Маулиньш Янис

Ведьма

Янис Маулиньш Ведьма

Janis Mauliijs

RAGANA

Выражаю благодарность сотрудникам институтов микробиологии и органического синтеза за помощь и предоставленные материалы

Автор

НА СВАДЬБЕ БУДЕТ МОЛОДАЯ ВЕДЬМА

Дела в лаборатории у Валдиса Дзениса зашли, как говорится, в тупик. Три промежуточных продукта подвергались кристаллизации, четвертый он только что поставил на дополнительную сушку в эксикатор, а сам занялся подготовкой новой смеси. Конечно, если серьезно, действия эти были лишены здравого смысла, так как могли стать причиной новых ошибок, повлечь за собой самые разные неожиданности, а то и вовсе застопорить дело. Но поскольку в главном до сих пор Валдису везло, он не побоялся рискнуть. Реакцию он придумал три, вернее, два дня назад — на рассвете. Проснулся часа в два ночи от грохота за стеной — домой явился гражданский муж соседки Николай. Заснуть не удавалось, и он принялся размышлять над своими пептидами. Мелькнула мысль — разделить третьи соединения по их устойчивости к высокой температуре и солям. Жизнь, существовавшая на планете, и не подозревала о всех мыслимых и немыслимых тайнах химии, а химикам, в свою очередь, была известна лишь ничтожнейшая часть тайн живой жизни. Валдис вспомнил вычитанное где-то о мельчайших организмах, способных размножаться при температуре плюс 70–80 градусов. Не другой ли у них белок — своеобразный аналог, обладающий совершенно иной теплоемкостью? Этого он не знал, поскольку, как всякого дельного специалиста, его интересовал прежде всего собственный предмет — группа пептидов. Уже о цепочке из ста аминокислот, не говоря о более громоздких белковых соединениях, он не смог бы сказать ничего конкретного. Да это было и невозможно в эпоху научно-информационного взрыва. Тот, кто пытается проявить интерес к смежным дисциплинам, непременно упускает часть информации, касающейся непосредственно его предмета. Штангист добивается высоких результатов только в том случае, если не пытается еще бить рекорды по прыжкам в высоту. Специализация. Да, специализация — этот мрачный бог узкого фанатизма — оказывается вездесущей.

Ярко светило майское солнце. На коричневом вытяжном шкафу чуть слышно тикал синхроробот — так химики нарекли старинный настольный хронометр с блестящим звоночком-колокольчиком. Валдис поставил штатив с круглой колбой на полку, потянулся, зевнул. Было ему двадцать семь лет, энергия била через край, и все свои силы Валдис мечтал посвятить науке — химии органического синтеза, которая, к сожалению, делилась на тысячи более мелких подотраслей, каждая из которых буквально пожирала мозговые усилия десятков и сотен ученых. Валдис понимал: эта, требующая чертовской аккуратности, порой капризная и в некотором роде даже отупляющая работа потребует от него полной самоотдачи. Среди прочего в какой-то мере придется отказаться от чтения литературы, от театра и вообще от многого. Ему не стыдно было в этом признаться, хотя в душе чувство неловкости он испытывал. Конечно, понятно, что один человек охватить все не может. И все-таки неприятно сознавать, что на заводе первоклассный токарь получает намного больше, чем он, младший научный сотрудник без степени, да еще у того остается масса времени на театр, на выставки и прочее. Вот Эджус хотя бы, сантехник, живший по соседству, знал о новинках в кибернетике гораздо больше его, а Виктор, никудышный, можно сказать, журналист, был намного подробнее информирован о ремантадине — созданном рижанами противогриппозном препарате, чем он, Валдис Дзенис, сотрудник этого института.

Подобные мысли одолевали Валдиса в последнее время все чаще и чаще. На основе проделанных экспериментов он вполне уже мог бы написать диссертацию на соискание степени кандидата химических наук. Или, как говорили в лаборатории, — остепениться. Имант, коллега по лаборатории, так тот просто проходу не давал: «Да лепи ты свои аналоги, и делу конец! Глядишь, на одну диссертацию будет больше».

К несчастью, именно эта самая «лепка» и претила Валдису. Даже обыкновенную журнальную статью он писал, можно сказать, из-под палки. Заведующему лабораторией не раз приходилось напоминать Валдису о необходимости публикаций, о том, что это нужно, чтобы где-то на другом краю света не изобретали то, что в Риге уже изобретено. Доходили сведения, что в мире совершены двукратные, трехкратные, а то и четырехкратные открытия. Кроме того, не менее важен был престиж лаборатории. Ведь публикация — это показатель интенсивности их работы.

— Ты похож на человека с лимоном во рту — проглотить страшно, выплюнуть жалко. — Имант говорил в своей обычной замедленной манере, тщательно подбирая слова.

— К черту! — ругнулся Валдис. — Я все-таки пока ее писать не буду.

Тут открылась дверь и вошла Лариса.

— Валдис, вас к телефону. Вы свободны? — В голосе Ларисы слышалось почтение и даже заботливая нежность.

Валдис утвердительно кивнул и неторопливо направился в комнату, где находился городской телефон. Он шел следом за Ларисой, глядя на ее ноги, которые сзади были особенно хороши.

Лариса оглянулась и с улыбкой сказала:

— Это Екаб.

— Хм, — недовольно хмыкнул Валдис: надо же, узнала голос его друга.

— Я уж думал, ты и сам растворился в аминокислоте, — пошутил Екаб, когда Валдис назвался. — В народе говорят, есть такое вещество, при помощи которого в ванне можно растворить человека и потом спустить его в канализацию. Это правда?

— Не знаю, не знаю, — ответил Валдис. — Ну, что хорошего скажешь?

— Так вот. Этот день, наконец, настал. Час пробил. Рубикон пройден. Одним словом, я женюсь. Что ты скажешь?

Валдис ответил не сразу. Екаб был почти на десять лет старше Валдиса, закоренелый холостяк, успел уже защитить кандидатскую по биологии. Именно он внушал Валдису, что научная работа несовместима с семейной жизнью, и доказывая свой постулат, Екаб подкреплял теорию примерами из жизни знаменитых людей, в том числе Ньютона и Канта.

— А ты знаешь, кто придет на мою свадьбу?

— Кто?

— Самая настоящая ведьма. Да еще красивая. С ума сойдешь. Может быть, и мать ее увидишь, и бабку.

— А кто еще?

— Тебя что, ведьма не интересует? Недавно говорил, что хотел бы на нее посмотреть.

— Это та, которую муж бросил?

— Да.

Недели две назад Екаб показал ему фотографию этой девушки. Вернее, на фотографии была изображена группа людей и среди них Вендига Силиня. Глаза, черты лица девушки, прическа и даже белый воротничок платья, да, даже белый воротничок излучали какую-то особую привлекательность.

— Ну, что скажешь? — прервал Екаб затянувшееся молчание.

— У меня тут эксперименты по плану. Все вечера да и выходные дни только ими и занимаюсь, намечаю дальнейшие действия…

— Да чего ты так долго размышляешь? — опять прервал его Екаб. — Я женюсь в первый и в последний раз.

— Ладно, уговорил, — Валдис вздохнул. — Приеду, если пообещаешь познакомить с ведьмой.

— Ты только жениться не вздумай, — предупредил Екаб. — Она и в самом деле ведьма. Может плохо кончиться.

Валдис засмеялся.

— Ну ты и рассуждаешь! Как дремучая бабка.

— Не смейся раньше времени. Когда все узнаешь, испугаешься.

— И это говоришь ты — ученый?!

— Видишь ли, в каждом ученом сидят два человека — один аналитик, другой полный невежда, так вот он-то и сомневается, и допускает возможность любого чуда. Это, конечно, не очень-то принимают всерьез. А вообще это не телефонный разговор. Приезжай, на месте умом и пораскинешь. Приедешь?

— Приеду.

На следующий день Валдис получил по почте официальное приглашение. О ведьме он уже и думать забыл. Оставалось одно: на свадьбу придется идти потому, что пообещал. Ему и в голову не приходило, что эта поездка и в са ом деле окажется для него роковой, перевернет всю его жизнь. Ведь он не верил ни в какие приметы.

Три недели пробежали незаметно. Валдис работал по десять-двенадцать часов в день. Пальцы у него немели, глаза слезились, во рту от недоедания и напряжения постоянно ощущался горьковато-кислый привкус. Результаты экспериментов не внесли особых изменений в разработанный план, не нарушили замыслов. И сюрпризов было гораздо меньше, чем он ожи ал, однако множились неясности. Как угадать присутствие какого-нибудь соединения, если о его свойствах еще никто не знает? Как разорвать, расщепить молекулы? Как угадать наиболее выгодную реакцию обмена аминокислот?

— А ты попробуй лезвием отрезать кусочек, — язвил Имант, когда Валдис в минуты откровения делился с ним своими сомнениями и неудачами.

В пятницу он никаких опытов не начинал. Испытывая чувство неловкости, он тем не менее все свои записи отдал Ларисе с просьбой просмотреть, разобраться в них и записать ход экспериментов на доступном языке. Лариса с готовностью взяла у него бумаги. Возможно, просматривая журнал экспериментов, она и сама училась «делать науку». Хотя Валдису казалось, что никакой науки там еще нет. Это была черновая будничная работа, состоявшая из тщательного мытья лабораторной посуды, взвешивания, нагрева, подсчетов. В отличие от шеф-повара ресторана, здесь все «печь и стряпать» приходилось ему самому. К тому же для производства его рецепты обычно не годились. Промышленная технология требовала других разработок.

— Лариса, я вас не очень обременяю? — спросил Валдис, когда девушка зашла к нему через час. Сам он сидел без дела и размышлял над тем, какой катализатор подходит к одной из двадцати аминокислот. Обычно подобными размышлениями он занимался дома, поскольку в лаборатории все бы считали, что он бездельничает.

— Нет, — отозвалась Лариса, — нисколько. Я записываю и одновременно слежу за ходом ваших мыслей, за ходом работы.

— М-да, — протянул Валдис. — На сей раз тупиков больше, чем идей.

Лариса внимательно посмотрела на него, но Валдис почему-то не смог ей улыбнуться, как обычно. Лариса исчезла из его сердца. И она, кажется, это почувствовала.

— Хорошо, что тупики известны, сказала она. — Когда я примусь за свои опыты, буду знать, как они выглядят.

— Лариса, давайте поработаем вместе! — неожиданно для самого себя предложил Валдис, пребывая в полной уверенности, что преподносит подарок.

— Зачем это мне? — Лариса пожала плечами. — Тут двоим не развернуться.

— Есть где развернуться, девочка! — засмеялся Валдис. «Хорошо, что я на ней не женился, — подумал он. — Не очень-то уютно чувствуешь себя дома, когда жена кандидат наук». Было совершенно очевидно, что Лариса метит в науку, к тому же Валдис «затылком» чувствовал, что способности к анализу у нее не хуже, чем у Иманта, а кое в чем она даже превосходит его. Неужто правы те, кто говорит, что в институте «мышек нет, есть только ласки, за которыми порядочный кот не станет охотиться»?

— Не хочу я пастись возле твоих охотничьих угодий, — Лариса кокетливо улыбнулась. — Скажешь потом, что краду твои идеи. Мужчины старше тридцати все заносчивые и сердитые.

Валдис хотел было сказать, что ему всего двадцать семь, но вдруг понял, что от тридцати его отделяют всего-то три года.

— Странный ты человек, Валдис Янович, — вдруг заговорила Ларира по-русски и добавила — Смотрю и пытаюсь понять… уж не ведьма ли тебя околдовала? — И она как-то странно засмеялась.

— Чепуха! — отмахнулся Валдис, словно отбиваясь от этой мысли. Разве может всерьез соперничать простая деревенская девушка со средним образованием, да еще прозванная ведьмой, с этой красивой, интеллигентной девушкой, которая стоит рядом с ним в белых туфельках на загорелых ногах, вся такая нежная, стройная? Совершеннейший абсурд!

— Ты ее видел? — спросила Лариса.

— Да никого я не видел! — нетерпеливо прервал Валдис.

Лариса снисходительно усмехнулась. Она знала Вал-диса. Человек настроения. От него можно всего ждать. И самое ужасное, что он этого не сознавал. Все его помыслы занимала «тюря в пробирке». На самоанализ времени не оставалось. Странное несоответствие: человек образованный, считается ученым, а в собственной жизни разобраться не может, как. Она хотела было сравнить его с кем-нибудь из своих близких, среди которых не было ни одного ученого, но даже мысленно не захотела никого из них обидеть.

СРЕДИ РОЩ И ХОЛМОВ

Основная группа свадебных гостей ехала в огромном «Икарусе». Пока дорога шла по равнине, в автобусе пели песни, рассказывали анекдоты, сзади слышны были азартные выкрики — это картежники сражались за откидным столиком. Когда свернули с шоссе на большак, который, извиваясь, исчезал среди холмов, настроение пассажиров изменилось. Дремавшие открыли глаза, а шофер в солидной кожаной куртке встал с сиденья и вел автобус стоя. Слева вдоль большака высилась гора, справа земля круто обрывалась вниз, впереди маячил узенький, рассчитанный на колхозные тракторы и самосвалы мостик, а за ним — крутой подъем по каменистой, размытой дождями дороге. Для массивного автобуса места для маневров не было: с одной стороны по окнам хлестали листья ольшаника, с другой — широкие лапы столетних елей гладили крышу автобуса обомшелыми колючими ладонями. Чуть дальше, на самой обочине лежал огромный валун, на горизонте высилась гора, поросшая темным лесом.

— Совсем как в Карпатах, — охнул кто-то.

— Все это было б так, коль не было б иначе, — добавил другой скептически.

Когда огромный автобус въехал на свадебный двор, из-под колес с кудахтаньем бросились врассыпную перепуганные куры да из низинки на приезжих смотрела, судя по всему, небодливая корова. Завертелась обычная свадебная карусель, для которой трудно подобрать новые краски, каких никто и нигде бы не видел, никто и нигде бы не использовал. Были и почетные ворота, и выкуп, и одаривание гостей, духовой оркестр. Были и гадания, и испытания для жениха и невесты. Наконец все уселись за стол, на котором, как отметил Валдис, не хватало только запеченных слоновьих ушей. Одним словом, родители жениха при его самом деятельном участии подготовили спектакль, который ошеломил бы и более заядлого завсегдатая балов, не говоря уж о Валдисе, который в подобных «культурных мероприятиях» не участвовал чуть ли не со студенческих времен, если, конечно, не считать таковыми дни рождения в компании коллег. С Екабом ему не удалось перекинуться ни единым словом, поскольку в день свадьбы новобрачные подобны богам: все только о них и говорят, но приблизиться к ним никто не может. Их желание — закон, которому подчиняются все.

Начались танцы. Валдис, который к тому времени уже чуть-чуть захмелел, обняв за плечи голосистого гостя в импортных очках, который оказался коллегой Екаба, вышел в соседнюю комнату, откуда доносились глубокие сочные звуки. Это играли музыканты местной капеллы. Биолог был с женой, и они сразу же пошли танцевать. Валдис остался один. Когда же рядом появилась молодая женщина без спутника, он пригласил ее на танец. Музыканты играли так азартно, что казалось с потолка сыпятся искры и время от времени начинала светиться и макушка барабанщика. Валдису не терпелось сказать своей партнерше по танцам, что инструменты издают радостные стоны. Раз пять мысленно повторил он это странное словосочетание «радостные стоны», но произнести вслух так и не осмелился, поскольку вид у девушки был чрезвычайно строгий. Она, очевидно, была не из местных и могла не понять его восхищения игрой сельской капеллы, лишь приняла бы его за наивного деревенщину. Когда партнерша резко повернула голову и, случайно ее дыхание коснулось его, Валдис с удивлением отметил, что она даже не пригубила рюмки. Дыхание было чуть-чуть горьковатым — так пахнет багульник и еще какие-то лесные цветы.

Абсолютная трезвенница казалась не совсем подходящей партнершей для сегодняшнего вечера, так как Валдис не возражал против мимолетного любовного приключения или — как уточнял Екаб — против брака на одну ночь. Конечно, и звучало это, и выглядело неприглядно, но у Валдиса, человека занятого, «мученика науки», не было постоянной подруги. Он, как склонен был скромно утверждать сам, довольствовался крохами не потому, что был человеком распущенным, а, наоборот, самоотверженным. Биолог угадал бедственное положение Валдиса и еще подлил масла в огонь.

— Присмотри-ка среди красавиц Стричавы подходящую мышку, и к утру, если захочется отдохнуть, разыщем на четверых уютное местечко.

