объекте…

Ожил радиотелефон, и я нажал на щитке клавишу громкого разговора.

— Цви, — это был голос жены, — я ложусь спать. Ты скоро?

— Надеюсь, — сказал я. — Закончу с одним делом и вернусь.

— Что-то у тебя в последнее время слишком много дел по вечерам, — язвительно сказала Рина. — Не завел ли ты подружку?

О, Господи! Не хватало только именно в этот момент выяснять семейные отношения…

— Подружку? — хмыкнул я. — Врагу моему таких подружек… Ложись, я действительно скоро…

Впереди был поворот на Герцлию и следом — на Герцлию-питуах. Я отключил телефон и сосредоточился. Пожалуй, я догадывался уже, куда направился убийца. Если я прав, то одно из двух — или между этими людьми были какие-то свои отношения, оставшиеся вне моего поля зрения, или… Или он отправился устранять очередного свидетеля. Не слишком ли много? И если так, не пора ли звать на помощь?

Мы действительно свернули влево и начали петлять между виллами и коттеджами. Теперь уже можно было сказать наверняка: он ехал на виллу Зильбермана. Хотел бы я знать — по взаимной договоренности, или решил нагрянуть, как брошенный террористом камень?

Здесь, в отличие от Тель-Авива, было достаточно места, чтобы припарковаться, и я не стал рисковать — остановил машину, не доехав квартала. Убийца поставил свою «даяцу» перед дверью Зильберманов, и я увидел тень, нырнувшую в дверь.

Ждать? Попытаться войти? Попробовать подслушать, о чем они будут разговаривать? Ничто, кроме интуиции, не заставляло меня думать, что приближается развязка. Ничто, кроме интуиции, не подсказывало мне, что я могу стать свидетелем нового преступления. Но голос интуиции кричал так громко, что я просто вынужден был его слушать.

Дождь неожиданно прекратился — в который уже раз! — и я решил выбраться из машины, оставив зонт на заднем сидении. Насколько я знал, вилла Зильберманов была обнесена невысоким забором, по фасаду высота достигала полутора метров, это я видел сейчас своими глазами. Знаменитая площадка, где несколько дней назад прогуливались гости Зильбермана, располагалась позади дома, и мне, конечно, была не видна. Небольшие ворота, в темноте казавшиеся черными, были приоткрыты, и я проскользнул во двор — точнее, это я так думал, что проскользнул, на самом-то деле меня наверняка мог бы увидеть каждый, кто в это время выглянул бы из окон первого этажа.

Двумя шагами перемахнув открытое пространство перед домом, я прижался к стене рядом со входной дверью. Из-за двери доносились мужские голоса, в салоне первого этажа разговаривали двое — убийца и хозяин виллы. Слов различить было невозможно, и я несколько секунд раздумывал, что делать дальше.

Сделал, на мой взгляд, единственное, что имело смысл: обогнул дом и оказался на том самом заднем дворе — небольшой, огороженной каменным заборчиком, площадке, покрытой плитками. Из салона сюда вела узкая дверь — естественно, она была закрыта, — но между раздвигающимися рамами широкого окна, как мне показалось, была щель. Я не видел ничего, что происходило в салоне, потому что, хотя шторы и были сдвинуты, но обзор закрывал плотный темный занавес. Но слышно было хорошо. Да и меня видеть из салона никто не мог.

Осторожно ступая, я приблизился к окну и застыл, помолившись про себя, чтобы ливень не припустил опять.

— Послушайте, Шиндлер, — это был голос Зильбермана, — я не очень понимаю, чего вы, собственно, от меня хотите. Сделка, которую вы предлагаете, не принесет мне никакой прибыли. В прошлом году я уже вкладывал деньги в подобное предприятие и потерял двести тысяч. Я не Ротшильд, чтобы разбрасываться деньгами.

— Я бы на вашем месте согласился, — сказал Шиндлер. — Вы правы, это рискованная затея, деньги вы практически наверняка потеряете, а я практически наверняка заработаю полмиллиона. Но это не так много, согласитесь, если речь идет о жизни и смерти.

Зильберман хмыкнул.

— О чьей жизни, извините, — спросил он, — и чьей смерти?

— О вашей жизни, — спокойно отозвался Шиндлер, — и о смерти Брухича с Броном. Разве то, что я вам сказал, не убедительно?

Интересно, что он успел сказать Зильберману, пока я подбирался к своему укрытию? И зачем он вообще должен был Зильберману что-то говорить? Должно было быть наоборот! Если Шиндлер, как мы с Сингером предположили, убил Брухича с Броном, а затем покончил с Куперманами, зачем он разговаривает с Зильберманом так, будто…

Не может быть!

Глава девятая. ТОТ, КТО УБИЛ

Должно быть, собеседники отошли в другой конец салона — звук голосов неожиданно стал глухим, а слова перестали быть понятными. Я стоял практически напротив раздвинутых рам, но от Зильбермана с Шиндлером меня отделял непрозрачный занавес, и я не видел, где они находятся. Конечно, и они не могли видеть меня — это было преимущество, но весьма, впрочем, незначительное: о содержании разговора я мог только догадываться.

Подслушивать — вовсе не богоугодное занятие. Особенно для преуспевающего адвоката. Даже если бы Шиндлер (ну, не Зильберман же, на самом деле!) сейчас признался своему собеседнику в том, что убил четверых, мне нечего было бы с этим признанием делать. Мне нужно было не признание, а улики. Желая заполучить какие-то доказательства, я ехал за машиной Шиндлера. Что-нибудь вещественное, что я мог бы передать Хутиэли в качестве доказательства вины.

К чему было слушать разговор? Более того, зачем мне разговор, который ломает построенную мной (и, видимо, Сингером тоже) стройную конструкцию?

Ибо только Шиндлер, и никто иной, имел основания и возможность убить сначала Брухича, а за ним — Брона и Куперманов.

Человек в светло-голубом — чепуха. Нож в спину Липкину воткнул Брухич, и Куперман видел это своими глазами, так и не поняв, чему стал свидетелем. Но на том вечере оказался человек, которому нужна была смерть — не Липкина, вовсе нет, но именно и только Брухича. Шиндлер с Липкиным и знаком не был, но с Брухичем имел дела не первый год. Знал ли Шиндлер, принимая решение, что именно Брухич убил Липкина? Или просто воспользовался случаем? Скорее всего — второе. Шиндлер находился в салоне во время убийства, имел стопроцентное алиби и мог ни о чем не беспокоиться. Но он-то знал, что подозревать начнут каждого, кто был во дворе. Значит — и Брухича. И если его убрать именно теперь…

Так. Алиби на время убийства Брухича у Шиндлера нет и быть не может. Как все могло происходить? После вечеринки Шиндлер на время (полчаса-час, больше не нужно) исчезает, чтобы заполучить цианид. Где? Как? Не мое это дело — разбираться. Хотя могу предположить. Растворы цианидов используют в сельском хозяйстве и садовых делах. У Шиндлера есть брат в Ариэле, а у брата есть участок земли, и практически наверняка в доме имеется и…

Это понятно, сам Шиндлер вовсе не скрывал на следствии, что ездил после Зильбермана к брату в Ариэли. Оттуда — к Брухичу, где он и повторил в точности то, чему стал свидетелем на вечеринке. Конечно, Брухич без тени сомнений впустил Шиндлера к себе в садовый домик — они ведь были знакомы не первый год… А как Шиндлер вышел, мне уже было известно.

Но, видимо, о том, что делал Шиндлер, догадался журналист. Брон покинул подружку, съездил домой за пистолетом и отправился добывать дополнительную информацию. Тем временем арестовали Купермана, и Шиндлер решил, что для него лично опасность миновала. Журналист свалился на него, как снег на голову. Однажды убив, Шиндлер был морально готов и ко второму преступлению. Договорился с Броном о встрече и… Дальше — по сценарию Хутиэли, только в машине с журналистом был, конечно же, не бедняга Амнон, а этот чертов Шиндлер.

Но, убрав с пути Брона, Шиндлер, видимо, уже плохо соображал. Впрочем, почему же плохо? Он соображал ровно настолько, чтобы вычислить всех, кто мог хотя бы путем умозаключений придти к выводу о том, кто был убийцей. Конечно, Куперман. Но как, черт возьми, удалось Шиндлеру отравить вечерний кофе Амнона и Маи?

Собственно, именно на этот вопрос я и хотел получить ответ от этого негодяя. За ответом и ездил. А вместо ответа получил новую загадку — о чем Шиндлер говорил с Зильберманом минуту назад? Если Зильберман тоже догадался, кто убил Брухича (почему и нет, мотив всех этих преступлений связан с большими деньгами в строительных аферах, а здесь они повязаны все — большая часть гостей Зильбермана имела какое-то отношение к строительному бизнесу), так вот, если Зильберман тоже вычислил Шиндлера, то именно хозяин и должен был шантажировать своего гостя. Но не наоборот же!

Что-то ускользнуло от моего внимания. Что?

Может быть, Зильберман начал грозить Шиндлеру, а тот, в свою очередь, нашел, чем прижать хозяина дома? Ты, мол, держи язык за зубами, а то ведь и я про тебя кое-что знаю. Более того, знаю столько, что лучше бы тебе поделиться, чтобы я…

Нет. Чем мог прижать Зильбермана Шиндлер, если сам Зильберман держал Шиндлера за горло своим знанием об убийствах?..

Мне катастрофически недоставало информации. Я нутром чуял, что именно сейчас, в течение часа, завершится это дело, что убийца находится за этой занавеской, и что, возможно, именно в разговоре, который я слышу, но не могу понять, произносятся слова, принципиально важные для расследования. Слова сами по себе не значат ничего, но могут при правильном ведении дела вывести на материальные свидетельства преступления. На то место, откуда Шиндлер взял цианид. На истинный мотив преступления. На тот способ, которым воспользовался Шиндлер, чтобы отравить Куперманов. Черт, я обязательно должен был услышать хотя бы часть разговора!

Осторожно приблизившись к разведенным рамам, я протянул руку и медленно-медленно начал раздвигать занавес. Это была тяжелая материя, висевшая свободно, складками, и складок этих было столько, что создать видимость движения от случайного порыва ветра было просто невозможно. В салоне горел свет, и Зильберману с Шиндлером достаточно было одного взгляда на шевелящийся занавес…

Голоса неожиданно стихли, я прислушался и не уловил ни единого звука. Что такое? Они молчат и смотрят, как я пытаюсь раздвинуть занавес? Или они с Шиндлером вышли из салона?

Дождь, который мелко моросил все это время, начал усиливаться. Стоять с зонтом в руке было не просто неудобно, но в высшей степени нелепо. Нужно было на что-то решаться. В салоне было по-прежнему тихо, и я, теперь уже не таясь (будь, что будет!), с шумом раздвинул занавес и заглянул внутрь.

Никого.

Я перелез через невысокий подоконник и оказался в салоне. Прислушался. Голоса доносились со второго этажа, куда из коридорчика вела винтовая лестница. А может, это был телевизор? Где-то на втором этаже заверещал телефон, и я инстинктивно нащупал в боковом кармане собственный аппарат. Не хватало сейчас, чтобы мне кто-нибудь позвонил. Мысль эта свидетельствовала только о том, как были напряжены мои нервы — я же сам отключил сотовый телефон, выходя из машины!

Наверху трубку не брали. Поверещав минуту, телефон умолк, а разговор, тем временем, продолжался, не прерываясь. Наверное, все-таки телевизор. Я подошел к основанию лестницы и поставил ногу на первую ступеньку.

Наверху громыхнул выстрел.

Господи! Еще один убитый… Неужели они так и не сговорились, и гостю пришлось убить хозяина? Или (есть ведь надежда!) — только ранить?

И что делать мне?

Бросаться наверх — под пулю? Убийца уже потерял всякое представление о реальности, неожиданно возникший свидетель для него — всего лишь новая мишень. Более того, сейчас Шиндлер спустится вниз, он ведь не станет ждать у тела, когда кто-нибудь явится на виллу! Спустится, увидит меня…

Наверху действительно послышались шаги. Тремя шагами я пересек салон, схватил зонт и перекинул ногу через подоконник. Скорее во двор, на улицу, а там — включить телефон и вызывать подкрепление. Если Хутиэли не полный идиот, то должен будет примчаться, оставив на квартире Куперманов своих людей. Может, и Сингеру позволит приехать. Скорее…

Я повернулся спиной к салону и перекинул через подоконник уже и вторую ногу, когда услышал резкий оклик:

— Эй! Что такое? Стоять!

Характерный щелчок спущенного предохранителя не оставлял сомнений в намерении Шиндлера. Еще один свидетель — о, Господи…

Я застыл. Если сейчас рвануться вперед и вывалиться наружу, то на секунду-другую меня от убийцы скроет плотный занавес. Даже если он выстрелит, я успею упасть и броситься в сторону. И что? Пока я буду огибать дом, он откроет входную дверь и встретит меня во дворе. Я не успею добежать до машины. Я ничего не успею.

Поздно.

Я медленно повернул голову и посмотрел Шиндлеру в глаза.

Черт возьми… Это был не Шиндлер. В середине салона, направив на меня пистолет, стоял Зильберман.

— Перелезайте обратно, адвокат, — хмуро сказал он. — Поговорим.

Господи, какая глупость — выходить из дома без оружия!..

— Поднимите руки, — потребовал Зильберман, когда я опять оказался в салоне.

Пришлось подчиниться. Зильберман подошел ближе и, не спуская пальца с курка, похлопал меня по карманам. Если он и удивился, не обнаружив у меня оружия, то виду не подал. Пришлось ему довольствоваться сотовым телефоном, который он достал из моего бокового кармана и, убедившись, что аппарат отключен, бросил на диван.

Черт возьми, подумал я, он-то чего меня боится? Да, он убил Шиндлера, можно сказать, на моих глазах. Но ведь Шиндлер его шантажировал, я это слышал своими ушами, Шиндлер уже убил четверых, и Зильберман не сомневался, что сможет убить и пятого. Он защищался, стрелял для спасения собственной жизни, и, если он захочет, я это докажу в суде. Но для этого он должен попросить меня, а не размахивать оружием!

— Сядьте, — сказал Зильберман и кивнул в сторону кресла.

Пришлось сесть. Кресло было глубоким, я едва не утонул. Чтобы подняться, потребовалось бы несколько секунд, теперь хозяин, который продолжал стоять, мог немного расслабиться. Он действительно расслабился и даже опустил пистолет, отступив, однако, на пару шагов.

— Послушайте, — сказал я. — Может, уберете оружие? Я ведь на вашей стороне.

Зильберман поднял брови.

— Да? — удивленно спросил он. — Вы лезете ко мне через окно, бродите по дому, а, когда я вас обнаруживаю, заявляете, что не вошли в дверь, потому что вы на моей стороне?

— Видите ли, — заговорил я, стараясь подбирать единственно верные слова, — я преследовал убийцу. У меня не было доказательств, только кое-какие соображения, и мне нужны были факты. Этот человек вошел в ваш дом. Он был опасен, и я предпочел…

— Вы предпочли послушать, — перебил Зильберман. — Много ли услышали?

— Он шантажировал вас, верно? Видимо, вы представляли для него опасность. Он уже убил четверых…

— Четверых? — Зильберман нахмурился. — Вы сказали — четверых?

Конечно, он еще не знал о смерти Куперманов. Вряд ли Шиндлер стал об этом рассказывать.

— Супруги Куперман умерли от отравления цианистыми соединениями пару часов назад, — объяснил я.

— И вы полагаете… — задумчиво произнес Зильберман.

— Послушайте, господин Зильберман, — сказал я с нажимом. — Нужно немедленно позвонить в полицию. Нужно немедленно позвонить в скорую помощь. Нельзя сейчас сидеть, сложа руки, и дискутировать. Я понимаю, что этот человек привел вас в состояние стресса, вы не отдавали отчета… Но сейчас вы должны…

— Должен, не должен, — раздраженно сказал Зильберман. — Я позвоню в полицию, но сначала мне хотелось бы знать, что вы имеете против Шиндлера. Да, мне пришлось его убить, потому что… Ну, вы верно оценили ситуацию, он меня шантажировал. Я не сдержался и… Но это все равно убийство, и что мне грозит?

— Если мне удастся доказать в суде, что это было убийство в пределах необходимой самообороны, то вам не грозит ничего! — воскликнул я. — Даже если вы превысили эти пределы… Ну, года три-четыре, и, скорее всего, условно.

— Всего-то? — со странной интонацией произнес Зильберман. — Неплохо. Но вы мне не ответили на первый вопрос: что у вас есть против Шиндлера? Согласитесь, одно дело — убить убийцу, и другое…

— Он убил четверых, — убежденно сказал я. — Он был на вашем вечере, когда Брухич убил Липкина. У них было свои давние отношения — не поделили крупные суммы… Но свои отношения были и у Шиндлера с Брухичем. Я долго считал — ошибочно, — что в этом деле все повязано на строительном бизнесе. Из-за этого шел в неправильном направлении. Нет, у Шиндлера к Брухичу были свои счеты. Помните взрыв на базе Эмуним?

Признаюсь, я и сам догадался об этом лишь час назад. Просто не приходило в голову сопоставить с нынешними событиями то, что происходило пять лет назад и что давно забылось. На военной базе Эмуним произошел взрыв, погиб сын Шиндлера Гай, ему было, кажется, девятнадцать. В газетах о причинах взрыва и о том, как этот инцидент сказался на персонале базы, сообщалось очень скупо, военная цензура держала информацию под спудом. Но мне были известны подробности. По мнению экспертов, причиной взрыва могла стать преступная халатность майора Брухича, который в то время был заместителем начальника базы. Обвинить Брухича не смогли — не было достаточно доказательств. Но с должности уволили — для острастки. Майору пришлось уйти из армии, тогда он и занялся строительным бизнесом, довольно быстро сделав себе имя. С Шиндлером Брухича связывала многолетняя дружба — если говорить о внешних проявлениях их отношений. Но что думал о Брухиче его друг Шиндлер на самом деле? Ведь он был уверен, что, если бы не Брухич, его Гай был бы сейчас жив!

Похоже, что и Зильберман вспомнил тот давний инцидент и сложил два и два. В его глазах мелькнуло понимание.

— Вы думаете, что… — он помедлил. — Да, это возможно. Люди убивали и по меньшим поводам… Но почему именно в ту ночь?

— Когда погиб Липкин, Шиндлер мог подумать, что это — шанс. Возможно, он видел, как это произошло, ведь он находился в салоне неподалеку от окна. Час спустя он, как и все, знал, что нож был отравлен. И ему пришло в голову повторить этот сюжет. Наверняка у него дома были соединения цианида, сейчас это ведь не такая уж редкость… Он отправился к Брухичу и убил его. Но… Ему не повезло. Убийство Липкина видел не только он, но и Брон. Если Шиндлер умолчал о виденном на допросе по одной причине — хотел воспользоваться случаем, то Брон по другой — хотел раздобыть потрясающий материал для репортажа. Он даже за пистолетом заехал в ту ночь. И следовал за Шиндлером на своей машине, видел, как тот проник на участок Брухичей. Возможно, видел, тут у меня нет доказательств. Но, как бы то ни было, теперь Брон был опасен, и Шиндлер его убрал — убил из его же пистолета. Казалось бы, можно вздохнуть спокойно… Но тут судья отпускает под залог Купермана — причем во второй уже раз. Это означает, что полиция продолжает подозревать именно Купермана во всех убийствах, но не может пока представить убедительные улики. Если теперь Куперман исчезнет… Улики останутся, а опровергнуть их будет некому. Шиндлер хотел обезопасить себя. И убил Купермана.

— Каким образом? — нахмурился Зильберман.

— Он приходил к Куперманам сегодня почти сразу после того, как Амнона выпустили, — объяснил я. — У него было достаточно времени, чтобы отравить все, что было в доме съестного…

— Многие приходили, — буркнул Зильберман. — Я тоже, кстати говоря. Приехал, чтобы поздравить Амнона. Вы хотите сказать, что он мог и мне предложить этот отравленный… что там у него было отравлено?

— Кофе, — сказал я.

Зильберман передернул плечами — должно быть, представил себе, как лежит хладным трупом рядом с Амноном и Маей. Я его понимал.

— А потом он приехал к вам, — сказал я, — потому что вы ведь знали о той истории на базе. Вы в то время проходили резервистскую службу, верно?

— Да… — протянул Зильберман. — Но, знаете, адвокат, мне и в голову не пришло, что именно это было причиной… Он меня шантажировал, требовал, чтобы я держал язык за зубами, но я был уверен, что причина в другом. Потом он набросился на меня с кулаками, и мне ничего не оставалось, как…

— Конечно, — кивнул я, — вам ничего не оставалось, вы знали, где лежит пистолет… К сожалению, я не видел, как все происходило, иначе смог бы выступить свидетелем…

— Но вы ведь все слышали! — воскликнул Зильберман.

— Я слышал начало вашего спора, — пояснил я. — Потом вы поднялись на второй этаж…

Показалось мне, или на самом деле где-то скрипнула дверь? Похоже, Зильберман не обратил на это внимания, он думал, сопоставлял факты, наверняка пытался оценить собственные шансы. Шансов у него было много, если…

Вот именно — если. И теперь — он знал это — все зависело от меня. От меня как адвоката? Или от меня — как свидетеля?

Черт возьми, мне нужно было уйти отсюда живым и, по возможности, здоровым. Буду я защищать этого человека в суде или нет — вопрос второстепенный. Во всяком случае, все детали убийств теперь уложились в моем сознании. Вот только сохранить бы еще само сознание…

По-моему, между мной и Зильберманом все же установилась некая атмосфера если не взаимного доверия, то, по крайней мере, отсутствия подозрительности. Вообще говоря, он мог бы уже спрятать свой пистолет и позволить мне встать из этого проклятого кресла, где я ощущал себя беспомощной мишенью.

— Потом мы поднялись на второй этаж, — повторил мои слова Зильберман, — и это были самые кошмарные минуты в моей жизни.

Слишком много пафоса. Минуты, конечно, были кошмарными, это верно, но и переигрывать не стоило.

Я опять услышал скрип. Теперь уже и Зильберман обратил внимание. Он поднял пистолет и направил мне в грудь — отвратительное ощущение, будто глаз смерти. Не хватало только, чтобы у него именно теперь сдали нервы.

— Нужно все-таки позвонить в полицию, — сказал я. — Чем больше времени мы тут теряем, тем труднее мне будет потом выступать в суде в вашу защиту. Вы понимаете, что даже, действуя в пределах необходимой самообороны…

— Помолчите! — крикнул Зильберман, и я немедленно прикусил язык.

Отступив в сторону короткого коридорчика, он не спускал с меня глаз. Еще не убедился в моей лояльности? Ну что я еще мог сказать?

Зильберман стоял уже у первой ступеньки лестницы, которая вела на второй этаж. Он думал, что звуки доносились оттуда? Черт, может, Шиндлер оказался только ранен и сейчас сверху появится нога, нашаривающая ступеньку?

Все, что произошло потом, уложилось по времени в десятую долю секунды.

Что-то серое свалилось на спину Зильбермана, пистолет выпал из руки и, естественно, выстрелил, пуля свистнула, как мне показалось, у самого моего уха, потом сверху упало еще что-то тяжелое, оказавшееся при ближайшем рассмотрении никем иным, как Сингером, который бросился ко мне и спросил:

— С тобой все в порядке?

Я молчал, глядя, как инспектор Хутиэли заламывает руки Зильберману и пытается надеть на него наручники.

— Помог бы, — сказал я Сингеру.

— Сам справится, — отмахнулся детектив.

Так оно и оказалось. Минуту спустя в салон вломилась полицейская бригада, и Зильбермана, вопившего что-то нечленораздельное, уволокли в машину.

Инспектор, отдуваясь, подошел к креслу и встал надо мной.

— Послушайте, адвокат, — сказал он недовольным голосом. — Нельзя было без театральных эффектов?

— Рад, — заявил я, с трудом поднимаясь на ватных ногах, — рад, что вы изменили свое мнение о вине бедняги Купермана.

— Иногда и частные детективы приносят пользу правосудию, — с лицемерным вздохом заявил Хутиэли.

* * *

— Я ведь действительно до последней минуты был убежден, что убийца — Шиндлер, — сказал я Сингеру, когда мы час спустя сидели в моем салоне и пытались успокоить нервы, потягивая «Камю». — Если бы Зильберман не суетился и не заставлял меня не только рассказывать ему свою версию, но еще и думать при этом… Но ты-то как пришел к правильному выводу?

— Послушай, Цви, ты меня удивляешь! — воскликнул Сингер. — Я с самого начала подозревал именно Зильбермана, а вовсе не Шиндлера! Не хочешь ли ты сказать, что, когда мы говорили с тобой о том, что теперь убийца не уйдет, то имели в виду разных людей?

— Похоже, что так, — нехотя признался я.

— Если говорить о последовательности действий, — продолжал Сингер, — то ты все реконструировал верно. Ошибка в объекте — нередкий случай, тебе ли не знать. Все так и было. Зильберман, а не Шиндлер, видел, как Брухич нанес удар. Зильберман, а не Шиндлер, тут же понял, что это — шанс. Алиби, как ты знаешь, на ту ночь не было ни у кого из гостей Зильбермана, но не было и у хозяина, который как-то все время выпадал из поля зрения. У Шиндлера были основания не любить Брухича — из-за того взрыва на базе… Но и тут не все ясно. Против Брухича не было улик. Возможно, что и вины не было тоже. А вот у Зильбермана против Брухича накопилось к тому вечеру немало претензий. Все-таки, речь шла не о личных счетах, как ты пытался уверить Зильбермана, а именно о больших деньгах. Об очень больших. Было из-за чего убивать…

— Да? — удивился я. — И какая именно сумма, по твоему мнению, может оправдать убийство? Миллион?

— По-моему — никакая, — отпарировал Сингер. — А для Зильбермана планка находилась довольно низко. Не миллион, конечно. Что ты скажешь о пятнадцати миллионах с возможностью увеличения до пятидесяти?

— У тебя есть документы? — поинтересовался я.

— Нужно понимать твои слова как задание? — спросил Сингер. Я кивнул. — Займусь с утра. Но имеет ли смысл? Теперь Хутиэли и сам раскрутит.

— У него свои методы, у нас свои, — сказал я.

— А кого ты собираешься защищать, Цви? Ни Амнона, ни Маи нет в живых. Невиновность Купермана сомнений не вызывает. Как не вызывает сомнений вина Зильбермана.

— Адвокаты — волки, — заявил я. — А волков кормят ноги. Убежден, что завтра именно ко мне явится убитая горем жена Зильбермана и попросит взяться за его защиту. Ты думаешь, что я откажусь?

Сингер так не думал.

— Ты хочешь, чтобы я искал доказательства вины Зильбермана или доказательства его невиновности? Если последнее — то нанимай другого детектива.

— Мне нужна истина, — заявил я. — Может, удастся добиться для Зильбермана не пожизненного заключения, а пятнадцати лет. Или десяти.

— Не понимаю я вас, адвокатов, — пожаловался Сингер. — Этот негодяй убил четверых, в том числе твоего друга и клиента. Да я бы таких, как он…

— Вот потому-то, — назидательно сказал я, — ты стал детективом, а я предпочел профессию адвоката. Или ты думаешь, что Йорам Шефтель защищал этого нацистского прихвостня Демьянюка, испытывая к нему хоть какую-то симпатию?

— Я бы не смог, — пожал плечами Сингер.

Я встал и подошел к окну. В комнате было уже слишком натоплено и душно, я распахнул раму и поднял штору. Сырой воздух ворвался снаружи вместе с шумом вечернего Тель-Авива. Огни реклам мешали видеть небо, но я был уверен, что тучи разошлись и появились звезды.

Дождь кончился, наконец.

ТАК ЛЕГКО УМЕРЕТЬ

Мобильный телефон я отключил сразу после того, как выехал на трассу. Меня мало волновали последние указания министра транспорта — просто на шоссе номер один в часы пик, когда пробки растягиваются на несколько километров, мне очень хорошо думается, а звонки отвлекают, особенно если звонит какой-нибудь настырный клиент, которому нужны недели для осознания простенькой истины, вроде той, что жена ему действительно изменяет, или что компаньон на самом деле сбежал в Европу, прихватив кассу. Парадокс: я совершенно не могу размышлять, когда шоссе свободно, и ты несешься со скоростью сто-сто двадцать километров в час, но кажется, что едешь медленно, потому что тебя постоянно кто-нибудь обгоняет, и хочется еще сильнее нажать на акселератор, и ты не делаешь этого исключительно из ощущения опасности. Это ощущение заполняет все сознание, и ты пристально смотришь вперед, готовый в сотую долю секунды отреагировать на изменение дорожной ситуации. Если кому-то удается при этом не только размышлять, но еще и разговаривать по телефону, я готов снять перед ним шляпу.

Мне же нравятся пробки — и это парадокс только по видимости. Машина медленно плетется, нога автоматически нажимает то на педаль тормоза, то на акселератор, а мысль свободна, и чем длиннее очередь автомобилей, упирающаяся в пустоту, тем больше проблем мне удается разрешить.