Сказать это было легко, но один из законов земного бытия гласит: теория не всегда совпадает с практикой. К тому же намеренные поиски были Валдису не по душе, смущали. Он танцевал то с одной девушкой, то с другой, но дальше нескольких банальных фраз дело не двигалось. Он прекрасно понимал, что зачастую не разговоры главное. Ведь он не был наивным мальчишкой. Слишком много энергии отнимала работа, слишком уж его занимала химия, так что голова его была занята наукой. Будь здесь Лариса, уж с ней-то он нашел бы о чем поговорить, а тут все чужие, поглощенные свадебной суетой, какое им дело до пептидов и аналогов Валдиса! Сложившаяся ситуация вызвала в нем комплекс неполноценности. Да-да, самый настоящий комплекс неполноценности. Избавиться от него можно было только представив себе, что мужская половина свадебных гостей, не имеющая никакого отношения к науке, — полные ничтожества и профаны. К сожалению, сегодня подобное высокомерие не срабатывало — все гости были то ли знакомые, то ли друзья и родственники кандидата (вот-вот доктора) наук Екаба Меллезера, а значит, были людьми уважаемыми и неприкосновенными. Валдис размышлял и так, и эдак, однако странная, почти болезненная скованность не проходила.

— Приглашают дамы! — крикнул старый скрипач и сделал призывный жест рукой. Комната тотчас наполнилась преувеличенно радостными возгласами. Валдис хотел было выйти в коридор, но тут перед ним остановилась девушка, которую он пригласил первой. Теперь он уже внимательнее присмотрелся к своей партнерше. В светлых волосах ее были два белых цветка, белый воротничок блестел, мерцали красные бусы, оранжевое платье. Чуть-чуть подкрашенные ресницы и по-детски свежие губы. Валдис улыбнулся.

— Прошу вас! — вполголоса произнесла она смущенно, почувствовав, что Валдис медлит.

Мрачное настроение Валдиса мгновенно улетучилось. Очевидно, студентка. Да, она могла быть только студенткой биофака. В этом Валдис уже не сомневался. Про себя он удивился, как это во время первого танца не заметил своеобразной красоты девушки. Ну самый настоящий слепец! Он снова ощутил едва различимый запах багульника и каких-то лесных цветов, аромат ее дыхания. Это открытие поразило Валдиса, и он сентиментально подумал: среди современных девушек есть еще и такие, которые даже на свадьбе не употребляют алкоголь. Он привлек к себе девушку. На этот раз она не противилась этому. И хотя движение это в какой-то мере было для Валдиса привычным, он внезапно смутился, почувствовал за собой какую-то вину. Танцевать с ней было так легко, так хорошо, что ему показалось диким, что они никогда больше не встретятся. И он, чтобы отогнать грустные мысли и чем-нибудь порадовать девушку, произнес:

— Как хорошо с вами!

Они посмотрели друг на друга. Валдис — благодарно улыбаясь, она — печально и настороженно.

«Она чудо», — подумал Валдис.

— Вы студентка?

— Нет.

Валдис попытался еще раз заглянуть ей в глаза, но это не удавалось. Девушка танцевала не поднимая глаз. А так как она была на полголовы ниже Валдиса, то ее лоб находился как раз на уровне его подбородка. Желание узнать, чем занимается девушка, было столь острым, что Валдис украдкой взглянул на ее руки. У нее были длинные пальцы с продолговатыми ногтями, кожа рук казалась чуть влажной, сероватой. У химичек кончики пальцев часто желтеют.

— Вы родственница Екаба?

— Нет.

По тону ее ответа Валдис понял, что допрос не доставляет ей удовольствия и замолчал. Неожиданно заговорила она:

— У вас здесь много знакомых?

— Нет. — Валдис улыбнулся и добавил: — Оказывается, мои ответы ничуть не отличаются от ваших.

— Да. Как в сказке. — Она подняла голову. Серые в крапинку глаза смотрели на Валдиса удивленно, и он почувствовал, как сердце его забилось быстрее.

— И что же это за сказка?

— Не спрашивайте! Печальная сказка.

— Поэтому вы такая грустная?

— У меня грустный вид? — испуганно спросила она.

— Да. Но такая романтическая грусть юность украшает.

Она глубоко вздохнула. Грудь ее приподнялась. Валдис вздрогнул от еле уловимого прикосновения. Впервые прикосновение женской груди его так глубоко взволновало.

— Пожалуйста, спросите меня о чем-нибудь! — попросил он. — Я отвечу на все вопросы, не скажу ни одного слова неправды.

Она снова взглянула на него своими грустными и в то же время горящими глазами, поняла его необычное признание и с благодарностью приняла его. Лицо ее осветилось улыбкой и стало еще красивее.

— Хорошо, — сказала она тихо.

— Я весь внимание! — откликнулся Валдис, радуясь, что вступил в игру, конец которой угадывался за розовой пеленой, в неясной дали, сулившей счастье. Она помолчала, очевидно, обдумывая, с чего начать.

— Вы ученый?

— Да, пожалуй, — согласился Валдис и смутился. Ведь никакой ученой степени у него не было.

— Интересно, чем же вы занимаетесь? — в тоне, каким был задан вопрос, слышалось облегчение.

— Я химик.

— Сколько вам лет?

— Двадцать семь.

— Вы не женаты?

— Не женат.

Она поджала губы.

— Вам это не нравится? — недоуменно спросил Валдис.

Она глубоко вздохнула, глаза ее погрустнели. Сейчас девушка напоминала ребенка, которому грозит опасность, и в то же время каждое ее движение, каждый жест доказывали, что она сознает свою женскую силу, выдавали в ней зрелую темпераментную женщину, от близости которой перехватывало дыхание.

— Вам не понравилось, что я свободен? — повторил Валдис.

— Понравилось, — ответила она. Однако Валдису показалось, что девушка огорчена.

— Простите, — пробормотал Валдис.

— Ах, это пустяки, — по тому, как небрежно она ответила, было ясно, что ее занимают совсем другие мысли и разговор этот для нее ничего не значит.

— Отчего в вашем голосе столько грусти? — вырвалось у Валдиса.

— Ich weia nicht, was soil es bedeuten… — она легко и непринужденно произнесла немецкую фразу.

— Извините! У меня нет никакого права задавать вам вопросы. Да?

— Да. — Она признательно улыбнулась.

Танец закончился, и Валдис попросил разрешения остаться с нею рядом. Она молча сделала шаг в сторону.

— Спросите меня еще о чем-нибудь, — попросил он.

Она открыто и в то же время вызывающе улыбнулась, словно освободившись от какой-то тяжести, словно что-то решив для себя.

— Вы верите в привидения?

— А как же! — рассмеялся Валдис. — Я и сам бывал привидением — девчонок в школе пугал. Как же не верить в собственное существование?

Снова заиграла музыка, и они пошли танцевать. Говорить Валдису расхотелось. Он почувствовал, что между ними возникли какие-то токи, что оба они находятся во власти смутных томительных ощущений, напоминающих полутона предрассветного утра. Вал-дис успел только выяснить, что молодая женщина, имя которой так и осталось для него тайной, ни сегодня, ни завтра не исчезнет, и успокоился.

Приближалась полночь. То тут, то там мелькали зеленые охотничьи шляпы: это парни готовились похитить невесту. В большой комнате, стоя на столе, неизвестно откуда взявшийся ряженый священник в почти натуральной рясе произносил проповедь на немыслимой смеси русского, латинского и латышского языка, держа в руках вместо библии завернутый в газету альбом. После каждой его фразы раздавался смех. Из утла кто-то крикнул: «Да, да, это самая настоящая проповедь, я был когда-то в православной церкви». На втором этаже женщины готовили чепец для невесты и шляпу для жениха, раздавали переписанные на машинке тексты песен.

Когда сложный полуночный обряд подошел к концу и молодую пару проводили в спальню, Валдис вспомнил незнакомку. Он не заметил ее среди тех, кто окружал невесту, когда ей надевали чепец. Валдис обошел все комнаты и, не найдя девушки, вышел во двор. Ночь была светлая, но прохладная. С севера медленно наплывали темные гряды облаков, небо над ними было зеленовато-желтым и холодным. Внезапно его охватило какое-то беспокойство, и он стал тревожно вглядываться вдаль. Потом спустился по тропинке через сад вниз к ручью и остановился возле зарослей сирени на краю поля. С противоположного берега ручья доносился скрип земляного рака.

Валдис застыл, вслушиваясь в звуки ночи, время от времени заглушаемые музыкой и гомоном подвыпивших гостей, остро переживая свое одиночество. Очевидно под влиянием выпитого на него внезапно накатил приступ черной меланхолии.

За кустом сирени зашуршала трава. Валдис повернулся было, чтобы идти в дом, но снова замер.

— Давай здесь, — сказал женский голос.

— Давай, — ответил второй.

В поле его зрения появились две девушки, которых он заметил во время свадьбы. И спрятались за кустами сирени… Валдис стоял шагах в четырех от них, боясь дохнуть. Момент, когда можно было дать знать о своем присутствии, был упущен, так что оставалось уповать на чудо: вдруг девушки такое свое небрежение к окружающему сохранят до конца. Что, впрочем, и случилось. Когда они уходили, до ушей Валдиса донеслись обрывки фразы:

— Ведьма не пришла, спрашивала.

Валдис вспомнил, что Екаб обещал ему показать живую ведьму. Вспомнил и тут же забыл. Как человек, осененный дыханием большой любви. И теперь для него все, что не имело к этой любви никакого отношения, стало безразличным. Возле дверей Валдис столкнулся с незнакомкой.

— Венда! — позвал кто-то. Девушка оглянулась, небрежно махнула рукой и тотчас улыбнулась Валдису. Он повторил имя, которое узнал случайно, и удивился, что не спросил об этом раньше.

— Красивое имя!

Она не ответила, только опасливо оглянулась. Похоже, не хотела, чтобы он шел за ней. Но Валдис не отступил. Имант, большой дока по женской части, не чета Валдису, любил поучать: «Если тебе кто-то нравится — иди напролом! Ничего больше — только напролом! Это святая мужская обязанность. Отступишься — останешься с носом».

«С носом» на сей раз Валдису оставаться не хотелось. Самый молодой среди музыкантов играл на аккордеоне, остальные подкреплялись за полупустым столом. Вместе с ними сидел лжесвященник и, кивая при каждом слове головой, продолжал молоть чепуху. Венда с интересом взглянула на него и прошла дальше.

— Пойдем танцевать! — попросил Валдис.

Она с благодарностью улыбнулась. Валдис почувствовал, что Венда чем-то взволнована, напряжена, словно натянутая струна.

— Девочка! — он вложил в это слово все свои чувства, переполнявшие сердце.

Венда окаменела. Черты ее лица заострились. Голос зазвучал отстраненно.

— Дела ваши плачевны.

Серьезность, с которой были произнесены эти слова, рассмешила Валдиса. К нему вернулось хорошее настроение, которое неизменно предвещало успех в беседе с женщинами.

— Ужасно плачевны! — подтвердил он с улыбкой. — Еще чуть-чуть, и я умру от горя.

Она взглянула на него тяжелым, мгновенно потемневшим взглядом. Губы иронически скривились.

— Не от горя. От счастья.

За свой недолгий донжуанский век Валдису довелось слышать немало самых разных ответов. Одна, например, чтобы пресечь его ухаживания, посоветовала ему выпить стакан холодной воды и сунуть голову под кран. Но с такого рода сопротивлением он столкнулся впервые. К тому же на сей раз у него и в помыслах не было обидеть девушку. Он соблюдал дистанцию, не касался в разговоре щекотливых тем. И если кто-то и нарушил этикет, то это, несомненно, была она, заговорив о смерти от счастья. И в то же время Валдис чувствовал, что Венда не кокетничает, как некоторые, отвергавшие ухаживания только на словах, а говорит от чистого сердца. Непонятно было только, что таит в себе это сердце. За всем этим ощущалась какая-то тайна, которая могла взволновать и менее пытливый ум, просто любого мало-мальски любознательного мужчину.

— Венда, я в вашем распоряжении!

— Вижу, — ответила она, и губы ее опять едва заметно дрогнули.

Они вышли в маленькую комнату и остановились возле холодной печки. Венда прислонилась к ней спиной, откинула голову и закрыла глаза.

— Господи! — выдохнула она, и ноздри ее, словно она увидела перед собой опасность, дрогнули.

— Я ничего плохого тебе не сделаю, — произнес Валдис. — Ты что, мне не веришь?

— Верю, — ответила она спокойно, и было понятно, что говорит она правду.

— Я только хочу быть рядом. Неужели же это так… обременительно?

Она не ответила. О чем-то напряженно думала. А потом спросила:

— Екаб ваш друг?

— Да.

— Тогда я что-то не понимаю, — призналась она смущенно.

— Я Валдис.

— Валдис?

Она пристально посмотрела ему в глаза, затем смерила взглядом с головы до ног. Хотела что-то сказать, но оборвала себя на полуслове и только вздохнула.

— Вы красивая, — Валдис произнес эти слова сухо, деловито, словно сообщил о действии дициклогексил-карбодиимида.

Венда согласно кивнула головой. В глазах ее вместо удовольствия от комплимента Валдис прочел тревогу. Внезапно он заметил, что глаза девушки заблестели, налились слезами. Медленно она закрыла руками лицо, по которому текли слезы. Она не всхлипывала, не вздрагивала, она плакала тихо, как плачут весною надрубленные деревья. Валдис оцепенел от неожиданности и не знал, что предпринять. Сидевшие за столиком тетушки оглянулись на них. Дважды до него донеслось слово «плачет». Казалось, само это обстоятельство их не очень удивило.

— Лучше бы не приходила, — еле слышно произнесла Венда.

— Ничего не понимаю. Совершенно ничего не понимаю, — пробормотал Валдис.

— Завтра поймете. — Венда вытерла глаза, печальные, потемневшие и от этого еще более привлекательные.

— Ничего не пойму, — сердито ответил он.

— Лучше от этого не станет.

Валдис засмеялся. Разговор становился все загадочнее, и каждый из собеседников мог по-своему истолковывать сказанное другим. В ответ на смех Валдиса Венда улыбнулась и лицо ее прояснилось.

— Плакать, конечно, глупо. Слезами горю не поможешь.

— Совершенно верно! — подхватил Валдис с облегчением.

Они вышли во двор. Валдис вел ее за собой за руку по тропинке, спускавшейся к речке. Дойдя до кустов сирени, они свернули. Венда немного оживилась, даже шутила. Напряжение исчезло. Она уже ничем не напоминала прежнюю, танцевавшую с ним девушку. Только складки возле губ выдавали печаль. Валдис сорвал лист сирени и хлопнул им о кулак. В ответ подала голос отогревшаяся на опушке леса какая-то пичуга. Венда засмеялась. Валдис притянул ее к себе, ощутил ее свежее дыхание, глупо прошептал: «Прости!» И припал к ее губам как истомившийся от жажды человек, как наконец-то прозревший. И Венда его не оттолкнула, ответила на поцелуй, однако он почему-то испытал чувство неловкости, которое не проходило.

Тело женщины оказалось податливым, живым. От него исходил жар, от которого кружилась голова. Но духовное влечение, ощущение радости и восхищение, вызванное разговором с Вендой, наложило запрет на физическую страсть.

— Проводи меня домой, мне будет приятно! — попросила Венда.

Шли они молча. Взять себя за руку на сей раз Венда не позволила. Вдруг замкнулась, торопливо прошла вперед. Валдис смотрел на ее сильные ноги. Утро было росистое, но она, казалось, не чувствовала холода. Белые туфли намокли, высокая трава цеплялась за подол длинного платья. Смущенно извинившись, она сняла туфли и приподняла подол повыше. И неожиданно оглянулась, улыбающаяся и счастливая.

— Ведь в мире случаются чудеса, не правда ли?

— Да на каждом шагу, — поспешно ответил Валдис, почувствовав, что она ждет именно такого ответа. Венда благодарно улыбнулась. Спустя некоторое время, согнав со лба комара, локтем левой руки, в которой держала туфли, она спросила:

— Вы настоящий ученый?

— Сам я считаю, что настоящий. Не знаю, как со стороны.

Полуобернувшись, Венда долго изучала его лицо и, потеряв направление, ступила с тропинки в траву, отчего оказалась по колено в росе.

— Простите, — сказала она, приподнимая подол платья еще выше.

Голые, облитые росой ноги в утреннем свете отливали золотом и, хотя они не были такими стройными, как того требовали стандарты красоты, Валдису казались совершенством. Ни одна красавица не могла затмить Венду на этой утренней тропе.

— Вы действительно настоящий ученый?

Вторично заданный вопрос не смутил Валдиса. Он уже понял, что Венда не похожа на других. Она очень естественна и парит над буднями, сама этого не сознавая.

— Да. В душе настоящий, — Валдис понял, что именно такого ответа ждет от него Венда. Сам он, правда, не был в этом так уж уверен, но успокаивал себя мыслью, что именно сомнение является лучшим доказательством истинности его слов.

— И все-таки ты веришь в чудеса? — удивилась она.

— Верю, — подтвердил он.

Она тяжело вздохнула и отвернулась. Деревья на вершине холма уже были залиты солнцем. Возле поворота оба остановились.

— Во-он мой дом, — показала она рукой.