В ту пятницу я попал в пробку, не доехав до Бен-Гуриона. Я раскрыл окно, выставил локоть и закурил «Ноблес». У меня был еще примерно час времени, и я очень надеялся, что мои будущие спутники сейчас стоят в этой же пробке и, в отличие от меня, чертыхаются и смотрят на часы. Глупо заранее портить себе настроение, когда день только начался, хамсин, мучивший жителей Тель-Авива почти неделю, закончился, а радио передало с утра, что встреча Нетаниягу с Арафатом вот-вот состоится.

В воскресенье мне предстояло два дела, оба в окружном суде, и оба — о разделе имущества. Я не любил эти мелочные разбирательства, но брался за них время от времени, если имущество, предлагавшееся к разделу, достигало величины, достаточной для того, чтобы клиенты не морщились, когда я называл сумму моего гонорара. Батья Мордехай собиралась отсудить у бывшего супруга виллу в окрестности Кейсарии, и я был уверен, что с моей помощью ей это удастся — у меня был собран неплохой материал о доходах Илана Офера, достаточный не только для выигрыша дела, но и для обвинения бедняги Офера в сокрытии налогов. Ерунда, несколько тысяч шекелей, но и этого будет достаточно, чтобы налоговое управление прижало бизнесмена к ногтю. Нет, с делом Батьи трудностей не предвиделось.

Что до имущества Натана Козловского, на которое претендовала его кузина, то здесь мои шансы выглядели по меньшей мере сомнительно, я вполне мог проиграть процесс, но это обстоятельство, хотя и беспокоило меня, но не настолько, чтобы омрачить настроение. Для того, чтобы чувствовать себя не в своей тарелке, хватало иных обстоятельств — жизнь всегда подбрасывает их в избытке.

Я чуть отстал от ехавшей впереди меня «мазды», чтобы перестроиться в правый ряд — здесь водители меньше суетились, подчинившись неизбежному. Мысли, с которыми я проснулся сегодня утром, двигались такими же конвульсивными толчками, и хотя решение выглядело очевидным и единственно верным, принять его мешало мне то самое ощущение опасности, которое испытываешь, разогнав автомобиль до сотни километров в час на шоссе между Тель-Авивом и Иерусалимом.

Через три километра после Бен-Гуриона я понял, наконец, по какой причине образовалась пробка: на обочине лежал колесами вверх микроавтобус «Форд» с надписью на борту «Цветы Эли». Машина выглядела целехонькой, шоссе здесь было прямым, и, вообще говоря, было не очень понятно, как умудрился водитель перевернуться именно на этом участке дороги. Возможно, увидел НЛО или уснул за рулем, проведя бессонную ночь с приятелями или подругами. Машин «скорой помощи» не было, не исключено, что они и не понадобились. Зато полицейских оказалось в избытке.

Глядя, как один из них вяло помахивает рукой, приказывая водителям перестроиться в один ряд и не задерживаться, я принял, наконец, решение по делу, над которым раздумывал третьи сутки, и, когда, миновав место происшествия, поток машин резво рванулся вперед, будто стрела, выпущенная из долго натягиваемого лука, я почувствовал облегчение. Вопреки собственным правилам, я обогнал сразу несколько автомобилей и, перестроившись в левый ряд, за пять минут доехал до поворота на Рамаллу.

День обещал быть теплым, а прогулка — приятной.

* * *

Делегация американских юристов прилетела в прошлое воскресенье. По-моему, коллегам попросту захотелось за счет своей ассоциации прокатиться к Средиземному морю и посмотреть на красоты Земли обетованной, куда они за собственные деньги съездить так и не удосужились. Один прокурор, три адвоката и секретарь суда — все из Филадельфии. И все с женами, естественно. И разумеется, у каждого свой взгляд на мирный процесс. С женами мне на эту тему беседовать не довелось, но я подозревал, что американские женщины — куда большие экстремисты, нежели мужчины. Во всяком случае, Лилиана Гротис, жена прокурора, заявила мне во время позавчерашнего ужина в «Дан-Панораме»:

— Я всегда думала, что израильтяне — люди гордые и не дающие себя в обиду. А вы уходите из Хеврона, будто там похоронены не ваши предки, а родственники пророка Мухаммада.

— Миссис! — воскликнул я. — Вообще говоря, мы — народ Книги, в которой сказано, что жизнь человеческая превыше всего, и уж наверняка превыше камней, какими бы святыми они ни были.

Должно быть, американцы ожидали от меня иной риторики? Впрочем, я и сам не очень понимал, почему мой ответ оказался далеким от моих истинных мыслей по поводу Хеврона, палестинцев и мирного процесса в целом. Честно говоря, американцы с самого начала показались мне людьми чопорными и для израильской жизни непригодными. Но, в конце концов, я не палестинскую проблему должен был с ними обсуждать, а некоторые аспекты судебных прецедентов, и надо отдать должное, американские юристы за три дня долгих бесед преподали мне хорошую школу. Беседовали они, разумеется, не только со мной, но идея показать гостям национальный заповедник Неот Кдумим принадлежала мне, и потому мне же пришлось и сопровождать их в этой поездке.

— Экскурсовод? — сказал я. — Ни в коем случае! Я знаю эти места лучше любого экскурсовода. Мы прекрасно проведем время, а профессиональный гид только заморочит вам голову и не даст отдохнуть.

В результате я оказался утром в пятницу в дорожной пробке, а гости, которые добирались до заповедника на арендованном микроавтобусе, наверняка опередили меня и, когда я сворачивал к Неот Кдумим от Модиина, вероятно, уже нетерпеливо разглядывали все подъезжавшие машины.

Как это часто бывает со мной в ситуациях житейских и не связанных с судебными разбирательствами, я ошибся. Подъехав, наконец, к стоянке, я обнаружил американцев, сидевших на траве перед кассами и громким хохотом распугивавших не только туристов, но и израильтян, вообще говоря, привыкших к любым проявлениям непосредственности.

— О, вот и наш дорогой друг! — воскликнул Андреас Гротис, прокурор из Филадельфийской окружной прокуратуры, прервав очень веселый, видимо, рассказ и вскакивая на ноги с резвостью молодого волка. Между тем, насколько мне было известно, прокурору месяц назад стукнуло шестьдесят, и настроение у него на самом деле было далеко не веселым — в приватной беседе он признался мне не далее как вчера, что опасается, что более молодые коллеги вынудят его в ближайшее время уйти на пенсию.

— Прошу прощения, — сказал я, — дорожная пробка. Я к вашим услугам, господа, билет стоит пятнадцать шекелей для взрослых и всего пять — для юношей и девушек вроде вас.

Через пять минут мы прошли контроль и потянулись по тропе к вершине первого холма, откуда открывался замечательный вид на лес, дорогу и начинавшуюся у горизонта пустыню. С вершины видны были как на ладони многочисленные тропинки, дорожки и поляны, где обычно устраивались пикники. Я углядел несколько групп, приехавших в заповедник раньше нас — одна группа спускалась в лощину, другая поднималась на соседний склон, а третья — наверняка какие-нибудь пенсионеры, которым трудно ходить и еще труднее в этом признаться — растянулась на тропинке от самого входа до первого поворота к озерам.

— В этом заповеднике собраны растения, упомянутые в Ветхом завете, — начал я бодрым голосом и через минуту настолько свыкся со своей ролью экскурсовода, что поймал себя на мысли: когда моей карьере адвоката придет конец, у меня есть реальный шанс зарабатывать на жизнь экскурсиями.

Я говорил внушительно, модуляциями голоса подчеркивая нужные фрагменты из ТАНАХа, которые всплывали в моей памяти совершенно автоматически. Американцы оказались внимательными слушателями, и я почувствовал себя будто в суде первой инстанции, когда процесс уже завершается, моя речь — последняя перед вынесением приговора, и я точно знаю, что выигрываю дело. Ощущение это можно, конечно, назвать душевным подъемом, хотя на самом деле здесь скрыта целая гамма чувств и настроений. Моя Эмма сказала бы по этому поводу: «Да ты сегодня в ударе, мой дорогой!»

Все-таки хорошо, что я поехал без жены — она наверняка обратила бы внимание на некоторые детали, ускользнувшие от американцев. Я хотел сегодня быть моложе, чем на самом деле. День, повторяю, был почти летним, а прогулка — приятной.

Через час возраст моих гостей все же дал о себе знать. Никто из них не попросил устроить привал, но дышали они тяжело, а Лилиана, жена прокурора Гротиса, шла, опираясь на локоть мужа. Секретарь суда Рэд Финчли, самый молодой в этой группе, даже более молодой, чем его супруга, которой на вид было не больше сорока, держался рядом со мной и слушал мои рассказы с восторгом, совершенно, на мой взгляд, неумеренным. Мне пришлось даже специально повторить еще раз историю о грехопадении Адама и Евы, которую, по идее, Финчли и сам должен был знать наизусть, когда я показал гостям дерево, на котором в свое время сидел змей-искуситель. Разумеется, сидел змей не на этом самом дереве и, естественно, не на этом месте, и, по-моему, если быть честным, не сидел нигде и никогда, о чем я и заявил американским гостям, чтобы они не воображали, будто каждый израильтянин, каким бы нерелигиозным он ни казался, в душе является ортодоксом и верит всему, что написано в той самой Книге, которую нам по долгу исторической памяти приходится почитать как святую.

Начало припекать, путь наш лежал по дорожке, слева от которой склон круто уходил вниз, а справа, за небольшой поляной, начинались заросли кустарника. Пожалуй, действительно, имело смысл сделать привал, но не здесь, где припекало солнце, а дальше, за поворотом, откуда открывался вид на южную часть заповедника. Или нет, пожалуй, лучше пройти еще пару сотен метров и бросить свои кости на берегу одного из новых искусственных озер.

Весть о скором привале была воспринята с энтузиазмом.

— Идите вперед, — сказал я, — я сейчас. Понимаете ли…

Они прекрасно поняли, что я имел в виду. Пожалуй, единственное, чего недостаточно в Неот Кдумим, — это общественных туалетов, и даже непосредственные американцы предпочитали дождаться, когда появится долгожданная кабинка, сдерживая свои естественные потребности. Кусты слева от тропинки, на склоне, выглядели густыми, и я провел там всего минуту. В мое отсутствие прокурор Гротис взял управление на себя и, пользуясь картой, на которой я обозначил наше местоположение, бодро повел коллег к месту привала.

Минут через пять мы вышли на покрытый гравием берег — надо сказать, эту лужу метров пятнадцати диаметром мог назвать озером только израильский архитектор. Здесь были скамейки и даже два столика. Жены немедленно подставили солнцу лица и плечи, а мужья степенно закурили, и адвокат Нельсон, целый час хранивший молчание (я был уверен, что его красноречие было подавлено собственной супругой, говорившей, не переставая), произнес прочувствованную речь о близости здешней природы историческим корням. Речь была столь же глубокомысленной, сколь и бессодержательной. Типичная речь провинциального адвоката по делу о краже спичек из скобяной лавки.

Никто его не слушал. Прокурор улыбался своим мыслям, адвокаты Ринголд и Перри тихо обменивались репликами по поводу замечательной погоды, а секретарь суда Финчли, раскрыв карту заповедника, принялся водить по ней пальцем.

— Поглядите, — сказал я, — дельтапланерист. Парит, как птица. Замечательно.

— Здесь, должно быть, сильные восходящие потоки, — заметил Финчли, задрав голову. — Знаете, господин Лапид, лет пять назад я тоже баловался этим видом спорта. Но однажды неудачно приземлился, сломал руку, и моя Мэри заявила, что разведется со мной, если я не брошу летать.

Мэри Финчли, слышавшая слова мужа, немедленно отозвалась:

— Мистер Лапид, не слушайте его, он и поднялся-то всего один раз, и тут же умудрился упасть. Во всем у него женщины виноваты.

— А кто же еще? — удивился Финчли. — Господин Лапид, у этих озер есть какие-то названия?

— Пока нет, — сказал я, — но можно придумать. К примеру, эту вот лужу можно назвать Полюсом, она самая северная.

— Господа, — воскликнула Люси, жена адвоката Перри, — я проголодалась! Неужели мне самой придется раскладывать сэндвичи?

Святое дело — трапеза. По-моему, только я и услышал, как где-то вдали прозвучала сирена полицейского автомобиля.

* * *

Минут через пять я забеспокоился по-настоящему. Американцы с аппетитом уплетали привезенный с собой завтрак, будто это была последняя трапеза в их жизни, а я прислушивался к доносившимся издалека звукам. К завыванию полицейской сирены добавились сигналы службы «Маген Давид адом», и мне даже показалось, что я услышал какие-то крики. Впрочем, крики наверняка были игрой моего воображения. Полиция в Неот Кдумим — это нормально, но, когда к полицейским присоединяются медики, начинаешь думать о том, что дело не ограничилось обнаружением очередного «взрывоопасного предмета».

— Послушайте-ка, — прервал я спич прокурора Гротиса по поводу тяжбы некоей миссис Давидсон с неким мистером Бампе, — вам не кажется, что…

— Да-да, — сказал адвокат Ринголд, — по-моему тоже что-то происходит. Где-то в той стороне…

Он махнул рукой на запад. Мне казалось, что звуки сирен доносились с юга, но спутать направление очень легко, когда вокруг лес, пусть и по-израильски редкий.

Все замолчали, а женщины даже перестали жевать, видимо для того, чтобы звуки двигающихся челюстей не мешали слышать. Мне показалось, что сигналят уже две машины «скорой помощи». Не будь со мной американцев я бы, пожалуй, поторопился назад — хотя бы из профессионального любопытства.

— Полиция? — спросил прокурор Гротис, вытирая губы.

— И скорая помощь, — добавил я. — А крики вы не слышите?

Нет, криков не слышал никто, теперь и я их не слышал — скорее всего, действительно, показалось.

— Может, пойдем, посмотрим? — предложила жена адвоката Перри. По-моему, происшествия интересовали ее куда больше, чем все красоты национального заповедника.

Американцы переглянулись, на лице прокурора явно читалось желание до конца прогулки не думать ни о полиции, ни о происшествиях, которых ему хватало на родине. Женщинам было любопытно, но не более того — не прерывать же экскурсию ради того только, чтобы поглазеть на какого-нибудь бедолагу, сорвавшегося со склона. О возможности теракта американцы, даже находясь в Израиле, не думают.

Звуки сирен смолкли, осенняя распаренная тишина опять навалилась плотным одеялом, и беспокойство, охватившее меня, отступило. Ожидаемого взрыва (если обнаружили подозрительный предмет, в дело непременно должны были вступить саперы) не последовало, и вообще, возможно, это была всего лишь какая-то проверка готовности местных служб реагировать на нештатные ситуации.

— Пожалуй, лучше вернуться, — заявил адвокат Ринголд, единственный среди американцев, от кого не скрылось мое беспокойство, хотя и он, скорее всего, не понял его причины. — Я вижу, мистер Лапид, вам хочется узнать, что случилось…

— Израиль, — пробормотал я, — такая страна, где в любой момент и в любом месте можно ожидать неожиданности.

Пожалуй, не стоило пугать гостей, в глазах миссис Гротис я увидел очевидное желание немедленно оказаться на борту «Боинга», а мужчины, кажется, почувствовали себя героями голливудского боевика, волей судьбы оказавшимися в гуще событий.

— Нет-нет, — быстро сказал я. — Не нужно понимать меня слишком прямолинейно. В Неот Кдумим вообще никогда не происходило ничего экстраординарного, именно поэтому…

Через пять минут мы шли по тропе, огибавшей озерцо, к югу, и американцы настороженно смотрели по сторонам, ожидая, что из кустов выпрыгнет палестинец, обвешанный взрывчаткой. Я уже ругал себя за то, что, по сути, лишил гостей приятного отдыха; в конце концов, что бы ни происходило, это было не наше дело, и что еще гнало меня, кроме любопытства?

Километра через полтора нам стали слышны отдаленные крики, и еще через пару сотен метров мы вышли из пролеска на широкую поляну под обрывистым склоном. Краем поляны проходила асфальтовая дорога, пересекавшая заповедник, и здесь действительно стояли две полицейские машины. Машины «скорой помощи», однако, в пределах видимости не наблюдалось, но я вряд ли мог ошибиться в звуках сирен и сделал из этого свои выводы.

Мы приблизились к группе взволнованных и жестикулировавших людей — было здесь человек двадцать, и многих из них я знал: это были служащие концерна «Хайтек Галиль», их здание было расположено встык с домом, где находилась моя адвокатская приемная и, собственно, идея прокатить американских гостей в Неот Кдумим появилась у меня после того, как Шай Брискин, один из администраторов «Хайтека», сказал на-днях, что сотрудники фирмы намерены погулять в пятницу в национальном заповеднике.

Один из полицейских в чине майора отделился от группы и направился в нашу сторону. Я узнал и его: это был Нахум Порецки, начальник полицейского отделения в Модиине. Если Нахум, тучный, как две кибуцные коровы, поднялся из-за своего стола, дело было, как минимум, нешуточное.

— Лапид! — воскликнул он. — Ты-то как здесь оказался?

— Гуляю, — сухо сказал я. Между нами никогда не было дружеских отношений, я бы даже сказал, что отношения были натянутыми после того, как год назад мне удалось добиться оправдательного приговора по делу, в котором Порецки выступал свидетелем обвинения.

— А это кто с тобой? — Нахум кивнул в сторону американцев, в которых любопытство боролось с нежеланием вмешиваться в события, к которым они не имели отношения.

— Американские юристы и их жены, — пояснил я. — Я их водил по заповеднику, мы услышали звуки сирен и… Так что случилось?

Нахум помрачнел.

— Ссора, — сказал он. — Дурацкая ссора. Один парень пырнул другого ножом.

— Надеюсь, что…

— Боюсь, что дело плохо, «скорая» повезла пострадавшего, его имя Гай Слезар, в «Хадасу», но врач боится, что не довезет его живым.

Прокурор Гротис подошел к нам и протянул Нахуму руку, пришлось представить их друг другу и перевести сказанное майором.

— А кто ударил? — спросил я. — И почему?

— Почему — выясним, — пожал плечами Порецки, — а ударил некий Рони Пелед, работает в «Хайтек Галиль».

— Пелед? — воскликнул я, не сумев сдержать изумления. — Как ты сказал: Рони Пелед?

— Ну да, Рони Пелед. А что, он тебе знаком?

Господи, знал ли я Рони! Я виделся с ним последний раз позавчера. Глупости, Порецки что-то путал, Рони просто не мог ударить ножом кого бы то ни было, потому что…

— Рони Пелед… — пробормотал я. — Ты твердо в этом уверен?

Я вовсе не это хотел спросить, но Нахум понял мой вопрос буквально и ответил:

— Это видели все.

— И что… он удрал?

— Нет, конечно, здесь же полно людей. Его сразу скрутили. Сейчас с ним разбирается мой помощник, но парень, по-моему, сразу впал в ступор и молчит, как рыба.

— У него есть свой адвокат?

— Возможно. Я уже предлагал ему позвонить адвокату, как положено, но он даже на это не реагирует.

— Отведи меня к нему.

— Ты хочешь…

— Я адвокат или нет?

— И не из худших, — усмехнулся Порецки, полагая, что делает мне комплимент. — В прошлом году ты ловко вытащил Рамона Шарка, пять лет, которые он получил вместо пожизненного…

— Так я могу видеть Пеледа?

— Не сейчас, — извиняющимся тоном произнес Нахум. По-моему, он просто тянул время — обычная уловка, нежелание допустить к задержанному адвоката до тех пор, пока с ним не разберется полиция. Эти штучки были мне известны не хуже, чем самому Нахуму, поэтому я повернулся к майору спиной и зашагал в сторону полицейской машины.

— Господин Лапид, — сказал мне в спину Нахум официальным тоном, — задержанный по обвинению в покушении на убийство Рони Пелед находится сейчас в полицейском участке Модиина. После первичного допроса он будет препровожден в камеру предварительного заключения на Русском подворье в Иерусалиме, где вы и сможете иметь с ним беседу. Если он, конечно, будет в состоянии разговаривать, — добавил майор.

Жаль. Сорок минут в машине до Иерусалима, а на Русском подворье парня обработают Рони так, что мне просто нечего будет делать. А что, собственно, я должен был делать? Мое убеждение в том, что Пелед не мог ударить ножом этого… Слезара, было, по сути, совершенно необоснованным. Если полтора десятка человек видели, как было совершено преступление, то что делать адвокату? Я, конечно, знал, что должен делать, знал куда лучше, чем это воображалось инспектору, но в одном он был прав — к разговору с Пеледом нужно хорошо подготовиться. Если уж парню все равно не избежать допроса с пристрастием, то я не стану мешать полицейскому следователю, зачем мне наживать врагов в самом начале расследования? Заеду домой, приведу себя в порядок, соберусь с мыслями, составлю план действий, а потом отправлюсь в Иерусалим. Будет примерно два или три часа — пробок в это время на шоссе уже быть не должно, а до наступления субботы еще останется час-другой, и у Бен-Халифы, начальника КПЗ, не будет оснований отказать мне в посещении задержанного. Зато сразу после моего ухода начнется суббота, и Рони оставят в покое почти на двое суток, будет время, чтобы привести в порядок мысли.

— Будь по-твоему, — сказал я Нахуму с таким видом, будто делал ему одолжение. — Мне еще, пожалуй, нужно извиниться перед американцами — экскурсия прервалась так нелепо…

Американцы стояли плотной группой поодаль от толпы израильтян и обсуждали происшествие. Похоже было, что жены настаивали на продолжении осмотра, а мужчины предпочитали вернуться в Тель-Авив со мной и провести вторую часть дня на пляже, благо погода действительно к этому располагала. Из чувства мужской солидарности я присоединился ко второму мнению. Ясно, что у меня были и другие соображения — в конце концов, я как бы взял на себя ответственность за уик-энд американцев и было неудобно бросать их здесь на произвол судьбы.

— Извините, что так получилось, — сказал я. — Конечно, вы можете остаться здесь, но меня профессиональный долг призывает…

— Не нужно извинений, мы все понимаем, — сказал Гротис, помахивая сигарой. — Хотя, если говорить о сугубо юридической стороне дела, я, как прокурор, не завидую вам, как защитнику, если вы возьметесь за это дело. При таком количестве свидетелей…

Он покачал головой, а остальные смотрели на меня с сочувствием.

— Вы знакомы с этим парнем? — спросил адвокат Перри. — Я имею в виду того, кто ударил?

— Давно… — пробормотал я. — Потому и считаю своим долгом взяться за это дело, хотя, вы правы, пока совершенно не понимаю, чем ему можно помочь…

— Мы вернемся в Тель-Авив, — решил за всех прокурор. — Наш автобус ждет на стоянке перед входом и, надеюсь, водитель не отправился спать в ближайший лесок.

— Наверное, — предупредил я, — полиция пожелает кое о чем вас спросить. Поэтому, если отправитесь на пляж, оставьте свои координаты у портье, чтобы вас могли найти до начала субботы. Ведь самолет ваш в воскресенье утром, не так ли?

— В семь десять, — подтвердил прокурор.

— Значит, ваши показания будут нужны непременно сегодня.

— Это понятно, — сказал Гротис. — Жаль, что так получилось.

— Но мы имеем теперь некоторое представление о том, как действует израильская полиция, — добавил адвокат Перри, и по его тону я не понял, одобряет он эти действия или осуждает.

* * *

Пожалуй, я был слишком оптимистичен — на выезде из Тель-Авива пробок действительно не оказалось, но четвертое шоссе между Мевассеретом и Иерусалимом было нашпиговано машинами, как банка с маринованными огурцами. Дорогой я обдумывал план своего разговора с Пеледом. По сути, у защиты, если Пелед вообще захочет, чтобы я его защищал, была единственная линия: доказывать, что удар был нанесен в состоянии аффекта, и что Слезар сам его спровоцировал своим поведением. Но если Пеледа я знал не первый год, то о Слезаре не имел никакого представления и не знал, естественно, в чем была причина ссоры. Полиция наверняка именно сейчас добивается у Пеледа ответа на этот вопрос, и перед разговором с Рони имело смысл посмотреть протокол — у полицейского следователя не было оснований отказать мне в этом, разве что он станет тянуть время до наступления субботы. И значит, нужно торопиться. Увидеть Пеледа мне необходимо было именно сегодня — мало ли до каких идей он может дойти за два дня. Я знал одного осужденного, который взял на себя чужую вину, по сути, только потому, что ему дали слишком много времени для раздумий.

На повороте к кибуцу Моца я нашел просвет в струе автомобилей, вливавшейся в горловину иерусалимского коридора, и свернул с главного шоссе. Таких умников, как я, нашлось немало, дорога через Кирьят-Ювель тоже оказалась забитой, и я начал плутать по боковым ответвлениям и неожиданно начавшимся городским улицам, и с каждым поворотом все больше нервничал. В конце концов, от того, доеду ли я вовремя, зависела судьба человека.

Я вытащил из бардачка мобильный телефон и набрал номер полицейского участка на Русском подворье. На мое счастье полицейский следователь Ниссан уже закончил предварительный допрос и находился в своем кабинете.

— Да, господин Лапид, — сказал он усталым голосом, — из Модиина сообщили, что вы пожелали взять на себя защиту, и я готов дать вам возможность поговорить с Пеледом. Хотя, честно скажу…

— Он признался?

— Нет, он молчит, по-моему, парень просто в шоке. Или, напротив, прекрасный артист и не желает говорить до прибытия адвоката.

— Ему сказали, что я…

— Да, я его предупредил. Никакой реакции. Понять его можно — явно не желая этого, парень стал убийцей.

— Убийцей, вы сказали? Но…

— Слезар умер час назад, не приходя в сознание.

* * *

— Если вы не возражаете, — сказал я полицейскому следователю Ниссану, когда, буквально за час до начала субботы добрался, наконец, до Русского подворья и вошел в его кабинет, больше похожий на большой спичечный коробок, — если вы не возражаете, я хотел бы успеть поговорить с задержанным, а потом, если у вас будет время и, главное, желание, — с вами. Если, конечно, у вас нет идиосинкразии к нарушению субботы.

Иногда отменная вежливость обезоруживает собеседника больше, чем любые логические доводы, мне ли этого не знать — после двадцати лет общения с далеко не лучшими представителями рода человеческого? Господин Ниссан наверняка уже мысленно был дома, но, тем не менее, помрачнев лицом, заявил с относительно любезной улыбкой, что, он не против, только очень недолго…

— Конечно и естественно! — воскликнул я. В общем-то, я мог и не спрашивать разрешения следователя на посещение задержанного — как адвокат, я имел полное право участвовать в процессе с первых следственных действий. Правда, была тонкость, которую Ниссан, конечно, мог использовать против меня — формально я еще не был защитником Пеледа и явился в следственный изолятор как частное лицо.

До воскресенья Рони поместили в одиночную камеру — окно во двор, в сторону гаража, постоянный рев машин и громкие разговоры водителей. Покоя ни днем, ни ночью, тоже элемент психологической обработки. В комнату для свиданий Пелед вошел так, будто перед дверью ожидал увидеть палача с секирой или оголенным проводом. Похоже, что, увидев меня за столиком, Рони не очень-то вдохновился. Во всяком случае, выражение испуга на его лице не сменилось на выражение радости. Полицейский закрыл дверь и повернул ключ снаружи.

— Садись, — сказал я, и Пелед послушно сел — как резиновая кукла. Если бы я сказал «покрутись вокруг оси», он бы так и сделал, не спрашивая, для чего мне это надо. Вот только рта не раскрывал.

— Если не возражаешь, я возьмусь за твою защиту, — сказал я. — Об условиях поговорим после, мы знаем друг друга не первый год, и ты не в таких обстоятельствах, чтобы спорить сейчас о лишнем шекеле. Я пока не знаком со свидетельскими показаниями, хотел прежде всего услышать тебя. Всю правду. От меня-то тебе скрывать нечего.

Я говорил медленно и, надеюсь, внушительно. Мы действительно были знакомы с Пеледом не первый год — пятнадцатый, если быть точным. Когда-то были дружны наши отцы, оба были ранены в один день в бою за Иерусалим, неподалеку от знаменитой Артиллерийской горки. Рони был моложе меня на двенадцать лет — поздний ребенок, и, в отличие от родителей, особенно нежных чувств ко мне не питал. Впрочем, я к нему — тоже, мы были людьми разных характеров и разных взглядов на жизнь. По-моему, причиной нашей глубинной неприязни друг к другу, никогда, правда, не выражавшейся открыто, было то обстоятельство, что я, в отличие от Рони, правильно выбрал свою профессию — в точном соответствии с призванием. И именно по этой причине (хотя Рони считал иначе) добился успеха. Я хотел быть адвокатом, я всегда знал, что буду адвокатом, и я стал адвокатом — причем, далеко не из худших. А Рони всегда мечтал изучать еврейскую литературу, не ТАНАХ, не религиозные источники, он был человеком сугубо светским, но художественную литературу диаспоры — Сфорима, например, или Шолом-Алейхема, чтение которых у меня лично не вызывало никаких эмоций, даже элементарной скуки. Родители, однако, убедили сына (а по-моему, так просто задавили его авторитетом) в том, что на жизнь этим не заработаешь, и Рони закончил университет по какой-то сугубо технической специальности, которую на самом деле не любил, если говорить мягко и не вдаваться в детали. В «Хайтеке» он работал шестой год и потому мы виделись с Рони чаще, чем нам обоим того хотелось. Во всяком случае, он знал обо мне очень много, я о нем — не меньше, а это не всегда улучшает отношения. Из чего, конечно, не следовало, что я мог оставить Рони Пеледа наедине с полицейским расследованием — парень он был своеобразный, мог сказать все, что угодно, даже себе во вред. И не только себе. Романтическая натура, будто и не коренной израильтянин, а еврей из галутного местечка. Надеюсь, теперь понятно, почему я сказал майору Порецки, что не тот Пелед человек, чтобы вдруг ни с того, ни с сего пырнуть ножом кого бы то ни было, даже напавшего на него грабителя. Раз уж он действительно сделал это, причина должна была быть абсолютно непереносимой.

Именно это я и собирался узнать.

— Все зависит от того, что у тебя было с этим Слезаром. Чтобы дать тебе надежный совет, я должен знать все обстоятельства. Я убежден, что сумею, если не вытащить тебя, то добиться минимального срока, ты же меня знаешь. Ты правильно поступил, что не сказал пока следователю ни слова. Но мне ты должен все рассказать — и поторопись, потому что через полчаса меня попросят уйти, я не могу вести официальные беседы во время субботы. А в воскресенье с утра тебя начнут допрашивать, и ты должен иметь четкую линию поведения. Ты понимаешь это?

Я еще раз повторил «ты понимаешь?», потому что Рони смотрел на меня очень внимательно, но я не мог сказать, слушает он мои слова или думает о чем-то, совершенно не относящемся к делу. Пожалуй, он действительно пережил такой стресс, из которого выйдет не скоро. Но я должен был каким-то образом хотя бы на полчаса заставить его не просто слушать себя, но и понять, что у него есть лишь одна-единственная реальная линия поведения.

Когда я в третий раз повторил «ты меня понимаешь?», Рони, наконец, едва заметно кивнул головой, но взгляд его при этом стал еще более отрешенным. Возможно, он что-то и понял, но вовсе не то, что я имел в виду.

Я вздохнул. Время уходило, а толка не было. Парень гробил сам себя.

Я достал из кармана пачку «Кента», выбил сигарету и протянул через стол Пеледу. Я знал, что это должно заставить Рони отреагировать на внешние раздражители — он был заядлым курильщиком, а сигареты у него, скорее всего, отобрали, чтобы подержать человека в напряжении, действие, вообще говоря, незаконное, но кто из задержанных полицией знает такие тонкости?

Я оказался прав — Пелед вытянул из пачки сигарету, и в его глазах, наконец, появилось хоть какое-то осмысленное выражение: он просил зажигалку. Я поднес ему огонь и закурил сам. Минуту мы пускали дым в потолок, заострившиеся черты лица Рони постепенно размягчались, я следил за этой переменой и, дождавшись нужного момента, сказал:

— Я не сомневаюсь, что ты не способен хладнокровно убить человека. Значит — аффект. Это и сейчас видно. Но важен мотив. Я убежден, что Слезар сам спровоцировал тебя. И очень важно знать, о чем вы говорили там, на поляне.

— Убить?.. — прошептал Пелед. Это было единственное слово, которое он произнес за время нашего свидания.

— Слезар умер, — сообщил я. Возможно, я должен был сказать это иначе? Пелед едва не сполз под стол. Теперь из него уж точно невозможно было вытянуть ни слова. Успокоительное и крепкий сон — вот, что ему сейчас было нужно. Сотрясать воздух советами, ни один из которых не доходил сейчас до сознания Пеледа, было бессмысленно, и я продолжал молча курить.

О чем он думал? На что надеялся? Что произошло в действительности на поляне в Неот Кдумим? Еще пять минут, и войдет конвоир. Может, я зря ввязался в это дело? Спасти человека, который просто не соображает, что его еще можно спасти, — безнадежная затея. Зачем мне процесс, который я практически наверняка проиграю?

Рони докурил сигарету до основания и, аккуратно положив окурок в пепельницу, вопросительно посмотрел на коробку, лежавшую передо мной.

— Возьми, — сказал я, вздохнув. — И зажигалку возьми. Только не подожги постель, иначе неприятности будут у нас обоих.

На мои неприятности, похоже, ему было наплевать. Сигареты и зажигалка мгновенно исчезли в кармане его джинсов, и взгляд Пеледа опять стал отрешенным.

— Рони, — сказал я, нажимая кнопку звонка для вызова конвоира, — Рони, да вернись ты в реальный мир, черт тебя возьми! То, что сделано, не поправишь, но то, что еще не сделано, нужно делать обдуманно, ты понимаешь это?

Надеюсь, он понял. В конце концов, я мог и отказаться от защиты — было бы ему от этого лучше?

После того, как Рони увели, я оставался в комнате для свиданий еще минуты две. Не знаю, что чувствовал Рони Пелед, но у меня начали неожиданно трястись руки. Господи, — подумал я, — ну должен же человек бороться за свою жизнь! Даже если уже отнял ее у другого человека. Ну, получилось… Я не понимал людей, которые в минуты опасности, вместо того, чтобы собрать все жизненные силы, опускают руки и ждут конца, как скот, которого ведут на бойню.

Что еще я мог сделать для Рони Пеледа?

* * *

Следователь Ниссан ходил из угла в угол, и это действовало мне на нервы. Пелед уже вывел меня из равновесия своим поведением, а Ниссан продолжал расшатывать мою нервную систему, хотя, конечно, не подозревал об этом.

— На поляне было восемнадцать человек, включая Пеледа и Слезара, — говорил следователь. — Все — служащие компании «Хайтек Галиль». Приехали они довольно рано, потому что хотели хорошо погулять до начала субботы. К десяти часам сделали привал. Разбились на группы. Пелед и Слезар отошли в сторону, и, как утверждает по крайней мере половина свидетелей, вели разговор на повышенных тонах. Несколько человек показали, что они и раньше перебрасывались друг с другом какими-то фразами, не очень дружелюбно… В какой-то момент оба, видимо, перестали себя контролировать. Когда был нанесен удар, в сторону Слезара и Пеледа смотрели семь человек — расстояние было довольно велико, метров тридцать-сорок, и разговор слышен не был. Но все семеро видели, как Пелед замахнулся, и Слезар схватился обеими руками за грудь. Крик его услышали все и, естественно, обернулись. Поэтому шестнадцать свидетелей показали, что Слезар упал на колени, Пелед пытался его поддержать, но не сумел. Первым подбежал к Слезару Ноам Сокер, молодой человек двадцати пяти лет, он работает в «Хайтек» охранником, поэтому действовал вполне профессионально. В груди у Слезара, ниже левого плеча, торчал нож. Сокер немедленно вызвал по радиотелефону полицию и скорую. Пелед не сделал никаких попыток скрыться, а потом у него и возможности не было, его стерегли пятеро сотрудников «Хайтека», включая Сокера, у которого был пистолет. Полиция из Модиина прибыла через полчаса, а скорая — на несколько минут позднее, медикам пришлось ехать из Бен-Шемена.

Ниссан излагал обстоятельства дела без лишних слов, я не прерывал его. Все было настолько очевидно, что для защитника почти не оставалось свободы маневра. Разве что…

— Нож, — сказал я, — что там с отпечатками пальцев?

— Очень четкие отпечатки, — пожал плечами Ниссан. — Никаких сомнений.

— Слезара?

— Почему Слезара? — удивился следователь и, поняв ход моих мыслей, сухо рассмеялся. — Нет, господин Лапид, версия о самоубийстве на глазах у шестнадцати свидетелей не имеет смысла. На рукоятке, естественно, пальцевые отпечатки Пеледа, и ничьи больше.

— Более того, — продолжал Ниссан, не оставляя мне возможности для сочинений иных гипотез, — удар был нанесен правой рукой сверху вниз, именно так вошло лезвие, и именно правой рукой взмахнул Пелед — я уже говорил, что это видели семеро свидетелей.

Я вздохнул. Если учесть, что Рони, судя по всему, за все время не проронил ни слова, да и со мной разговаривать не пожелал, дело мне предстояло не просто нелегкое, но безнадежное. И если сейчас Ниссан сочувственно скажет «зачем вам это нужно?», я его пойму.

— Таковы обстоятельства, — сказал следователь, усаживаясь, наконец, за свой стол, мне даже показалось, что в комнате стало намного просторнее. — Таковы обстоятельства, и я, честно говоря, не очень понимаю, зачем такому уважаемому юристу, как вы, браться за дело, заведомо проигранное. Учитывая ваши прошлые победы, вряд ли это будет полезно для вашей репутации…

— У меня такое впечатление, — усмехнулся я, — что вы против моего вмешательства по иной причине: а вдруг мне удастся добиться для Пеледа минимального срока? Или обнаружить оправдывающие его обстоятельства? Я, видите ли, решительно не могу представить, как мог Рони Пелед, которого я знаю не один год, ударить ножом человека, даже будучи в состоянии крайнего аффекта. Убежден, что имели место какие-то поступки или слова со стороны убитого… Может, Пелед действовал в порядке самозащиты… Например, Слезар вытащил нож, а Пелед отбил удар, и…

— Нет, нет, это исключено! — воскликнул следователь. — На рукоятке, повторяю, следы пальцев только Пеледа. В момент удара Слезар стоял, заложив руки за спину — свидетели утверждают это однозначно.

— Могу я прочитать протоколы допросов?

— Конечно. Майор Порецки, как вы понимаете, снял лишь предварительные показания, очень краткие, в воскресенье я проведу допросы по всей форме, что, конечно, не изменит ровно ничего по сути дела.

— Все это очень странно. Очень, — сказал я. — И вам абсолютно неизвестен мотив?

— Узнаем, — без тени сомнения заявил Ниссан.

— А если, — рассуждал я, — мотив для убийства окажется все-таки у Слезара, а не у Пеледа?

— Вы хотите и дальше придерживаться этой версии?

— Не знаю, — честно признался я. — Мне пока не удалось, как и вам, вытянуть из Пеледа ни слова. Был бы он сейчас в шоке, если бы ударил обдуманно, а не в состоянии крайнего аффекта?

— Вы знаете Пеледа, а я нет, — дипломатично ушел от обсуждения этой проблемы Ниссан и перевел разговор. — Вы хотите прочитать протокол прямо сейчас? Видите ли, господин Лапид, уже шестой час, и мне бы хотелось…

— Да, я понимаю, — кивнул я. — В воскресенье я буду здесь, как только освобожусь — у меня дело в суде.

— И еще, — вспомнил наконец следователь букву закона, — я смогу дать вам материалы для прочтения только, если у вас будет бумага о том, что вы являетесь защитником Пеледа.

— Разумеется, — я сделал вид, что мне и в голову не приходила иная возможность.

Через минуту мы вышли из неприветливого помещения и мимо группы полицейских, с хохотом обсуждавших вчерашнюю передачу Йоси Харифа, пошли к стоянке.

— Да, — неожиданно сказал Ниссан, когда мы уже попрощались, и я повернулся, направляясь к своей машине, — совершенно вылетело из головы. Когда Слезара везли в больницу, он на несколько секунд пришел в себя. А может, просто бредил… Он сказал: «лицо…» и еще «блестит». Или что-то похожее.

— И все? — озадаченно спросил я.

— Все. Потом началась агония.

— Лицо… — повторил я. — Вы думаете, он говорил о Пеледе?

— Психологически именно так и должно было быть, согласитесь. Я могу представить себе, каким было у Пеледа выражение на лице, когда он неожиданно даже для самого себя замахнулся ножом. Тут я с вами согласен: скорее всего, действие было спонтанным…

— Ну да, — протянул я, — а блестело, конечно, лезвие. Они же стояли на солнце, я помню…

— Да, — подтвердил Ниссан. — И эти слова как бы подтверждают показания свидетелей, хотя, конечно, к протоколу допроса их не пришьешь…

— Господи, — пробормотал я, вспоминая, — такое хорошее было утро… И так бездарно кончилось.

— Надеюсь, — улыбнулся следователь, — ваши американцы были не очень разочарованы. Им-то у себя в Филадельфии чаще приходится иметь дело с трупами, верно?

* * *

По дороге домой мне еще пришлось заехать к Шошане, жене Пеледа — я пытался вызвонить ее по радиотелефону, но линия была временно отключена, а канал компании «Безек» не отвечал вовсе. Рони не так давно купил квартиру в Восточном Писгат-Зееве, это северная часть Иерусалима, довольно большой крюк, но я считал своим долгом увидеть Шоши и попытаться если не утешить ее, то хотя бы рассказать о муже. Наверняка полицейские были с ней не очень вежливы.

Реальность оказалась даже хуже, чем я ожидал. Пеледу принадлежала половина небольшого коттеджа, и на мой звонок никто не открыл, в окнах было темно. На другой половине, однако, горел свет на втором этаже, я позвонил, и минуту спустя (я слышал тяжелые шаги человека, с трудом спускавшегося по крутой лестнице) дверь открыл грузный старик.

— Я адвокат Лапид, — представился я, и в тусклых глазах старика мелькнула искра узнавания, наверняка он видел мой портрет в газетах, — и ищу Шошану Пелед, вашу соседку.

— Вы знаете, что ее мужа арестовали? — сообщил старик голосом таким же грузным, как и его внешность. — Полиция довела бедную женщину до истерики. Я намерен подать жалобу. Что бы ни натворил Рони, но с женщинами так разговаривать могут только хамы. Вы мне скажете, на чье имя я должен писать?

— Пишите на адрес отдела по служебному надзору в управление полиции, — посоветовал я, думая о другом. — Вы не знаете, где сейчас Шошана?

— Она хотела увидеть мужа, но не получила разрешения и уехала на субботу к родителям, — сказал старик, не двигаясь с места и загораживая своим телом дверной проем. — А что вы думали? Ей нужно было оставаться здесь одной? Не в таком она состоянии, чтобы…

Он неожиданно замолчал, прислушиваясь к звукам на втором этаже. Там кто-то начал мерно колотить чем-то по полу, скорее всего — палкой.

— Это Нурит, моя жена, — сказал старик, помрачнев, — извините, адвокат, я не могу с вами больше разговаривать. И к себе не приглашаю, не та обстановка.

— Да, конечно, — пробормотал я.

— Вы будете защищать Рони?

— Очень надеюсь, — протянул я.

— Он действительно ударил кого-то ножом?

Видимо, полицейские были здесь раньше, чем стало известно, что Слезар умер.

— Да, — подтвердил я, не желая вдаваться в подробности.

— Не страна, а сумасшедший дом, — сказал старик и захлопнул дверь.

Родители Шошаны жили, насколько мне было известно, то ли в Кирьят-Оно, то ли в Кирьят-Ата — короче, в одном из пригородов Хайфы. Ехать в такую даль, чтобы не сказать Шоши ничего утешительного, не было смысла. Еще меньше имело смысл звонить ей по телефону.

И я поехал домой.

* * *

Рони Пелед, в отличие от меня, обладал характером непоседливым и до некоторой степени авантюрным, из-за чего постоянно встревал в разного рода истории. Все они были далеки от криминальных, но в плане житейском свидетельствовали о нежелании Рони жить, как все. Если, к примеру, все бросались сбывать бумаги пенсионных фондов, поскольку министерство финансов заявляло о том, что фонды эти вот-вот гакнутся, Рони немедленно покупал сомнительные бумаги, убежденный, что положение, конечно же, выправится, как по мановению волшебной палочки. Естественно, в большинстве случаев ошибался он, а не правительственные эксперты. Но бывали все же случаи, когда Рони оказывался прав, и это обстоятельство позволяло ему ходить с высоко поднятой головой и не реагировать на советы родственников и знакомых. Моих советов он не слушал никогда. Он вообще не любил юристов, адвокатов — в особенности.

Может показаться, что я противоречу сам себе, заявляя о том, что характер моего старого знакомого отличался от моего, как надир от зенита. В моей профессии тоже, конечно, необходим здоровый элемент авантюризма — так полагают многие, не знающие, до чего скучными бывают на самом деле будни даже самого преуспевающего адвоката. Девять десятых всех дел — рутина, которую нужно разгребать, а вовсе не вкладывать в нее душу. Даже самые громкие мои победы в суде — дело Хознера, к примеру, когда я буквально из-под носа у прокурора увел доказательства виновности подсудимого, — были почти нацело следствием тщательной проработки документов, поисками огрехов в работе полиции, налогового управления, судов первой инстанции, — в общем, всех тех институтов, против которых мне приходилось выступать. Мне нравились люди основательные, и потому Рони Пелед, не добившийся в свои тридцать пять никаких видимых успехов (должность руководителя группы в региональной фирме, естественно, за успех принять было нельзя), не входил в число людей, с которыми я охотно поддерживал отношения.

Отцы наши были друзьями, верно, но сыновья виделись редко, хотя многое знали друг о друге. Не всегда это, кстати, шло на пользу.

В армии я служил именно в тех частях, куда, по идее, должен был попасть Рони Пелед. Я хотел быть в элитном подразделении спецназовцев и добился своего, пройдя через несколько комиссий и драконовских курсов. Группа «Натив», израильские коммандос — нас еще называли «леопардами». Когда-нибудь нам разрешат рассказать о себе, и полагаю, это будет интересно. А Рони три года отсидел в артиллерийском дивизионе, и, если стрелял, было дело, то с расстояния в два десятка километров.

Когда были живы родители Рони, я бывал в их доме, там и происходили наши встречи. Но два года назад умерла мать, еще совсем молодой, а отец, которого я действительно очень уважал, спустя несколько месяцев врезался ночью на своей «субару» в грузовик, ехавший по противоположной полосе. Полицейское расследование показало, что Хаим Пелед заснул за рулем. С тех пор я ни разу не был у Рони в гостях, и лишь в последнее время мы довольно часто виделись, поскольку фирма «Хайтек Галиль», где он работал, переехала в новое здание напротив моего офиса. Не скажу, что наши встречи отличались сердечностью. Но из этого не следовало, что я мог бросить Рони Пеледа на произвол судьбы.

Вернулся домой я в десятом часу, Эмма болтала по телефону с приятельницей и послала мне воздушный поцелуй. По-моему, они обсуждали происшествие в Неот Кдумим, о котором сообщили в вечерней сводке новостей. Я уже успел сказать жене, что намерен защищать Рони в суде, и теперь она, насколько я понял, рассуждала о том, удастся ли полиции доказать, что именно Рони убил Слезара, если противостоять прокурору будет сам Дани Лапид.

Я обнял Эмму, прошептал ей на ухо «осторожней с прогнозами, дорогая, я все-таки не Пэри Мейсон» и направился в спальню переодеваться. Все-таки, день был тяжелым, и я устал. Субботу мы с Эммой обещали провести у ее родителей, это был визит из серии, которую я называл «цугцвангом», и я старался морально подготовиться заранее. Терпеть не могу отвечать на юридические вопросы, если мне их задают не в моем офисе в рабочее время. А милые Эммины родители беседовали со мной только на юридические темы, избегая даже политики, и полагали, видимо, что знаменитый адвокат просто не способен говорить ни о чем другом.

Так оно и оказалось. Мы выехали в Реховот рано утром и вернулись затемно, попав, естественно, в пробку, которая закупоривает все подъезды к Тель-Авиву по окончании субботы. Эмма нервничала, ерзала на сидении и дергала меня за рукав, показывая на просветы между впереди стоявшими машинами, а я, по привычке, автоматически переключал скорости, а думал о своем. Суббота кончилась и, по идее, я прямо сейчас мог наведаться в КПЗ Русского подворья. Нужно было все-таки вытянуть из Рони детали прежде, чем следователь Ниссан начнет первый допрос. Но у меня все еще не было официального согласия Рони или Шошаны на ведение защиты и, следовательно, первым делом я должен был посетить Писгат-Зеев.

Квартирный телефон Пеледов по-прежнему не отвечал, а радиотелефоны Шошаны терпеть не могла, поверив когда-то дурацкой газетной заметке о том, что постоянное облучение радиоволнами вызывает у некоторых людей рак мозга. Лично мне такие случаи известны не были. С другой стороны, я знал несколько человек, попавших в беду из-за того только, что не могли вовремя позвонить в полицию, поскольку телефонов под рукой не оказалось, а радиотелефонами они не обзавелись.

Значит, все откладывалось на воскресенье. Даже более того — на вторую половину дня, которую я оставил свободной.

Я очень надеялся на то, что в субботу Рони Пеледа не побеспокоят.

* * *

Следователь Ниссан позвонил, когда я ехал в офис, а точнее — плелся по улице Жаботинского со скоростью пешехода-паралитика.

— Вчера, — сказал он после краткого приветствия, — я не хотел вас беспокоить, но, поскольку похороны состоятся в три, я хотел бы переговорить с вами перед их началом.

— Какие похороны? — спросил я ничего не понимающим голосом.

— Позвольте, — в свою очередь опешил следователь, — разве вам не позвонил Бен-Халифа?

Бен-Халифа — начальник КПЗ в Русском подворье — звонил мне в последний раз месяц назад, когда мы решали вопрос об освобождении под залог задержанного Канценберга.

— Нет, — сказал я, — а что, собственно…

Ниссан чертыхнулся на том конце провода.

— Значит, вы не знаете, что Рони Пелед умер?

Я едва не врезался в машину, которая плелась передо мной.

— Н-не понял. Повторите по слогам.

— Рони Пелед умер в ночь с пятницы на субботу, — Ниссан заговорил официальным голосом, будто читал по лежавшей перед ним бумаге, что, возможно, соответствовало действительности. — Тело обнаружил охранник, когда в семь утра в камеру принесли завтрак. По заключению эксперта-криминалиста Дани Вакнина, смерть произошла в промежутке от полуночи до двух часов в результате обширного инфаркта миокарда.

— Черт побери! — воскликнул я.

— Вот именно, — буркнул следователь, перестав читать по бумажке. — Он все время был не в себе, вы сами видели. От ужина отказался. Даже плакал, говорят. Во всяком случае, так показалось охраннику. Вакнин утверждает, что спасти его не удалось бы, даже если бы охранник сразу вызвал скорую помощь.

— Произвели вскрытие? — механически спросил я. Конечно, произвели, мог бы и не спрашивать.

— Вчера вечером, — подтвердил Ниссан. — Диагноз подтвердился.

— Бедняга, — пробормотал я.

— Пожалуй, — раздумчиво сказал Ниссан, — он действительно убил этого Слезара в состоянии полнейшего аффекта. Вынужден с вами согласиться. И так и не вышел из шока. Моя вина — я недооценил. Но прежде мне не встречались убийцы столь…

Он замялся.

— Столь чувствительные, — мрачно сказал я. — А что вы могли сделать? Вызвать к нему психолога? Уверяю вас, если он не пожелал говорить со мной, то и на вашего психолога реагировал бы, как на пустое место… У него разве было больное сердце?

Я знал, что прежде Рони на сердце не жаловался. Но, может быть, в последнее время…

— Нет, — сказал следователь, — но какое это имеет значение? Разве больное сердце было у Штиглица?

Меир Штиглиц, бывший военный атташе в Москве, умер от обширного инфаркта месяц назад в возрасте сорока восьми лет. Я видел этого человека — здоровенный детина двухметрового роста, которому любой астролог предсказал бы жизнь до ста двадцати…

— Шошана Пелед уже знает? — похоже, сообщение Ниссана совершенно выбило меня из колеи — я задавал один риторический вопрос за другим: ясно же, что Шошану, скорее всего, нашли у ее родителей.

— Конечно, — сказал Ниссан. — Она была здесь с раннего утра. Тело увезла «Хевра кадиша». Хоронить будут на кладбище в Кирьят-Ювель.

— Я непременно буду, — сказал я. — Черт возьми, Ниссан, вы меня совсем… Да, — вспомнил я, — вы хотели поговорить со мной перед похоронами? О чем? Теперь-то от меня, как от адвоката, мало толка…

— Тут есть кое-какие обстоятельства, — уклончиво сказал Ниссан.

— Ну хорошо, — вздохнул я, не испытывая радости от предстоявшего разговора. — Буду у вас в час.

* * *

Воскресные судебные заседания — самые неприятные. Истина эта, впрочем, безусловно, субъективна; мой коллега Амирам Харив утверждает, что лучше всего ему работается именно в воскресенье с утра: как бы агрессивно ни был настроен прокурор, адвокат, расслабленный субботним отдыхом, реагирует на реплики обвинения с хладнокровием удава, гипнотизирующего жертву. Но мне, к сожалению, даже в субботу не удается полностью расслабиться, и результат — к полудню, перед тем, как ехать в Иерусалим, я успел почти провалить дело Козловского и едва не нарвался на неприятность в совершенно выигрышном деле Офера. К тому же, на стоянке у Русского подворья не нашлось свободного места, и мне пришлось идти пешком чуть ли не от Сада независимости. Впрочем, мои заботы следователя Ниссима не интересовали — ему хватало своих.

— Вообще говоря, — сказал он, когда я с мрачным выражением на лице уселся в предложенное кресло, — вообще говоря, дело об убийстве можно закрывать в связи со смертью подозреваемого. Прокурор считает, что все ясно, да так оно и есть на самом деле. Но… Я бы хотел еще поработать, понять мотив. Возможно, здесь есть какие-то нити, за которые следовало бы потянуть.

Я кивнул.

— Согласен с вами. Вы имеете в виду, что речь может идти не столько о сугубо личных счетах…

— Вы меня поняли?

— Да, но… — я развел руками. — Не вижу, чем я могу помочь. Все это… — у меня неожиданно возникло предощущение чего-то кошмарного, что ждет нас в ближайшие дни или даже часы, и, должно быть, мысль эта отразилась на моем лице, потому что следователь Ниссан сказал утешающим тоном:

— Да, вы ведь давно знали Пеледа, и так неожиданно… Раз — и нет человека. К сожалению, в наше время так легко умереть… Вы, конечно, будете на похоронах?

Похоже, что следователь Ниссан тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Я и сам мог бы привести десяток примеров, когда от инфаркта погибают люди помоложе и поздоровее Пеледа. Хотел бы я знать, сможет ли такая аргументация хоть как-то смягчить горе Шошаны? И поможет ли она самому Ниссану разобраться в реальной причине гибели Слезара?

— Если у вас возникнут ко мне какие-то вопросы, — сказал я, вставая, — всегда к вашим услугам.

— Да-да, — торопливо сказал Ниссан. — Вы знаете, господин Лапид, в первый момент, когда охранник обнаружил Пеледа, он решил, что Пеледа убили — причем страшно, зверски, это его слова…

— Убили? — недоуменно переспросил я, вновь опускаясь в кресло.

— Нет, нет, я говорю лишь о первом впечатлении охранника. Пелед лежал на полу возле кровати, лицом вверх, руки были сжаты в кулаки — их потом с трудом удалось разжать, — а на лице застыло выражение ужаса.

— Внезапная сердечная боль, — сказал я, — особенно, если человек ощущает ее впервые, вызывает безотчетное ощущение страха, это известно.

— Посмотрите сами, — Ниссан порылся в бумагах и протянул мне цветную фотографию.

Господи, если бы я не знал, что это Рони, я бы ни за что его не узнал! Выражение ужаса? Глаза, вылезшие из орбит, вываленный язык — даже если бы в камеру явилось привидение, вряд ли нормальный человек пришел бы в такое состояние.

— Судмедэксперт Вакнин, производивший вскрытие, — сказал Ниссан, — утверждает, что Пелед сначала испугался, его охватил буквально запредельный ужас, и лишь после этого — Пелед уже стоял рядом с кроватью, — у него схватило сердце. Понимаете? Причина и следствие. Не приступ, которого он испугался. А страшный испуг, за которым последовал приступ, вызвавший смерть…

— Чего мог испугаться… — начал я. — Впрочем, все это психология. Вы помните, в каком состоянии находился Пелед. Ему мог присниться кошмар, он проснулся в полной темноте и совершенно непривычной обстановке, спросонья не понял, где находится, вскочил на ноги… Мало ли что могло ему в таком состоянии померещиться? — я передернул плечами, мне и самому стало не по себе, когда я представил себя на месте Рони, впервые попавшего в камеру предварительного заключения.

Ниссан спрятал фотографию в папку.

— На завтра, — сказал он, — я вызвал нескольких сотрудников из «Хайтек Галиль». Хочу все же разобраться в мотивах. Не хотите ли присутствовать?

— Как защитник чести покойного Пеледа? — я пожал плечами. — Нет, увольте. У меня достаточно дел в мире живых.

По-моему, Ниссан был убежден, что я должен отстаивать невиновность Пеледа даже после того, как прокурор постановил прекратить расследование. Если бы мне за это платили — пожалуй.

Покинув кабинет следователя, я направился на кладбище в Кирьят-Ювель, где должны были состояться похороны. Настроение было паршивым, начал накрапывать дождь, и намеки Ниссана все-таки вывели меня из себя. Бога ради, если он намерен копаться в отношениях Пеледа и Слезара — его дело. Если ему больше нечем заняться. По-моему, как и большая часть человечества, следователь считал, что адвокат не возьмется защищать даже родного отца, если не получит хороший гонорар. Живого Пеледа я бы взялся защищать даже при полной доказанности его вины — ведь за это мне заплатили бы. А мертвого Пеледа, которого никто теперь не станет судить, защищать ни к чему, поскольку денег за это не платят. Нормальное для общества мнение об адвокатах. Все мы, знаете ли, кровопийцы, даже в глазах полицейских, а может — в их глазах особенно. Буквально на прошлой неделе я выловил в Интернете байку, которую анонимный автор пытался выдать за смешной анекдот. «Какая разница, — вопрошал он, — между адвокатом и ведром дерьма?» И остроумно, как ему наверняка казалось, отвечал: «У адвоката нет ведра». «А какая разница, — спрашивал он опять, — между адвокатом и лежащей на дороге дохлой собакой?» Остроумие его ответа, помню, свело мне скулы: «Перед дохлой собакой виден след торможения». Каково, а?