— Ты завтра придешь? — спросил Валдис.

— Не знаю.

— Пожалуйста, приди! Выспись и приди!

Глаза Венды неожиданно потемнели.

— Ты чего-то боишься, моя… — Валдис осторожно поднял руку и тут же отдернул, боясь показаться чересчур сентиментальным. Он был убежден, что в жизни сентиментальность может оказаться хуже подлости. — Обещай, что придешь! Выспишься, и приходи. Уже сегодня.

— Даже если вы меня перестанете ждать? — спросила она холодно.

— Да, даже если я внезапно поглупею и перестану тебя ждать. Тогда тем более. Приди, ударь меня по щеке и три раза повтори: «Вернись, разум! Вернись, разум! Вернись, разум!» Договорились? Сделаешь?

— Нет, не сделаю, — сказала она сурово.

— Я тебе не нравлюсь? — спросил он, понимая всю провокационность вопроса, понимая, что это чести ему не делает.

— Ах, молчи, лучше молчи! — воскликнула она, закрыв руками лицо, руками, в которых держала туфли. Лучшего признания в любви нельзя было и придумать.

— Прости! — пробормотал он смущенно.

И оба замолчали. Стояли не шелохнувшись, не произнося ни слова. Только изредка бросали друг на друга взгляды. В этом молчании было высшее наслаждение. Он видел ее крепкий стан, обтянутый платьем, и внезапно подумал о сыновьях. Эта женщина могла бы родить ему шестерых, нет, семерых сыновей, а он, всеми признанный ученый, обеспечивал бы их жизнь. Это было бы жизнеспособное, счастливое потомство. Сила, ум и молодость били бы в нем ключом. Венда была бы прекрасной, заботливой хозяйкой, мудрой матерью, покорной и скромной женой. Где в наши дни найдешь лучшую жену!

— Иди, поспи! — сказал он нежно. — Да и мне надо подыскать местечко, где можно было бы отдохнуть.

Венда смутилась, очевидно, ей стало неловко, что она не подумала о нем. На лице столь явственно отразилась досада на самое себя, что Валдис рассмеялся.

— Да не беспокойся ты! Уж где-нибудь да прикорну!

— Ой, вон в том сарайчике должно быть сено! — обрадованно воскликнула она.

— Спокойной ночи! — Валдис помахал ей рукой.

Солнце уже освещало колосившееся на вершине холма овсяное поле. Подтянув штанины, Валдис побрел по траве в сенной сарайчик еще довоенной постройки, балки которого местами подгнили.

В углу он нашел недавно скошенное ароматное сено. Закатав штанины, утоптал его. По стене прошуршала ящерица. «Не дай бог, гадюка приползет», — подумал он сонно, не испытывая ни отвращения, ни страха. Его переполняло светлое чувство покоя, умиротворенности. Он теперь знал, где живет Венда, знал, что любит ее. Впереди его ждало только хорошее. Засыпая, он подумал, что предстоит еще обработать результаты опытов, сдать экзамены, иначе на нынешнюю свою зарплату Венду он содержать не сможет. Со степенью и квартиру получить проще. «Ведь не станет же солидная семья ютиться в сарайчике на краю болота, деля пристанище с ящерицами», — была последняя его мысль.

ДИСКУССИЯ О ВЕДЬМАХ

Спал он крепко, без снов. Разбудил его луч солнца, сквозь щель ударивший прямо по глазам. Валдис вспомнил, что сначала мерз, потом постепенно согрелся. Где-то за холмом мычала корова. Издалека донеслись петушиное пение, лай собаки, воздух звенел от птичьих голосов.

Валдис вскочил, отряхнулся. Элановый костюм ничуть не пострадал. Сухие травинки легко ссыпались, морщинки разгладились, словно их и не было. Он причесался, открыл двери сарайчика. В лицо пахнуло горячим воздухом — солнце стояло чуть ли не в зените. Валдис потянулся, покрутил головой, ощупал шею — где-то внутри болело. Видно, все-таки простыл, решил он. По телу волной пробежала дрожь. Постояв на солнце, Валдис направился в дом жениха. В ручейке умылся, попил воды. Чувство похмелья отпустило, да и шеей он стал вертеть свободнее. Вспомнил Венду, ее чистое свежее дыхание и подумал, что употребление алкоголя все-таки чертовски глупое занятие.

Новобрачные уже час как были на ногах. Екаба Валдис встретил во дворе.

— Ну как? Никто не обижает? — басом спросил молодой муж шутливо.

— Держусь, товарищ начальник, — пристукнув каблуками, ответил Валдис. — Где твоя жена?

— Одевается.

— Тебя прогнали?

— Да. Еще вечером.

— Отчего же?

— Такая была договоренность. Отдельной комнаты у нас не было.

— Правильно! — быстро согласился Валдис. Он понял, что Екаб и сам не очень настаивал на отдельной комнате в свадебную ночь. Валдису тоже не нравился обычай вламываться наутро в комнату молодоженов и все связанные с этим обычаем обряды. Казалось, тут народные традиции грешат против самих себя, нарушают свои этические принципы. Но Валдису и в голову не пришло бы протестовать или как-то иначе выразить свое несогласие.

— Мне нравится твоя жена, — сказал Валдис.

— Сумасшедший! — напал на него Екаб. — Забудь об этом. Никому, кроме меня, она нравиться не должна.

— Не требуй невозможного! — отшутился друг.

Екаба позвали в дом. Валдис пошел следом и зашел в большую комнату, уже гудевшую от голосов.

— Иди к нам, пропавший! — нетерпеливо позвал его биолог.

Валдис присел за стол. Жена биолога обратилась к нему.

— Муж называет вас… как ты сказал?

— Пептидис, — подсказал муж.

— Пекинец? — переспросил сидевший напротив один из местных гостей. — Да, да, пекинец, хунвейбин — его-то я хорошо знаю. Меня не проведешь. Этого-то я знаю. — Похоже он был изрядно пьян.

— Горло что-то болит. Тут уж хочешь, не хочешь, а прополоскать придется, — сказал Валдис, чтобы прекратить этот глупый разговор.

— Чего? — снова вмешался сидящий напротив крестьянин. — Горло? Не иначе, как вчера с ведьмой целовался. Это уж точно.

Биолог налил Валдису. Он поднес рюмку к губам. А сидящий напротив мужчина смотрел на него затуманенными глазами и упрямо повторял:

— С ведьмой ты целовался! Вот так!

Валдис вспомнил бабушку. Когда мальчишкой, набегавшись, разгоряченный, он бросался к колодцу, чтобы напиться холодной воды, бабушка обязательно скажет, бывало: «Не целуйся с ведьмой!» А если горло уже болело, она с упреком говорила: «Как же не болеть, если все время с ведьмой целуешься!» Да, ничего не скажешь, образно говорят крестьяне.

— При чем тут ведьма? Горло болело и до того, как целовался! — ответил Валдис.

Сидящий напротив только поморщился, но ничего не сказал.

Подошел Екаб, Валдис подвинулся, уступая ему место, чтобы виновник торжества мог своим присутствием почтить всю компанию.

Разговор вертелся вокруг самых незначительных тем, гости перебрасывались словами, словно мячиками, и вдруг замолчали, когда заговорил Валдис:

— Екаб, ты обещал показать настоящую ведьму, но до сих пор не выполнил своего обещания! — разговор напомнил ему слова приятеля.

— Что? — переспросил Екаб, хотя всем было совершенно ясно, что вопрос он расслышал. Это только говорило о его растерянности. Валдис почувствовал себя неловко. Он был влюблен, счастлив и хотел, чтобы все вокруг были счастливы тоже.

— Ладно, ладно, я и сам слышал. Не пришла она. В этом действительно не твоя вина.

Екаб взглянул сначала на друга, потом на биолога, на его жену и, наконец, как бы ища поддержки, на сидящих по другую сторону стола соседей отца. Убедившись, что никто над ним смеяться не собирается, он сказал:

— Ты же вчера с ней танцевал весь вечер!

— Я? — в вопросе Валдиса было столько наивного удивления, что все затихли.

— Ты! — утвердительно повторил Екаб. — Может быть, и целовался, а?

— Да, да, он сам только что признался, что было такое, — вмешался в разговор биолог.

— Не-ет… да. — сказал Валдис и засмеялся. Смех его прозвучал в полной тишине. Большинство сидящих за столом прислушивались к разговору. И молчание становилось все тревожнее.

— Это Венда ведьма? — спросил Валдис вызывающе громко.

— Да, — подтвердил Екаб. — Ее полное имя, да будет тебе известно, Вендига. Вендига Силиня, урожденная Ракупа.

— На фотографии она совсем другая, — возразил смущенно Валдис.

— Я же говорил, что в жизни она выглядит совсем иначе.

— Черт возьми! — радостно воскликнул Валдис. — Я ведь женюсь на ней!

Валдис понимал, что так банально объявлять о своем решении жениться не принято, но именно сейчас иначе было нельзя. Ему казалось, промолчи он, и это будет означать предательство, а в глазах Венды он будет выглядеть трусом. Он не слышал затянувшейся тишины, вернее, слышал, но именно это еще больше разгорячило и подстегнуло его. Теперь-то ему стало ясно, почему Венда держалась так странно. Он вдруг сам ощутил всю ту тяжесть, что давила на хрупкие плечи девушки. И это чистое существо в одно мгновение стало ему намного ближе и дороже. А эти… эти невежды семидесятых годов двадцатого столетия, смакующие тут пикантные темы, издевающиеся над муками человека, над…

— Не спеши с выводами, — охладил его серьезный голос Екаба. — Не ты первый обвиняешь всех в невежестве. Прежде выслушай…

Валдис подавил в себе недовольство, иронически улыбнулся.

— Ну что ж! Говорите, я слушаю!

— Вот и прекрасно! — искренне обрадовался Екаб. — Настоящий ученый должен учитывать все факты, даже те…

— Извини! — оборвал его Валдис. — Ты в курсе дискуссии о науке и лженауке проходившей на страницах «Литературки»?

— В курсе, и читал очень внимательно, — спокойно ответил Екаб.

— Ну и как?

— А никак. — В голосе Екаба сквозила явная ирония. — Так и остались каждый при своем мнении. И наиболее высокопоставленные высказывают отнюдь не всегда верную точку зрения.

— При чем здесь точка зрения? — возразил биолог. — Нас интересует ведьма.

— Да, да, страшно хочется узнать, — нетерпеливо произнесла блондинка, тем не менее оглянувшись на дверь.

Валдис тоже не прочь был узнать о грешных делах ведьмы, но он молчал, так как боялся услышать нечто такое, что перечеркнуло бы все, что случилось ночью. В глубине души он испытывал чувство стыда. Как же так? Он сидит и слушает, как публично судят скромную, несчастную и в своем несчастье еще более трогательную девушку? И будет спокойно выслушивать эти средневековые бредни? И Екаб вместе с ними? А если она вдруг войдет… Он вспомнил гордое, одухотворенное лицо Венды, болезненный изгиб губ, вспомнил, с каким усилием она подавляла в себе разгорающееся чувство, как пыталась разорвать заколдованный круг. Вчера поведение ее Валдису казалось иногда нарочитым, в чем-то даже вызывающим, но сейчас, когда он узнал, что ее считают ведьмой, что над ней висит это идиотское проклятье, он все понял и простил. Венда в его глазах словно бы даже возвысилась не только как красивая женщина, но и как неординарная личность, наделенная самообладанием, редчайшим чувством такта, великодушием и другими самыми прекрасными человеческими качествами. Она была гораздо выше своего окружения. Валдис внезапно пристально взглянул на Екаба Меллезера. Неужто и друг станет на сторону тех, кто чернит Венду? Екаб, эрудицией, философским складом ума, способностями которого он восхищался еще в те годы, когда тот преподавал им биохимию? Меллезер прочел тогда всего несколько лекций и провел один семинар, но с Валдисом они успели подружиться. Их потянуло друг к другу как влюбленных — оба были влюблены в науку, в поиски нового. Дружба не обманула ни того, ни другого. И вот сейчас настал момент, когда все будет перечеркнуто?

— Алекс! — обратился Екаб к одному из сидящих напротив. — Расскажи все, что знаешь о ведьмах. Пусть факты исходят из первоисточника.

— Давай, Алекс! — толкнул его в бок пьяный сосед, обвинявший Валдиса в том, что тот целовался с ведьмой.

— Она может войти, — с опаской возразила жена биолога.

— Пусть входит! — отмахнулся пьяный. — Она знает больше нас.

Валдис чувствовал, что обязан вмешаться, но желание узнать эти дурацкие факты, которые заставили местных жителей поверить в колдовство, оказалось сильнее. В конце концов он должен все знать. И чем раньше, тем лучше — это даст ему возможность опровергнуть факты, нейтрализовать их. И еще лучше, если это произойдет в присутствии многих. А еще лучше, если его возмущенные слова дойдут до Венды. Валдис понимал, что ведет борьбу не только за свою любовь, ведет борьбу за нечто гораздо большее — за науку. Он был готов. Да, он целовал колдунью. Но это только удвоило его силы.

Алекс опустил голову — воинственный вид Валдиса, его напряженное лицо поубавили в нем пылу.

— Кажется, в году пятидесятом, а может и позже, — начал он медленно, — когда дела в колхозе шли ни шатко ни валко и мать ее Валла как раз похоронила своего второго мужа, явился из Риги умный лектор. Представился специалистом по ведьмам.

— Специалистом по ведьмам! — иронически подхватил Валдис и засмеялся. Но его никто не поддержал.

— Ну да, — продолжал Алекс все так же неторопливо. — Он-то и объяснил нам все нашим невежеством, сказал, что ведьмы не при чем, что мужья умирают случайно. Что невежество и явилось причиной, отчего Сакристину с дочкой прогнали из Тарзской волости.

— Из Тирзской? — переспросил Валдис.

— Нет, из Тарзской, — хмуро повторил Алекс.

Валдис посмотрел на Екаба. Лицо друга оставалось непроницаемым.

— Видишь ли, — примиряюще сказал Екаб, — я не могу принять ничью сторону. Знаю только, что второй муж Валлы Альберт Ракуп был настоящий силач. На утро после свадебной ночи одной рукой оторвал от земли «Фордзон» за задний мост. Ни разу в жизни не болел.

— Верно, — подтвердил Алекс. — В те годы со всех шкуру драл — колхозным трактором распоряжался, как своим. Не было на него управы, только старого Стипниека и признавал.

— Не отвлекайтесь, про ведьму рассказывайте, — напомнила жена биолога. — Так что там было в Тарзской волости?

— Ну, так вот. Альберт Ракуп, богатырь этот, за всю свою жизнь врача в глаза ни разу не видел, а умер и девяти месяцев не прошло после свадьбы, — продолжал Алекс. — Он был третьим по счету, о которых знали…

— Отчего он умер? — спросил Валдис.

— Теперь ты, Уллук, рассказывай, пусть ученые познакомятся с фактами, — кивнул Екаб побагровевшему от выпитого соседу Алекса.

Тот глубоко вздохнул, допил стакан до дна и начал:

— Муж бабки Сакристины Репниек умирал медленно. Высох, весь сгорбился, глаза провалились. Местный доктор не знал, что и думать. Решили, чахотка. А случай этот был первый, потому никому и в голову ничего не пришло, смеялись только: холостяк-то старый слабаком против молодой жены оказался. Ему, вишь ли, в день свадьбы ровно тридцать семь стукнуло. Помню, пришел он как-то ко мне — месяца четыре после свадьбы прошло. Не шутил уже, не смеялся, все только охал да вздыхал, как старуха. Спрашиваю, каково ночью-то рядом с красавицей Сакристиной? Видишь ли, дело в том, что я и сам к ней прицеливался, когда со своей старухой поцапался. Так что любопытно было, много ли упустил. Он на меня посмотрел эдак странно и большой палец поднял. Вот тогда-то я и подумал в первый раз, что Репниеку крышка. Так и случилось. Может статься, Сакристина и довела его до смерти — у него, вишь ли, росток-то жизни без употребления, как говорится, давно зачах. Но и тут бы никто ничего не подумал, если бы сама Сакристина в бреду — она вскоре после похорон мертвое дитя родила — в бреду-то и не сказала бы: «Как родилась ведьмой, так ведьмой и умру», вот и Ольга моя слыхала.

Седая женщина, сидевшая рядом с Уллуком, согласно кивнула, и сердце Валдиса сжалось от страха, под ложечкой екнуло. Значит, проклятье преследует эту семью в течение трех поколений.

— И вам хватило этих сказанных в бреду слов, чтобы поверить? — возмутился Валдис.

— Видите ли, молодой человек, — повернулся Ул лук к Валдису, — есть где-то предел, за которым всему, что видишь и слышишь, надо верить. Ведь на то и даны нам глаза и уши, чтобы видеть и слышать.

— Даже если увиденное противоречит разуму, — резко оборвал его Валдис.