Но все-таки — чего мог испугаться до полусмерти в пустой камере Рони Пелед? На эту тему мог бы рассуждать следователь Ниссан, но я-то знал Рони много лет, и у меня не было никаких сомнений: он не мог испугаться ничего. У Рони был уравновешенный характер, он был до какой-то степени идеалистом, я не видел его в роли убийцы, но я знал, что он никогда и ничего не боялся. Никогда и ничего. Тем более — в пустой темной комнате.

Может, следователь решил, что кто-то напугал Пеледа намеренно, чтобы тот отдал концы и не выдал ему, Ниссану, страшную тайну убийства? Кто мог напугать среди ночи подозреваемого в запертой камере? Только охранник, который обнаружил тело рано утром.

Я пожал плечами. Подобный ход мыслей был совершенно фантастичным даже для склонного к игре воображения следователя. Глупости все это.

Когда «Хевра кадиша» привезла покойного, хлынул ливень. Шошана приехала на полчаса раньше, вместе с родителями, выглядела она отрешенной и даже не плакала — видимо, у нее уже просто не было сил. Я подошел и сказал какие-то слова, достаточно стандартные, чтобы забыть о них через минуту после того, как они были произнесены. С Шошаной Пелед мы не было дружны, а сейчас нам было и вовсе не о чем говорить. Мне она нравилась всегда, я был не против приударить за этой женщиной, но присутствие Рони удерживало меня от подобных попыток.

Я отошел в сторону, не желая принимать участие в миньяне; под навесом, где лежал Рони, было даже более зябко, чем под прямыми струями дождя, и я поспешил скрыться в автомобиле, включил обогреватель и стал ждать, когда тело опустят в могилу. Среди мокнувших под дождем мужчин я увидел следователя Ниссана и порадовался его служебному рвению.

Дождь прекратился сразу, как только на свежую могилу бросили последнюю горсть земли.

Отъезжая со стоянки, я подумал — где-то ведь сейчас хоронят беднягу Слезара. Кажется, в каком-то кибуце на Голанах, где жили его родители. А ведь если удар Пеледа был спровоцирован Слезаром, то именно ему потребовался бы адвокат, если бы этот человек остался жив…

* * *

Я позвонил следователю Ниссану на радиотелефон в десятом часу вечера. Эмма принимала гостей, вовсе мне не интересных, — чету Ребиндеров, которые были скучны, как дамский роман. Я извинился, сказал «дела» и удалился в спальню.

— Это Лапид, — сказал я, когда Ниссан ответил. — Вопреки собственным правилам не заниматься делами, за которые мне не платят, я никак не могу выбросить из головы дело Пеледа.

Я надеялся, что в моем голосе достаточно иронии для того, чтобы Ниссану стало хоть немного стыдно за слова, брошенные днем. Но похоже, следователь уже забыл детали нашего разговора, потому что отозвался немедленно:

— Хорошо, что вы позвонили, господин Лапид. Я только что закончил разговаривать с Нимроди, это один из близких друзей Слезара, знавший также и Пеледа. Есть кое-что любопытное. Очень даже любопытное, я бы сказал. Не хотите ли подъехать?

— С удовольствием, — заявил я. — С удовольствием поеду в Иерусалим на ночь глядя.

Нет, нужно все же быть сдержаннее в проявлениях чувств, когда говоришь с полицейским следователем. Но Ниссан был так возбужден, что на мою грубость не обратил внимания.

— Да, конечно, — огорчился он. — Я не учел… А какие у вас планы на завтра?

— С удовольствием, — повторил я, на этот раз совершенно искренне. — В десять мне нужно быть в Верховном суде, но я надолго не задержусь, и в полдень смогу подъехать к Русскому подворью.

— Прекрасно, — обрадовался Ниссан. — Утром я проведу еще два допроса, будет дополнительный материал.

* * *

Похоже, что полицейский следователь Ниссан не спал ночь. Под глазами у него были темные мешки, взгляд тяжелый, будто придавленный усталостью. Если он посвятил ночь изучению дела Пеледа, я, пожалуй, позвоню комиссару Бен-Дору, начальнику Центрального округа, и укажу на нарушение его работником закона о продолжительности рабочего дня.

— Печень, — пожаловался Ниссан, правильно оценив мой взгляд, — у меня камни.

— Я знаю хорошего экстрасенса, камни он стирает в порошок…

Ниссан махнул рукой.

— Порошок у меня в печени уже есть… Так вот, господин Лапид, мотив я нашел. Хороший мотив. Только… я не знаю, что с ним делать.

— Так почему же Пелед убил Слезара? — спросил я, потому что следователь замолчал и начал перебирать на столе бумаги.

— Нет, нет, господин адвокат, я обнаружил, почему Слезар желал смерти Пеледу.

— То есть, — пробормотал я, — вы нашли подтверждение той мысли, которую я высказал позавчера…

— Вот слушайте, — Ниссан нашел нужный лист распечатки и начал читать вслух: — Ашер Нимроди, 29 лет, инженер-технолог, женат, двое детей… да… Слезар в последние недели разругался с Пеледом, поскольку Пелед оказался обыкновенным подонком… это Нимроди так говорит…

Я пошевелился в кресле. У Рони было множество недостатков, но для того, чтобы назвать его подонком, нужно было, по-моему, иметь очень изощренное воображение.

— Слезар… Это я цитирую Нимроди… Слезар в последнее время подписал несколько гарантийных обязательств своим знакомым, поскольку был стеснен в средствах, и за каждую подпись брал по полторы тысячи шекелей. Речь шла о крупных банковских ссудах, в том числе и о ссудах на покупку квартиры. Один из тех, кому Слезар подписал долговое обязательство, перестал платить по ссуде через пять месяцев после ее получения. Банк обратился к Слезару, как к главному гаранту. На следующий же день после получения по почте банковского обращения, Слезар съехал с квартиры и с тех пор — вот уже полтора месяца — скрывался от полиции.

— Я бы не стал портить себе нервы и обратился к другому гаранту, — вставил я. — Но про чем здесь Пелед?

— Пелед, — продолжал чтение Ниссан, — знал из рассказа самого Слезара об этой истории и даже давал ему кое-какие советы. Однако… обратите внимание, господин Лапид… Однако, как стало известно Слезару, в то же время Пелед сообщал в полицию, где именно живет Слезар, в результате этих действий полиции удалось… В общем, Слезара, наконец, вычислили, и теперь он не мог отвертеться от того, чтобы заплатить около двухсот тысяч шекелей, которых у него, ясное дело, не было.

— Хорош мотив, — протянул я, — почему бы Слезару не думать об убийстве того, кто в эту историю его втянул?

— Он и пригрозил Пеледу в присутствии трех свидетелей…

— Пеледу? Я имею в виду того господина, который перестал платить.

— Ах, господин Лапид, вам ли это говорить? К неплательщикам народ относится снисходительно, а к доносчикам…

— Хм… — сказал я. — И что же Слезар заявил Пеледу?

— Что убьет его при первом удобном случае.

— И вы полагаете, что на позавчерашнем пикнике он хотел привести свою угрозу в исполнение, — с сомнением сказал я, — а Пеледу удалось перехватить нож и нанести встречный удар?

— Перехватить? Нет, конечно. Слезар не успел вытащить оружие — его личный пистолет находился в кобуре, висевшей на поясе. К тому же, как вы знаете, пальцевые следы на рукоятке ножа принадлежали Пеледу — Слезар до ножа не дотрагивался. Нет, я полагаю, что…

Следователь неожиданно замолчал, листок выпал из его пальцев и спланировал на стол.

— Вы полагаете, — закончил я фразу, — что Пелед понял, что ему грозит и, не дожидаясь, когда Слезар приведет свою угрозу в исполнение, нанес удар первым?

Ниссан кивнул, думая, по-моему, о чем-то другом.

— Это просто нелепо! — воскликнул я. — Какими бы ни были отношения Слезара и Пеледа, нужно быть полным идиотом, чтобы выяснять эти отношения посреди поляны, на глазах у двух десятков свидетелей! Если бы Слезар хотел расправиться с Пеледом, стал бы он планировать убийство именно на пикнике?

— Вот и я думаю о том же, — мрачно заявил Ниссан. — Нужно быть полным идиотом… А идиотами не были ни тот, ни другой.

— И к какому выводу вы пришли? — спросил я, перебирая в уме все мыслимые варианты.

— Ни к какому, — пожал плечами следователь. — Но зато я знаю, что смерти Пеледа желал не только Слезар.

— Кто же еще? — настороженно спросил я.

— Еще по меньшей мере несколько человек. Видите ли, господин Лапид, хотя вы, по вашим словам, знали Пеледа много лет, но одна черта его характера осталась вами, по-видимому, незамеченной. Он был… как бы это выразиться… Он любил правду, и если считал, что кто-то эту правду прячет, то делал все, чтобы скрытое стало известно.

Ниссан полагал, что открыл для меня Америку! Господи, конечно же, я знал, что представлял собой Рони Пелед. Вообще говоря, не правду он любил как таковую, но свое знание о правде. Он любил узнавать о своих знакомых любые порочившие их сведения, после чего шел к тем, кого эти сведения порочили и вываливал свою информацию, наблюдая, как собеседник бледнеет и хватается за сердце. Или за голову, кто как. Но люди, знавшие Рони так же хорошо, как я, прекрасно понимали при этом, что ему просто нравится наблюдать корчи собеседника, и ничего он с этой информацией в большинстве случаев делать не станет. Он вовсе не был шантажистом, ему, по-моему, даже в голову не приходила мысль о шантаже. Он никогда не вымогал денег, даже не заикался о них. Однажды Рони узнал, что один из его приятелей подделал чек собственного отца. Естественно, он пришел к бедняге и представил доказательства вины. Тот предложил отступного, приняв Рони за шантажиста. Помню, что мне пришлось разнимать эту парочку, когда Рони ударил приятеля по лицу, а тот ответил тем же. Потом, насколько я знаю, они помирились и стали дружны больше, чем прежде. А история с чеком уладилась как бы сама собой — точнее, не без моей помощи как посредника. В результате этого скандала лишь я заработал… Сколько же я заработал? Немного, сумма подделанного чека была невелика, а я взял себе десять процентов.

Историю эту я изложил, посмеиваясь, Ниссану, и он выслушал ее сосредоточенно, кивая головой.

— Борец за правду, — сказал он иронически. — Почему же он не высказал в лицо Слезару все, что думает, а донес на него в полицию?

— Ну разве это не ясно? — удивился я. — Слезар, по сути, не совершал ничего предосудительного. Ну, брал деньги за то, что подписывал гарантийные обязательства. Так ведь, согласитесь, это риск, на чем Слезар и погорел. Рони был за правду, и в данном случае для него было более естественно сообщить о местонахождении Слезара, чем обсудить проблему с ним самим.

— Возможно, — нехотя согласился Ниссан, оставшись, впрочем, по-моему, при своем мнении. — Но трое других, о ком Пелед знал, были на этот счет другого мнения.

— Трое других? Кто?

— Далия Штерн, Сегев Орман и Абрахам Охана. Орман и Охана работают в «Хайтек», а госпожа Штерн содержит салон красоты на улице Рамбам в Иерусалиме.

— И что же узнал о них бедняга Пелед?

Следователь покачал головой.

— Этого я вам сказать не могу.

— Не знаете или не хотите?

— Ну, что значит «не хочу»? Я имею право знакомить вас с материалами по делу об убийстве Слезара, а эти господа к данному делу отношения не имеют.

— В таком случае, господин Ниссан, — с удивлением в голосе сказал я, — я не очень понимаю, в чем был смысл вашей заинтересованности в разговоре со мной. Вы сказали, что в деле Пеледа появился новый аспект… Так я понял ваши слова. На самом деле в квалификации преступления изменений не произошло.

— Нет, — кивнул Ниссан. — Но разве те вновь открывшиеся обстоятельства, о которых я вам рассказал, не требуют от полиции продолжения расследования? Я имею в виду уже не убийство Слезара, с которым все, в общем, ясно, но случаи, скажем так, обмана закона. Те случаи правды, о которых знал Пелед. Что и о ком он знал? Три случая, о которых я упомянул, так бы и не всплыли, если бы не расследование этого убийства. Наверняка есть и другие.

— Я понял вашу мысль… Но чем я-то могу помочь в данном случае?

— Вы знали Пеледа многие годы. Знали его круг знакомых. Как я понимаю, круг этот пополнялся в значительной степени за счет именно тех лиц, о которых Пеледу удавалось узнать так называемую правду. С ними Пелед общался и, как я понимаю, ему нравилось дергать этих людей, как кукол на веревочках. Он любил правду, но это была странная любовь, вы не находите?

Я кивнул. Конечно, следователь был прав, и я как-то говорил Рони, что его весьма странное хобби в конце концов доведет его до беды.

— Наверняка, — продолжал Ниссан, — Пелед не делился с вами той правдой, которую знал, верно?

Естественно, Ниссан понимал, что я отвечу, спросил просто так, но все же надеялся, вероятно, на то, что я скажу «делился, конечно, делился».

— Нет, — сказал я, пожимая плечами. — Мы с ним вообще никогда не обсуждали его знакомых и приятелей.

— Но вы догадывались…

— Это было нетрудно, — вздохнул я. — Впрочем, мы виделись не очень часто.

— Но вы знали о многих его знакомых, особенно в годы, предшествовавшие началу его работы в «Хайтеке»…

— Господин Ниссан, — заявил я, — не нужно ходить вокруг да около, я не первый год веду дела. Вам нужны мои сведения о старых и новых знакомых Рони, чтобы попробовать эти сведения на вкус — вы полагаете, что они окажутся… гм… интересными.

— Именно, господин Лапид!

— Шошана Пелед знает гораздо больше о знакомых своего мужа.

— Ну, во-первых, я бы не хотел сейчас ее беспокоить, вы понимаете… А во-вторых, она знала очень ограниченный круг лиц, которых Пелед приглашал домой. То есть, как раз не тех, кто нам был бы интересен…

— А вы полагаете, что я могу знать тех? — с сомнением сказал я.

— Во всяком случае, некоторых наверняка. И ваш долг адвоката…

— Ха-ха! — воскликнул я. — Не нужно о моем долге адвоката. Надеюсь, вы понимаете, что, если бы мне стало в свое время известно что-то конкретное, то я прежде всего выяснил бы, можно ли защитить этого человека, затем — сколько с него можно было бы за это получить, и лишь после этого — как сообщить о моих сведениях в полицию.

— Благодарю за откровенность, — сухо произнес Ниссан. — Не будем о долге, но ведь и укрывательство возможных преступлений…

— Существование которых вам еще предстоит доказать… Не нужно говорить со мной в таком тоне, господин Ниссан. Если бы вы просто попросили меня вспомнить, то, в порядке личной любезности, я мог бы… Но не более того, верно?

— Простите, если я вас как-то задел, — пошел на попятный Ниссан. — Я имел в виду именно любезность.

— Всегда рад вас видеть, — сказал я, вставая, — и как только выдастся свободная минута, я вам позвоню, и мы встретимся. Обещаю.

Я даже пожал следователю руку, хотя больше всего мне хотелось хлопнуть дверью.

* * *

Я возвращался из Иерусалима в Тель-Авив и мечтал о хорошей пробке, чтобы спокойно подумать. Но шоссе было свободно, час пик кончился, наступил вечер, вереница габаритных огней впереди меня действовала подобно красной тряпке для возбужденного быка — мысли перескакивали с предмета на предмет с той же частотой, с какой мне приходилось перестраиваться из одного ряда в другой.

Завтрашний процесс. Простое дело, развод без отягчающих, как говорится, обстоятельств. Есть лишь одна тонкость — мой клиент чрезвычайно желает оставить за собой автомобиль «хонда», к которому он привык, а Батья Мордехай полагает, что автомобиль должен стать ее собственностью, поскольку куплен на ссуду, выплаченную с ее банковского счета. У меня был козырь, а именно документ, который жена подписала еще несколько лет назад и который, как она тогда полагала, не имел к покупке автомобиля никакого отношения. Тогда не имел, а сейчас, если я положу документ на стол судьи в нужный момент, он должен стать козырем в моей игре, а не в игре адвоката Батьи. Мой коллега Бар-Топаз, конечно, тоже не вчера родился, и потому нужно точно вычислить момент, когда…

Машина впереди меня затормозила, и мне пришлось быстро перестроиться в правый ряд, где оказалось свободное место. Мысль, естественно, перескочила с завтрашнего процесса на сегодняшний разговор со следователем.

Что ему, собственно, нужно? Сказки о том, что полиция жутко заинтересовалась связями Слезара и Пеледа и теми неприглядными делами, которые могут всплыть по этому поводу, пусть Ниссан рассказывает подозреваемым, чтобы убедить их в бдительности полиции. Нормальный полицейский не станет заниматься расследованием побочных связей преступника или жертвы просто потому, что они кажутся ему подозрительными. В жизни подозрительного гораздо больше, чем нормального, и, если бы полиция принялась по собственной инициативе разбираться с каждым таким случаем, суды давно задохнулись бы от никчемных и нудных разбирательств. Единственный, кто выиграл бы от такой постановки дела, это наш брат адвокат, но когда это полиция будет работать для нашей, а не собственной, пользы? Насколько я понял, никто из сослуживцев Пеледа или его знакомых, имевших вынужденные дела с Рони и пострадавших от его неуемного любопытства, не подавал в полицию жалобу.

Следовательно, в процессе расследования убийства вскрылись обстоятельства, мимо которых следствие пройти не могло. Что это могли быть за обстоятельства? Во-первых, они непосредственно связаны с убийством, настолько, что не потребовали возбуждения отдельного дела. И во-вторых, эти обстоятельства должны были всплыть во время тех немногих допросов, что успел провести Ниссан.

Допрашивал он пока лишь тех, кто присутствовал на злосчастном пикнике и был свидетелем убийства. Шестнадцать человек, причем четверых из них я знал в лицо. Нет, знаком не был ни с кем, но видел как-то в обществе Рони. У меня профессиональная зрительная память, и один из этой четверки показался мне очень знакомым. Я наверняка видел его раньше. Смуглое вытянутое лицо и на нем — широко поставленные глаза, достаточно специфическая внешность. Я должен был бы помнить, но… Хорошо, вспомню потом, не нужно насиловать память, она этого не любит.

Если кто-то из шестнадцати присутствовавших заинтересовал следователя, значит, этот человек должен был иметь непосредственное отношение к делу, из-за которого произошло убийство. То есть — это мог быть, к примеру, один из тех, кому Слезар подписывал гарантийное обязательство.

Нет, чепуха. Вся вина этого человека, в таком случае, лишь в том, что он перестал платить. Подобная мелочь никак не могла заинтересовать Ниссана.

Машина впереди меня резко ускорила движение, и я тоже вынужден был надавить на акселератор. Естественно, мысль перескочила, и я немедленно, будто перевернул страницу в альбоме с семейными фотографиями, вспомнил, откуда мне знакомо лицо одного из четверки.

Я не знал этого парня, не мог знать. Но я хорошо знал его отца — одно лицо, надо признать, только тот был даже в прежние дни постарше и посолиднее.

Пожалуй…

Если Ниссан заинтересовался не этим человеком, то мог бы…

На этот раз ход моих рассуждений прервал звонок мобильного телефона. Я не люблю держать руль одной рукой и давно оборудовал машину системой громкой связи. Передвинув тумблер на панели управления, я сказал:

— Слушаю.

Голос, который раздался из динамика, я узнал лишь после второй фразы — звук в пустом салоне странно рассеивается, отдаваясь эхом. Это была Шошана, и я вовсе не был готов к разговору с ней. Я не умею утешать, да и чем я мог ее утешить? Вряд ли она позвонила в день похорон, чтобы услышать от меня несколько дежурных фраз.

— Дани, — сказала она, — спасибо тебе, что ты пришел и спасибо тебе, что ты хотел защищать Рони. Так все обернулось… Я уверена, что ты сумел бы его защитить.

— Шоши, — сказал я, — прими мои соболезнования. Ты же знаешь, как только я узнал, то сразу…

— Да, да, — прервала она, — я знаю, что Рони не захотел разговаривать даже с тобой. Но я не… Дани, мне очень нужно с тобой поговорить. Очень.

— Я слушаю…

— Нет, это очень серьезно. Ты можешь подъехать ко мне прямо сейчас? Я у себя… у нас дома.

— Сейчас? — переспросил я, и должно быть, голос мой был достаточно безрадостным, потому что Шошана ответила с неожиданным напором:

— Именно сейчас, Дани, потому что я просто не выдержу до утра. Я должна посоветоваться, и больше не с кем. Я просто не доживу до утра, если…

Она запнулась, и мне показалось, что сейчас Шошана предложит мне денег, только чтобы я не отказывался от позднего визита.

— Хорошо, хорошо, — сказал я торопливо. С Шошаной я все равно собирался увидеться, я давно этого хотел, но предпочитал дождаться более удобного момента. Она хочет поговорить? Я не против, нам есть что обсудить.

— Я сейчас подъезжаю к повороту на Мевассерет, — продолжал я. — Мне нужно еще полчаса или чуть больше. Хорошо?

— Ты так добр ко мне, — с чувством сказала Шошан и положила трубку.

Давно я не слышал такого комплимента.

* * *

По дому Пеледов будто пронесся тайфун. В салоне нижнего этажа кресла были задвинуты в угол, а журнальный столик стоял на боку, прислоненный к стене. Шошана была гладко причесана, в черном платье она выглядела даже красивее, чем обычно, но бледна, как заключенный после недельной голодовки.

— Родители легли спать, — тихо сказала она, закрывая за мной дверь. — Они поживут со мной некоторое время.

— Шоши, — я обнял ее и посмотрел в глаза, — прими еще раз…

— Не нужно, Дани, — сказала она, высвобождаясь, — я сегодня наслышалась разных слов… Только… Что бы ни говорили даже лучшие друзья и родственники, в глазах у всех так и читалось: ты жена убийцы.

Наверное, я должен был возразить. Во всяком случае, Шошана ожидала от меня именно этого. Если я взялся защищать ее мужа, значит, по ее мнению, верил в его невиновность.

Я промолчал.

— Садись, — сказала Шошана, — передвинь кресла ближе к свету и садись, я сейчас.

Она вышла на кухню, а я, стараясь не шуметь, не только передвинул кресла, но еще и поставил на место журнальный столик. Через минуту Шошана внесла поднос с кофейными чашечками.

— Кури, — сказала она, — и мне дай сигарету.

Я достал свой «Ноблес» и поднес Шошане зажигалку. Она закурила сосредоточенно и, кажется, вовсе забыла о моем присутствии. В иное время я, вероятно, позволил бы себе расслабиться — кофе, сигарета, красивая женщина, вечер после трудного дня… Сюда бы еще капельку коньяка…

— Дани, — сказала Шошана минуту спустя, — я не могу поверить, что Рони нет.

Говорила она ровным голосом, и я счел за лучшее промолчать, поскольку в дежурном выражении сочувствия Шошана не нуждалась.

— У него было совершенно здоровое сердце, — продолжала она, — а стрессов у него в жизни хватало, и если бы после каждого…

Я мог бы сказать, конечно, что все это так, но каждое новое переживание делает какую-то невидимую даже для врача зарубку на сердце, а потом достаточно ничтожного, казалось бы, повода, и мелкие зарубки превращаются в огромную рваную дыру… В тот день Рони, без сомнения, пережил самое большое в жизни потрясение и… Я не сказал Шошане этого, она и сама все понимала.

— Я уверена, — заявила Шошана, погасив окурок в пепельнице и сразу потянувшись за новой сигаретой, — я уверена, что Рони умер не от инфаркта. Я уверена, что Рони убили.

Моя рука с зажигалкой дрогнула, и огонь опалил Шошане пальцы, она отдернула руку. Я мог ожидать от Шошаны чего угодно, но только не такого предположения, настолько противоречившего очевидности, что вряд ли я мог возразить что-либо существенное.

— Вакнин — один из лучших судебно-медицинских экспертов, — сказал я, взвешивая каждое слово, — он еще ни разу не ошибся в определении диагноза. Или ты полагаешь… — я помедлил, настолько нелепым было это предположение, — ты полагаешь, что полиция фальсифицировала результаты вскрытия?

— Да! — воскликнула Шошана. — Да! Да!

Честно признаюсь, я растерялся. Я мог себе представить, что произойдет, если Шошана явится к следователю Ниссану с жалобой на доктора Вакнина и своими идеями. Нужно было пресечь такую попытку в зародыше, и я сказал не менее резко, чем Шошана:

— Нет и нет! Это совершенно невозможно, Шоши, и ты прекрасно это понимаешь! Надеюсь, ты не станешь идти с этой чепухой в полицию. Мало тебе неприятностей?

— Рони слишком много знал о слишком многих людях! — Шошана говорила теперь быстро, глотая отдельные слова, она была на грани истерики. — Он знал столько, что хватило бы… И в полиции наверняка тоже… Я знаю точно… Этот Ниссан прямо мне сказал, что… Рони не просто так это делал… Не ради собственного… Он был шантажистом и брал… Рони! Ты понимаешь, что Ниссан имел в… Брал деньги! И потому убил этого Слезара, что тот… Но были и другие, кого все это касалось… И они достали Рони в камере… Кто-то из полиции… Может, сам Вакнин. Или Ниссан. Или… не знаю. А потом сказали, что сердце. Ты видел Рони? Ты видел? Почему он так испугался в последний момент? Почему? Я тебе скажу почему: он увидел убийцу. Они могли скрыть от меня рану на теле, но они не могли закрыть ему лицо… И все видели… Он испугался, когда…

Она, наконец, заплакала.

Самое парадоксальное, что я не мог отказать этой женщине в логичности ее суждения. Как, кстати, и следователю Ниссану. Я-то знал Рони, и знал его страсть, если то, что он делал, можно было назвать страстью. Я знал, что он мог выставить человека за дверь, если тот предложил бы ему денег за молчание. Это был странный тип шантажиста, который никогда (я был уверен в этом!) не требовал за информацию вознаграждения. Он или держал свои сведения при себе, или сообщал о них тому, кого эти сведения касались, получая от этого чисто садистское удовольствие, или просто и без затей сообщал в соответствующие инстанции, оказав, кстати говоря, за последние годы немало подобных услуг разным государственным службам.

Я знал это практически наверняка, но я никогда не говорил об этом с самим Рони, и у меня, конечно, не было бы никаких доказательств, если бы следователь Ниссан вдруг выдвинул во время процесса обвинение в шантаже вдобавок к обвинению в убийстве. Предположение Нисаана о том, что Рони брал деньги, было вполне естественным для полицейского следователя. Возможно, этим обстоятельством объяснялось и желание его продолжить следствие. Все это логично.

Логичным (с точки зрения женской логики) было и предположение Шошаны. Я и сам думал об этом. Почему на лице Рони застыло выражение ужаса? Неожиданный инфаркт действительно очень пугает неподготовленного человека, и это естественно. Но — ужас, когда глаза выкатываются из орбит?

И если этот ужас — не следствие резкой боли в сердце, а напротив, ее причина, то что или кто появился в камере в тот последний момент жизни Рони?

Шошана убедила себя, что это был убийца. И опять житейская логика была на ее стороне. Если Рони знал многое о многих, мог ли быть в их числе человек, работавший в ту ночь в тюрьме на Русском подворье? Кто-то из охранников? Кто-то из полицейских?

Убийца, которого покрыл эксперт, поскольку знал, о ком идет речь? Нет, это глупость, не один же доктор Вакнин видел труп! Не станет же Шошана утверждать, что вся полиция Иерусалима подвергалась шантажу со стороны ее бедняги-мужа и вот, когда подвернулся случай… У полиции, если бы она того хотела и имела основания, были десятки возможностей заткнуть Рони рот, не прибегая к такому способу, как убийство заключенного в камере.

Чепуха.

Но только не для Шошаны, видевшей лицо своего мужа, обезображенное гримасой предсмертного ужаса.

Я не умею утешать женщин. Точнее, не то, чтобы не умею, но знаю, что утешать бессмысленно. Утешения вызывают новый приступ слез. Лучше дать человеку выплакаться, и тогда можно продолжать разговор, нужно лишь запастись терпением. Я раздумывал о словах Шошаны, а она продолжала плакать и, наконец, успокоилась, промакнула глаза платочком и закурила очередную сигарету.

— Надеюсь, — сказал я, — ты не станешь подавать в полицию жалобу.

— Именно это я собираюсь сделать, — четко сказала Шошана. — Рони убили, и я хочу знать, почему полиция покрывает убийцу.

Я тихо застонал про себя, представив следователя Ниссана, читающего это обвинение.

— Шоши, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно убедительнее, — это физически невозможно, ты понимаешь? Невозможно, чтобы доктор Вакнин скрыл факт убийства, если он его обнаружил — потому что при вскрытии присутствовало не меньше трех человек. Невозможно, чтобы охранник в тюрьме скрыл убийство, поскольку тело он из камеры выносил не один, при этом присутствовали по меньшей мере три человека, включая начальника тюрьмы. Я согласен, что Рони был страшно напуган, но это бывает при инфарктах…

— Нет, — твердо сказала она, — бывает не так. Я знаю.

— Хорошо, — согласился я. — Пусть его действительно что-то напугало до полусмерти, и это стало причиной инфаркта, а не наоборот. Представь, что ты впервые попадаешь в камеру. Ночь, темнота. Ты просыпаешься, воображая, что лежишь в собственной постели и вдруг обнаруживаешь…

Шошана отрицательно покачала головой.

— Ты сам веришь, что Рони мог только из-за этого?..

Я не верил, конечно, но в убийство ночью в тюремной камере я верил еще меньше.

— Ну хорошо, — сказал я, вздохнув. — Если ты уверена, что жалоба поможет тебе самой, подавай ее. Но об одном давай договоримся. Дай мне сутки времени, я попробую разобраться в ситуации под этим углом зрения. Выясню, кто работал в ту ночь. Кто из них знал Рони раньше и мог оказаться… мм… в сфере его интересов… Кстати, — вдруг вспомнил я, — уверен, что он не вел записей на этот счет, но вдруг… Ты еще не просматривала его бумаги? Его файлы в компьютере?

— Я ничего не понимаю в компьютерах, — покачала головой Шошана, — и в этих файлах. Но я подумала, что полиция может заинтересоваться, если следователь захочет выяснять… Я не хочу, чтобы после смерти Рони трепали его имя…

— Понимаю… — сказал я, — но…

— Я все уничтожила, — заявила Шошана с какой-то даже гордостью в голосе.

— Что — все? — не понял я. — Компьютер?

— Дискеты, — пояснила Шошана, — все, какие были в доме. Я их выбросила.

Я улыбнулся про себя ее наивности. Остался еще жесткий диск, остались компьютерные сети, Рони вполне мог держать свою информацию в одном из интернетовских доменов, как на счету в швейцарском банке.

Должно быть, я улыбнулся не только про себя.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — Шошана впервые за время разговора подняла на меня взгляд. — Я позвала Игаля, и он… как это… расформатировал жесткий диск.

Черт, эта женщина оказалась умнее, чем мне всегда казалось! Игаль Дорон был ее кузеном, он работал в филиале Ай-Би-Эм и с компьютерами, в отличие от Шошаны, был на короткой ноге. Если она объяснила ему, что хотела, то компьютерный архив Рони, если он вообще существовал, без сомнения, приказал долго жить.

— А бумаги Рони, — продолжала Шошана, ободренная моим взглядом, — я сегодня ночью выгребла из всех столов и отправила в мусор.

— Полиции это наверняка не понравится, — вздохнул я. — Следователь Ниссан будет вне себя.

— Плевать, — коротко сказала Шошана. — Я не знаю, кто из них убил Рони, но я не желаю давать им в руки материал, который им нужен.

— Ты не считаешь, — сказал я медленно, — что подвергаешь себя ненужной опасности?

— Плевать, — повторила она. — Какая опасность, о чем ты говоришь? Если бы записи Рони сохранились, то возможно… А так… Я ничего и никогда не знала.

— Полиция тебя обязательно спросит о том, почему ты уничтожила архив своего мужа.

— У меня была причина! Господи, Дани, я совершенно этого не ожидала… Совершенно! Мы жили с Рони… Мы хорошо с ним жили, я всегда была в этом уверена… Не знаю, что было в компьютере и на дискетах… не хочу знать… Но в бумагах, в записных книжках… там были имена женщин, ты понимаешь? У Рони были любовницы! Ты можешь в это поверить?

Я-то мог, но представил себе, что ощутила бедная Шошана в день похорон мужа, узнав, что он, к тому же, изменял ей.

— Там было… — Шошана всхлипнула, — там было имя жены этого человека… Слезара. И другие женские имена… Это ужасно, Дани, это ужасно. Когда я это увидела, то мне стало все равно, что станет со мной. Ты говоришь, боюсь ли я. Сейчас я ничего не боюсь. Но… сохраняя доброе имя Рони, я пытаюсь сохранить свое, ты понимаешь?

Женская логика. Я покачал головой.

— Надеюсь, что ты права… Так ты даешь мне сутки срока?

— Да, — сказала Шошана, придавливая в пепельнице окурок. — Но утром во вторник я пойду к следователю.

— Надеюсь, — пробормотал я, — что завтра вечером я сумею убедить тебя не делать этого…

* * *

Я ехал домой с тяжелым сердцем. Конечно, с одной стороны я должен был быть доволен, потому что Шошана оказалась на высоте положения, если у ее положения на самом деле была хоть какая-то высота. Во всяком случае, она не плакала, не впадала в истерику, хотя жизнь ей теперь, после смерти Рони, предстояла нелегкая. Впрочем, возможно, о будущей жизни она еще просто не задумывалась. В ее мыслях было — наказать.

Кого?

Разумеется, ее предположение о том, что кто-то из работников тюрьмы мог войти в камеру и убить Рони, было нелепым и не выдерживало никакой критики. Но, с другой стороны, мысль о том, что кто-то в полиции и, в частности, в управлении тюрем, мог в свое время оказаться «на крючке» у Рони, нельзя было сбрасывать со счетов. Следователь Ниссан в своем стремлении выяснить прошлые дела Пеледа мог выйти на этого человека, а мог и не выйти. В свою очередь, Шошана вряд ли могла сообщить следователю что-то такое, чего бы он уже не знал. Шошана не подозревала о странных прихотях своего мужа, точнее, как мне казалось, она старалась ничего об этом не знать — так ей было спокойнее. А может, Рони когда-то сказал ей «это мое, не суйся», и она, ради собственного спокойствия так и поступала.

Чем я мог ей помочь сейчас? Пожалуй, только одним: за сутки, предоставленные мне Шошаной, провести собственное расследование и доказать, что ее идеи о причастности полицейских к смерти Рони, не имеют под собой оснований. У меня была еще одна причина для проведения такого расследования — я хотел быть уверен в том, что Шошане не угрожает опасность. Она-то об этом не думала, но вероятность эту нельзя было сбрасывать со счетов. Если Шошана не подаст жалобу, вряд ли Ниссан будет копаться в прошлых делах Рони Пеледа с излишним усердием. К примеру, он до сих пор не наложил лапу на архив Рони — значит, не придавал этому того значения, которое пытался изобразить в разговоре со мной.

Но если Шошана поднимет шум, полиция, конечно же, хотя бы из желания не пачкаться в этой грязи, с особым усердием начнет копаться в прошлых связях Пеледа, и вот тогда-то кто-нибудь из тех, на кого Рони собрал компрометирующий материал, мог бы ощутить новую опасность и попытаться обезопасить себя. Рони нет в живых, но осталась вдова, которая (не мог же каждый знать о том, что знала и чего не знала Шошана!) представляла теперь ту же опасность, что Пелед, и даже больше — Рони использовал свое знание ради удовлетворения собственной прихоти, Шошана могла использовать это знание, желая расправиться с врагами Рони. С его возможным убийцей — как предполагала она.

Все это означало, что круг знакомых Рони Пеледа мне предстояло изучить прежде, чем за дело возьмется следователь Ниссан, и раньше, чем Шошана явится в полицию, взбудоражив этот муравейник.

* * *

Пришлось признаться самому себе, что делать что бы то ни было не ради заработка, я попросту отвык. Всегда, прежде чем начать шевелить правой рукой, я обсуждал с клиентом сумму гонорара и подписывал договор. Кто был моим клиентом сейчас, и кому я мог бы выставить счет за потерянные, в сущности, часы? Шошане? В принципе, конечно, это по ее вине я полночи обдумывал план действий на понедельник. Но, ясное дело, я не стану даже намекать ей на такую возможность. Следователю Ниссану? Может быть, ведь, по сути, я взял на себя часть его работы. Но и Ниссану я не предъявлю счета.

Значит, самому себе. Непривычно.

Утром я сделал несколько звонков, отказался от двух достаточно важных деловых встреч и освободил для себя весь день после судебного заседания, которое не продолжилось и часа. Начать я решил с тех четырех человек, присутствовавших на злосчастном пикнике, кого я знал в лицо.

Приехав в свой офис, я попросил Катрин не соединять меня ни с кем, кроме следователя Ниссана, если, конечно, ему почему-то придет в голову мне позвонить. Затем, запершись в кабинете, я достал телефонную книгу Тель-Авива и поискал в ней несколько известных мне фамилий. Звонить в справочную не стал: я не знал адресов. Минут через пятнадцать я уже мог начинать действовать.

И в это время позвонил Ниссан.

— Господин Лапид, — прошелестел в трубке его голос, — прошу прощения, если отрываю вас от работы.

— Ничего, — сказал я, — всегда рад вас слышать.

— Я все думаю, — продолжал следователь, — о том пикнике. Вчера я провел несколько допросов свидетелей, и вот, что мне вдруг пришло в голову… Почему оба эти человека — я имею в виду Слезара и Пеледа — испытали перед смертью страшный испуг?

Опять испуг, теперь уже и следователь обратил на это внимание. Но не может он придти к тем же выводам, что Шошана! У меня едва не сорвался вопрос «Вы тоже думаете, что кто-то проник в запертую камеру?» Вместо этого я спросил другое:

— Что, у Слезара тоже был ужас на лице? Простите, что спрашиваю, я ведь не видел тела и даже фотографии…

— Да, представьте. Я думал сначала, что его перепугал Пелед, когда неожиданно вытащил нож и замахнулся…

— Ну, это ведь естественно, согласитесь. Он, скорее всего, не ожидал…

— Не знаю, — с сомнением произнес следователь, — разговор ведь велся на повышенных тонах… Но испугался он не ножа. Вы помните его последние слова: «лицо» и «блестит»?

— Помню, конечно, — я пожал плечами, хотя полицейский не мог видеть этого жеста. — Могу себе представить, какое выражение было у Рони на лице, когда он… Блеск в глазах и все такое.

— Да не было у него на лице никакого выражения, — с досадой сказал Ниссан. — Люди не слышали ни слова из разговора, но видели многие. И лица Слезара и Пеледа видело по крайней мере семь человек. Издалека, конечно, но все говорят, что Слезар был возбужден, а Пелед спокоен, и лицо у него было спокойным. Тот момент, когда Пелед взмахнул ножом и нанес удар, тоже видели семеро, и все утверждают, что в выражении лица его ничего не изменилось.

— С расстояния трех десятков метров, — с сомнением сказал я, — что они могли увидеть? Напугать человека до смерти можно одним взглядом, и со стороны это совершенно незаметно. «Лицо», «блестит»… Какое это, собственно, имеет значение?

— Может, и никакого, — вздохнул следователь. — Я просто не знаю. Столько свидетелей, — пожаловался он, — и ни одного профессионала. А между тем, целая группа профессионалов, которые могли бы дать решающие показания, бродила буквально в двух шагах. Жаль, — заключил он, — что вы с вашими гостями пришли туда, когда все уже закончилось.

— Да, — сказал я с легкой насмешкой, — показаниям юристов было бы куда больше веса, полностью с вами согласен. Если бы Пелед предупредил меня, я бы не повел американцев к озерам. Впрочем, — добавил я, — будь мы на месте, то и убийство, возможно, не произошло бы.

Я прикусил язык. Все-таки время от времени я бываю излишне самонадеян. Интересно, чем бы я смог помешать, если бы отправился со своими гостями вместе с группой из «Хайтек»? Разве что наши показания действительно оказались бы и точнее, и надежнее. Впрочем, если говорить честно, я вовсе не считал, что хороший юрист — прокурор или адвокат — обязательно становится и хорошим свидетелем.

— Сколько времени вам понадобилось, чтобы дойти до места происшествия? — спросил Ниссан.

Мы шли четверть часа, это я помнил точно. Вышли почти сразу после того, как я услышал сирену скорой помощи. Полицейскую сирену я услышал пятью минутами раньше. Полиция прибыла, насколько я знал, через полчаса после убийства. Значит, мы пришли минут через сорок после того, как Слезар получил удар ножом.

— Мы были на месте через сорок минут после убийства, — сказал я, не вдаваясь в подробности, о которых следователь должен был уже знать.

— Да, жаль, — повторил он и, кажется, решил закончить разговор. Но теперь были вопросы у меня, и я поспешил их задать, пока Ниссан не положил трубку.

— У меня тоже вопрос, связанный со смертью Слезара, — сказал я. — Почему, собственно, вы уверены, что ссора была вызвана именно попыткой шантажа?

— А чем еще? — удивился Ниссан. — Вы же согласны с тем, что такая попытка действительно была!

— Была, — согласился я. — Но вы только что напомнили мне, что разговора между Пеледом и Слезаром никто не слышал. Могли они спорить по иному поводу?

— В принципе, конечно. Но это должен был быть повод, достаточно серьезный, чтобы…

— Женщина — достаточно серьезный повод?

Ниссан помолчал, обдумывая мои слова.

— У вас есть какие-то сведения? — спросил он наконец.

Я пересказал ему часть вчерашнего разговора с Шошаной, когда она говорила о своих подозрениях.

Несколько секунд следователь молчал.

— Спасибо за информацию, господин Лапид, — сказал он наконец, но я не услышал в его голосе ожидаемой благодарности. Похоже, Ниссану вовсе не улыбалось проверять еще и эту линию. Похоже, что он вообще уже жалел о том, что не завершил следствие сразу после похорон Пеледа и Слезара. Копаться в прошлом, не ожидая никаких особых результатов, — занятие неблагодарное. Что ж, если Ниссан не понял этого вчера, то мои слова заставят его задуматься.

— Всего хорошего, господин Пелед, — сказал следователь.

— Будьте здоровы, — ответил я и собрался нажать кнопку «off», но последнее слово (вот полицейская привычка) Ниссан оставил за собой.

— Впрочем, — сказал он, — в любом случае мотив убийства нужно искать в прошлом. Далеко я копать не собираюсь, просто времени нет, но на несколько лет — пожалуй.

И положил трубку.

Положил свою и я, поняв, что обещание, данное Шошане, мне все же придется выполнить. У Ниссана свои методы, у меня свои. День я могу посвятить Шошане, но вряд ли — больше. Адвокат, который отказывает клиентам и переносит встречи, долго не протянет, а я хотел жить долго.

* * *

Список людей, находившихся в то злосчастное утро на поляне, я мог бы попросить и у Ниссана, и вряд ли он отказал бы мне. Но обращаться к следователю мне не хотелось, и я отправился в офис «Хайтек Галиль», благо для этого нужно было всего лишь перейти в соседнее здание.

В холле висели два больших объявления в траурных рамках. Сотрудники фирмы выражали соболезнования семьям Слезара и Пеледа. Объявления висела на доске рядом друг с другом, соседствуя вполне мирно. В коридорах была необычная для такого времени дня тишина, я поднялся на второй этаж, где размещались канцелярия и кабинеты директора и его заместителя.

— Могу я вам помочь, господин адвокат? — спросила милая секретарша, сидевшая за компьютером в комнате, отделенной от коридора низким барьерчиком.

— Вы меня знаете? — приветливо удивился я, напрашиваясь на комплимент.

— О, конечно, — девушка запнулась, выбирая, какой из комплиментов мне окажется больше по душе: тот ли, что все должны знать столь известного адвоката, или тот, что мужчина в расцвете сил и прекрасном английском костюме, конечно же, никем, кроме как адвокатом, быть не может. Девушка выбрала третий комплимент, на мой взгляд, более сомнительный.

— Я видела вас в пятницу, — сказала она, вздохнув. — Вы были с этими американцами…

Я воспользовался моментом и перешел к делу.

— Именно пятница меня и интересует, дорогая…

— Мое имя Сара.

— Дорогая Сара. То, что произошло, ужасно, но у меня есть определенные обязательства перед семьей Пеледов, и я хотел бы выяснить кое-какие вопросы, задав их людям, которые видели, как все происходило и могли бы не просто описать, но и верно интерпретировать все, что они видели своими глазами.

Я надеялся, что столь длинный речевой оборот, с одной стороны, покажется бедной Саре достаточно внушительным, а с другой — не помешает ей понять суть обращения.

— О, — девушка помрачнела, — мы все никак в себя не придем. Я никогда, никогда не забуду, как… Это было ужасно… Кровь…

— Да-да, — прервал я. — И для начала, если возможно, я хотел бы получить список людей, которые были на поляне. У вас ведь он должен быть, верно, поскольку эта поездка была оплачена фирмой?

— Да, — кивнула Сара, — но я должна сначала спросить у босса.

— Естественно, — согласился я и опустился в огромное кресло, занимавшее половину небольшого холла.

Сара подняла трубку телефона и заговорила деловым тоном, но так громко, что ее наверняка было слышно и в кабинете — не стоило пользоваться электронными средствами связи. Я ожидал, что пресловутый босс будет говорить столь же громко, и я услышу его ответ, если не из трубки, то из-за двери, которая вела в кабинет. Но, видимо, темперамент босса уступал секретарскому — я ничего не услышал, пришлось дожидаться, когда Сара закончит разговор.

— Пожалуйста, — сказала она, положив трубку. — Господин Бен-Пораз дал указание всячески содействовать вашему расследованию, господин адвокат. Он сказал, что не верит слухам, которые распространяются вот уже второй день, и надеется, что вам удастся восстановить доброе имя фирмы. После того, как вы, господин адвокат, закончите дела, господин Бен-Пораз хотел бы встретиться с вами в своем кабинете.

Образцовый ответ и образцовая секретарша. Она повернулась к компьютеру и, кажется, забыла о моем существовании. Но ровно минуту спустя застрекотал принтер, и я получил из рук Сары ленту распечатки, где обнаружил все, что хотел: фамилии, имена, биографические данные, даже номера удостоверений личности. Учитывая, что я не был судебным исполнителем и не предъявлял соответствующего ордера, рвение Сары и ее начальства переходило границы законности, если трактовать законность как неукоснительное следование всем и всяческим инструкциям. После того, как закончу дела, я пожалуй, посоветую директору Бен-Поразу впредь быть более осмотрительным с предоставлением информации.

— Вы ведь и сами там были, верно? — спросил я, проглядев список и обнаружив в нем имя Сары Бек, секретарши, 25, не замужем, образование среднее плюс курсы секретарей.

— Была, — кивнула Сара и, похоже, опять приготовилась к взрыву эмоций.

— Значит, вам знакомы четыре человека, которых я вам сейчас опишу. Они, — пояснил я, — находились, судя по всему, ближе всех к месту трагедии и могли видеть то, на что другие не обратили внимание. Один — мужчина лет тридцати, смуглый…

Я продолжал описание еще несколько минут, и Сара ни разу меня не перебила — вот до чего доводят человека хорошие секретарские курсы! Перед ней, как я успел заметить, лежала копия переданного мне списка, и Сара делала на полях свои заметки. Когда я, наконец, замолчал, она сказала:

— Вы очень точно описали, вот, что значит — юрист…

— Спасибо за комплимент, — пробормотал я. Напросился все-таки…

— Один — это Ноам Вейцман, он в списке девятый. Потом… Юваль Ройтер, номер семь, Сегев Орман, номер одиннадцать, и Абрахам Охана, номер пятнадцать.

Фамилиии были мне не знакомы. Впрочем, нет — две из них называл вчера следователь Ниссан. Орман и Охана.

— Они были одни или с женами? — спросил я.

— С женами? — неожиданно хихикнула Сара. — Как же… Сегев и Абрахам не женаты, Ноам со своей разводится, у них суд через месяц, а Юваль был с женой, верно, только…

— Только не со своей, — закончил я фразу, улыбнувшись и давая понять, что вовсе не осуждаю подобное поведение.

— Д-да…

— Значит, — сказал я, — внимание по крайней мере трех свидетелей не было направлено на их дам, и я действительно мог бы надеяться, что они видели достаточно, чтобы помочь…

Я запнулся — конечно, намеренно, пусть Сара подумает, кому я на самом деле хочу помочь.

— У вас, — сказал я, поднимаясь, — замечательно поставлено дело. В списке я вижу даже номера кабинетов, где могу найти…

— Понимаете, господин адвокат, — торопливо сказала Сара, — на месте сейчас только Юваль. Ноам поехал к своему адвокату улаживать дела с разводом, а Абрахам и Сегев с утра в Хайфе, на одном из наших предприятий.

— Неважно, — отмахнулся я, — поговорю пока с господином Ройтером, а с остальными свяжусь по телефону.

* * *

Разговор с Ройтером занял не больше пятнадцати минут. Если бы к списку Сары были приложены фотографии, я, пожалуй, и вовсе не стал бы с этим господином разговаривать. Я запомнил его еще с пятницы — он слишком суетился. Ройтер явно боялся иметь дело с полицией, а с адвокатами — еще больше. Это вовсе не свидетельствовало о том, что ему хоть что-то известно. Скорее наоборот, такие вот свидетели чаще всего запутывают реальную картину, поскольку понятия не имеют, что именно может представить их в невыгодном свете и потому недоговаривают, юлят и тем самым лишь привлекают к себе внимание, которого хотели бы избежать.

Это был не тот человек, который был мне нужен, и я облегченно вздохнул, покинув кабинет.

Я вернулся в приемную, где Сара удивленно подняла на меня взгляд, не ожидая, что я закончу разговор со свидетелем так быстро.

— Пожалуй, я к услугам господина Бен-Пораза, — сказал я.

Смущению Сары не было предела.

— Господин Бен-Пораз очень хотел с вами поговорить, господин адвокат, но ему пришлось срочно уехать. Ему позвонили и… Но господин директор сказал, что вернется ровно через полтора часа, и если вы…

— Ну что вы, Сара, — я покачал головой, — я не могу терять столько времени. Но господин директор всегда может найти меня по этому телефону, и, если ему будет угодно, мы договоримся о встрече.

Я протянул свою визитку, и Сара положила ее на видное место поверх бумаг. Мы очень мило попрощались, и я направился к лифту, но вспомнил, что получил еще не всю информацию.

— Да, — воскликнул я, возвращаясь, — не будете ли вы, Сара, так любезны, сказать мне, кто есть кто из оставшихся трех человек. Я вам описал их внешность, но я не знаю, какому имени какая внешность соответствует…

— Пожалуйста, — с энтузиазмом отозвалась Сара. — Длинный и с вытянутым лицом — это Абрахам…

В результате я покинул офис через десять минут, зная все, что хотел знать.

* * *

Несколько звонков я сделал сразу, вернувшись к себе. Катрин, моя секретарша, вела на своем беглом английском разговоры сразу по двум телефонным аппаратам — я всегда поражался, как ей удается не запутывать ни себя, ни собеседников. Из трех человек, с кем я хотел поговорить, только у Ноама Вейцмана был мобильный телефон, и я обнаружил этого человека в приемной у своего коллеги Йоэля Громана. Весь сегодняшний вечер у Вейцмана был занят, и мы договорились встретиться завтра, хотя этот вариант меня не устраивал — ведь завтра Шошана Пелед непременно выполнит свою угрозу и отправится в полицию обвинять ее сотрудников в преднамеренном убийстве.

Оставалось надеяться, что с остальными двумя мне повезет больше, но оба находились сейчас в отъезде, а мобильных телефонов у них не было. Катрин закончила, наконец, выяснять отношения с клиентами, и я поручил ей время от времени звонить по двум оставшимся номерам.

После этого я заперся в кабинете и обдумал сложившуюся ситуацию.

Шошана, конечно, сделала огромную глупость, уничтожив архив мужа. Если она сделает другую глупость и действительно отправится к Ниссану, то следователь немедленно поставит ей в вину попытку скрыть от следствия важные улики, и из обвинителя Шошана быстро превратится в подозреваемую. Если она будет настаивать на своем, то полиция, хотя бы ради поддержки собственного имиджа, вынуждена будет предъявить Шошане официальное обвинение.

Всего этого Шошана не понимает, поскольку владеют ею эмоции, а не разум.

Следовательно, и убедить ее в том, что полициейские не имели ни возможности, ни причины убивать ее мужа, можно было, только найдя очень существенный и бьющий на эмоции аргумент. Доказывать, что у сотрудников полиции никогда не было никаких контактов с Рони, и что они никогда не подвергались шантажу с его стороны, было бессмысленно — Шошана сама уничтожила доказательства, если они были. Значит, мой изначальный план был верен: переключить эмоции Шошаны на других людей. Показать, что, несмотря на действительно садистское удовольствие, которое получал Рони от своего странного хобби, жил он в постоянном напряжении, все время находился на грани срыва, потому что знал: жизни его угрожает опасность от тех людей, которых он шантажировал. В пятницу он вынужден был убить человека, и тогда произошел срыв, которого сердце не выдержало.

Я должен был убедить Шошану в том, что за вежливой улыбкой ее мужа скрывался страх, подтачивавший его силы.

Возможно, был и какой-то иной способ, но мне он в голову так и не пришел.

Любой из этой, отобранной мной, четверки представлял для Рони смертельную опасность. У любого из них было достаточно оснований желать его смерти, и наверняка сам Рони понимал это не хуже меня. Понимал и боялся. Можно прожить много лет с таким грузом?

Однако…

Я догадывался, чем именно мог шантажировать Рони каждого из этих людей. Доказательств у меня не было — благодаря глупости Шошаны, в частности. Сегодня я должен был найти доказательства и показать их Шошане. Но тогда эти люди станут опасны для нас обоих.

Впрочем, для меня — нет. Я никогда не занимался шантажом и не собирался заниматься им впредь. Любой из этих людей, и это я объяснил бы каждому из них в разговоре, мог рассчитывать на мою лояльность и мою защиту как адвоката в случае, если их, скажем так, неблаговидные поступки станут известны. Но Шошана с ее непредсказуемым характером вполне может — во всяком случае я не мог этого исключить полностью — оставить нелепые обвинения в адрес полиции и переключить свой праведный гнев на эту четверку или любую другую из длинного списка. Получив сведения, которыми пользовался ее муж, она способна заняться шантажом сама — просто чтобы отомстить людям, которые довели Рони до инфаркта. Мысль о том, что довел он себя сам, ей в голову не придет.

Следовательно, получив в свои руки доказательства, я должен буду, разговаривая с Шошаной, пользоваться их эмоциональным действием, но вовсе не логическим.

Трудная задача. И нужно ли мне это? В конце концов, я адвокат, и моя профессия — вести дела тех, кто мне за это платит. Почему я должен защищать Шошану Пелед от ее самой? Что я получу взамен?

Я знал, что я получу. Шошана этого еще не знала, и следователь Ниссан не знал тоже, а я знал, и ради этого стоило, конечно, потратить день и вечер. Впрочем, возможно, я даже получу больше, чем рассчитывал: не исключено ведь, что кто-нибудь из этой четверки, а то и каждый из них, станет впоследствии моим клиентом. И уж тогда я возьму по полной стоимости…

Я придвинул лист распечатки, полученный от Сары, и поставил птичку напротив фамилии Ройтера. В этом человеке я разобрался, и он меня больше не интересовал.

Ноам Вейцман. Мне было знакомо лицо, теперь я знал и фамилию. Как-то в коридоре окружного суда в Петах-Тикве мой коллега Рафаэли показал мне этого человека и назвал имя, которое я тогда не запомнил, поскольку мысли были заняти предстоявшим процессом. «Гнусный тип, — сказал Рафаэли, — разводится с третьей женой и каждый раз отсуживает десятки тысяч. Никогда не обращается к адвокатам, и, по-моему, просто запугивает жен до смерти, но никто пока этого не сумел доказать…»

Теперь Вейцман разводится в пятый (или шестой?) раз, и наверняка, как и раньше, использует против своей очередной супруги не вполне законные, мягко говоря, аргументы. Я вполне мог представить себе этого человека истязающим женщину со сладострастием Синей Бороды. Никто из его жен не жаловался на насилие, но, если Рони Пеледу стало известно что-то конкретное…

Сегев Орман. Год назад я видел это лицо и тогда же слышал имя, но не сопоставил одно с другим и вообразил, что речь идет о двух разных людях. Сегев Орман, классный специалист по компьютерам. В «Хайтек Галиль» работет со дня основания фирмы, вот уже почти шесть лет. Никаких замечаний по службе, если верить листку Сары. Насколько мне было известно, этот безупречный господин встрял как-то в неприглядную историю с подделкой кредитных карточек. Полиция подозревала его во взломах секретных кодов банковских компьютеров, но доказать ничего не удалось, Орман отделался легким испугом. Даже наоборот, если быть точным: та история еще выше подняла его рейтинг в среде профессионалов — многие были уверены, что он таки взламывал шифры и благодаря своей гениальности сумел выйти сухим из воды. Судя по распечатке, именно в те дни Орман получил в «Хайтек Галиль» повышение по службе. То ли в качестве компенсации за понесенный моральный ущерб, но ли в награду за скрытый талант.

Если Рони Пеледу удалось, в отличие от полиции, найти надежные доказательства… Что ж, Орман не из тех людей, кто способен терпеть издевательства шантажиста. Если бы речь шла о конкретной сумме, Орман, возможно, попробовал бы откупиться, хотя и в этом я не мог быть уверен. Но жить с занесенным над головой дамокловым мечом…

Абрахам Охана. Именно этот человек привлек мое внимание еще на пикнике, именно его лицо показалось мне очень знакомым. И именно этого человека я никогда не видел и ничего о нем не знал.