— Ты на лучшего моего соседа голос не повышай! — полушутливо одернул Екаб друга.

Валдис сердито глянул на него, но все-таки сдержался.

— Видишь ли, юноша, — продолжал Уллук доброжелательно, — когда бабушка Венды Сакристина появилась у нас с двухлетней Валлой, матерью Венды, никому и в голову не приходило считать их ведьмами. Но когда люди спрашивали ее, откуда она, Сакристина всегда отвечала одно и то же: издалека, мол, я и сама толком не знаю. Иной раз покажет рукой на север, в эстонскую сторону, иной раз — на юг. Ну тут люди и заговорили. «Видно, зло какое сотворила, коли скрывается». Находились и такие, кто пытался пристыдить говоривших, потому что сама-то Сакристина с виду была человек, который и мухи не обидит. Не так-то быстро мы, сынок, поверили в сглаз. Я и сейчас, случается, думаю, что никакого колдовства нет, но ведь и на правду глаза не закроешь. Никого из своей родни на похороны Репниека не позвала, будто и нет у нее никакой родни, будто на свете она одна-одинешенька. А после войны, когда людей с мест насиженных согнало, дошли до нас слухи, что в двадцать восьмом году из Тарзской волости ведьм прогнали, а жили они в избенке на краю леса, на государственной земле, и мужей своих морили. Обвиняли все больше молодую, теперешнюю бабку Венды, Сакристину, которая трех мужей похоронила. В волости тогда мужиков мало осталось, а ведьма красивая была, да просто красавица, а так как времена настали, как говорится, демократические и просвещенные, то и четвертый нашелся, который готов был жениться на ней. Вот тут-то вся родня этого парня, а были они богатые все хозяева, и воспротивилась, подкупили они волостного старосту да полицию, чтоб прогнали ведьму на веки вечные. Ну, местные власти и велели им в две недели управиться, домишко продать да барахло. А они за три дня успели — молодая-то, Сакристина с младенцем, ушла, а старуха повесилась на дверном косяке — не хотела с родными местами расставаться…

— А теперь пришла ваша очередь таким же способом расправиться с Вендой и ее матерью? — Валдис вызывающе окинул гостей, посмотрел и на Екаба и упрямо сжал губы.

На мгновение воцарилась тишина. Жена биолога вытирала слезы. Она вчера обратила внимание на Венду, и ей молодая женщина понравилась.

Уллук вздохнул. Валдис заметил, что крепко подвыпивший мужчина, настаивавший на том, что он целовался с ведьмой, внезапно протрезвел.

— Не осуждай нас, молодой человек, лучше послушай! — снова обратился Уллук к Валдису. — Этому рассказу многие, конечно, не поверили, никак не могли взять в толк, зачем ведьме, колдунье, владеющей наговорами, надо было вешаться в собственном доме.

— А вы-то сами в эти байки верите? Кто возьмется доказать, что это просто-напросто выдумки? — огорченно спросил Валдис. Он понимал, что надо принимать во внимание только неопровержимые факты, ибо в науке самые роковые ошибки начинаются именно с неверных допущений. К тому же нужно было с самого начала заставить людей усомниться.

— Ну, так вот, — продолжал Уллук, словно бы не слыша Валдиса, — болтали люди, болтали, пока не нашлись смельчаки, которые прямо в глаза спросили мать Валлы, старую Сакристину, правда ли, мол, говорят, что они ведьмы. Ведьма-то, конечно, сделала вид, что и знать ничего не знает, но лицо ее выдало да руки дрожащие. Ну тут женщины и насели на нее, пока старуха не выдержала и не схватила топор, что возле плиты лежал, подняла его над головой и закричала: «Сгиньте, проклятые! Сгиньте, мучители!»

— Этого, пожалуй, ей не следовало делать, — вздохнула жена биолога.

— А допрашивать, пытать можно было? — опять не выдержал Валдис.

— Научный подход. — Биолог присвистнул. — А как же иначе узнаешь правду. Вы и сами, впрочем, высказали сомнение.

Но тут заговорил Алекс.

— Ты уж не очень-то путай людей, — обратился он к Уллуку. — Людская молва большая сила. Ты вспомни, как смотреть на ведьм приезжали из соседних волостей. Когда Валла или старуха появлялись в магазине, на почте или в колхозной конторе, люди с них глаз не сводили, перешептывались, да так, что самая святая в один присест заделалась бы колдуньей и знахаркой. Хотел бы я видеть того, кто останется равнодушным, если его подозревают, у него и вид делается виноватый, в конце концов он и сам начинает верить, что виноват, как помнишь, с пшеницей было, Леяскалныня и сама поверила, что украла… Да ты вспомни!

— Верно! — горячо поддержал его Валдис. — Людской оговор из каждого может сделать прокаженного.

Уллук тихо присвистнул. Подвыпивший его сосед наморщил лоб и сказал:

— Ты нам тут зубы не заговаривай! Нет дыма без огня!

— Бывает и по-другому, — спокойно возразил Алекс. — Оболгут человека ни за что ни про что, и нет его, человека.

— А это уж если суд никудышный! — не отступал от своего крестьянин.

— Постой, постой! — жестом прервал его Екаб. — Прежде чем судить, надо собрать все факты.

При слове «судить» Валдис содрогнулся. Как? Вот эти едва протрезвевшие тупицы, здесь, за залитым, уставленным объедками столом будут решать судьбу Венды?! По какому праву?! Он твердо верил в единственное решение: в решение на основе разума и человечности, достойное двадцатого столетия. Вот оно: ни Венда, ни ее мать Валла, ни ее бабушка Сакристина не являются ведьмами. Они просто несчастные женщины, над которыми измывается судьба. А эти «вершители судеб» торг устроили, выискивают какие-то факты!

— Люди они неплохие, ни одного дурного слова о них не скажу, — заговорила жена Уллука. — Иной раз просто руками разведешь — и как это еще они держатся, как с бедами управляются, не озлобились и разум ясный сохранили.

Валдис облегченно вздохнул. Он чувствовал, что Венда — хороший человек (хотя и в его сердце закралось было сомнение), и его интуиция внезапно получила неожиданное подкрепление. Он покраснел, расценив свои сомнения как предательство, и поклялся, что больше такого не повторится.

В комнату вошла новая компания гостей, среди них был еще один коллега Екаба. Чтобы тот понял, о чем идет речь, Екаб, загибая пальцы, стал перечислять:

— Итак, Сакристина пережила четырех мужей (о первых троих известно по слухам), дочь ее Валла — двух и впридачу отца и мать второго мужа. От внучки Венды муж ее Силинь ушел только потому, что обладал трезвым умом и вовремя сообразил, что смерть и для него косу натачивает…

— Фактов маловато, — сказал коллега Екаба.

— Совершенно верно! — горячо поддержал его Валдис.

— Почему маловато? — спросил Екаб.

— Прежде всего потому, что латышские женщины, как правило, переживают своих мужей, то есть живут на восемь-десять лет дольше, чем мужчины. Во-вторых, потому, что в Польше некая тетушка три раза подряд выигрывала в лотерею автомашину, что, конечно, еще менее вероятно, чем возможность дождаться смерти мужа, оставаясь в расцвете сил. Но, как видишь, его величество случай сыграл такую шутку.

— Это еще что за зверь такой — случай? — возмущенно перебил говорившего Уллук. — Может, у случая тоже есть свой закон — куда пять раз пришла беда, туда и в шестой, и в седьмой раз приходит? А? Как старый-то Стипинь говаривал — на поле на этом сто девяносто два камня, ни об один не ушибся, все только об тот, что во дворе перед дверью лежит.

Коллега Екаба на мгновение смешался, Екаб и биолог рассмеялись. Жена биолога и молодая жена Екаба Инга, которая стояла за спиной мужа, опершись подбородком о его плечо, весело улыбались. Екаб не выдержал:

— И бедный камень в толк не возьмет, отчего его бьют, а братьев на поле не трогают…

— А камни на поле не злословят по этому случаю? — подхватил биолог шутку.

Валдис молчал, скрывая свою растерянность. Дьявольски хитро вышибли из-под него все аргументы. Самое потрясающее, что он и сам не сообразил, как это случилось. Можно, конечно, свалить и на вчерашнее радужное настроение, и на недосып. Но не только же в этом дело. Он был экспериментатор. Точность, строгий отбор, отсутствие спекулятивных мыслей — вот его стиль. Если проблема была очевидна, он доискивался причины. Если выяснить не мог — отступал, чтобы понапрасну не забивать голову. Только таким путем можно было добиться блестящих научных результатов. Зато сельские жители, разгуливая по своим полям и лугам, могли жонглировать словами хоть всю жизнь, вспоминать все, о чем говорили их предки. К тому же им были известны все факты.

— Хорошо! Перечислите все факты, которые вам известны! — с вызовом сказал Валдис, обернувшись к Екабу. — Ты сказал, Валла виновата в смерти родителей Ракупа. Где доказательства?

— Ты задаешь вопросы, как прокурор, — улыбнулся Екаб. — Точных доказательств нет. Когда от толстяка Ракупа остались только кожа да кости, родители забрали его к себе. Валла стала к ним захаживать. Альберт умер, а через несколько дней и старики.

— Все?

— Все. — Екаб удивился, — А что еще надо?

— Причинная связь! — громко произнес Валдис. — Где причинная связь?

Екаб замешкался с ответом. Все в комнате смотрели на них, затаив дыхание. Один на один схлестнулись ученые. Чья возьмет? Чья чаша весов перевесит? Это действительно было достойное представление, в котором участвовал и молодой муж.

— Дело, видишь ли, в том, — начал Екаб, поглаживая подбородок, — что первый муж Валлы Айнис заметил: как только он, больной, уезжал на продолжительное время из дому, подальше от Валлы, ему становилось лучше, а когда возвращался к жене из санатория или больницы, опять заболевал.

— Ты ручаешься, что здесь была связь? Может быть, это результат предвзятого мнения?

— Все это замечали.

— Кто все?

— Уллук, Алекс, Ольга…

Мужчины выразили свое согласие кивком головы. Жена Уллука промолчала.

— Это признавали и сами ведьмы? — воинственно спросил Валдис.

— Вряд ли такого признания можно было от них требовать, — улыбнулся Екаб. — Во всяком случае, когда сестра и брат Альберта Ракупа не позвали Валлу на похороны родителей, она не возмутилась.

— А чем болел Альберт перед смертью?

— Похоже, рак.

— Постой, постой! — Валдис поднял руку. — Все жертвы так называемого сглаза умирали от одной болезни? Отчего умер Репниек?

— Репниек умер от воспаления легких, — сказал Уллук. — Он столярничал, все за верстаком, грудь у него смолоду была слабая, за месяц до смерти кровью начал харкать…

— Прекрасно! — Валдис уже торжествовал, выяснив, что каждая из предполагаемых жертв умирала на свой лад. — А от чего следующий?

— Айнис? Первый муж Валлы? — спросил Уллук.

— Да.

— У того был менингит, воспаление мозга.

— Ха! — ликующе выпалил Валдис. — И вы верите, что и ту, и другую болезнь наслали эти несчастные одинокие женщины?

— Не спеши, — жестом прервал его Уллук, — дело-то в том, что Айнис, отлечившись два месяца в санатории, совсем выздоровел, а как приехал к Валле, снова начал хиреть. Да в лесу еще простудился, насморк не проходил ни днем, ни ночью. Пил малиновый чай с медом, ромашку, дикую рябину, но проку никакого. Врач посоветовал на юг ехать, да в те времена дело это было не простое. Месяца через полтора насморк вдруг как рукой сняло, зато началась лихорадка. Успели до больницы только довезти. А там через два часа и дышать перестал…

— Стафиллококковая инфекция в оболочке мозга, — добавил Екаб. — Это мне врач сказал.

— А третий? — спросил Валдис, дрожа от нетерпения.

— Альберт Ракуп, — уточнил Уллук. — Тут сказать трудно. Дома умер. Ничего наружу не появилось…

— Как ничего? — возразила его жена. — Рвота-то у него была.

— Ах, да, — Уллук потер лоб, видно» досадуя на свою забывчивость. — Должно быть, пил много… Да, с желудком у него что-то было. Думали, рак. Потом все суставы распухли. Но так ничего и не выяснили, потому что Альберт врачей не давал звать. Валла еще к моей Ольге приходила, плакала, жаловалась, просила, чтоб я его уговорил. Но Альберта было не переломить. Он, видишь ли, ни разу в жизни не болел и решил, что так и проживет здоровым, если только врачи его не отравят лекарствами.

— И все же умер? — спросила жена биолога.

— Умер, — подтвердил Уллук. — А потом и старики его от такой же хвори в желудке и от распухших суставов в могилу сошли.

— И правда там какая-то тайна, — вздохнула жена биолога.

— Какая тайна? — сердито спросил Валдис. — Ведь каждый из них умер от своей болезни. Какая тут может быть тайна! Выдумки все это. Фантазии. И в результате люди вытолкнуты из общества. Наперекор разуму…

— А чего это у тебя утром горло болело? — внезапно подал голос подпивший, обращаясь к Валдису.

Этот дурацкий вопрос нарушил весь настрой, возникший под влиянием приведенных фактов. Надо было как-то восстановить его.

— Горло у меня болело, потому что я ночью замерз.

— Мне тоже было холодно, почему же у меня не болит? — не отступал подвыпивший.

— Таким способом ничего не докажешь, — отмахнулся Валдис.

— Это отчего ж? У всех, кто целовался с ведьмой, болело горло! — вскипел оппонент. — У всех!

Валдис засмеялся.

— Откуда вам это известно? Может, и с вами так случалось?

Мужчина смешался.

— Так вот, я скажу — да, случалось. Что было, то было.

— Да уймись ты, — пыталась утихомирить соседа жена Уллука. — С чего бы это тебе, женатому человеку, якшаться с ведьмами? Людей-то с толку не сбивал!

— Так вот — якшался, и еще как, свое и получил, — настаивал подпивший. — Да не с молодой, она меня, старика, и не подпустит, а вот с матерью, с Валлой, — было!

Валдис испытывал чувство брезгливости, слушая это.

— Вы слишком много выпили, — холодно возразил он и отвернулся. — Какие еще факты? — обратился он к Екабу.

— На счет болей в горле говорить есть все основания, — тихо ответил Екаб. — Когда у Валлы умер второй муж, она больше замуж не пошла — побоялась. А была еще женщина в самом соку. Стала, как говорится, принимать то одного, то другого… Вот тогда-то у всех горло и болело…

— Тише, она может войти и услышать! — Инга дотронулась до руки мужа.

— Нет, так рано она не придет, — успокоил ее Екаб. — Вот тогда-то и пошла в ход фраза: горло болит — с ведьмой целовался. Так что есть в этом какой-то резон. Только не пойму, какой. Врачи их проверили, установили, что женщины абсолютно здоровы — ни воспаленных миндалин, ни испорченных зубов.

— А не фантазии ли все эти разговоры? — засомневался Валдис.

Екаб помолчал, а потом отрицательно покачал головой.

— Нет. Они возникли не на пустом месте.

— Но в чем причина?

— Не знаю.

— Ах, не знаешь? Но это не аргумент.

— Послушай, что ты артачишься? Не станешь же ты, молодой, многообещающий ученый, утверждать, что не признаешь слов «не знаю»?

Валдис осекся. Что касается незнания, тут, конечно, Екаб прав. В конце концов, друг ведь не обвиняет Венду, просто признает, что не знает ее тайны. Это вполне вероятно.

— Ты считаешь, они это делают нарочно?

Екаб пожал плечами.

— Думаю, что нет, — сказал он. Хотел еще добавить, что, по его мнению, и Венда, и ее мать, и бабушка неплохие люди. Отзывчивые, доброжелательные, честные. Но сердце его внезапно сжалось от страха: а что, если эти его слова окажутся роковыми? И только добавят Валдису решимости исполнить данное в горячке обещание жениться на Венде? Где-то в глубине души, под всеми научными рассуждениями и фактами, жило абсолютно твердое убеждение, что тогда друг окажется на краю гибели, смерть станет настолько реальной, что лучше об этом не думать.

— Ну, посмотри мне в глаза, — обратился Валдис к Екабу еще раз. — Неужели же ты веришь, что Венда колдунья?

— Видишь ли, дело в том… — дипломатично начал Екаб.

Но Валдис не дал ему закончить:

— Скажи — да или нет?

Все присутствующие в комнате, и крестьяне, и ученые, не отрывая глаз смотрели на молодого мужа. Что же он ответит?

Екаб выдержал паузу, затем чуть ли не со злостью, совершенно ему несвойственной, отрезал:

— Верю!

Валдис в изумлении смотрел на друга. Чего-чего, а этого он от Екаба не ожидал. Он знал, что Екаб заядлый любитель интеллектуального трепа, случается, отстаивает оригинальные философские взгляды, может объявить себя, скажем, последователем Че Гевары или кого-то из экзистенциалистов, но никогда он не отстаивал суеверия, больше того, даже не подступался к этой мысли. И хотя свою позицию Валдис не переменил, он внезапно почувствовал, что ему стало трудно дышать.