Но, как оказалось, я хорошо знал его отца. Одно лицо, ну просто одно лицо. Правда, отец носил фамилию Бар-Шабат. Честно говоря, я вполне понимал Абрахама, довольно способного, судя по всему, служащего компании «Хайтек Галиль», пожелавшего сменить не часто встречающуюся фамилию Бар-Шабат на достаточно распространенную среди восточных евреев фамилию Охана. Приятели его вряд ли знали, но я-то помнил десятилетней давности процесс над Меиром Бар-Шабатом, о котором каждый житель Южного Тель-Авива знал, что это самый гнусный негодяй из всех, кого носила еврейская земля. Он был владельцем массажных кабинетов, торговал наркотиками, не чурался игорного бизнеса, и Абрахаму после смерти отца осталось приличное, хотя уже и побитое молью разнообразных выплат, состояние. Процесс в свое время обещал быть громким, но оказалось, что абсолютно надежных улик полиции собрать не удалось, следствие рассыпалось, как карточный домик — свидетели отказывались от своих показаний, главные улики неожиданно перестали быть таковыми, и кончилось тем, что Бар-Шабат был выпущен сначала под залог, а потом и окончательно. Правосудие, с позволения сказать, восторжествовало, и у Бар-Шабата хватило ума не устраивать из этого театра. Он вернулся к своему бизнесу, но год спустя был убит на глазах у десятков людей — Бар-Шабата закололи в ресторане во время представления какой-то заезжей певички. В толкучке убийце удалось скрыться, и полиция так и не сумела его обнаружить. Говорили, что Бар-Шабата устранили конкуренты, которым было выгоднее видеть «папашу Меира» либо в тюрьме, либо на том свете…

Сын был очень похож на отца, неудивительно, что я его не узнал — так часто бывает: привык видеть человека старым, а он неожиданно оказывается молодым.

Но теперь я понимал и то, почему Абрахам Охана мог хотеть смерти Рони Пеледа. Наверняка законопослушный сын Бар-Шабата не желал, чтобы о прошлом его семьи ходили разговоры, это могло помешать карьере, а может, удачной женитьбе, а может — чему-то еще, жизненно важному для этого человека. Рони, узнавший таки правду, мог — и наверняка сделал это — шантажировать Абрахама.

Ну и что? Охана мог бы убить Пеледа, но жизнь распорядилась иначе.

Если говорить о стрессах, способных довести человека до могилы, то эта четверка — по крайней мере, трое из них — вполне могла вызывать у бедняги Рони массу эмоций, не улучшающих состояние нервной системы. Но ведь он сам хотел такой жизни, мог бы и знать, что лишние стрессы здоровья не добавляют.

Ниссан наверняка не сегодня, так завтра узнает то же, что уже знал я. Он начнет выспрашивать, тянуть за ниточки, и, насколько я понимал, это не нужно было никому. Естественно, это не нужно было никому из этой четверки. Это не нужно было Шошане — о ней я думал в первую очередь. Ниссан, естественно, не отступится от Шошаны, будучи уверен, что жена либо знала о делах мужа, либо знала, где тот хранит информацию. А поскольку Шошана будет утверждать, что информацию она уничтожила, следователь, конечно же, сделает из этого свои выводы. А если еще учесть, что Шошана намерена подать на полицию свою нелепую жалобу…

Я еще раз прошелся по цепочке своих рассуждений и убедился в том, что поступаю правильно. Для начала нужно, чтобы эта четверка — потом я попробую заняться остальными — не поддавалась на расспросы и не наговорила лишнего. Меня не интересовали дела этих людей, но спокойствие Шошаны я должен был обеспечить.

Почему, собственно?

Сидя в кабинете с отключенными телефонами, в четырех стенах, которые, кажется, отражали и возвращали мне в голову все излученные мозгом мысли, я мог бы и признаться самому себе. Черт, я ведь всегда хотел эту женщину!

Она была женой моего приятеля, и я никогда не позволял себе ничего лишнего. К Пеледам я всегда приезжал вместе с Эммой. Я ни разу за многие годы не остался с Шошаной наедине — кроме, конечно, вчерашнего вечера, когда нам обоим было не до лирики. Но я всегда знал — по сравнению с моей пресной женой, которая даже в постели способна была на мысли и действия, полностью соответствующие стандарту, Шошана была женщиной, открытой всем страстям. Я думал, конечно, не о порочных страстях, но о страсти любви, страсти верности, страсти, как проявлении женственности. Все это у Шошаны было, и я всегда — не признаваясь в этом даже себе — жалел, что такая женщина досталась Рони Пеледу, которому достаточно было собственных страстей.

Теперь, когда Рони не стало, я мог… Мог ли? Не сейчас, конечно. Но в будущем… Если Шошана захочет…

Впервые я подумал об этом совершенно отчетливо. На миг мелькнула перед глазами неясная тень Эммы, но я мысленным движением отодвинул ее в сторону. Я хотел Шошану, и я хотел, чтобы у этой женщины не возникло неприятностей. А они у нее возникнут, если я не проведу сегодня ювелирную операцию.

Неожиданно я обнаружил, что в дверь стучат. Стучали уже давно, но я был настолько погружен в свои мысли, что не обращал внимания.

— Войдите! — крикнул я. Стучала, конечно, Катрин, которая хотела сообщить мне о том, что связалась, наконец, с одним из моих абонентов.

— Вы отключили все аппараты, — с укоризной в голосе сказала она, входя в кабинет. У женщин, долгое время работающих секретарями у одного человека, возникает какое-то подобие материнского отношения к нему — если, конечно, не возникает других отношений, более интимных. Катрин не упускала случая сделать мне замечание.

— Да, простите, — сказал я. — Мне нужно было подумать.

— На линии господин Охана, — сообщила Катрин.

— Он в фирме или уже дома?

— Дома, он только что вернулся из Хайфы.

Я поднял трубку. Катрин выскользнула из кабинета, плотно прикрыв дверь. Обязанности свои она знала четко.

— Чем я могу быть вам полезен, господин адвокат? — голос Оханы звучал не очень дружелюбно, но к этому я привык. «Какая разница между адвокатом и ведром дерьма?» Нормально.

— Я хочу закончить с делом Пеледа, — сообщил я. — Видите ли, я взялся его защищать, но Пелед скончался, и моя миссия, вообще говоря, завершена. Но есть два-три неясных вопроса или, точнее говоря, детали. К тому же, полиция… — я сделал паузу, надеясь, что упоминание о полиции скажет Охане больше, чем мои объяснения.

— А что полиция? — нервно спросил Охана. — Я уже давал показания. Все видели, как Пелед ударил Слезара ножом, я видел то же, что и все.

— Да, да, — сказал я. — Но полицию заинтересовали иные вопросы, о которых я и хотел поговорить с вами.

Охана молчал, обдумывая услышанное. Его наверняка не вдохновляло продолжение отношений со следователем Ниссаном.

— Какие же у вас вопросы, господин Лапид? — спросил он совсем уже другим тоном.

— Не хотелось бы обсуждать по телефону, вопрос щепетильный, — объяснил я. — Не могли бы мы сегодня встретиться? У меня много дел, но я готов выкроить полчаса…

Пусть не воображает, что я потрачу на него весь вечер.

— Вы хотите, чтобы я подъехал к вам? У меня тоже…

— Нет, нет, — сказал я. — Я могу приехать и сам, это ненадолго. Семь часов — это время вас устроит?

— Лучше в половине восьмого, — сказал Охана после небольшой паузы. — Но в половине девятого начинается футбол…

— Вы будете смотреть футбол, — пообещал я.

— Ну хорошо, — согласился Охана без энтузиазма.

Он даже не спросил, знаю ли я, где он живет.

* * *

Час спустя отыскались и двое остальных. Я договорился с Орманом на девять вечера в кафе «Опера», а встречу с Вейцманом пришлось перенести на завтра, поскольку сегодня он собирался заночевать у родителей в Кирьят-Моцкине. Жаль, конечно, я бы хотел закончить все сегодня. Я обещал Шошане позвонить ей не позднее десяти вечера, и намерен был выполнить обещание. Более того, я хотел напроситься в гости, и значит, встречу в «Опере» нужно будет закончить не позднее половины десятого, иначе я не доберусь до Иерусалима раньше одиннадцати.

— Что там у нас с клиентами? — спросил я Катрин, разобравшись, наконец, с планами на вечер. Мне еще нужно было выкроить пару часов до встречи с Оханой, чтобы привести себя в порядок и подготовиться, но до четырех я вполне мог поработать.

— Господин Трауб ждет в приемной, — сообщила Катрин.

— Просите.

* * *

Я надел костюм, в котором обычно выступаю в суде. Подумал, нацепить ли галстук, но отказался от этой идеи — Охана наверняка будет в домашнем, зачем создавать у него ощущение неловкости?

— Ты надолго? — спросила Эмма. Она, как обычно, лежала в салоне на диване и читала журнал. По телевизору, стоявшему в противоположном углу, показывали очередные беспорядки на территориях, вопли стояли такие, что слышно было, вероятно, в соседнем квартале. Эмма не обращала на телевизор никакого внимания, даже не повысила голос, разговаривая со мной, и о смысле ее вопроса мне пришлось догадываться по движению губ.

— Сегодня вернусь, — ответил я шепотом, стараясь четче артикулировать.

Эмма кивнула и уткнулась в журнал. Естественно, это был «Ла иша», который я открыл бы только в том случае, если бы мне заплатили за чтение шекелей сто. Или тысячу — не стоит мелочиться.

Вот от таких жен и сбегают мужья, — подумал я, сбегая по ступенькам. Эта мысль повлекла за собой следующую, и всю дорогу до дома Оханы я думал о Шошане, и о том, какую замечательную пару мы могли бы составить. Что ж, сейчас это уже не казалось таким невероятным. Нужно только избавиться от наследства, что оставил Рони. Странный он был человек, не мог выбрать себе иных жизненных интересов? Впрочем, будь он иным, то, вероятнее всего, был бы сейчас жив, и мне, с одной стороны, не пришлось бы разговаривать с людьми, вовсе мне не симпатичными, но, с другой стороны, и Шошана была бы так же недосягаема для меня, как десять лет назад… Нет худа без добра, но, к сожалению, и нет добра без худа.

И слава Богу, иначе нам, адвокатам, нечего было бы делать в этом мире.

Абрахам Охана жил в большой пятикомнатной квартире на втором этаже престижного дома на углу Жаботински и Бен-Иегуды. Машины стояли здесь плотными рядами, как на выставке-салоне японских компаний. Мне пришлось объехать два квартала и втиснуть свою машину на единственное свободное место на платной стоянке.

В результате я позвонил в дверь, когда было пять минут восьмого. Я ошибся — Охана был вовсе не в домашнем халате, а одет с иголочки, будто собрался на прием в «Холидей Инн». К счастью, без галстука.

— Вспомнил, — сказал он, пропуская меня в салон, меблированный с абсолютным отсутствием вкуса и чувства пропорций. — Вы были на том пикнике в пятницу. С вами еще была группа этих нелепых американцев.

— Совершенно верно, — согласился я, опускаясь в кресло перед журнальным столиком, на котором уже стояла ваза с яблоками и виноградом. Поискав глазами, я не обнаружил пепельницы и спросил хозяина: — Вы не возражаете, если я закурю?

— Да, конечно, — сказал Охана, — сам я не курю, точнее, бросил полгода назад. В фирме строгий порядок, и если приходится терпеть целый день, то лучше уж совсем бросить, верно?

Я пожал плечами, закурил свой «Ноблес», Охана отыскал где-то и поставил на столик пыльную пепельницу, уселся напротив меня и сказал:

— Я вас внимательно слушаю, хотя и не очень понимаю…

— Все просто, — сказал я, стряхивая пепел. — Хотя Рони Пелед и умер, я пока защищаю его интересы как доверенное лицо его вдовы. К сожалению, трудно спорить с очевидным, и я не буду убеждать вас в том, что Пелед не убивал Слезара…

— Тем более, что я, как и все, видел это своими глазами, — вставил Охана.

— Но я намерен доказать, что Пелед действовал в порядке самозащиты, — продолжал я, — ибо мотив для убийства, видите ли, был именно у Слезара и совершенно отсутствовал у Пеледа.

— На суде, — заметил Охана, — такая тактика была бы уместна, но какую цель преследуете вы сейчас, когда оба они…

— Да, — закончил я за Охану, — Пелед, к сожалению, умер, но я же сказал — осталась вдова, которой еще жить и жить, и она не хочет…

— Да, понимаю, — задумчиво сказал Охана. — Очень даже понимаю…

Он замолчал, глядя куда-то в сторону.

— Мне кажется, — мягко сказал я, — что оба мы понимаем одно и то же.

— То есть? — Охана поднял на меня вопросительный взгляд.

— Вы подумали о себе, верно? Вы тоже были в аналогичном положении во время процесса над вашим отцом…

— Он был невиновен! — резко сказал Охана. — Полиция просто хотела на нем отыграться!

— Вы действительно так думаете? — удивился я. — Я помню тот процесс, хотя лично на нем не присутствовал. Да, вашему отцу удалось вывернуться, прокурор не досчитался каких-то важных доказательств по делу, но, по-моему, что-то здесь было нечисто…

Я сделал многозначительную паузу, мне нужно было вытянуть хоть что-то из этого человека, я вовсе не намерен был сам рассказывать за него историю суда над старым мафиозо. Или сын действительно воображает, что отец был ангелом? Нет, конечно, иначе Пеледу не имело смысла сводить с ним знакомство.

Похоже, что общение с Рони не пошло на пользу психическому здоровью Оханы; во всяком случае, услышав мой намек, он испугался, хотя я сказал совершенно очевидную вещь, об этом говорили в свое время все.

— Что вы имеете в виду? — хмуро сказал Охана, снимая, наконец, мешавший ему пиджак. Он, видимо, лихорадочно соображал, не знаю ли я больше, чем говорю, и нет ли у меня тех фактов, которыми прижал его к стенке Рони Пелед.

— Я имею в виду, — объяснил я, — что приятели вашего отца, имевшие, видимо, своих людей в полиции, вытащили его из тюрьмы, но год спустя они же его и убили, поскольку, как мне кажется, ваш отец не очень-то умел держать язык за зубами.

— Видимо… кажется… — пробормотал Охана. — Вы юрист, господин Лапид, и если хотите сказать что-то конкретное…

Я закашлялся, дым от сигареты попал мне в горло, и я положил окурок в пепельницу.

— Нет ли у вас чего-нибудь выпить? — спросил я, с трудом отдышавшись.

— Сок? Кола? — спросил Охана, глядя на меня не очень дружелюбным взглядом. — Или кофе?

— Пожалуй, от кофе я бы не отказался…

Охана встал.

— Пока я приготовлю кофе, — сказал он, — постарайтесь, господин адвокат, точно сформулировать все, что вы хотели бы от меня услышать. И, кстати, если вы думаете, что Рони пытался шантажировать меня, как некоторых, то вы ошибаетесь. Все было не так.

Он вышел на кухню, а я остался обдумывать его слова.

Конечно, все было не так, и я знал об этом с самого начала. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: Рони просто нечем было шантажировать этого человека. Ну, был его отец преступником. Ну, не был. Сам-то Абрахам Охана — вполне законопослушный гражданин. Психологически, конечно, комфортнее жить с сознанием того, что отца оклеветали в полиции, и процесс против него рассыпался. Но что угрожало со стороны закона самому Охане? Ровно ничего.

Вот это я и хотел узнать — что общего было у Абрахама Оханы с Рони Пеледом.

Охана вернулся с подносом, на котором стояли электрический чайник, банка с растворимым кофе («Маэстро», приятный кофе, но не из лучших) и две большие чашки. Судя по размерам чашек, Абрахам Охана любил пить кофе в больших дозах, а не смаковать, как гурман.

— Вам сколько ложечек? — спросил он.

— Пожалуй, две, — сказал я, оценив размер чашки.

— Печенье? — спросил Охана, налив кофе и пододвинув сахарницу.

Он вовсе не собирался предлагать мне легкое угощение, спросил из вежливости, но я со скрытым злорадством в голосе заявил:

— Пожалуй. Кофе с печеньем — замечательно.

Похоже, что Охана уловил-таки в моем голосе нотки неприязни, но все же отправился за печеньем. Я потянулся к подносу и положил себе еще ложку сахара.

Размешивая сахар, я размышлял над следующей фразой, когда услышал вежливое покашливание, и знакомый голос сказал:

— Добрый вечер, господин Лапид, рад вас видеть.

Голос принадлежал следователю Ниссану — интересно, откуда он появился, что-то я не слышал, чтобы кто-нибудь открывал входную дверь!

Черт, он мог сломать мне весь разговор! Надо же было ему явиться именно сейчас и именно сюда. Из этого, впрочем, следовало, что полиция тоже отрабатывает свой хлеб и пытается разобраться со всеми возможными клиентами Рони. Я не знал, с какими конкретными вопросами явился Ниссан к Охане, но мне он мешал, и, следя за тем, как следователь опускается в кресло, в котором минуту назад сидел хозяин квартиры, я думал о том, как бы обезвредить Ниссана, не нарушив начавшегося разговора с Оханой.

А где, кстати, сам хозяин?

Ниссан бросил быстрый взгляд в сторону кухни и спросил:

— Проводите свое расследование, господин Лапид?

— Надеюсь, вы не возражаете, господин следователь? — вежливо сказал я. — Как я уже объяснял господину Охане, я представляю интересы госпожи Шошаны Пелед и собираю кое-какую информацию, которая может представлять для нее интерес. Видите ли, господин следователь, она твердо убеждена в том, что Рони вовсе не замышлял убийства Слезара и даже более того — именно Слезар был заинтересован в устранении Пеледа…

— Я придерживаюсь того же мнения, — кивнул Ниссан.

— И потому, — продолжал я, — речь могла идти только о самозащите.

— Для госпожи Пелед это так важно? — спросил следователь, протягивая руки к чашке.

— Это кофе Оханы, — предупредил я. — Он почему-то не упоминал, что пригласил еще и вас. Сейчас хозяин принесет еще чашку и…

— Не нужно беспокоиться, — пожал плечами Ниссан, — себе он нальет другую. Естественно, что он не предупредил вас о моем визите. Это, с позволения, сказать, экспромт.

— Послушайте, — сказал я с тревогой в голосе, глядя, как следователь подносит чашку ко рту, — этот кофе уже остыл, налейте себе другой.

Ниссан поставил чашку на стол и поднял на меня тяжелый взгляд. Кажется, ему куда большее удовольствие доставляло смотреть вниз, чем мне в глаза.

— Что-нибудь не в порядке с этим кофе, господин Лапид? — спросил он.

— Он холодный, вот и все.

Следователь отодвинул чашку на край журнального столика. Мне послышалось какое-то движение со стороны кухни, Охана давно должен был уже появиться, что он там, сам готовит свое печенье? Я пододвинул к следователю свою чашку и потянулся за той, что одиноко стояла на краю стола.

— Нет, нет, господин Лапид, — следователь накрыл мою ладонь своей. — Эту чашку я отправлю на экспертизу.

— Что, черт возьми, вы себе позволяете? — воскликнул я, приподнимаясь.

— Сядьте, господин Лапид, — резко сказал Ниссан. — Сядьте. Вы совершенно правы. У Пеледа не было резона убивать Слезара. Он его и не убивал.

— Рад слышать, — сказал я. — Кто же, в таком случае?

— Будто вы не знаете, — заявил Ниссан, вложив в свои слова максимум иронии, на какую был способен. — Вы, конечно!

* * *

— Не смешно, — сухо сказал я. — Вы отдаете себе отчет в том, что говорите?

— Конечно, — кивнул Ниссан. — Я подозревал это с самого начала, а сейчас получил доказательство.

Я молча смотрел на следователя, который изображал из себя великого детектива и, конечно же, блефовал — отчаянно блефовал, поскольку странное его заявление не могло быть ничем иным, как огромной глупостью.

— Если я соберусь привлечь вас к суду за оскорбление, — задумчиво сказал я, — то мне придется попросить вас повторить свое нелепое обвинение прилюдно.

— С удовольствием, — согласился Ниссан. — Могу повторить еще раз: я намерен просить окружного прокурора выдать ордер на ваш арест по обвинению в двух убийствах и в покушении на третье.

— О Господи! — воскликнул я. — Уже и в двух сразу! Кто второй, если не секрет?

— Рони Пелед.

— Мой клиент? Умерший в тюремной камере?

Я рассмеялся. Согласен, это был горький смех, но и ситуация мало располагала к настоящему веселью.

— Именно.

— И покушение на третье… это еще что?

Ниссан взглядом показал мне на чашку, стоявшую слишком далеко от меня, чтобы я мог до нее дотянуться. Пришлось пить из своей. Кофе действительно уже остыл, но я не почувствовал ни его температуры, ни вкуса.

— Вы хотите опровергнуть показания шестнадцати свидетелей, своими глазами видевших, как произошла трагедия, — сказал я с неподдельным удивлением в голосе, — и предъявить мне абсурдное обвинение только на том основании, что испытываете ко мне личную неприязнь? Но послушайте, Ниссан, меня там вообще не было! На этот счет, кажется, у вас есть не только показания служащих фирмы «Хайтек», но еще и группы американских юристов, в компетентности которых вы, надеюсь, не сомневаетесь?

— Нисколько, — заверил Ниссан. — Все именно так, как вы говорите.

— В таком случае, — сухо сказал я, — прошу объясниться, и давайте покончим с этим недоразумением. Кстати, куда запропастился хозяин?

— Он не появится, пока я не дам знак.

— Ну так дайте, и пусть он тоже слушает ваши нелепости.

— Вы не против? Ради Бога, я полагал, что в ваших интересах говорить со мной без свидетелей.

— Напротив, я предпочитаю иметь свидетеля на тот случай, если мне придется выступать против вас в суде.

— Вы еще не оставили этой идеи? — вздохнул Ниссан. — Абрахам! — крикнул он. — Выйдите сюда!

Охана появился на пороге кухни, в руках у него был поднос, на котором стояла вазочка с печеньем. Должно быть, он выкладывал печенье в сложную геометрическую фигуру — иначе что он с ним делал добрых четверть часа?

— Садитесь и послушайте, — пригласил следователь.

Охана, не глядя на меня, опустился в третье кресло, его чашка оказалась как раз перед ним, и Ниссан немедленно переставил ее на противоположный конец стола. Я пожал плечами. Подозрительность Ниссана была прямо таки патологической.

— Господин Охана, — сказал следователь, — я только что обвинил господина Лапида в том, что он убил Пеледа и Слезара и покушался на то, чтобы убить вас.

— Меня? — Охана был искренне поражен или разыгрывал удивление так умело, что даже я не уловил игры. — За что?

— Сейчас объясню, — сказал Ниссан. — Но позвольте начать с начала.

— Именно, — кивнул я. — С того момента, когда мы с американцами появились на поляне.

— Разве это было начало? — удивился Ниссан. — Все началось, когда вы встретились с американскими гостями у входа в заповедник. Вы уже тогда имели намерение убить Пеледа…

— Именно Пеледа? — сказал я, добиваясь точности. — Насколько я помню, убит был все же Слезар.

— Это меня и сбивало с толку почти двое суток! — воскликнул Ниссан. — Черт возьми, по всем фактам, что мне удалось узнать, убить вы должны были Пеледа! И вы наверняка обдумывали, как расправиться со своим приятелем, когда вели гостей по тропинкам Неот Кдумим.

— Продолжайте, — пробормотал я.

— По дороге вы отстали от группы. Там такие кусты, довольно плотные, на самом обрыве… Вы пробыли в этих кустах буквально минуту или даже меньше.

— Помню! — воскликнул я. — Мне захотелось, извините, помочиться. Это предосудительно?

— Нет, конечно. Но вы находились наверху, а внизу, под пятиметровым обрывом, на поляне именно в это время Пелед и Слезар спорили о чем-то, отойдя от группы коллег. Вы услышали голоса, выглянули из кустов, увидели под обрывом людей, узнали Пеледа, о котором все время думали, и план убийства возник в вашей голове мгновенно. Вы ведь решительный человек, господин Лапид, и в ЦАХАЛе служили в специальных войсках, я не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь, — сказал я. — Послушайте, Ниссан, не знаю, как вы хотите продолжить свою фантастическую историю, но хочу напомнить: мы с американцами шли в направлении к северным озерам, это километрах в полутора от пресловутой поляны, мы потому и появились там через полчаса после случившегося — просто не могли дойти раньше. Так что…

— Об этом я еще скажу, — кивнул Ниссан. — Это тоже была идея, достойная бывшего диверсанта. Но пока позвольте вернуться к моей версии событий… Я не знаю, какие именно планы убийства Пеледа вынашивали вы по дороге, но, увидев его на расстоянии буквально вытянутой руки — что для вас несколько метров? — поняли, что этот шанс нельзя не использовать. Нож у вас был в кармане, это ведь не какой-то там особый нож, таких множество, и многие мужчины носят их…

— У меня действительно есть такой же нож, — подтвердил я, пожимая плечами. — Он у меня был всегда, он и сейчас со мной.

Я сунул руку в боковой карман пиджака и, вытянув футлярчик с ножом, протянул его Ниссану. Тот взял фигурные ножны, вытащил нож и положил на стол.

— Да, — сказал он, — таких ножей действительно много. Этот вы купили в воскресенье. А может, дома у вас был другой такой же. Неважно. Я хочу сказать, что, увидев Пеледа, который стоял к вам боком и не мог видеть вас в кустах над своей головой, вы поняли, что это шанс, вытащили нож и метнули его Пеледу в голову. Вы были абсолютно уверены, что не промахнулись, поскольку в армии загоняли ножи с расстояния в десять метров в мишень размером сантиметров двадцать-тридцать. Это факт, я справлялся у вашего бывшего командира, генерала Бартаны. Он сейчас заместитель начальника Генерального штаба, но прекрасно вас помнит.

— Так вот, — продолжал следователь свой занимательный рассказ. — Так вот, вы метнули нож, но, будучи юристом до мозга костей, не забыли перед этим протереть рукоятку и держать ее в носовом платке. Может, это помешало вашей хваленой меткости. А может, то, что вы давно не тренировались. Ошиблись вы на какие-то десять сантиметров, и если бы Пелед именно в это время не взмахнул рукой, нож все равно попал бы в него — если не в голову, то в спину. Но он взмахнул рукой, тело сместилось с линии полета ножа, и лезвие вошло в грудь Слезара.

Я внимательно слушал следователя. Он излагал свою версию артистично, размахивая руками, будто играл на сцене и надеялся на одобрение зрителей. Один зритель — Охана — слушал, раскрыв рот, а второй — скептически улыбаясь. Не уверен, что улыбка моя выглядела естественной, но хотел бы я посмотреть на того, кто с каменным выражением лица выслушивал обвинение в убийстве.

— Замечательно! — воскликнул я. — Для детективного романа — прелестная завязка сюжета. Но все же концы с концами не вяжутся. Первое: мотив. Его нет и в помине — Пелед был моим другом. Второе: на ноже нет моих отпечатков, но есть отпечатки Пеледа, и только его. Третье: алиби. Вы его так и не опровергли, и вряд ли вам это удастся — что можно сделать против истины? Я уж не говорю о противоречиях номер четыре и пять, но они связаны уже с другим обвинением, которое вы бросили походя и даже не потрудились обосновать… Я все жду, когда вы, господин Ниссан, бросите шутить и перейдете к делу, из-за которого вы здесь появились.

— С чего вы взяли, что я шучу? — удивился Ниссан и добавил после секундной заминки: — Говорят, что у меня нет чувства юмора… Наверное. Во всяком случае, не вижу ничего смешного. И нет в моих словах никаких противоречий. Отпечатки пальцев? Почему нет ваших — я уже сказал. Почему пальцы Пеледа — тоже ясно. Стоит человек, разговаривает с приятелем, вдруг видит, что ему в грудь втыкается нож, появившийся неизвестно откуда, а приятель начинает валиться вперед… Что делает человек? Пытается подхватить приятеля и инстинктивно хватается за рукоятку ножа, чтобы выдернуть… Вот и все.

Я покачал головой. По-моему, это было не очень убедительное объяснение, но, прежде чем спорить, я предпочел выслушать остальное.

— Алиби? — продолжал Ниссан. — О, это вы хорошо придумали! Но пройти этот фокус мог только с американскими туристами, любой израильтянин, который хотя бы раз бывал в Неот Кдумим, поймал бы вас моментально. Вы прошли с гостями по обрыву в двух шагах от группы из «Хайтека». А потом показали американцам на карте совсем другое место. И дальше тыкали пальцем вовсе не в ту точку, в которой находились на самом деле. А обратно вели группу кружным путем, хотя могли дойти ровно за минуту. Американцы показали, что слышали звуки сирен, но они не могли их слышать так отчетливо на расстоянии полутора километров.