— Ты веришь в сверхъестественные силы? — возмущенно вскричал он.

Валдис почувствовал, что от волнения неверно сформулировал вопрос, но исправлять ничего не собирался, так как мысль была ясна и без этого. Он с вызовом смотрел на друга. А тот, как всегда, был спокоен и добродушен.

— Факты, которые не поддаются объяснению, игнорировать мы не имеем права, — невозмутимо заговорил он. — Мне кажется, даже больше: именно не поддающиеся объяснению факты должны нас настораживать, сама их таинственность должна привлечь исследователей. Современная наука беспомощна не от избытка предрассудков, а напротив, от их дефицита.

В глазах Екаба прыгали чертики.

— Верно! — поддержала его жена биолога.

— В принципе верно, — в первый раз вмешался в разговор доктор биологических наук Роланд Суна, который до сих пор молча следил за дискуссией. — Тем не менее ни одно открытие не родилось из фантазий, потребовались трудоемкие, многочисленные опыты и проверки.

— Но разве доберешься до опытов, если все станешь отрицать? — возразил биолог. — Если будешь работать строго по плану и игнорировать противоречия? Это ты имеешь в виду?

— Нет, коллеги! — доктор покачал головой. — Необходимо только учитывать ситуацию. Если ты собираешься проводить эксперимент на соседке Меллезера, пожалуйста! Выдвигай версии, гипотезы, работай! Но если при этом не будешь оперировать фактами, значит, будешь только подогревать суеверие и больше ничего.

— Похоже, ты совершенно сознательно пытаешься закрыть глаза на противоречивость фактов? — возразил его коллега.

— Факты ваши не многого стоят. Они меня не убеждают. И совершенно справедливо товарищ химик подверг их сомнению. — Доктор поклонился в сторону Валдиса. — Молодому человеку понравилась девушка, а вы его колдовством пугаете. Скажи честно, может быть, тебе просто жалко? Не ревнуешь ли ты? Девушка и в самом деле хороша. Я тоже поглядывал на нее с интересом.

Раздался смех. И тут из-за стола встал Уллук, торжественно скрестив на груди свои натруженные крестьянские руки.

— Году, кажется, в сорок восьмом, как уже сказал Алекс, приезжал к нам из Риги специалист по нечистой силе, — начал он важно. — Говорил куда как умно, точно, как вы. Факты, мол, логика, классовая борьба, психология. Сыпал иностранными словами как горохом, а что вышло? Наслушавшись лектора, Альберт Ракуп женился на Валле и… откинул тапочки. И родители поумирали. Лектор, правда, объяснял, что из Тарзской волости их прогнали из-за классовой борьбы, волостной староста якобы позарился на лесную развалюху, где те жили, вот и стал слухи распространять. А когда я спросил, откуда у дочери ее такое странное имя Валла, Сакристина толком объяснить ничего не могла… Когда я спросил, отчего это ни мою жену, ни жену Алекса ни разу никто ведьмой не назвал и из волости не выгнал, лектор снова давай толковать про этого странного зверя, что вы назвали случаем. Случай то, да случай это. Головастые мужики лучше других знать должны, что дыма без огня не бывает. Всему есть предел, и вот там-то никакой случай ничего изменить не может. Объясните хотя бы, например, почему это ни одна ведьма при четырех законных мужьях не родила ни одного живого дитя? А? Может, и это случай?

Воцарилась напряженная тишина. Валдис бросил виноватый взгляд на дверь, опасаясь увидеть настороженно-грустные глаза Венды. Все помрачнели, в воздухе разлилось тревожное ожидание. Казалось, Уллук, этот простой крестьянин, произнес последнее слово, пустив и пару шпилек в ученых за их пристрастие к иностранным словам, и хотя это было сказано между прочим, чувство вины возникло — к тому же простейшими словами, с научной точки зрения, он выразил суть дела неоспоримо. Действительно, существовал предел, за которым попытки объяснять все случаем превращались в мистификацию. Даже нежелание растолковать значение имени Валлы на фоне сообщенных фактов приобретало недобрый оттенок.

Валдис ощутил в груди странную пустоту. Казалось, Уллук переманил на свою сторону всех присутствующих, никто больше не сомневается, что все это на самом деле злые чары и он один должен нести тяжесть и испытывать страх за себя и за Венду. К тому же — и это Валдиса задело не меньше — крестьяне оказались более искусными ораторами, нежели ученые. Конечно, на их стороне были факты. К тому же проблема эта занимала их давно, но разве ж это значит, что ученые должны отступить?

Валдис посмотрел на доктора, против которого и была в основном направлена атака Уллука и который, по мнению Валдиса, мог дать решающий отпор. Вид у доктора был озадаченный, казалось, за едва заметной усмешкой он скрывает растерянность. Напряженный разговор, неожиданный ход мыслей выбил и Валдиса из колеи, так что и он ничего вразумительного ответить не мог. Оспаривать факты Валдис не отважился, так как знал, что Венда действительно внебрачный ребенок. Валла прижила девочку с кем-то в городе, но он даже думать об этом не хотел, тем более говорить вслух, поэтому умоляюще смотрел на доктора, мысленно заклиная того не молчать, ответить, заткнуть рот этому заносчивому старику Уллуку, хотя в то же время сам не верил в благополучный исход.

Внезапно доктор, набрав побольше воздуха и скрестив на груди руки, как это до него сделал Уллук, сказал со смешком в голосе:

— Говорите, ни от одного из четырех мужей ни одного живого ребенка? А известно ли вам, что в нынешнем столетии чуть ли не каждая шестая-седьмая латышка вообще не имеет детей? Поверьте, очень скоро перестанут обращать внимание на людей бездетных, наоборот, будут удивляться тем, кто еще рожает… Что ж, по-вашему, все остальные ведьмы? Так это прикажете понимать?

Кто-то засмеялся, и это разрядило обстановку. Аргумент, конечно, был неубедительным, однако создал настроение, не менее важное для подобного рода публичных дискуссий — разрядил атмосферу, поменял знак эмоционального заряда с отрицательного на положительный. Очевидно и Екабу было небезразлично, чья возьмет, и чтобы спасти честь мундира он внезапно бросился на помощь доктору, воспользовавшись возможностью сообщить достаточно щекотливый факт и при этом не обидеть Венду. Он крикнул:

— Но Венда все-таки дочь Валлы! Были бы мужчины настоящие, и ведьмы бы рожали. Мужчин нет. Вот в чем беда!

В комнате все снова засмеялись.

Валдис чуть не крикнул: «Правильно!», но вовремя остановился. Он уже однажды высказал свои претензии на роль мужа ведьмы.

— Правильно! — подхватил доктор его мысль. — Ведь молодая ведьма — дочь Валлы, если я правильно понял? И у той тоже есть мать.

— Эге! — заново захмелевший сосед Алекса даже вскочил. — А ты знаешь, начальник, — он указал пальцем на доктора, — кто ее отец?

— Не знаю, — улыбаясь, ответил доктор. В подобного рода дискуссии он участвовал впервые в жизни и это его веселило. — Не знаю, товарищ, не знаю, — повторил он, наблюдая, как его оппонент долго и безуспешно пытается глотнуть воздух.

— А я знаю! — вскричал сосед Алекса. — Ведьмак это был настоящий, понимаешь? Ведьминской породы. От честных людей дети у них не рождались и никогда не народятся. Понял?

— Доказательства? — спросил доктор спокойно, но с явным любопытством в голосе.

— Доказательства? — переспросил крестьянин. — Доказательства? — казалось, он вот-вот признается, что ответить на вопрос не может.

— Да, — доктор перешел в нападение. — Есть ли у вас доказательства, что у законных мужей ведьм были дети от других женщин? Может быть, они бесплодны.

— Хм! — иронически хмыкнул оппонент. — Ну как же, женился Силинь в прошлом годе. У них будет… Ольга, — обратился он к жене Уллука, — как ты говорила?

— Да, — подтвердила женщина. — Хоть и просили меня, чтоб никому не говорила, но раз уж так… Жена его на четвертом месяце.

— Вот тебе и доказательства, начальник! — обрадованно воскликнул подпивший. — С другими есть. С ведьмой не было.

— Кто такой Силинь? — шепотом спросил доктор у Екаба.

— Бывший муж Венды, год назад разошлись, — пояснил Екаб. — Он теперь в Алуксне.

— Но ведь ребенок еще не родился, — возразил доктор.

— Так не надо говорить! — умоляюще сказала жена биолога.

— Прошу прощения! — доктор галантно поклонился. — Знай я, что меня ожидает сегодня такая напряженная научная конференция, я бы вчера уменьшил дозу спиртного.

— Пей, не пей, черное белым не сделаешь, — сердито буркнул подвыпивший. Похоже он рассердился на доктора не на шутку.

— Никто и не пытается превратить белое в черное, сосед, — принял доктор вызов. — В республике ежегодно десятки семей разводятся только потому, что из-за мужа или жены нет детей. А когда заводят другую семью, у об их наследники появляются…

— Без помощи соседа? — ввернул Алекс.

Раздался смех. Доктор снисходительно улыбнулся.

Напряжение снова разрядилось. Вера в потусторонние силы была сильно поколеблена. Чтобы окончательно добить своих противников, доктор заговорил, словно на лекции, — каждое слово звучало весомо и убедительно:

— Я слышал, что и красота девушки вменяется ей в вину. Будь у нее косые глаза, горб на спине, без сомнения, и эти ее свойства послужили бы для вас доказательством ее принадлежности к ведьмам. Глаза у нее, слава богу, как у нас у всех. А если бы были черные? Настоящая ведьма! И волосы у нее не черные. А что это за ведьма со светлыми волосами? Вы же, товарищи, даже не знаете, какой должна быть ведьма!

Снова раздался смех. Слова доктора обезоружили противника. Кто-то из стоящих поодаль крикнул:

— Доктору Роланду — ура!

Опять все засмеялись.

— А они занимаются знахарством, ворожбой? — спросил биолог у Уллука.

— Нет, — крестьянин отрицательно покачал головой.

И Валдису показалось, что вот сейчас миф о ведьмах, который был выдумкой, фантасмагорией, наконец развеялся, у людей открылись глаза и они поняли, где истина. Как можно было не видеть, что ни одна ведьма не обладает важнейшими, четко обозначенными в фольклоре атрибутами? Эти женщины не были уродливыми, злыми, черноволосыми, не занимались колдовством и знахарством. Надо было во что бы то ни стало закрепить перевес здравомыслия над суеверием.

— А если бы они еще и ворожили, лечили, были бы уродинами с длинными кривыми носами, вы бы их непременно линчевали, — голос Валдиса звучал печально. — Просто не верится, что в наши дни может существовать такое махровое суеверие.

Самое удивительное, что ожидаемого эффекта не получилось. Захмелевший сосед Алекса вонзился в лицо Валдиса своими серыми в крапинку глазами, словно пытаясь уяснить для себя нечто важное. Остальные отвернулись, пытаясь скрыть чувство неловкости. Никто не выразил одобрения его словам, даже кивком головы не подтвердил своего согласия. С ужасом Валдис вдруг понял, что сделал ошибку. Люди — эта разнородная масса, эта толпа свадебных гостей — в одном были на редкость единодушны: они охотней воспринимали туманные, неясные утверждения, чем четкие ясные истины. Это была мягкая бесформенная масса, не способная подняться до логичного мышления. В поисках спасения он обернулся к доктору. Но и у того вид был не очень уверенный. Отвернулся и подпивший — отвернулся, чтобы шепнуть на ухо Алексу слова так громко, что их услышало большинство присутствующих:

— Этот молодец, должно быть, самый настоящий ведьмак. По запаху чувствуется.

Крестьянин выдал это за шутку, но никто не засмеялся. Вновь перевесили сомнения, которые после слов доктора, казалось, попрятались, укрылись в щелях пола и окон.

Екаб пропустил бороду через кулак, потер лоб и произнес:

— Я должен присоединиться к Роланду: знай я, что сегодня придется выступать на коллоквиуме, постарался бы поменьше принять этого чертова зелья. — Он поднял рюмку. — Поэтому. Постой, что же я хотел сказать? А! Отвечу вам обоим: Валдису и Роланду. Вы пытаетесь моим уважаемым соседям, вернее соседям моего отца, — он наклонил голову в сторону Алекса и Уллука, — присвоить почетное звание невежд, обвинить в суеверии. Пользуетесь сильными выражениями. Якобы отстаиваете неопровержимые, святые научные истины. А пока в моей голове (конечно, хмельной голове) родилась вот какая мысль: а что если мы в наших ученых спорах следовали не менее опасному предрассудку? Предположив, например, что вера в колдовство, в противовес многочисленным доказательствам, в любом случае является ложной. Ведь мы таким образом поддерживаем то, что ученый никоим образом поддерживать не должен, а именно, неприкосновенность допущения. Вера в так называемый здравый смысл, наперекор расплывчатым, противоречивым фактам, тоже может быть своеобразным научным предрассудком, не менее опасным, чем суеверие крестьян. Ведь свои предрассудки заметить сложнее. Может быть, папаша Уллук и его сторонники видят наши слабые места и нас не понимают, так же как мы не понимаем их. Уллук верно сказал — факты, которые противоречат здравому смыслу, можно игнорировать только до определенного предела, за которым их необходимо учитывать, даже если они отпугивают нас тем, что подтверждают самые невежественные и неприемлемые нами взгляды… И еще хочу добавить, что соседи моего отца с достоинством отражали атаки ученых — завзятых спорщиков, но и вы, в свою очередь, сумели им, настоящим деревенским львам, отвечать с достоинством. Вот за это и поднимем бокалы!

— О! Да он прекрасный хозяин дома! — воскликнула жена биолога.

— Хитер как дьявол, — добавил ее муж.

— Да здравствует молодой муж!

— Да здравствует молодая пара! — зазвучали голоса.

— Да здравствует наука! — произнес Уллук.

Валдису очень хотелось крикнуть: «Да здравствуют ведьмы!», но он, безусловно, этого не сделал. Слишком противоречивые мысли теснились в его голове, слишком много свалилось на него впечатлений.

Хозяйки, которые в конце дискуссии присоединились к слушателям, торопились вновь накрыть столы. Гости вышли в соседнюю комнату, где музыканты уже приступали к своим обязанностям.

Венда так и не появилась.

Прошел час, приближался полдень. Во второй комнате танцевали. Кое-кто решил пройтись до речки. Небо, с утра ясное, чистое, постепенно затягивалось облаками.

Чем дольше Валдис ждал, тем чаще вспоминал милый облик, робкие движения, печально опущенные уголки рта.

Он и не заметил, что те, с кем он только что спорил, от которых так яростно защищал Венду, стали его сторониться.

ИСПОВЕДЬ

Валдис наблюдал за тропинкой, по которой сегодня на рассвете Венда ушла домой. Поглядывал и размышлял, не пойти ли ей навстречу, не дойти ли до самого ее дома, притулившегося на северной стороне холма. Зимой, очевидно, солнце прячется за холмом, да и летом здесь царит сырость — ведь северный склон холма солнце освещает намного слабее. Дом, без сомнения, стоит в не очень благоприятном для здоровья месте. Может быть, этим и объясняются болезни мужей. Первый владелец этого дома Репниек был слабогрудым еще в молодости, до женитьбы, до знакомства с Сакрис-тиной. Все заболевшие мужья жили в этом домишке. Может быть, под этим домом водяная жила, которая, по китайским поверьям, и могла быть причиной болезни и смерти. Валдис так увлекся своими рассуждениями, что забыл, где находится.

Неожиданно из-за угла сарая появилась Венда. Странная, незнакомая, похожая на школьницу, с букетом полевых цветов в руке. Она так изменилась, что Валдис самому себе удивился, что узнал ее. Он стоял и ждал, когда она посмотрит на него, чтобы поздороваться, прикоснуться, как не раз представлял в воображении, но она прошла мимо.

Валдис поспешил за Вендой. Но внезапно остановился. До него долетели слова: «Смотри, за ведьмой погнался!» Он огляделся, чтобы убедиться, не следит ли кто за ним. Две девчушки возле колодца черпали кружкой воду из ведра и пили. На травке развалились трое мужчин, среди них и Уллук, но никто из них не смотрел в его сторону. Валдис зашагал дальше. В большой комнате во главе стола сидела молодая пара. Инга держала в руках букетик полевых цветов, который несла Венда. Казалось, молодая жена смущена гораздо больше, чем полагалось бы, принимая такой приятный знак внимания.

Венда сидела за столом рядом с женой Уллука. Чуть дальше два места были не заняты.

— Здравствуй, Венда, — поздоровался Валдис. У него было такое чувство, что язык во рту еле ворочается.

— Здравствуй, — ответила ведьма, так и не взглянув на него.

«Почему она меня не выручит? — мелькнула невеселая мысль. — Может быть, я ей просто больше не нужен?»