— Господи! — я поднял глаза к потолку. — Хорошо, что наш разговор происходит не в суде. Любой эксперт вам докажет в два счета, что звуки имеют странную особенность, особенно в лесистом массиве, и…

— Минутку, — прервал меня Ниссан. — Есть еще одно обстоятельство, о котором я скажу позже. Собственно, именно оно оказалось решающим.

— Какое? — полюбопытствовал я.

— Я же сказал — позже. Еще одно свидетельство вашего присутствия: предсмертные слова Слезара. Помните: «лицо» и «блестит»? Все думали, что говорил он о лице Пеледа, с которым разговаривал, когда получил удар ножом. На самом деле Слезар увидел ваше, господин Лапид, лицо в обрамлении кустарника — он смотрел на Пеледа, но видел и то, что происходило наверху, над обрывом… Именно в вашей руке блеснуло лезвие, может, он даже увидел, как вы размахиваетесь… Кстати, если вы помните, эксперт утверждал, что удар был нанесен сверху, и это тоже стало одной из улик против Пеледа — ведь все видели, как он взмахнул рукой. Да, нож был направлен сверху — из кустарника, с высоты пяти метров… Но это, согласитесь, уже детали. Перейду ко второму убийству.

— Ах, да, — пробормотал я и закурил, выпустив дым в сторону Ниссана. Следователь поморщился. — Да, еще и второе убийство. Кстати, знаете ли вы, что Шошана Пелед, как и вы, не верит в то, что ее муж умер своей смертью. Но, в отличие от вас, ищущих козла отпущения, она обвиняет полицию.

Брови следователя поползли вверх.

— Ну… Надо полагать, что эта нелепая мысль пришла ей в голову с вашей подачи?

— Напротив! Я всячески отговаривал ее подавать жалобу, но она непременно сделает это завтра, если вы сегодня, господин следователь, помешаете мне довести до конца собственное расследование.

— Что вы собираетесь расследовать, господин Лапид? То, как вы убили Пеледа?

— Если не ошибаюсь, — холодно сказал я, — Дани Вакнин — лучший в полиции судебно-медицинский эксперт — дал заключение о том, что Пелед умер от острой сердечной недостаточности.

— А он и не мог дать иного заключения. Написал то, что видел.

— Значит?

— Ничего это не значит, — раздраженно сказал Ниссан. — Вы служили в спецподразделении «Натив», и вас обучали не только умелому бросанию ножей в цель, но и многому другому. Использованию ядов, в том числе. В частности ядов, действие которых начинается спустя пять-шесть часов после приема и парализует деятельность сердца. Привести вам примеры из истории Мосада или иных разведок?

— Спасибо, — отмахнулся я, — поберегите время.

— Надеюсь, на официальном допросе вы расскажете, откуда у вас яд из этой категории. Я полагаю, что это был недосмотр офицеров, вы ведь общаетесь время от времени с офицерами из «Натива». Военное братство и все такое… Впрочем, здесь я пока ничего утверждать не берусь, сейчас мои люди расследуют этот эпизод и, уверяю вас, докопаются до истины. Как бы то ни было, яд у вас был, и доказать это нетрудно.

Пожалуй, это было самое сильное звено в его безумной логической цепи. Я должен был подумать, как отвести это обвинение, но голос Ниссана не давал сосредоточиться.

— Меня сразу насторожило, — продолжал следователь, — выражение ужаса на лице Пеледа. Оно было, как выразился эксперт, неадекватным. Да, человек пугается во время сердечного приступа, но в данном случае… Предположив убийство — у патологоанатома не было подобной идеи, — я назначил еще одну экспертизу, и эксперт дал заключение, что при использовании ядов из упомянутой мной группы мышцы лица сжимаются совершенно непроизвольно, и выражение ужаса, не вызванное ничем реальным, застывает навсегда…

— Это вы считаете доказательством? — нахмурился я.

— Нет, это, конечно, лишь косвенная улика, — согласился Ниссан. — К сожалению, через несколько часов после смерти обнаружить в организме яд невозможно, вам ли это не знать? Но поскольку вы задумали и решили осуществить и третье убийство…

— О Господи! — сказал. — Ваша фантазия не знает границ.

— Третье убийство, — упрямо продолжал Ниссан, — и, не имея иной возможности, решили использовать тот же яд, раз уж получилось однажды…

— Послушайте, Ниссан, — прервал я, — вы очень эмоционально излагаете, вон, господин Охана не может придти в себя от изумления. Но, черт возьми, не забывайте о фактах! Кинжалы, яды… Средневековье какое-то. Как, скажите на милость, я мог отравить несчастного Пеледа, даже если хотел?

— Вы же посетили его в тюрьме на Русском подворье! — удивился следователь моей непонятливости.

— Ну да, я говорил с ним, предлагал юридическую помощь.

— И Пелед ее принял?

— Пелед, — нахмурился я, — был в шоковом состоянии, что я могу понять. Я сказал ему, что приду еще раз.

— Вы курили?

— Не помню, — я пожал плечами. — Если бы запоминал каждую затяжку…

— Вы курили, — сказал Ниссан. — И предложили Пеледу. Он не отказался. Вы же оставили ему пачку «Кента» и зажигалку. Яд был в сигарете.

— Господи, какая чепуха! Вы что же, обнаружили этот яд?

— Конечно, нет, вы умный человек, в пачке остались только обычные сигареты. Единственную отравленную Пелед выкурил при вас.

— Вы можете это доказать? — осведомился я, зная, что, конечно же, Ниссан не сможет это сделать.

— Не могу, — согласился следователь. — После того, как Пеледа увели, вы выгребли из пепельницы все, что там было — два окурка и пепел.

— Вы можете это доказать? — повторил я.

— Не могу, — еще раз сказал Ниссан. — Но охранник, заглянув в глазок во время вашей беседы, видел, что вы оба курили. А после вашего ухода пепельница оказалась пустой. Это, опять-таки, лишь косвенная улика, но их накопилось уже более чем достаточно, вы не находите?

— Не нахожу, — заявил я. — Как адвокат, заявляю вам прямо — подобное обвинение вы не сумеете довести до судебного заседания. А вы даже не потрудились назвать мотив.

— Вот именно — мотив. Оставим в стороне Слезара — он был убит по ошибке. После этого вы уже просто не могли оставить Пеледа в живых. Да, для его убийства у вас был мотив. Тот же, что и для покушения на третье убийство. Вот его, — следователь ткнул пальцем в сторону Оханы, и тот отшатнулся от меня, будто я держал в руке пистолет.

— О чем вы говорили до моего появления? — спросил Ниссан у Оханы, мысли которого, по-моему, были в полном беспорядке.

— Ну… — сказал он, мучительно раздумывая, — о… Ах, да — об отце.

— Вот именно, — удовлетворенно сказал Ниссан. — О вашем отце, Меире Бар-Шабате, который десять лет назад был освобожден за недоказанностью обвинения, а год спустя убит на глазах у десятков людей в зале, где шло представление. Вы ведь всегда знали, господин Охана, что вытащить вашего отца помог в свое время некий адвокат, сумевший очень точно сфальсифицировать доказательства и подделать документы. Верно? Но не знали, как фамилия этого адвоката. Так вот, он перед вами.

— Я? — мне пришлось удивиться вместе с Оханой, поскольку следователь ожидал от меня именно такой реакции, не мог же я обмануть его чувство прекрасного!

— Вы, господин Лапид. Вы были тогда молоды, мало кому известны, вам очень нужны были деньги, чтобы раскрутиться, а спецназовский опыт научил вас не бояться риска. Что же до моральных ценностей, — Ниссан махнул рукой, — когда они у вас были?

— Ну, ну, — угрожающе сказал я. — Мой счет к вам, господин Ниссан, возрастает каждую минуту!

— Итак, — продолжал Ниссан, не реагируя на мою реплику, — вы сфабриковали нужные документы, и, с позволения сказать, выиграли процесс. Бар-Шабат, будучи тоже рисковым игроком, решил, что держит вас на крючке. Примерно год спустя, когда скандал вокруг его имени и его бизнеса угас окончательно, он решил опять воспользоваться вашими услугами. Но теперь у вас уже была репутация, вы не желали рисковать, вы не хотели больше иметь с этим человеком ничего общего. Теперь он был для вас смертельно опасен. И вы его убили — на глазах у всех. В точности тем же способом, каким десять лет спустя убили Слезара. Во время представления, когда все смотрели на девочек, крутивших задом, вы, стоя за кулисами, будучи невидимы для всех, метнули нож… Тогда вы были моложе, ваша рука была точнее, а завороженный зритель представлял собой отличную мишень… В начавшейся суматохе, когда никому не приходило в голову искать убийцу за кулисами, вы спокойно покинули здание. Полиция искала убийцу среди недоброжелателей Бар-Шабата, у многих были мотивы для этого преступления, но никто не мог его совершить. О вас даже не подумали.

— А вам-то с чего, в таком случае, пришла в голову эта фантастическая идея? — удивился я.

— Да просто, не объяснив определенным образом то, давнее преступление, я не мог объяснить и нынешнего, — признался следователь. — Мотив тот же, понимаете ли… Прошло десять лет, вы жили спокойно и добились большого успеха. Если бы вас сейчас кто-то обвинил в подделке материалов следствия и убийстве — это было бы концом всего, верно? А если обвинителем оказался ваш друг?

Я нахмурился.

— О, вы ведь меня прекрасно понимаете, не так ли? Пелед познакомился с Оханой. По привычке начал расспрашивать и выяснять подноготную. Охана не скрывал того, что случилось с отцом — к чему вам было это скрывать, я прав?

Охана кивнул.

— Но Пелед, с отличие от Оханы, обладал куда большим кругом знакомств, куда большими возможностями получения информации, и ему удалось придти к заключению о том, что неизвестный юрист, спасший отца Оханы — вы, господин Лапид. Мог он удержаться от мысли пошантажировать собственного друга? Не мог! И тем самым подписал себе смертный приговор. После того разговора вы думали только о том, как этот приговор привести в исполнение. В отличие от меня, фантазия у вас, господин Лапид, всегда была богатой… Это я, извините, практик, воображения у меня нет, но только логика, и не более того. Я прав?

На прямой вопрос нужно было давать прямой ответ.

— Глупости, — сказал я. — И вы, если не обладаете фантазией, прекрасно это понимаете. У меня есть алиби на время убийства в Неот Кдумим, и вы его не опровергли, поскольку ваши рассуждения имеют характер возможности, а не факта. Да, я мог вешать американцам лапшу на уши, ну и что? Где доказательство того, что я это сделал? У меня есть алиби на время смерти Пеледа, и это тоже бесспорно. Ваши рассуждения о сигаретах и ядах — тоже из области гипотетического и недоказуемого. Убийство Бар-Шабата не было раскрыто, и уж подавно мне вы ничего инкриминировать не можете, это просто нелепо. Что до подделки документов… Что ж, это обвинение я принимаю к сведению и постараюсь непременно его опровергнуть в ходе судебного разбирательства, если оно будет. Надеюсь, у вас хватит ума не выдвигать против меня обвинения в убийстве Пеледа, Слезара и Бар-Шабата. Засмеют.

— Остается, — вздохнул Ниссан, — еще покушение на убийство Оханы, который после смерти Пеледа стал единственным, кто мог угрожать вашему спокойствию.

Пожалуй, моему терпению давно уже пора было переполниться. Я вскочил на ноги и схватил Ниссана за воротник. Он сидел напротив меня, развалившись в кресле и не ждал этой вспышки, глаза у него вылезли на лоб, я отпустил его и взмахнул рукой, чтобы сделать то, ради чего и изобразил возмущение. И все было бы нормально, но сзади меня неожиданно схватили жесткие руки, бросили в кресло и прижали к спинке. Ниссан, кряхтя, поправлял воротник рубашки.

Чашка с кофе осталась стоять на краю стола.

Я поднял голову — за моей спиной стояли двое полицейских, а дверь в одну из спален была открыта настежь.

— Да, — подтвердил очевидное Ниссан, — мы были здесь еще до вашего прихода. Полицейские ждали в спальне, а я на кухне.

Так вот почему я не слышал, как он вошел…

Я перевел взгляд на Охану, и тот потупился, как девица, изменившая своему приятелю.

— Охана был предупрежден, — сказал Ниссан, проследив за моим взглядом, — как и все, кто был на том пикнике. Я подозревал, что кто-то из них может стать предметом вашего специфического внимания, господин адвокат…

Последнее слово он произнес с особой интонацией — он воображал, что адвокатом я останусь еще очень недолго. Он переставил чашку с кофе на телевизор — от греха подальше. Впрочем, я не собирался больше устраивать демонстраций. Этой уликой он завладел, согласен. Недооценил я следователя, сильно недооценил. Но все остальное…

— Чтобы вы не питали иллюзий, Лапид, — сказал Ниссан, потирая шею, — я вам скажу, в чем вам сильно не повезло. Разумеется, вы правы — эта чашка с кофе, где эксперты обнаружат яд, я ведь видел, как вы бросили в чашку капсулу… Да, это наша единственная вещественная улика. Достаточная для обвинения в покушении на убийство Оханы. Три года тюрьмы, максимум четыре. Остальное, как вы полагаете, недоказуемо. Так вот, вы ошибаетесь.

Ему бы в театре играть. Он сделал эффектную паузу, работая на публику, но я не оценил этого по достоинству.

— В чем я ошибаюсь? — вырвалось у меня, и боюсь, что мой голос все-таки выдал, насколько мне сейчас было не по себе.

— Ваше алиби в Неот Кдумим… Видите ли, в пятницу там проходили соревнования дельтапланеристов. Вы этого не знали, верно? Так вот, люди это очень наблюдательные. Трое из них парили над той частью заповедника, где проходил пикник, и прекрасно видели сверху сотрудников «Хайтек Галиль», и вас с американцами. Вы как раз провели группу по той тропе, что шла по краю обрыва. А потом круто свернули к озеру. И остановились привалом метрах в трехстах от места трагедии. А вовсе не в полутора километрах. Потому вы так хорошо слышали звуки сирен. И повели своих гостей обратно по окружной дороге, пройдя те самые полтора километра, так вам необходимые… У меня есть официальные показания двух свидетелей, и вы сможете ознакомиться с ними завтра, во время допроса.

Дельтапланеристы… Я видел одного из них. Я даже показал американцам (сам!) этого человека-птицу. И не подумал о том, что, если я вижу его, то и он может видеть меня. Нас. Когда нервы напряжены до предела, бывает, не замечаешь очевидных вещей. Мне ли этого не знать…

Как нелепо.

— Отпустите его, — сказал Ниссан полицейским, и они отошли в сторону.

Больше всего мне было жаль, что я так и смогу лечь в постель с Шошаной. Почему-то мне казалось сейчас, что все остальное я бы сумел пережить. Еще час назад я думал иначе. Быстро же человек меняет свои убеждения…

Следователь заполнял бланк задержания, а Охана держал авторучку, чтобы поставить свою подпись, если она понадобится.

Я достал из кармана пачку «Кента», вытянул сигарету и поднес зажигалку. Обычно я курю «Ноблес», но «Кент» крепче, легкий привкус в его дыме почти не ощущается. Собираясь к Охане, я ведь не знал — курит он или нет. Пришлось подстраховаться.

Следователь поднял на меня взгляд и нахмурился.

— Курите? — спросил я.

Он покачал головой и вернулся к бумагам. По-моему, он прекрасно знал, что обычно я курю «Ноблес». Что ж, и на том спасибо.

Я поднес зажигалку и вдохнул терпкий, с легкой ароматической примесью, дым.

Так легко умереть…

1998–1999

ХОД УБИЙЦЫ

За день до прошедшего Рождества, в среду, 24 декабря, в полицейский участок итальянского города Анконы пришло письмо. Бригадир карабинеров Альфредо Тати в то холодное утро думал, естественно, не о счетах за электричество и телефон, которые поступали почему-то в самое неподхощящее время, а о предстоявшей ночи с ее весельем — кому, с позволения сказать, весельем, а кому — патрулированием по улицам и вылавливанием пьянчуг и мелких воришек. Анкона был тихим провинциальным городом и становился еще более провинциальным в праздники — казалось, что жители его просто не в состоянии придумать преступление, более серьезное, чем «распитие спиртных напитков на Ратушной площади и разбивание бутылкой произведения искусства ХVIII века в виде мраморного мальчика, держащего стрелу в правой руке».

Письмо лежало между счетом за электричество и приглашением на благотворительный концерт местного безголосого тенора, фамилия которого, словно в издевку, почти совпадала с фамилией всемирно известного оперного певца. Счет бригадир положил в верхний ящик стола, приглашение бросил в корзину для бумаг, а оказавшееся между ними письмо вскрыл и начал читать, думая о том, как бы исхитриться и закончить дежурство пораньше.

«Сим извещаю полицейское управление Анконы, что намерен сыграть с представителями карабинеров партию в шахматы, — сказано было в послании, отпечатанном на стандартном матричном принтере. — Ставка — человеческая жизнь. Если выиграю я, то убью любого, кто попадется под руку. Если выиграет полиция, убийство будет предотвращено. Оставляю за собой право выбора цвета фигур и выбираю белый. Мой первый ход: ферзевая пешка d2-d4. Время на обдумывание каждого хода — сутки. Завтра в газете „Городские новости“ должно быть опубликовано подписанное господином А. Тати объявление с указанием ответного хода. С уважением…»

Была и подпись — настолько неразборчивая, что ни единой буквы разобрать было невозможно. Не подпись, а закорючка анонима.

— О, Господи! — воскликнул Тати. — Рождество еще не началось, а кто-то уже упился вусмерть…

Он протянул было руку, чтобы выбросить в мусорную корзину образчик эпистолярного искусства, но рука сама собой застыла в воздухе; бригадир подумал, что сержанту Дино Донати, любителю юмора и розыгрышей, интересно будет сохранить листок для коллекции, и крикнул:

— Сержант! Зайдите ко мне!

Донати явился, как на пожар. Письмо он прочитал сначала наискосок, потом — еще раз — более внимательно. Смеяться, однако, вопреки ожиданиям начальства, не стал, а сказал осторожно:

— И что вы намерены предпринять, шеф?

— Как что? — изумился Тати. — Я думал, тебе это пригодится для коллекции.

— Для шутки это слишком мрачно, — заявил сержант. — А что, если этот псих, действительно…

— Псих — это ты, — буркнул Тати и выбросил листок в корзину. — Не хочешь, не надо. Иди тогда, почисть свой карабин.

Шутка была древней, как полицейский участок, и столь же безвкусной. Донати покачал головой и покинул кабинет бригадира.

* * *

Ночь Рождества прошла без особых происшествий; шестеро пьяных, отвезенных по домам, и три выбитых зуба у хозяина кафе «Матильда». Следующий день бригадир провел, разъезжая с женой по многочисленным родственникам, и решил, что Рождество, вообще говоря, довольно скучный праздник. Утром 26 декабря он явился на службу, не выспавшись, обнаружил на столе неразобранную почту за два дня и решил было выбросить все сразу, чтобы не мучиться. Сверху, однако, лежал пакет с эмблемой муниципалитета, и Тати отказался от своего намерения. Под пакетом бригадир обнаружил конверт с напечатанным на принтере адресом, небрежно вскрыл, разорвав почти пополам и прочитал:

«Поскольку в „Новостях“ не было объявления с нотацией, судья матча приравнивает это к неявке противника. Поскольку белые сделали первый ход, неявка, согласно правилам ФИДЕ, означает поражение черных в первой партии. По условиям матча, белые получают право на убийство, которым и намерены воспользоваться в ночь с 25 на 26 декабря 1996 года. Во второй партии белые фигуры — у полиции. Предлагаю сделать первый ход, опубликовав его в номере „Городских новостей“ за 27 декабря.»

— Черт! — взревел бригадир. — Да он совсем спятил! Сержант!

Донати явился через минуту, без лишнего энтузиазма. Текст письма он читал внимательно и сказал упавшим голосом:

— Я же говорил вам, шеф, нужно было сыграть. А что, если он действительно…

Тати выразительно постучал костяшками пальцев по своей голове.

И в это время зазвонил телефон.

* * *

Труп Пьеро Каппучилли, аптекаря, был обнаружен за прилавком его заведения в восемь часов десять минут утра, когда явился первый покупатель. Аптекарь лежал с пробитой головой в луже крови. Полицейский врач заявил, что удар был нанесен тяжелым тупым предметом, но бригадир видел это и сам. Никаких «тупых предметов», которые могли бы послужить орудием убийства, обнаружить не удалось. На стекло прилавка скотчем был приклеен лист бумаги с текстом, отпечатанным на принтере:

«Плата карабинеров за проигрыш в первой партии.»

Без подписи.

* * *

— Придется отнестись к этому маньяку серьезно, — мрачно сказал бригадир Тати, собрав у себя начальников участков. — Жаль, конечно, что не сохранилось первое письмо, сейчас было бы больше материала для экспертного анализа: но, возможно, и на основании этих двух текстов удастся выявить принтер, на котором они были распечатаны…

Эксперт по уголовным делам Ренато Капекки тяжело вздохнул: он не представлял, как это можно сделать. Теоретически, конечно… Но на практике не станет же бригадир врываться в дома почтенных граждан (а у непочтенных просто нет компьютеров) и производить контрольные распечатки. Можно проверить лишь принтеры мэрии, муниципалитета, полиции и прочих государственных учреждений, но, если даже этот убийца — маньяк, то не настолько же, чтобы сидеть за клавиатурой в приемной мэра и рисковать, что любой посетитель через его плечо увидит на экране текст послания в полицию…

— Второе, — сказал бригадир Тати. — Убийца — мужчина высокого роста, не меньше метра восьмидесяти, судя по характеру удара. Покупает газету «Городские новости»…

Тут бригадир запнулся, поскольку вспомнил, для чего, собственно, убийца покупает именно эту газету.

— И главное, — Тати вытащил из папки и положил перед собой пришедшее почтой послание. — Это отправлено вчера вечером. В какой именно ящик было опущено письмо, сказать сейчас невозможно. Текст будет передан экспертам, и они нам скажут, псих это писал или нормальный человек. Но что нужно решить незамедлительно… — бригадир помедлил. — Будем мы играть с этим идиотом в шахматы или нет, черт возьми?

— А разве у нас есть выбор? — пожал плечами эксперт Капекки. — Если завтра в газете не появится наш первый ход, этот негодяй убьет еще кого-нибудь, вы в этом сомневаетесь?

— Даже если бы я сомневался… — начал бригадир и махнул рукой. Он оглядел сидевших перед ним сотрудников и спросил с ледяной усмешкой:

— Так кто из вас, господа, возьмет на себя эту миссию? Ставка — человеческая жизнь. Неизвестно чья. Не исключено, что кого-то из наших близких. Очень надеюсь, что, пока будут делаться ходы, нам удастся вычислить этого негодяя. Но… Я не умею играть в шахматы.

— Может, и этот псих играет, как дворовой любитель? — предположил Капекки. — Мы же ничего о нем не знаем.

— Может быть, — буркнул Тати. — Вы хотите рискнуть? В любом случае, я бы предпочел, чтобы за нас ходы делал чемпион мира.

— Каспаров, я слышал, собирается играть в Линаресе, — заметил сержант Донати.

— А также Ананд, Полгар и этот… как его… Крамник, — подтвердил бригадир. — Ну и что? Желаете, чтобы я командировал вас в Испанию?

Донати опустил голову.

— Короче говоря, — резюмировал Тати, — я сейчас буду говорить с управлением в Риме. Со своей стороны, каждый пусть вспомнит своих знакомых, которые играют не хуже, чем на уровне первого разряда. Сбор сегодня в два часа — не забудьте, мы должны успеть сообщить первый ход в газету до сдачи номера в типографию.

— Пойдем «е2-е4», — предложил Капекки, — а потом будем спокойно искать мастера.

— Спокойно, говорите вы? — возмутился Тати.

— И кстати, — продолжал эксперт, не обращая внимания на возмущение бригадира, — нужно быть готовыми: этот тип ведь должен сообщить свой ответный ход. Как? Письменно? Нужно контролировать всю местную корреспонденцию.

— Да, — подтвердил бригадир. — Все желтые почтовые ящики будут взяты под контроль.

* * *

Свой ответный ход убийца сообщил по телефону.

28 декабря, в 10 часов 12 минут, когда бригадир мрачно сидел за столом, не обнаружив в утренней почте ожидаемого послания (впрочем, слава Богу, и убийств не произошло тоже), раздался телефонный звонок.

— Бригадир Тати у телефона, — привычно объявил шеф карабинеров.

В трубке помолчали, а потом сиплый голос, явно измененный, сказал:

— Первый ответный ход черных: «е7-е5».

Раздавшиеся после этого короткие гудки прозвучали, будто тикание шахматных часов.

Тати немедленно набрал номер телефонной станции и потребовал выяснить, с какого аппарата был произведен звонок. Прошла минута, прежде чем он услышал ответ:

— Телефон-автомат на углу улиц Тосканини и Гарибальди.

Понимая всю безнадежность мероприятия, бригадир выслал две патрульные машины, блокировавшие перекресток через четыре минуты. После звонка прошло чуть больше пяти минут, в будке стояла и болтала с подругой девочка лет десяти, а у окна в кафе напротив трое утренних завсегдатаев пили капучино с пирожными и рассуждали о том, каким будет для городской торговли наступающий девяносто седьмой год. Телефонная будка была из кафе не видна, никаких подозрительных личностей они не заметили.

— А сами давно сидите? — поинтересовался патрульный. — Кто-нибудь, может быть, вставал, отходил, а?

— С девяти часов, — был ответ. — Марио ходил в туалет, но из кафе не выходил.

Официальный рапорт лежал на столе у Тати через полчаса.

* * *

Убийца давал на очередной ход сутки. На самом деле это было всего десять часов — с момента звонка преступника в полицию и до момента сдачи в типографию завтрашнего номера городской газеты. Для гроссмейстера, конечно, огромный срок. Бригадиру карабинеров, размышлявшему о том, что каждая ошибка может стоить кому-то жизни, этот срок казался мизерным.

В полдень в кабинете Тати собрались все шахматисты города, в количестве семи человек, имевшие разряд не ниже первого. Был даже один мастер — Альваро Менотти. Не объясняя, конечно, истинного положения дел, бригадир объявил:

— Играем партию в шахматы за белых. Первый ход был на е4, черные ответили пешкой на е5. Ваш ход. Думайте до пяти вечера. Партию нужно выиграть. Сила противника неизвестна. Если проиграете, — угрожающе заявил он, — всех посажу.

— Шутите, бригадир, — пискнул перворазрядник Феруччо Тальявини.

— В пять часов, если не сделаете ход, увидите, шучу я или нет. Бутерброды вам принесут.

* * *

В Риме к сообщению отнеслись, как к дурной рождественской шутке. Начальник отдела по расследованию уголовных преступлений в Главном комиссариате Никола Росси-Лемени заявил своему референту:

— В Анконе слишком много пьют. У них там убили аптекаря, сам Тати не справится, пошлите к нему двух оперативников.

Ни один из посланных в Анкону работников комиссариата не умел играть в шахматы.

* * *

В пять часов вечера, когда за окном уже стемнело, бригадир вошел в кабинет и сказал:

— Ну?

— Конь f3, — быстро сказал мастер Менотти.

— Пешка на d3, — закричал перворазрядник Марио Базиола, — и никак иначе!

— Понял, — сказал Тати. — Даю вам еще пятнадцать минут, чтобы придти к консенсусу. Или вы дадите мне единственный правильный ход, или вся компания проведет ночь в камере.

Конечно, он не собирался выполнять эту угрозу, но ровно четверть часа спустя единодушное мнение шахматистов высказал Менотти:

— Конь f3, бригадир, и мы пошли по домам.

* * *

Ход был опубликован на странице частных объявлений. Он был набран сто пятидесятым кеглем, виден был даже слепому, обведен рамочкой и не сопровождался никаким пояснительным текстом. Кому надо — поймет, а кто не поймет, тому и не надо.

Бригадир полагал, что хотя бы сутки проживет относительно спокойно. Он только что получил заключение текстологической экспертизы, подписанное Капекки. Автор двух писем был признан, в принципе, человеком вменяемым. Точнее говоря, очевидных отклонений от психической нормы анализ текста не выявил.

Из Рима позвонили и сообщили, что в Анкону выезжают следователи Бергонци и Цербини. Второго бригадир знал — это был человек, приятный в общении, но совершенно без фантазии, а о первом Тати слышал, что он не терпит никаких мнений, кроме собственного. Ясно было, что в этом дуэте главным и единственным будет мнение Бергонци, каким бы далеким от истины оно ни оказалось.

— А в шахматы они хорошо играют? — осведомился бригадир.

— О чем вы? — сухо спросил секретарь комиссара. — Они к вам не играть едут, а расследовать убийство.

Тати хотел сказать, что, если следователи не играют в шахматы, то им придется расследовать не одно убийство, а, по крайней мере, два, но секретарь уже положил трубку.

Сразу после этого телефон зазвонил опять, и хриплый голос сказал:

— Ход черных конем на f6.

— Послушайте, бригадир, — сказал мастер Менотти, когда вся шахматная компания собралась в полдень в кабинете бригадира, — послушайте, я лично буду жаловаться мэру. У меня масса дел, и вообще, сейчас Рождество, что, черт возьми, вы себе позволяете!