— Я ждал, — сказал Валдис. Хотел было сказать «тебя», но побоялся. Может быть, Венде не понравится такая фамильярность? Он был далеко не донжуан, но, как закоренелый холостяк, был знаком не с одной женщиной — без особого трепета сблизился с актрисой, потом с кандидатом наук. И тут вдруг ему встретилась эта проклятая, заколдованная, несчастная Венда, и у него перехватывало дыхание, взмокали руки, он боялся поступить нетактично.

— Мама меня не отпускала, — спустя некоторое время сказала она тихо.

«Ну, Валла, старая чертовка», — мелькнула мысль. Валдис подавил вздох, мысленно проклиная себя за неспособность унять воображение. Вспомнилась вычитанная когда-то в журнале фраза о том, что ученые еще не выяснили, человек ли руководит своими мыслями, или мысли руководят человеком. «Пожалуй, что и так, действительно неясно», — серьезно решил он.

— Я собирался пойти за. — сказал Валдис, так и не отважившись произнести «тобой».

Венда помолчала. Потом ласково взглянула на него, улыбнулась. Казалось, его обдало теплым, нежным дуновением ветерка из сказочной, вечно зеленой тропической страны.

— Ты очень красивая! — шепнул Валдис.

Венда протянула руку через стол, взяла чистую тарелку и поставила ее перед Валдисом. Он заметил, что пальцы у нее совсем не такие бледные, какими были, или, возможно, казались вчера. Кожа рук розовая, чистая. И вдруг он отчетливо понял, какой удивительной силой внушения обладает суеверие, ибо первая мысль при виде изменившегося цвета кожи была о колдовстве, то есть о наличии чуждой, не познанной воли. Какова сила внушенной мысли! И никакие доводы разума не помогают. Он следил за движениями рук Венды, смотрел на пальцы, ногти, и ничего не мог с собой поделать. Все было нормально, обычно, но он сидел не отрывая взгляда, бледный, оцепеневший.

— Пожалуйста! — предложила она ему холодец.

— О! Да! Прости! — ответил он громко, пытаясь преувеличенно радостными восклицаниями прикрыть свою растерянность. Венда на него не смотрела, и Валдис надеялся, что она ничего не заметила.

Они сидели рядом и ели. Ни локти их, ни одежда не соприкасались, но Валдис все-таки физически ощущал близость Венды. От нее исходил какой-то удивительный свет, какой ощущал он только в детстве. Как в народной песне поется: «Когда вошла матушка, осветилась комната». Только на сей раз это была не матушка, а невестушка. Отчего все вокруг казалось еще более удивительным.

— Ты будешь моей невестой, — шепнул он Венде на ухо.

Она замерла. Через минуту тихо ответила — Поговорим на улице.

Валдис поднял голову. В дверях стоял захмелевший сосед и смотрел на них. Он качал головой и глаза выражали осуждающее презрение. Другие тоже изредка бросали на них взгляды, от которых Валдис буквально леденел. Да, они выражали не столько осуждение, сколько предчувствие ужасного несчастья.

Венда встала. Валдис вышел за ней. Ему очень хотелось оглянуться, чтобы увидеть, как восприняли его поступок сидящие за столом. Он почувствовал, что близость к Венде каким-то образом отделила его от остальных. К нему не обращались с разговорами, слова, произнесенные им за столом, повисали в воздухе и оставались без ответа.

Венда шла так, будто он и не следовал за ней. Подруг у нее, очевидно, не было. Похоже, ее присутствие сковывало других. Он еще вчера отметил: ее не избегали, однако в ее присутствии вели себя иначе — более сдержанно, настороженно.

— Венда! — обратился он к ней. — Пойдем рядом!

— Хорошо, — ответила она и вздохнула.

Они направились на берег речки по тропке, огибавшей сарай. Из-за орешника до них донеслись голоса гостей. А вот из-за кустов показались и головы, украшенные венками. До праздника Лиго оставалось меньше недели. Валдис и Венда свернули на тропинку, которая вела к ее дому. Через мостки Венда перешла первая. Ноги ее оказались не такими полными, какими показались Валдису утром, да и вся она стройнее и тоньше, но как и утром, от нее исходила трепетная жизненная сила, которая привлекала представителей противоположного пола больше, чем безупречность форм. Ночью Валдис ее целовал, а сейчас не смел даже коснуться. Хотел было выразить ей свое восхищение, сделать высший, по его мнению, комплимент, сказав, что она волшебница, колдунья, но вовремя опомнился. Вряд ли такие слова понравились бы Венде. Он шел следом, робкий и молчаливый. Молодая женщина свернула с тропинки и стала подниматься в гору между берегом речушки и пашней. Из-за кустов орешника, росших по ту сторону речки, донеслись песни Лиго.

Давай здесь сядем! — сказала Венда.

От солнца их укрывала листва дикой вишни, от людских глаз — ржаное поле и верхушки росшего в овраге кустарника. Валдис понял, чего ждет Венда. Он тоже об этом думал. Но начать было трудно. От предстоящего разговора или молчания в их отношениях все могло роковым образом измениться. В то же время он сознавал, что от ответов Венды зависит и его окончательное решение, хотя временами ему казалось, что он уже его принял. Все, что он знал и чего не знал, тяжким бременем давило на него. Он видел, что и Венда угнетена, и даже больше, чем он. Легкомысленные слова, которые он держал про запас, раскованная улыбка — все, чем еще недавно он надеялся убедить Венду, вдруг показались ему мелким, дешевой уловкой. Надо было найти способ рассеять непомерную серьезность, надуманная тяжесть которой грозила придавить любую мало-мальски связную мысль.

— Как хорошо, что ты ведьма! — внезапно услышал он свой голос. — А то была бы сейчас чьей-нибудь женой и мы бы с тобой не встретились…

Венда даже не шевельнулась, смотрела на летящие облака, и Валдис мог не таясь смотреть на ее обнаженную шею, высокую грудь, на все ее упругое тело.

— А сама ты веришь, что ты ведьма? — спросил он.

— Как же не верить… — прошептала она.

— Ах, девочка! — выдохнул Валдис. — Ты и сама не знаешь, как ты хороша…

— Пожалуйста, не хвали меня! — Венда напряглась, села прямо.

— Почему?

— Все это мучительно. Так все и расхваливали ведьму. А потом умирали.

— Как же искалечили вас людские пересуды! — сердито воскликнул Валдис. — Человеку все можно внушить. В этом-то и беда.

— Люди не виноваты, — не согласилась Венда.

— А кто же виноват?

— Это наша судьба.

— Венда, не говори так, пожалуйста! У тебя же среднее образование.

— Причем здесь образование? Я просто еще лучше все вижу.

— Венда, признайся, ты меня нарочно дразнишь!

— Да, нарочно. — Она засмеялась.

— Почему?

— Чтобы мне легче стало. Прости!

Он привстал на колени. Она повернулась к Валдису и улыбнулась. И Валдис невольно подумал, что такую прекрасную женскую улыбку видит в первый и… в последний раз. Как удалось ей сохранить этот удивительный душевный свет — вот что казалось самым большим чудом. Ибо люди, вытолкнутые из общества, незаметно для себя становятся мрачными, замкнутыми, злыми.

Но тут он отчетливо услышал предупреждающий тревожный сигнал. Вернее, он звучал не переставая, но Валдис старался его не слышать. И вот звуки заглушили все остальное, заставили действовать, что-то делать, чтобы спасти себя. Надо было узнать самое главное, выяснить, как Венда будет рассказывать о себе, как объяснит все эти сказки. Попытается что-нибудь скрыть или скажет больше, чем знают крестьяне. В конце концов рассказ ее станет подтверждением истинных ее чувств.

— Хорошо, — сказал он. — Расскажи о себе, о своей матери, о бабушке. Почему, в конце концов, вас называют ведьмами?

— А разве ж они не все сказали? — спросила она печально.

— Не знаю. Во всяком случае меня они нисколько не убедили.

— А что они говорили?

— Глупости всякие. Муж твоей бабушки умер от чахотки. Первый муж твоей матери от стафилококкового менингита, второй — от рака желудка. У каждого своя болезнь, а они ищут одну причину — ведьмы прикончили…

— И это все? — живо спросила Венда.

— Все остальные «доказательства» были еще худосочнее. Например, что твоя мать якобы виновата и в смерти родителей Альберта… Ты в это веришь?

— Вполне возможно, — несмело призналась Венда. — Каким же образом она их убивала? — сыронизировал Валдис.

— Не знаю… Тем не менее…

— Ах моя милая, бедная девочка! — Валдис сделал попытку встать и коснуться Венды.

— Не подходи! — Венда вся напряглась. — У тебя сегодня горло не болит?

Он отпрянул и вздохнул.

— Ну и глупышка же ты!

— Нет, — по-детски упрямо ответила Венда. — Я умная. Я чересчур умная.

Валдис радостно рассмеялся. Ведь он и сам недавно подумал, что Венда не только красивая, но и умная. Как по-детски мило она защищается!

— Горло у меня болело потому, что я ночью зверски мерз, — пояснил он.

Венда посмотрела на него с испугом, с тревогой в глазах, как часто смотрела и вчера.

— А что еще они рассказывали?

— Что бабушку твою прогнали из какой-то дальней волости. Там у нее четыре мужа умерло…

— Два мужа и двое детей, — сухо поправила Венда.

Валдис вопросительно глянул на нее.

— Так это правда?

— Да, — кивнула Венда. — Один умер от водянки, второй от… поноса.

— А дети? Это были твои братья? Нет! Это были братья твоей матери?

— Нет. Приемыши. Сироты. Что за болезнь, не знаю. Простудились и зачахли. Бабушка говорит — воздух вокруг нас становится ядовитым, поэтому люди и не в силах сопротивляться болезням.

— И как давно преследует вас это проклятье?

— Бабушка рассказывает, что родители ее бабушки были зажиточными хозяевами. У бабушкиной бабушки было два брата, а дочка в семье — она одна. По любви прапрабабка вышла замуж за пьяницу музыканта и за это родители ее прокляли… Бабушка однажды разговаривала об этом со священником. Тот сказал, что проклятье будет действовать до четвертого колена. Так что, похоже, мама моя будет последней из проклятых. — Лицо Венды осветила счастливая улыбка и Валдис понял, что она все-таки верит в эту благочестивую сказку. Верит не от недостатка ума, а от душевной усталости, безнадежности.

— А что с музыкантом?

— Умер сразу же после рождения моей прабабушки. А сама проклятая умерла, когда прабабушке было 13 лет. Потом за ней разные люди присматривали. С шестнадцати лет она стала жить одна в лесной хибарке.

— Почему одна?

— Потому что была проклята и приносила своим близким несчастье.

— Какое несчастье?

— Вероятно, болезни.

— Почему не называешь, какие несчастья конкретно?

— Не знаю. Когда я однажды спросила у бабушки, она очень рассердилась.

— Прости!

Валдис внезапно понял, что перестал Венде доверять.

— Прости! — повторил он еще раз.

— Ничего. — Она примирительно улыбнулась. — Иногда мне хочется что-нибудь утаить, чтобы люди перестали думать обо мне, что я ведьма. Но тебе я расскажу все.

— Почему?

— Потому что ты ученый.

— Только поэтому?

— Нет, не только поэтому.

— Я тебя люблю, Венда.

— Да, — деловито согласилась она. Было совершенно очевидно, что ответила она чисто механически. Вначале Валдису казалось, что как только он ей скажет, что не верит в наговоры, она со словами признания бросится ему на шею. Вчера она была похожа на человека, который ищет выхода из тупика, сегодня выяснилось, что сама она верит в проклятье гораздо больше, чем крестьяне. От чего она хотела избавиться, идя на свадьбу? На что надеялась? На чудо?.. Валдис сжал ладонями лоб, подумал: дурацкие вопросы. Просто она молодая, нормальная, жаждущая счастья женщина. И не разум гнал ее к людям. И не разум ее спасет…

— Прости, пожалуйста! Могу я задать тебе щекотливые вопросы?

— Да, — отозвалась она деловито.

— Кто твой отец?

— Мама говорит, что встретились, кажется, один раз. Она не помнит.

«Бог ты мой?! — подумал Валдис. — Кому-то жизнь кажется невыносимой лишь потому, что он не знает своего отца. А для нее в ее горе это сущий пустяк. Не мешало бы задуматься кое-кому из нытиков, как он неблагодарен своей судьбе!»

— А почему она тогда начала… так жить…

— Хотела ребенка. Затосковала по маленькому теплому комочку, который можно прижать к груди. Боялась, что от этого сойдет с ума.

— Могла взять из детского дома.

— В том-то и дело, что не могла. — Венда нахмурилась. — Он бы умер, если бы дышал одним с ней воздухом. Понимаешь?

— Но ты же выжила, не умерла.

— Потому что и я такая.

— Ах, верно! — рассмеялся Валдис. — Я забыл, что и ты ведьма с чистым, пахнущим лесными фиалками дыханием. Необыкновенная ведьма. Созданная для жизни и для любви.

Венда вскочила.

— Пожалуйста, не говори так! Не надо! Я матери пообещала, что никогда больше не выйду замуж, я обещала, понимаешь. Иначе бы она меня никогда не пустила сюда.

Валдис собрался было прибегнуть к обычным мужским аргументам — мол, ты человек взрослый и так далее, но язык не поворачивался. Он понял, что мать для Венды святая, и никогда не поступит она наперекор ее воле. А если говорить серьезно, то и он, двадцатисемилетний молодой человек, не сумел бы устоять перед искренней просьбой матери.

— А что ты будешь делать, если у тебя, как у твоей матери, в двадцать три — двадцать пять лет вдруг появится желание прижать к груди маленький, теплый комочек? А?

— Чему быть, того не миновать, — печально сказала она. — От судьбы не уйдешь.

— Венда, Венда, разве мало запретов наложила судьба, разве мало она тебя мучила? Зачем ты дала слово? Ты ведь была замужем, ты знаешь, что мы могли бы… Венда! — Валдис говорил как в трансе. Сама мысль, что ему может принадлежать эта сдержанная, красивая, пылкая женщина вызвала в нем предвкушение испепеляющего восторга, равного которому он не испытывал никогда в жизни.

— Нет, нет! — сказала Венда сдавленным голосом и встала. — Мама мне никогда не простит, и я себе никогда не прощу. Ты хороший. Не могу же я тебя убить. Мама сказала, ты умрешь, но не оставишь меня. Она угадывает людей, она их знает. Тебя я не могу ни в коем случае… нет, нет!

Валдис смотрел и слушал, затаив дыхание, онемев от восторга. Как чертовски блестяще объяснила она свой отказ — как истинная ведьма! И кто знает, как сложились бы дальнейшие события, находись они в уединенном месте, — от волнения ее била дрожь, и вся она, сама этого не сознавая, была полна вызова и ожидания. Но они сидели на освещенном солнцем пригорке, откуда виднелся отцовский дом жениха. Внезапно сердце Валдиса наполнилось неизъяснимо светлым чувством. Он счастливо засмеялся.

— Ради такой ведьмы, как ты, стоит умереть!

Венда закрыла глаза, сжала губы. Уголки рта снова печально опустились, и она заговорила быстро, бесстрастно:

— Ну вот, мама оказалась права. Опадешь ты, как осенний лист. А все муки достанутся мне.

Она медленно подняла руки, прикрыла глаза. По щекам текли слезы. С опушки донеслась песня, которую пели гости, приехавшие на свадьбу:

Черные, черные все мои ленточки,

Черное все мое юное времечко.

Вот потому и люблю я все черное,

Ведь дорогой и любимый мой — черт.

Глупая песенка с банальными словами показалась вдруг Валдису пророческой. Ведь это пели о судьбе Венды.

— Я хотел бы увидеть твою мать и бабушку, — сказал он.

Венда молчала.

— Венда! — начал он.

Она спокойно и почти равнодушно посмотрела на Валдиса.

— Венда, ведь ты можешь мною располагать, черт возьми! Если ты хоть немножко веришь в жизнь, не гони меня! Ведь я ученый. Я выясню, я узнаю, что это за проклятье, отчего вы страдаете. Поверь, современная наука обладает огромными возможностями. Поверь мне!

— Но еще больше на свете того, в чем современная наука не в силах разобраться, — тихо заметила Венда.

Валдис опешил. Ведь это были и его мысли. Он-то уже знал, сколь ничтожно пространство, освещенное наукой, сколь беспределен непознанный мир. И не только в химии или в биологии. И в физике, в астрономии, кибернетике, даже в математике. Вероятностные расчеты, как он убедился недавно, консультируясь с коллегами, были столь несовершенны, что вычислить определенную степень погрешности соотношения компонентов в составе, полученном в результате химической реакции за некий отрезок времени, не удавалось. Оказалось, что даже подобные конкретные задачи никогда не ставились, возможно, в этом направлении даже не велись поиски.

— Ты права, Венда, — согласился он. — Но ведь у нас нет другого выхода. Единственная наша надежда — наука. Никакая вера в чудеса, никакое упование на судьбу или обращение к религии нас не спасет, только осложнит нашу жизнь…

Валдис оборвал себя на полуслове. Он знал, что многих именно суеверия примирили с жизнью. И наука, например, медицина, признает за человеком право сделать вид, что зла не существует, если видишь, что оно неодолимо. Врач имеет право на ложь — ложь во спасение. Он смотрел на Венду: поняла ли она его, угадала ли его сомнения? Она улыбнулась, сказала:

— Я маме сказала, что ты ученый и, может быть, захочешь изучать нас, сказала, что я тебе нравлюсь, но ты никогда меня не полюбишь, потому что слишком увлечен наукой и что ты с научными целями, сегодня, может быть, придешь к нам домой, чтобы кое-что посмотреть, понаблюдать за нами. Ты понял? Только так.

— Ты обманула мать?

— Нет. Ты должен быть таким, как я сказала, и таким ты будешь: сухим и педантичным. Как профессор у Жюля Верна. Постараешься? Да?

— Хорошо, — согласился Валдис. — Пойдем быстрее!

Он встал, улыбнулся, взял ее за руку. Девушка послушно последовала за ним.

— Подожди, — внезапно остановился он. — Мы о цене не сговорились. Наука в наши дни штука дорогая.

Венда обратила к нему свои красивые, серые глаза. Сказала:

— Деньги у нас есть. Мы откладывали…

— И много?

— Достаточно.

— Нет, за деньги я не стану работать. — Валдис улыбнулся. — Там, в ольшанике, ты позволишь… поцеловать…

— Нет, — сказала Венда. — Нет!

— Почему?

— Мне будет трудно потом… И у тебя заболит горло.

— Почему трудно?

— Не спрашивай, пожалуйста. Будь профессором! Ведь ты впервые войдешь в дом к ведьмам. Во всех углах зло притаилось. Разве не это тебе всего интереснее?

— Вероятно, ты права. Именно это.

Вот и ольшаник. Они не остановились, прошли мимо. Валдис даже не взглянул на Венду. Со все возрастающим любопытством он смотрел вперед, где сквозь листву уже проступали контуры дома. «В первый раз увижу настоящих ведьм, которые сами просят раскрыть их тайну», — размышлял на ходу Валдис, не заметив, что в своих рассуждениях допустил грубейшую ошибку — ведь он вообще никогда не видал ни одной ведьмы, ни настоящей, ни придуманной, все его представления были почерпнуты из книг или рассказов. «В первый раз!» — лихорадочно думал он и с любопытством взглянул на Вендигу Силиню, урожденную Раку-пу, унаследовавшую свою фамилию от Альберта Раку-па, к которому ни юридически, ни биологически она не имела отношения. У Вендиги были широкие скулы, в абрисе лица угадывалось что-то монгольское, нет, скорее — финно-угрское. А может быть ливское? Валдис пожалел, что недостаточно внимательно прочел вышедшую недавно антропологию балтов. Может быть, там, между строк… хотя вряд ли возможно. И все-таки. Еще когда он учился в школе, эстонцы, финны и ливы казались ему загадочными народами, не то, что, например, немцы, русские, шведы, поляки или литовцы. Кто знает… Искать корни проклятья, свалившегося на этих женщин, среди неясных, расплывчатых антропологических сведений, вероятно, практически нереально. Печально. Валдис прекрасно помнил старый анекдот, содержавший совет искать пропавшую вещь не там, где она пропала, а там, где светлее.

Когда кончился кустарник, он остановился. Его предположение о том, что дом находится на теневой стороне, оказалось верным. Здесь, на северном склоне холма, травка, можно сказать, еле-еле пробивалась, казалось, еще совсем недавно здесь лежали сугробы. Просто невероятно. В Риге снег растаял еще в начале апреля.

— Среди ваших предков не было ливов или эстонцев? — спросил Валдис, не отрывая взгляда от двух огромных елей возле сарая, ветви которой густо поросли ведьмиными метлами.

— Нет, — задумчиво ответила Венда.

— Ну ладно, — Валдис согласно кивнул головой, пытаясь вспомнить, отчего на дереве образуются ведьмины метлы. Что за странные крохотные растения обитают на сучьях больших деревьев? Мысль, что ведьмины метлы могут иметь самую прямую связь с судьбой Венды, становилась все навязчивей. Под влиянием каких факторов возникают ведьмины метлы? Может быть, деревья с этими наростами среди других деревьев считаются нечистыми? Может быть, болезнь деревьев неизвестными науке путями переходит на людей?

— А давно на этих елях ведьмины метлы?

— Вероятно. Но…

— Что?

— Среди ведьминых метел есть и омела.

— Верно. Я забыл это слово. — Валдис смутился. — И они давно?

— Да.

— А откуда ты узнала про омелу?

— В книжке вычитала. Я ведь работаю в лесу техником.

Ну конечно, ведь он до сих пор не поинтересовался, где она работает.

Венда собралась идти дальше.

— Подожди! А когда здесь тает последний снег?

— Обычно в середине мая.

В глазах Венды мелькнул страх.

— Ты чего испугалась? — спросил Валдис.

Ее губы едва заметно дрогнули.

— Ты стал таким странным. Загадочным. Опасным.

— Ты приказала мне стать ученым. Ученый и должен быть подозрительным и загадочным.

— Это ужасно, — сказала Венда и засмеялась, будто стараясь себя подбодрить.

— Возможно, что все ваши несчастья от омелы или от ведьминых метел. Может быть, на них паразитирует какой-то микроорганизм, выделяющий органическое вещество, ядовитое для человека?

— Нет, — в раздумье покачала Венда головой.

— Почему?

— Не знаю. Просто я так думаю.

— А под домом нет водяной жилы? По-моему, на лугу бьют родники?

— Нет. Вообще-то сыро. Про омелу сказано, что на хвойных деревьях она встречается редко.

— Хм! А ты знаешь, какие бактерии или клещики живут в ведьминых метлах?

— Не знаю.

— Вот видишь, абсолютное невежество.

Венда не ответила.

— А сами вы болели когда-нибудь?

— Да, как и все. На прошлой неделе у меня был насморк.

— Ясно. А вы приносили омелу в комнату?

— Нет.

— Ясно. А травами лечите?

— Нет.

— И никто в вашем роду этим не занимался?

— Пойдем, — сказала Венда. — Бабушка тебе лучше обо всем расскажет.

Сердце Валдиса заколотилось. Он перешагнет порог дома, увидит комнаты, в которых спали больные мужья ведьм, а потом стояли их гробы, увидит самую первую ведьму волости, старую Сакристину, ее дочь Валлу, по которой когда-то сохли парни. Он с недоверием, словно во сне, взглянул на Венду: неужели вот эта девушка — внучка старухи — его любимая?

Из-под клети выскочила черная маленькая собачонка и принялась громко лаять.

— Тихо, Зутис! — прикрикнула не нее Венда. Собака умолкла, стыдливо опустила уши и хвост. Валдис посмотрел на пологую крышу пристройки, покрытую серым толем. Кое-где на крыше виднелись сероватожелтые пятна. То ли семена омелы, то ли осыпавшиеся лепестки цветов. Скорее всего лепестки цветов, потому что стояла лишь середина июня. А может быть ни то и ни другое.

Из клети вышла сгорбленная женщина с приятным лицом. Валдис взглянул на нее. «Да, еще вполне», — подумал он и поздоровался.

— Здравствуйте, здравствуйте, добрый человек! — ответила женщина. Голос у нее был старческий.

— Бабушка, это Валдис, о котором я рассказывала, — сказала Венда.

«Ого, бабушка Сакристина! — удивленно подумал Валдис. — Ей же должно быть не меньше семидесяти пяти, а то и больше».

— Хорошо, доченька, что мне его показала, не побоялась, — сказала старуха и взгляд ее потемнел.

— Где мама? — спросила Венда. Валдис опять с удивлением отметил, что вопрос звучит чертовски банально, словно над матерью ее не висело проклятье. В отношениях между женщинами Валдис не почувствовал никакой таинственности. Этот факт многое облегчал. Он-то готовился к нелегкой психологической борьбе, к неожиданным поворотам в разговоре.

Из дома вышла Валла, цветущая женщина с располагающей, даже притягивающей улыбкой. Так же улыбалась и Вендига. Валла подала Валдису руку. И хотя он переключился — стал сдержанным, холодным, принял ужасно ученый вид, привлекательность женщины не оставила его равнодушным. От всей ее фигуры, от лица, от обнаженных по локоть рук исходило удивительное обаяние. Валдис рассмеялся.

— Только сумасшедший может назвать вас ведьмами.

В глазах Валлы мелькнул страх. Старуха бесшумно вытерла нос уголком передника и сказала:

— Держи ухо востро, сынок! Беда тебя за каждым углом подстерегает.

— Хорошо, бабуся, — ответил Валдис. — Я сделаю все, что смогу, чтобы упрятать беду в клетку.

— Да поможет тебе бог! — сказала Сакристина и осенила Валдиса крестом. «Ого! Ведьма в бога верит!». Валдис еле удержался от смеха.

— Он спрашивает, не занимался ли кто в нашем роду колдовством, наговорами или знахарством, — вмешалась в разговор Венда.

Старуха подняла на Валдиса свои выцветшие глаза и, отступив несколько шагов, села на лавку.

— Матушка моя занималась, — сказала она. — Перед смертью просила никогда больше этого не делать. Мы пообещали и слово свое сдержали. И Венда клялась.

Валдис улыбнулся.

— Жаль. Это значит, что Вендига никогда не сможет работать у нас лаборанткой. Ведь, как говорится, смешивать вещества — наше главное занятие.

Старуха пристально посмотрела на молодого мужчину.

— Нет, нет, этого лучше не надо! От этого лучше подальше.

— Но бабушка! — возразила Венда. — Там же работают ученые. Настоящие ученые.

Старуха промолчала. Казалось, она и не слышала протестующих слов внучки.

Потом Валла пригласила их в дом, наказав долго не задерживаться.

— Воздух-то на улице лучше, — как бы извиняясь добавила она.

Кухня была обыкновенная, как в любом старом деревенском доме. Этот дом ставили лет пятьдесят назад, но сохранился он хорошо. Только крышу меняли два раза. Валдис обследовал стены, потолок, пол, печную кладку, мебель. В большой комнате стоял роскошный телевизор — лучше, чем у него в Риге. Полки с книгами. Валдис присмотрелся. Да, вон она, «Генетика» Екаба Меллезера. «Интересно, с дарственной надписью?» — подумал Валдис с любопытством, но книгу не взял и ничего не спросил. Сердце кольнула ревность: уж не засматривался ли и Екаб на свою красивую соседку? Конечно, куда ему до Екаба, автора многих интересных книг.

Во второй, меньшей комнате было холодно. Казалось, сюда совсем не заглядывает солнце. Пахло пылью. В углу за шкафом ютилась Сакристина. На стене висела старинная ксилография с надписью латинскими буквами «Vallonia».

— Ясно, — сказал Валдис.

Венда подняла на него глаза.

— Что под штукатуркой? — дотронулся Валдис до стены пальцем.

— Дранка, — ответила Валла.

— Ваше имя оттуда, не правда ли? — Он показал рукой на ксилографию.

— Да. — Валла улыбнулась.

Дочь посмотрела на нее вопросительно. Взгляд этот Валдис уловил.

— Простите, — сказал Валдис. — Сейчас я начну задавать не совсем приятные вопросы.

— Пожалуйста!

— Где спали все эти несчастные мужья?

Валла открыла дверь в большую комнату.

— Вон там, возле окна, спал мой отчим. Там же, где спал всю жизнь, пока не женился. Не хотел менять свои привычки, хотя зимой из окна дуло. Моя кроватка стояла тут, за печью. Помню, как по утрам я настороженно следила за ним из-за печки. Когда просыпался, кровь сплевывал.

— А другие?

— Тут, в маленькой комнатке… Кровать стояла точно так же, как сейчас.

— Ясно.

Венда засмеялась.

— Ты чего смеешься? — обратилась Валла к дочери. В голосе ее слышалось осуждение.

— Ой, мамочка! Я представила себе, что Валдис — Шерлок Холмс. Сейчас все для него станет ясно.

— Шерлок Холмс? — переспросил Валдис и добавил — Преступников, которых искал он, найти было в сто раз легче, чем вашего тайного врага, предателя и мучителя. — Потом повернулся к Валле — Скажите, пожалуйста, только откровенно, проклятье, которое якобы висит над вами, — не пустая болтовня, не миф, родившийся из людской молвы? Только, пожалуйста, не ошибитесь. Взвесьте все как следует! Когда я шел сюда, я тоже находился под влиянием этого мифа.

Возможно, именно поэтому мне сразу показалось, да и сейчас кажется, что и вы, и ваша мать чем-то отличаетесь от других. А вот Венда, по-моему, обыкновенная деревенская девушка, возможно, умнее, интереснее и красивее, чем другие. А в остальном она точно такая же, как все. И среда отторгает ее только в силу ее особого положения. Одним словом, предвзятость очень влияет на общественное мнение. Вот все это принимая во внимание, и ответьте как можно точнее — есть ли у вас основания верить в свое проклятье?

Валла оперлась о косяк двери. Глубоко вздохнула, на минуту прикрыла глаза. Губы ее разжались, и Валдис увидел, что зубы у нее белые и красивые.

— Да. Есть основания.

— Ясно, — у Валдиса снова выскочило словечко, которым он пользовался, когда что-нибудь ставило его в тупик или поражало.

— Ясно, — повторил он. И вдруг резко спросил: — Почему вы меня обманули, Валла. Ваше имя совсем другого происхождения. Почему солгали?

Они смотрели друг на друга печально и изучающе. Наконец Валла улыбнулась и облегченно вздохнула.

— Слава богу! Кажется, я смогу вам верить.

— Ой, как хорошо! — прошептала за спиной у Валлы Венда и лицо ее залила краска.

— Эту гравюру я привезла из Риги, чтобы заткнуть рот тем, кто связывали мое имя с именем дьявола.

— И зря, — добавила Венда.

— Зря, — согласилась Валла. — На самом-то деле мать меня так назвала именно в честь дьявола, хотя у эстонцев это имя встречается часто. Она три года молила бога, чтобы послал ей дитя, но напрасно. Потеряв терпение, она стала призывать в помощь дьявола. Он помог. Вот и нарекла она меня этим именем, расплатилась с ним.

— Лучше уж было его обмануть, — с улыбкой сказал Валдис.

— Да. Но ведь она была простая, придавленная бедами женщина, — в голосе Валлы прозвучала грусть.

— Значит, в дьявола вы не верите? — уточнил Валдис. — А в то, что прокляты, верите по-прежнему?

— Верю, — подтвердила Валла.

— И дочери своей то же внушили?

— Правду скрывать нельзя.

— А может быть, надо было скрыть?

— Нет. Разочарование будет горше. И без того утаила немало.

— Может быть, — нехотя согласился Валдис.

Облака рассеялись, светило теплое послеобеденное солнце. По двору бродили куры.

— А животные в вашем доме не дохнут? — спросил Валдис. — На них проклятье не распространяется?

— Нет.

Валдис осмотрел хлев, колодец, баньку, клеть, сарай. Нигде ничего странного не заметил. Наконец они вошли в бывшую столярную мастерскую Репниека, в дальнем конце которой за дощатой перегородкой была оборудована небольшая кузница. На железных брусках возле стены возвышалась огромная чугунная плашка. Впритык к ней лепились куски железа поменьше. Валдис собрался было выйти, но вдруг остановился. Где-то в подсознании мелькнула мысль: здесь что-то не так, как должно было бы быть.

— Кузница сохранилась еще с дедовых времен?

Венда пожала плечами и оглянулась на мать.

— Когда колхоз организовали, мы здесь солому прятали, для коровы. По-другому нельзя было. А в остальное время так и стояла, никто здесь не работал. Для мамы это святое место.

— Значит, сохранилась она такой, как была когда-то? — переспросил Валдис, ощупывая чугунную плашку. — И этот огромный магнит тоже не двигали?

— Кажется, нет, — откликнулась Валла.

— Ясно, — сказал Валдис, лихорадочно прикидывая, на каком расстоянии мог действовать этот магнит. Он оторвал от плашки кусок железа весом с полкилограмма. Далось это ему не легко. Впервые он столкнулся с таким мощным естественным магнитом. «Впервые вижу живых ведьм и впервые такой магнит, — подумал он. — Так и подмывает связать это».

— Ясно, — повторил он. — А сколько отсюда до угла маленькой комнаты, до той роковой кровати?

Валла прикрыла глаза.

— Сейчас, — сказала она и вышла. — Да, угол самое близкое место. Шага четыре.

— Неужто так близко? — Валдису не верилось.

— Да, — подтвердила Валла.

И Валдис увидел в глазах женщин нетерпеливое желание свалить всю вину на этот магнит. Подспудно оно теплилось в них всю жизнь и могло перерасти в веру в чудеса.