Остальные шахматисты были настроены не менее агрессивно, и бригадир понял, что без разъяснительной кампании не обойтись. С другой стороны, он вовсе не хотел, чтобы шахматисты впали в панику и чтобы мысль об убийце, разгуливающем по городу, влияла на анализ позиции.

— Шахматный матч между бригадами карабинеров Анконы и Милана, — сказал Тати. — В честь Рождества. Победитель получает три дня отдыха в лучшем отеле Палермо. Меня лично беспокоит только честь мундира. Поэтому в Палермо поедет кто-нибудь из вас, если удастся победить. Ясно?

Теперь всем было, пожалуй, ясно. Менотти предпочел бы вместо Палермо поехать в Линарес и лично поглядеть на игру великих, но выбирать не приходилось.

К моменту сдачи номера газеты в типографию выяснилось, что белые играют королевский гамбит с жертвой фигуры для обострения ситуации. Тати предпочел бы не рисковать, но и указывать профессионалам, что им нужно делать для выигрыша, он не хотел.

* * *

К седьмому января, когда в партии было сделано десять ходов, многое уже было ясно. Приехавшие из Рима следователи сосредоточились на убийстве аптекаря и не вникали в перипетии шахматной баталии. Тати, в свою очередь, не желая портить отношения со столичным начальством, не мешал следственной группе, но был уверен в том, что для обнаружения убийцы и, главое, для предотвращения второго убийства, совершенно необходимо выиграть партию. Надежд на приезд какого-нибудь корифея на уровне гроссмейстера не было никаких, приходилось довольствоваться собственными силами. Между тем, в стройных рядах шахматистов Анконы начался разброд. Менотти желал руководить, остальные не желали подчиняться, обсуждение ходов выливалось в бурную перепалку, в которой не столько анализировалась позиция, сколько выяснялись личные отношения. Тати вовсе не был уверен, что в результате группа предлагает наилучший ход, он даже подумывал, не купить ли в компьютерном салоне шахматную программу, реклама которой гласила, что программа играет на уровне международного мастера. Останавливала дороговизна, маленький дискет с пояснительным текстом стоил половину месячного жалования бригадира, и Тати не без основания боялся, что в комиссариате никто не оплатит ему покупку.

Расследование убийства аптекаря Каппучилли, между тем, зашло в тупик, несмотря на присутствие столичных следователей. Орудие преступления так и не было найдено, пальцевых отпечатков, клочков одежды, иных следов преступника ни в аптеке, ни в окрестности обнаружить не удалось. Ясно было только то, что некто вошел в аптеку, скорее всего, перед самым закрытием, когда Каппучилли был один за прилавком, попросил лекарства, а когда аптекарь обернулся к полкам, убийца нанес удар.

После чего положил на стекло прилавка записку и ушел, ни до чего не дотронувшись. Записка была распечатана на стандартной компьютерной бумаге с перфорацией, которую убийца не потрудился оторвать. Стандартный принтер типа Seikosha с новой лентой, без особых примет. За последний год в Анконе было продано двести двадцать таких принтеров, и следователи за несколько дней совершили титаническую работу — выявили практически всех покупателей (это было самое простое: в компьютерных салонах имелись адреса, по которым доставлялась покупка) и даже проверили большую часть. Послание вполне могло быть отпечатано на каждом третьем принтере, что давало ни больше, ни меньше — около семидесяти подозреваемых, преимущественно, вполне солидных граждан.

Конечно, и солидный гражданин может оказаться маньяком-убийцей. Но как это доказать?

* * *

Седьмого января при обсуждении очередного хода в примерно равной позиции (обе стороны только что рокировались в длинную сторону) мастер Менотти предложил жертву пешки.

— Мы получим позиционный перевес, — доказывал он. — Такая позиция стояла в партии Ананда-Шорта на турнире в Санта-Бенедетто в…

И ему удалось-таки убедить, а точнее перекричать, коллег. Ход был сделан и опубликован в «Городских новостях» восьмого января. Шахматисты не очень понимали, для чего нужно публиковать в газете ходы, если играют друг с другом две бригады карабинеров. На вопросы бригадир не отвечал, точнее, напускал на себя важный вид и давал понять, что есть вещи, которые не нужно знать неспециалистам.

Белые пожертвовали пешку на d6 и получили хорошее развитие фигур.

Утром девятого января в подъезде дома 17 по улице Святой Моники был обнаружен труп страхового агента Сесто Брускантини. Агент был заколот узким стилетом, смерть наступила около семи часов утра, свидетелей не оказалось. Стилет не нашли, не было также отпечатков пальцев, кровавых следов на обуви убийцы, в общем — ничего, что могло бы навести на след.

Бригадир Тати вместе со столичными следователями и оперативной группой находился на месте преступления, когда в участок позвонил неизвестный и хриплым голосом заявил сидевшему на месте бригадира сержанту Донати:

— Жертва принята. Конь бьет пешку на d6. Вам что, не жаль людей, бригадир?

* * *

— Вы что, рехнулись, Менотти? — кричал час спустя бригадир Тати. — Зачем вы подставили эту несчастную пешку?!

— А что такого? — непонимающим голосом спросил шахматист. — Обычная жертва пешки за качество. Шорт в такой позиции жертву принял и получил временное позиционное преимущество. Белые, тем не менее, партию выиграли, потому что последовало слоном на…

— Плевать на ваших слонов! — взревел бригадир. — Из-за вас человек погиб, понимаете вы это?

Он тут же прикусил язык, но Менотти, который был вовсе не дураком и умел складывать два и два, сделал свой вывод:

— Так, значит, все это правда? — спросил он, побледнев.

— Что — это?

— Ну… В городе уже неделю ходят слухи, что тот, кто убил Каппучилли, предложил полиции сыграть в шахматы. Мол, он придет и сдастся, если проиграет.

— Придет, держи карман, — мрачно сказал Тати. — Не знаю, что он сделает, если проиграет, но этот негодяй обещал убивать, если проиграем мы. А теперь выясняется, что, по его правилам, он будет убивать каждый раз, когда ему удастся сбить у нас фигуру. А вы! Вы подставили сами!

— Но мы же, черт возьми, не знали! И вы сами не знали, что он собирается убивать за каждую фигуру…

Оба, впрочем, понимали, что криком делу не поможешь, и что острота партии с этого дня возросла неимоверно, и что теперь, когда шахматисты узнали правду, они начнут бояться делать ходы (а вдруг противник опять возьмет пешку или фигуру?). А если шахматисты начнут бояться, то проиграют обязательно.

* * *

Преступник звонил из телефонов-автоматов, сообщал свой ход и исчезал прежде, чем патрульная машина успевала прибыть на место. Он выбирал тихие улочки, где не могло быть свидетелей разговора, но однажды, когда Тати решил поставить карабинеров едва ли не у каждого телефона на городских окраинах, убийца позвонил из торгового центра С&D, где его наверняка видели сотни покупателей, но никто не смог дать точного описания. «Высокий… низкий… плотный… худощавый… и вообще женщина…» Бред.

Менотти ввел свою группу в курс дела, и произошло то, чего так боялся бригадир: шахматисты начали осторожничать. Спасая чью-то жизнь, они рисковали другой. Спасая фигуру, проигрывали партию. Впрочем, все прекрасно понимали, что невозможно сыграть партию, не сдав противнику ни единой фигуры или пешки.

На следующем ходу под удар попал слон карабинеров, и шахматистам волей-неволей пришлось сделать довольно рискованный ход на h5. Менотти утверждал, что именно так пошел в свое время Решевский в партии с Ботвинником, но чем та партия закончилась, сказать бригадиру не пожелал.

На тринадцатом ходу белые взяли коня, о чем Менотти с торжеством сообщил мрачному Тати.

— Вы думаете, — спросил бригадир, — что преступник теперь покончит жизнь самоубийством?

* * *

Следующим ходом убийца сбил ферзем пешку на a5.

— Вы что, не видели, что пешка стоит под боем? — кричал Тати на Менотти после того, как хриплый голос (на этот раз — из телефона-автомата на людной площади Короля Виктора-Иммануила) сообщил очередной ход черных.

Менотти молчал. Если весь цвет шахматной мысли Анконы не заметил элементарного зевка, что говорить о партии? И чего теперь ждать? Тати поднял по тревоге всю бригаду, расположил своих людей во всех кафе и магазинах, оголив перекрестки и вызвав к жизни сразу несколько десятков краж со взломами в богатых кварталах. Ночь прошла спокойно, сообщений об убийствах не поступало. Может, этот негодяй опять изменил правила? — думал бригадир на следующее утро, ожидая звонка. Он уже привык к тому, что убийца звонил между десятью и половиной одиннадцатого. Телефон молчал, и Тати подумал было с надеждой, что негодяй решил прервать партию.

Без пяти одиннадцать хриплый голос сообщил:

— Ферзь на f4.

— Вы просрочили время, — брякнул бригадир.

— Приводил в исполнение приговор, — прохрипел убийца и положил трубку.

Звонили из автомата на углу Спасения и Святой Каролины. Патрульная машина находилась неподалеку и прибыла на место буквально через полминуты. Будка была пуста, улица просматривалась насквозь, свидетели утверждали, что звонил нервный молодой человек в черной кожаной куртке, с усиками и темными волосами. Лет двадцати пяти, может, чуть меньше.

Это было уже кое-что. Словесный портрет бригадир немедленно раздал всем карабинерам, а столичные следователи переключились на поиск похожих людей по картотеке полиции и муниципалитета.

Отдавая распоряжения, Тати, однако, напряженно думал о том, что означали слова «приводил в исполнение приговор». Он понимал, что должны были означать эти слова, однако, надеялся, что хотя бы на этот раз…

В половине первого позвонила служанка господина Кавалли, заведовавшего отделением Национального банка, и срывающимся от рыданий голосом сообщила о том, что нашла хозяина в кабинете с простреленной головой.

— Кавалли, по мнению этого идиота, — пешка? — только и сумел сказать бригадир, когда узнал об убийстве.

Преступник стрелял через окно из револьвера, пуля попала Кавалли в затылок. На улице в это время находилось много народа, но никто ничего не видел, и никто не слышал выстрела. Квартира Кавалли находилась на втором этаже одного из самых фешенебельных зданий в Анконе. Стрелять могли только из расположенного напротив дома, в котором еще два месяца назад был начат капитальный ремонт. Строители поставили леса, возвели забор, сломали все, что могли, но к самому ремонту пока не приступали, поскольку муниципалитет, которому принадлеждало здание, не перевел деньги подрядчику. Войти в покинутый дом и выйти из него, оставаясь незамеченным, сложности не представляло.

* * *

Одиннадцатого февраля Тати потребовал подкрепления из Рима. Следователи Цербини и Бергонци, в свою очередь, заявили, что, если в Анкону немедленно не приедет шахматист с рейтингом не ниже 2700, убийства будут продолжаться. Похоже, оба криминалиста отчаялись выйти на след преступника и решили, что продолжать игру — единственный способ заставить негодяя совершить ошибку и выдать себя каким-нибудь неосторожным поступком.

— Может, между этими тремя жертвами есть хоть какая-то связь? — вопрошал бригадир сам себя и каждого, кто желал слушать. — Может, он убивает не просто так, а по системе?

Но системы не было. Банкир не был знаком с аптекарем, аптекарь никогда не имел дел с Национальным банком, поскольку имел счет в Строительном, а страховой агент никогда не обращался ни к банкиру, ни к аптекарю с предложением застраховать жизнь или имущество.

* * *

К шестнадцатому ходу противник потерял три пешки, коня и белопольного слона. Потери белых пока ограничивались банкиром, агентом и аптекарем. Белые имели, к тому же, явное позиционное преимущество и стремительно наращивали давление на ферзевой фланг черных.

— Он играет неплохо, — сказал Менотти, делая шестнадцатый ход — слоном на k5. — Но не выше первого разряда. Мы заставим его сдаться примерно на тридцатом ходу.

— Потерь больше не будет? — с надеждой спросил бригадир.

Менотти только пожал плечами.

Из Рима, между тем, приехали еще два следователя, и между группами немедленно возник производственный конфликт: Цербини и Бергонци, уже увязнувшие в расследовании, требовали прислать не криминалистов (своих хватает!), а шахматиста, приехавшие же из Рима Раймонди и Мути утверждали, что расследование было проведено из рук вон плохо, и, вместо того, чтобы искать преступника по свежим следам, бригада потакает убийце, выполняя его прихоти.

В результате работа следственной группы оказалась полностью парализована, и Тати, как месяц назад, остался один на один с убийцей, ибо от шахматистов было мало толка, позиция усложнялась, и очередного убийства следовало ожидать с хода на ход…

* * *

На девятнадцатом ходу убийца сбил ладью. Было это 21 февраля. Роль ладьи исполнил заместитель мэра Анконы Джан-Джакомо Гуэльфи. Он умер, когда выпил чашечку кофе в кафе «Лючия». Кафе располагалось напротив мэрии, и служащие обычно ходили туда обедать. В чашке были обнаружены следы цианистого калия.

— Четвертое убийство, — сказал следователь Бергонци на совещании у бригадира, созванном сразу после того, как оперативная группа вернулась с места преступления, — и все отличаются одно от другого. Совершенно разные способы. Нормальные преступники так не поступают.

То, что преступник — ненормальный, бригадиру было ясно с самого начала. Не стоило для этого ехать из Рима и поучать местных специалистов.

Был допрошен официант, обслуживавший столик Гуэльфи. Был допрошен весь персонал кухни и особенно — буфет-бара, где готовили кофе. Аннина, помощница бармена, до сих пор сидела в камере, хотя никак не походила на молодого мужчину с усиками. По словам девушки, она готовила кофе сама, но чашечка стояла на прилавке примерно полминуты, прежде чем официант Карло подошел со своим подносом. Кто угодно мог бросить в чашку что угодно. Например, гвоздь. Не говоря уж о цианистом калии. Народу у стойки было, впрочем, немного, люди подходили и отходили, молодого человека с усиками среди них не было.

Шахматисты обсуждали очередной ход, следственная бригада совместно с экспертами занималась обработкой следов и допросами свидетелей, а Тати сидел в кабинете и подумывал о том, что самое время подать в отставку и отправиться в Альдо-Клименти выращивать помидоры. В это время раздался телефонный звонок, и мрачный голос помощника министра юстиции Викторио Кассинелли сообщил, что выйти в отставку без последствий бригадиру не удастся. Четвертое нерасследованное убийство за два месяца — это превышает меру терпения столичного начальства.

— Слушаюсь, — сказал Тати и положил трубку. В чем, собственно, он решил слушаться начальства, Тати не понимал и сам.

Решительным шагом он отправился в комнату, где совещались шахматисты, открыл дверь ударом ноги и с порога заявил:

— Если хоть одна фигура или пешка будет потеряна, все вы окажетесь за решеткой.

Конечно, столь безответственное заявление могло быть сделано только в состоянии крайнего возбуждения, в каковом Тати и находился. Он-то прекрасно понимал, что группа Менотти делает все, что в их силах, но в какой шахматной партии удается довести игру до победы, не потеряв ни единой фигуры? Лица у шахматистов были изможденными, люди не спали ночами — в конце-то концов, и они, и их семьи тоже могли стать жертвами серийного убийцы, чем каждый из них был хуже любого другого жителя Анконы?

— Пешка с5 бьет слона на b6, — резюмировал Менотти, передавая бригадиру листок с нотацией очередного хода. — И учтите, бригадир, во-первых, что лучше не сыграл бы сам Каспаров, а во-вторых, если вы будете на нас давить, мы начнем ошибаться, и в очередном убийстве будете виноваты только вы, и никто другой.

Бригадир это и сам понимал.

— Извините, — сказал он. — Вырвалось. На меня ведь тоже давят из Рима… Как по-вашему, сколько еще протянется партия?

— А что? — в свою очередь поинтересовался Менотти. — Никаких следов? Четыре убийства — и вы не можете ухватить негодяя за хвост?

— Даже при нормальных обстоятельствах, — вздохнул Тати, — поиск серийного убийцы очень сложен, поскольку действия маньяка предвидеть не удается, следов он практически не оставляет, а тут… Мы ежедневно опрашиваем сотни людей, но…

— А отпечатки пальцев, обрывки одежды, следы ног, что там еще, — начал Менотти проявлять свои познания в детективной литературе. — Все это может указать на преступника…

— В романах — да, — сказал бригадир. — Причем в тех случаях, если у преступления есть ясный мотив — это резко ограничивает круг подозреваемых. И если негодяй хотя бы раз побывал в полиции, и в архиве есть отпечатки его пальцев… Здесь — ничего.

— Послушайте, бригадир, — сказал, высовываясь из-за плеча Менотти, перворазрядник Эцио Дара, — мы стараемся обходиться малыми жертвами, но партия уже вошла в миттельшпиль, и, как бы мы ни сопротивлялись, на каком-то ходу может оказаться неизбежной потеря ферзя. Как по-вашему, кто в Анконе может быть ферзем?

Тати посмотрел на шахматиста мутным взглядом и пошел из комнаты. Он прекрасно понимал, кто в Анконе может быть ферзем, если роль ладьи сыграл заместитель мэра. С самим мэром Тати не разговаривал уже три недели, после того, как на одном из первых совещаний тот в ультимативной форме потребовал у бригадира карабинеров прекратить убийства. Тати тогда взорвался и в не менее ультимативной форме потребовал у городского начальства не совать нос в дела полиции, иначе…

Что, собственно, иначе, не было ясно никому, но с того дня мэр демонстративно не давал о себе знать, а для получения информации о ходе расследования назначил секретаря по связям с органами охраны правопорядка. Штат мэрии и без того был безбожно раздут, а тут еще одна синекура… Ну и черт с ним, — думал Тати, — вот проиграем ферзя и выберем другого мэра.

Конечно, на самом деле бригадир вовсе не хотел этого.

* * *

Рано утром 27 февраля бригадира разбудил телефонный звонок. Опубликованный вчера ход белых, вообще говоря, не предвещал опасности, к тому же, центральная пешка неожиданно даже для Менотти грозила пройти в ферзи, но кто знал, в конце-то концов, истинную силу игры этого сумасшедшего? В общем, Тати поднял трубку, заранее перекрестившись.

— Пожалуй, бригадир, — гнусавым голосом сказал следователь Бергонци, — мы несколько продвинулись в этом проклятом деле. Если вы сейчас приедете, то сможете организовать операцию.

Бригадир явился в участок через восемь минут.

Следственная группа заняла самый большой кабинет, где обычно проводились совещания. Трое следователей дымили, как отошедшие в предание паровозы, и бригадир, который на дух не выносил табака, закашлялся и начал протирать заслезившиеся глаза.

— Окна хотя бы открыли! — воскликнул он.

— В такой мороз? — удивился Цербини. На улице было десять градусов тепла, кстати говоря, и бригадир даже не надел куртки.

— Смотрите, — сказал Бергонци, — вот протоколы допросов восемнадцати человек. Всего, да будет вам известно, по состоянию на вчерашний вечер, мы допросили триста сорок девять свидетелей, некоторых — по два и даже три раза. Все сведения сопоставлялись друг с другом, я даже привлек к делу компьютерный многофакторный анализ для выявления повторяющихся событий.

Сволочь, — подумал бригадир, — умника из себя корчит, а сам в копьютерах ни уха, ни рыла, все ему делает Цербини, который, действительно, заканчивал в Риме Политехнический колледж, прежде чем идти на юридический.

— Так вот, — продолжал Бергонци, — тот парень с усиками, которого мы искали столько времени, — химера, его не существует. На самом деле, согласно всему комплексу показаний, говорить нужно о мужчине лет сорока пяти, лысоватом, чуть выше среднего роста. Очень типичная наружность, настолько типичная, что на таких людей обычно не обращают внимания. Смотрите, в первый раз он был одет в форму карабинера и потому свидетели о нем вообще не упомянули. Если бы вы знали, сколько пришлось потратить усилий, чтобы выколотить показания! Спрашиваешь одно и то же сто раз, и свидетель перечисляет одних и тех же лиц. «Точно ли, что больше никого поблизости не было? — спрашиваю. — Например, почтальона, сапожника, который обычно сидит в будке на углу… Кого угодно, пусть даже приблудной собаки, на которую не обращаешь внимания!» На сто первый раз вспоминают: ах, господин следователь, там же еще карабинер проходил, такой плотный мужчина лет сорока пяти… Почему сразу не сказали? Так вы про карабинеров не спрашивали…

— Ясно, ясно, — перебил следователя бригадир. — Что говорят остальные?

— Второй раз этот человек был на месте происшествия в грязном костюме мусорщика. За несколько домов от того, где был обнаружен труп Сесто Брускантини, стояла мусоровозка, и потому мусорщик как бы вписался в пейзаж, став его столь же неотъемлемой частью, как фонтанчик на углу. Никто внимания не обратил… В третий раз этот человек действительно был почтальоном, его видели по крайней мере три свидетеля, не посчитавших нужным упомянуть это обстоятельство. Эти остолопы уверяли меня, что у дома, из которого стреляли в банкира, не было ни одной живой души. А почтальон? Так он же только раскладывал корреспонденцию! Нет, вы подумайте, какова тупость!

Бригадир имел свои соображения о границах тупости населения Анконы, но предпочел держать их при себе.

— А в кафе он, естественно, нарядился официантом? — иронически осведомился Тати.

— Именно! — воскликнул Бергонци. — У нас полный словесный портрет. Одно и то же лицо.

— Ну, знаете ли, — рассердился бригадир, — чепуха все это! Аннина сама готовила кофе, а Карло сам отнес его клиенту. Вы подозреваете Карло?

— Нет, бригадир, — усмехнулся Бергонци. — Карло — тощий и молодой. Он взял чашечку и поставил на столик перед Гуэльфи. Тот не успел отпить даже глотка, как появился второй официант и заменил одну чашечку другой, точно такой же.

— С чего это вы взяли?

— Во-первых, Аннина обнаружила пропажу одной кофейной чашечки. Сначала она не обратила внимания, чашки в кафе исчезают регулярно. Во-вторых, трое посетителей указали на то, что среди официантов в тот день был один, им не знакомый. Но и официанты в «Лючии» меняются, как перчатки, так что это никого не удивило. А вспомнил об этом некий Ромеро на третьем по счету допросе. И то только потому, что удивился — почему он видел этого нового официанта только один день, его что, сразу уволили?

— Ну-ну, — заинтересованно сказал Тати, — вы уже составили фоторобот?

— Конечно, бригадир. Теперь люди, надо думать, будут обращать внимание не только на длинноногих блондинок.

Тати хмыкнул и заперся в кабинете — ждать телефонного звонка. У него была своя линия расследования. На показания случайных свидетелей он не рассчитывал и потому с упорством карточного шулера ежедневно перетасовывал колоду своих карабинеров, расставляя их поблизости от городских таксофонов. На все таксофоны людей, естественно, не хватало, но бригадир надеялся, что теория вероятностей хотя бы раз позволит выиграть в эту лотерею.

Сидя за столом, он продолжал размышлять об очень уж умных маньяках, помешанных на шахматах, и пытался вспомнить мысль, мелькнувшую у него ночью, когда он вставал в туалет. Мысль исчезла, не оставив следа, едва он вновь нырнул под одеяло. Здравая была мысль, но — какая?..

Телефонный аппарат на столе бригадира уж две недели назад заменили на последнюю модель «Панасоника», показывавшую номер телефона, с которого производился набор. Рядом стоял еще один аппарат, и бригадир мог, не прерывая разговора, сообщить патрульной машине, куда надлежит мчаться. Последнее время преступник предпочитал звонить с юго-западной окраины города, бригадир именно там сосредоточил большую часть своих людей и сейчас опасался, что убийца мог раскусить его тактику и звонить теперь из другого конца Анконы.

Звонок раздался, как обычно, в десять часов.

— Ошибочный ход, бригадир, — сказал хриплый голос. — Я иду ферзем на f4 и следующим ходом объявляю шах.

Трубку положили, но Тати, естественно, успел записать номер автомата. Убийца действительно раскусил его тактику. Звонок был междугородним — звонили из соседнего города Менчидо, сорок пять километров по Римскому шоссе.

* * *

— Он на самом деле может объявить шах? — мрачно спросил бригадир.

Шахматисты сгрудились над доской и переставляли фигуры с такой скоростью, что Тати давно потерял надежду понять смысл.

— Может, — сказал Менотти. — Но мы пойдем вот так… или так… и тогда шах следующим ходом объявят белые. Черным придется отойти ферзем на седьмую горизонталь и…

— Так объявит он шах или нет? — вскричал бригадир.

— Нет, — твердо сказал Менотти, — потому что мы пойдем конем на h3.

* * *

Ночью бригадир вышел в туалет с твердым намерением, если потерянная вчера мысль вновь придет в голову, немедленно записать ее на листке бумаги. Мысль не вернулась, но, уже засыпая, Тати все-таки ухватил ее кончик. Утром у него болела голова, и он был уверен, что идея никогда больше не даст о себе знать.

Однако пути подсознания неисповедимы, как неисповедимы пути Господни. По дороге в участок Тати вспомнил и первую мысль, и вторую, объединил их и, вместо того, чтобы ехать к себе, повернул машину в сторону мэрии. По рации связался с сержантом Донати и дал кое-какие указания.

В кабинет мэра бригадира пропустили без долгих церемоний, и Тати не стал терять времени.

— Господин Гаччи, — сказал он, — ваш погибший заместитель, если не ошибаюсь, был женат на вашей племяннице Сильвии?

— Не ошибаетесь, бригадир, — сухо сказал мэр. — Это одна из причин, почему я не намерен долго терпеть эти безобразия. Я просил уже, чтобы прислали другую следственную бригаду…

— Ни к чему, — заявил Тати. — Сейчас мои люди производят задержание Никола Заккариа, вашего личного шофера, если мне не изменяет память.

— Да что вы себе… — начал Гаччи, но не закончил фразу. Щеки его обвисли, будто из мэра выкачали воздух.

— Вам ведь мешал именно Гуэльфи, верно, дорогой Гаччи? — мягким голосом продолжал бригадир. — А Заккариа идеально подходил на роль убийцы-маньяка, да, к тому же, невидимки. Он ведь с детства играет в самодеятельности. Да я его сам несколько раз видел в спектаклях, последний раз в «Двух веронцах». Сорок пять лет, выше среднего роста, умение быстро переодеваться и отлично вести роль. Но только — вести роль. Писать ему должен был профессионал. Тем более, что и в шахматы Заккариа, насколько я знаю, играть не умеет. Зато вы, господин мэр, неплохо переставляете фигуры. Разряда у вас нет, я справлялся, но видел своими глазами, как вы на городском фестивале два года назад обставили самого Менотти.

Гаччи молчал, гляда на бригадира пустым взглядом.

— Идея была хороша, — закончил Тати, вставая. — Навалить три лишних трупа, изобразить шахматный спектакль… Надеюсь, Заккариа расскажет на допросе, сколько вы ему заплатили за представление.

— Все это бред, — мэр, наконец, пришел в себя. — Моего шофера сейчас вообще нет в городе, что вы несете, бригадир?

— Ну да, — подтвердил Тати. — Он звонил вчера из Менчидо. Вот я и вспомнил, что вы с нашими соседями организуете перед пасхой совместную ярмарку. Я долго вспомнить не мог, кого напоминал мне этот невидимка — сорок пять лет, рост и все такое…

Бригадир пошел к двери, не оборачиваясь. Мэра он знал хорошо, так просто тот не сдаст партию. Арестовать Гаччи сейчас не было никаких оснований — нужны были показания шофера, нужно было заново проанализировать всю игру. Может, даже мэру удастся свести партию к ничьей. Знакомых у него много, а идти напролом у бригадира не было никакого желания. Себе дороже.

Но убийств больше не будет — это главное.

Но зачем, — подумал он, выводя машину на осевую линию и включая мигалку с сиреной, — зачем он продолжал играть, когда Гуэльфи был уже убит? Неужели только для того, чтобы завершить партию? И сколько людей он готов был еще принести в жертву?

Бригадир поднял трубку радиотелефона и потребовал сержанта Донати.

— Все в порядке, бригадир, — отозвался помощник. — Он уже колется. Похоже, эта столичная штучка, Бергонци, хочет потянуть одеяло на себя.

— Ну и черт с ним, — буркнул Тати, — с меня хватит. Терпеть не могу шахматы.

1998

Content

Ход убийцы
Cобрание сочинений в 30 книгах. Книга 29
Павел Амнуэль

Павел Амнуэль. Будущее, каким мы его видим

БАНКА БАКЛАЖАННОГО САЛАТА

СМЕРТЬ ПОД ДОЖДЕМ

Глава первая. УБИЙСТВО АМОСА ЛИПКИНА

Глава вторая. УБИЙСТВО ФЕРНАНДО БРУХИЧА

Глава третья. БЕДНАЯ ЭЛИЗА

Глава четвертая. ПОДОЗРЕВАЮТСЯ ВСЕ

Глава пятая. УБИЙСТВО НАХУМА БРОНА

Глава шестая. ЧЕЛОВЕК В СЕРОМ ПИДЖАКЕ

Глава седьмая. УБИЙСТВАМ НЕТ КОНЦА

Глава восьмая. ТОТ ЛИ УБИЙЦА?

Глава девятая. ТОТ, КТО УБИЛ

ТАК ЛЕГКО УМЕРЕТЬ

ХОД УБИЙЦЫ