— Ученые считают, что изменения в магнитном поле земли могут стать причиной исчезновения жизни на земле. Вы что-нибудь знаете об этом?

— По телевизору рассказывали о магнитах, — согласилась Валла. — Я почему-то только о нашем монстре не подумала.

— О чем?

— О монстре. Об этом куске железа. Так его называл… отец.

— Чем дальше в лес, тем больше дров, — Валдис присвистнул. У него возникла уверенность, что такой магнит, установленный соответствующим образом, может изменить расположение линий магнитных сил. Был в этой теории только один пробел — если магнитное поле отрицательно действовало на мужчин, должны были страдать и женщины.

— Я читала о лечении магнитами, — заговорила Венда.

— А какие признаки болезни были у Силиня? — мрачно спросил он.

— Тяжелый грипп. А потом воспаление печени, — ответила Валла.

Валдис уселся напротив старой Сакристины, смотрел на нее и никак не мог понять, что же так сильно отличает ее от других крестьянских женщин. Сколько ни думал, ничего не мог придумать. Неужели это просто его фантазия? И стал расспрашивать старуху о ее матери и бабке.

— А для чего тебе, сынок, все это понадобилось? Пусть лежат себе спокойно в могиле, мир их праху!

— А там, в той волости, возле вашей хибарки не росли ели с ведьмиными метлами? — спросил Валдис. — С такими, как вот тут?

Старуха подняла глаза.

— Не упомню, сынок. И елки были, и сосны. А вот росли ли такие шишки, и не упомню.

— Ясно. — Валдис вздохнул. — А отчего ваша бабушка умерла? Ну та, которая замуж за пьяницу вышла.

— Которую прокляли? — переспросила старуха.

— Да.

— Не знаю, сынок. Матушке моей тогда было всего-то лет тринадцать. Пришла она в субботу из школы, видит — лежит мать, не может и подняться, а назавтра и умерла. Люди потом говорили, от горечи, или, по-нынешнему, от желчи, а как уж там было на самом деле, никто не знает. В то лето здоровая она была, сильная, второй раз замуж собиралась, а осенью…

— Муж у нее пьяница был?

— Да, сынок, лютый пьяница. Люди говорили, споил он ее, и так приманил. Скрипкой да вином. Сам-то он пьяный замерз, еще матушки моей на свете не было.

— Значит, ребенок мог быть зачат в состоянии опьянения?

— Что?.. Да, да. Поняла. Да. Так оно, должно быть, и было, редко его глаза белый свет видели. Дом отцовский разорил, всем надоел.

— А красивый был?

— Видно уж красивый, раз так… А то разве б пошла против родительской воли.

— Так что вино да скрипка не главными были?

— Не знаю, сынок, что там главное было. Тогда еще и мать моя на свет не появилась.

— А с какого момента начало действовать проклятие?

— Так я сказала: когда матери моей тринадцать исполнилось.

— А что ваша мать еще помнила о тех временах? Кто к ним приходил, чем они занимались?

— Вести хозяйство Метре в том доме было трудно. Помещик грозился выгнать, если второй раз замуж не выйдет. А новый арендатор все не появлялся. Родители мужа ушли жить к зятю, а потом в город подались.

— А как выглядел дом до несчастья?

— Ну, должно быть, дом как дом. Да. Мать рассказывала что-то о цыганах. Цыганский год был. А у них с весны жили в доме две галки. Цыганенок и украл одну. Когда мама плакала, бабушка сказала, что хорошо бы и вторую украли, все комнаты птицы изгадили. Ну, вторая галка вскорости и умерла… Сынок, неужто все это делу поможет?

— Кто знает, — сказал Валдис. — Птицы, например, часто переносят опасные болезни.

Старуха недоверчиво покачала головой.

— Чего там. Это, однако, проклятье, по-другому понять не могу.

Валдис поморщился. Действительно — болезнь птиц столетней давности и сегодняшние события, похоже, вещи несовместимые.

Так и доверие их можно потерять, если болтать глупости.

— Значит проклятье начало действовать только с матери, то есть после смерти вашей бабушки.

— Да, — подтвердила Сакристина. — Ребенка, мою мать, взяла на воспитание тетка по матери. Через год сама умерла, внутри что-то болело, а до того была здорова…

При этих словах Сакристина посмотрела на Вендигу, как бы спрашивая у нее разрешения. Венда молча кивнула головой.

— Об этом-то мы никому чужому еще не рассказывали, как и про имя Валлы. Но уж если вы всерьез, если из-за Венды, то… Если глаз у вас зоркий, да ум острый, может быть… Кто знает… Видишь ли, через год умерла и вторая приемная мать. После уж никто в волости и не захотел ее к себе брать… Отдали в соседнюю общину. А там и года не прошло, умерли два батрака, которые спали с девочкой в одной комнате… Хозяин рассердился и прогнал ее из дому. А дело было ранней весной, с крыш только начало капать, ночи-то холодные. До лета она как зверек хоронилась по ригам да хлевам. Летом нашла в лесу пустую хибарку, в ней и стала жить. И кто знает, как бы она зиму продержалась, если бы не нашлись добрые люди, каждую неделю еду ей носили, одежду. А одна знахарка обучила ее своему ремеслу.

«Действительно взаимосвязанные события, — подумал Валдис. — Сначала выгнали, потом она в лесу жила, ворожила. Знахарство было чисто внешним атрибутом, способом существования, исследование которого в данном случае не имеет никакого значения».

— Вы знали своего отца?

— Нет, сынок. — Старуха вздохнула. — В лесную сторожку к знахарке ходили многие, и сам помещик.

«Может быть, причина в какой-то неизвестной, неисследованной венерической болезни? — мелькнула у Валдиса мысль.

— Да… — продолжала Сакристина. — Вот оно, проклятье-то наше — что ни одного человека удержать при себе не можем.

Валдису на секунду показалось, что решение будет найдено, если разрубить этот узел: навязанная безнравственность, вынуждающая рожать девочек без отца. Тут-то, очевидно, и кроется какая-то закономерность. Но, к сожалению, разум не в состоянии был ее угадать. В детстве ему часто казалось, стоит только пойти в лес, забраться на ель, над которой садится солнце, и он дотянется до огненного шара рукой. Где гарантия, что и сегодняшнее его допущение не такая же фантазия? Суждения человека о неизвестном слишком предвзяты, находятся в тисках старых представлений.

Он задал старой женщине еще несколько вопросов, вслушивался в ее спокойный голос, а думал в это время о самом себе, и думал скептически, что случалось с ним довольно часто. Какой из него ученый? Всего-навсего неплохой знаток одной-единственной группы органических веществ. Узкий, ограниченный специалист, которого «ученым» назвать можно лишь очень условно. Омелу Венда знает лучше, в болезнях разбирается каждый сельский фельдшер, про ведьмины метлы осведомлен любой ученик средней школы. Он оказался абсолютно беспомощным перед комплексом неясных проблем. Единственное… единственное… Да, единственное его преимущество заключалось в его вере в науку и в решимости не откладывая выяснить неизвестное. А это, если подойти серьезно, не так уж и мало. Да, еще плюс его умение логично рассуждать. Это тоже кое-что значит.

Часа через три он простился с Валлой и Сакристиной. Венда пошла провожать его кружным путем, через лес. Когда они остались вдвоем, Валдис заговорил:

— Они держались со мной на редкость доверчиво и непринужденно.

— Только это и помогает нам избежать одиночества, — ответила Венда.

— Да. Это вам удается, — похвалил Валдис. — У меня возникло такое чувство, что там, под горой, остался мой дом.

— Они и правда очень хорошие, — искренне подтвердила Венда.

— Добрые ведьмы. — Валдис присвистнул. — Совершенно несоединимые понятия.

— Да, так уж получилось, — согласилась Венда.

— Нам все-таки придется пожениться, — сказал Валдис. — Иначе серьезными исследованиями заниматься невозможно. Ты будешь жить в Риге. Чтобы все — омелу, ведьмины метлы, сырость и холод, и этого чугунного монстра, — одним махом вычеркнуть из игры. Зачем со всем этим возиться, если можно обойтись и без этого?

— Но… может быть я от них что-нибудь… впитала, — задумчиво произнесла Венда. — А это вычеркнуть нельзя.

— Хм, немного смахивает на фантастику. — Валдис улыбнулся. — Тебе не кажется?

— Может быть, — согласилась Венда.

Настоять на том, чтобы Венда перебралась в Ригу, было в любом случае разумным шагом. Прежде всего потому, что он, похоже, не мог от нее отказаться. Кроме того, там жену его никто не будет принимать за ведьму, носительницу зла. Валдис допускал полуфантастичес-кую мысль, что постоянное напряжение, в котором жили ведьмы в ожидании очередного несчастного случая, и стало причиной болезней их мужей. Человек неизбежно воспринимает состояние нервной системы находящегося с ним рядом, а нервы, как утверждает наука, самый главный регулятор организма. От одиночества умирают муравьи, от безнадежной любви, от гнетущего постоянного страха — люди. Ведьмы, по наблюдению Валдиса, отличались именно исключительной способностью создавать настроение, внушать симпатию. Про каждую из них можно сказать, что она уникальный, разумный комок нервов. Возможно, именно это подавляло всех находившихся рядом с ними мужчин, создавая таким образом предпосылку для заболевания. Конечно, об этих своих предположениях Валдис решил Венде не говорить, он просто настроил себя, боясь потерять бдительность.

— Мы поженимся, — сказал он. — И у нас будет трое сыновей. Двое умных, третий дурачок.

— Нет, не будет, — Венда грустно покачала головой.

Валдиса ее неверие, ее упрямство начинало даже раздражать.

— Ты видишь, как серьезно я вас изучаю? — спросил он.

Венда кивнула.

— Ничего дурного, никакой тайной опасности я не нашел. Мне кажется, самое опасное — это ваша на редкость неистовая вера в свое проклятье. Она сама по себе, честное слово, может принести несчастье.

Венда стояла молча, опустив голову.

— Прости, — добавил он ласково, испугавшись своей резкости.

Она улыбнулась.

— Через две недели я приеду за тобой. Свадьбу устраивать не будем. Зарегистрируемся, и все. Да?

— Да, — еле слышно шепнула Венда.

Валдис и представить себе не мог, что согласие Венды вызовет у него такое жгучее чувство счастья. Казалось, весь лес огласился пением. Он остановился. И Венда стояла все так же с опущенной головой. Пахло хвоей, смолой, мхом. Теперь эта женщина принадлежит ему! А как он переживал, как мечтал об этом!

— Ты моя лесная принцесса, — сказал он.

Венда молчала. Этот миг показался Валдису неестественно ярким, а потому нереальным и угрожающим. И словно бы подтверждая его мысли, вдали закричал дятел или какая-то другая громкая птица. «Горячая любовь никогда не приносит настоящего счастья», — вспомнил Валдис слова своей бабушки. Милой доброй бабушки, которая давно уже покоится в могиле.

ПОЛУНОЧНЫЕ ТЕЛЕФОННЫЕ РАЗГОВОРЫ

Когда Валдис вернулся в дом родителей жениха, огромный автобус был готов вот-вот отъехать. Вместе с гостями уезжала и молодая пара.

Но как ни хотелось Валдису поговорить о Вендиге с Екабом, разговор пришлось отложить. Тем более потому, что разговор должен был состояться серьезный. Сам Валдис чувствовал себя усталым, хотя всего его переполняло счастье. Он оперся спиной о ствол дуба, росшего посреди двора, закрыл глаза, стараясь представить ускользающие образы недавней встречи.

Венда, Венда. Странная и в то же время ясная и понятная. И сама понимающая. Можно сказать, что своеобразие ее заключалось в преимуществе разума. В душе Венды не было места мудрствованиям и бесчестности, которые начинаются с надутого молчания или лживой болтовни. Ее мать и бабушка тоже прекрасно разбирались в чужих слабостях. Только порядочность, открытость и искренность могли помочь им преодолеть проклятье отверженности, которым наделила их судьба.

Положение проклятых, отторгнутых от общества, могло превратить этих несчастных женщин в мрачных, замкнутых существ. Это было бы вполне естественно. Очевидно, таким образом и создавали всех «ведьм». Их психика в таком случае была бы вполне понятной и объяснимой. Валдис из собственного опыта знал, как трудно человеку понять другого. Хотя бы в любви. Сколько несчастных влюбленных отказалось от своего суженого или суженой только потому, что не смогли преодолеть трудности взаимопонимания! Это считалось обычным явлением.

Судя по всему, Сакристина привыкла к одиночеству и отверженности. Но все-таки что помогло ей стряхнуть с себя эту тяжесть? Валдис вспомнил, как в глазах старухи изредка вспыхивал темный свет. Не отсвет ли это прошлого? Трудно судить. У любого человека, случается, темнеют глаза от избытка чувств.

Валдис долго бы еще размышлял таким образом, но шофер уже завел мотор.

— Ну как? — спросил доктор как бы между прочим, когда оба они с женой устроились на сиденье позади него. — Нашли общий язык?

— Примерно, — нехотя ответил Валдис.

Владелец импортных очков с минуту внимательно смотрел на Валдиса, но в разговор не вступил. Валдис понял, что все знают причину его долгого отсутствия. Он внушил себе, что молчание означает признание Венды. Однако раздумывая над тем, как повезет ее в Ригу, он испытывал беспокойство. «Вероятно, лучше всего сделать этой тайком, так, чтобы никто не знал», — рассудил он.

Через Юглский мост автобус переехал в девять вечера. Красные двенадцатиэтажные дома горели в лучах заходящего солнца. На мгновение все случившееся в Стричаве куда-то отдалилось, показалось Валдису тревожным сном, не имевшим ничего общего с реальностью. Город совсем другое дело. Город был ему понятен. Уголок Видземе, где жили родители Вкаба Меллезера, остался далеко, далеко позади, до него теперь почти двести километров. Почему-то подумалось: а не разыграла ли эта красивая деревенская девушка, взяв себе в помощники Екаба и соседей, перед ним спектакль на шутливый сюжет из самой жизни? Если так, то у нее несомненный артистический талант. Екаб, так тот всегда был горазд на выдумки и розыгрыши. Неужели он согласился бы так дурачить друга? Правда, однажды во время какой-то дискуссии он с жаром утверждал, что является фанатичным последователем Че Гевары, и только в самом конце признался, что это была шутка. Но та шутка не имела последствий, никого не задела…

«К черту! Ну и занесло же меня, — сам себя оборвал Валдис. — Все это просто с похмелья и от усталости, больше ничего!»

Дома, в своей обставленной старомодной мебелью однокомнатной квартире, которую унаследовал от дальней родственницы матери, Валдис снял выходной костюм, вымылся, выпил чуть забродившего сливового компота и тотчас подошел к книжной полке. Из книг, доставшихся ему от тетушки, вытащил «Комнатные растения». Полистал. Про омелу не нашел ни слова… Зато мысли приняли новое направление: может быть, виновато какое-нибудь комнатное растение? В большой комнате у Венды стояли два цветка мирты, в маленькой — еще какие-то горшки, но он не обратил на них никакого внимания. Валдис полистал книгу, поставил обратно на полку. Растянулся на тахте.

Мысли обгоняли одна другую. Пришлось признать, что он абсолютно не готов к решению этого научно-практического вопроса. А может быть, Екаб, как биолог-генетик, разобрался бы во всем лучше? Безусловно, ибо люди, создавшие эту проблему, биологические существа. «Стоп, а может родник, который питает колодец ведьм, бьет из земли, пройдя сначала через пласт, содержащий свинец или какое-нибудь другое химически ядовитое вещество? Организм ведьм устроен так, что даже повышенная доза этих веществ для них безвредна, зато для других представляет опасность», — решил он. Казалось, во рту еще сохранился привкус свинца от воды, выпитой в доме у ведьм. Валдис посмеялся над собой — если честно, он и не знал, каков свинец на вкус. Однако дельная мысль осталась: отличия этих женщин от остальных — в сфере биологической. В противном случае нет смысла искать причину ни в химии, ни в ботанике, ни в сфере магнитных сил или климатических условий. Все эти причины были бы одинаково опасны и для жены и для мужа… А может все дело в различии полов? «Черт побери!» — Валдис даже ругнулся. Проблема была столь обширной, с таким количеством вариантов, что он засомневался: вряд ли и Екаб сможет четко ответить, одинаково ли действуют на мужской и женский организм все миллиарды (ну хорошо, пусть миллионы) веществ! Он не очень-то вник в суть дела, когда расспрашивал ведьм. Кто были взятые на воспитание дети: девочки или мальчики? Болело ли горло у женщин, которые имели дело с ведьмами? Но даже зная все это, достоверных выводов сделать было нельзя. Пожалуй, коллега Екаба прав: слишком мало фактов.

Но мысль о биологических различиях полов не давала ему покоя. Существенны ли они? А что если вина в физиологическом механизме, в психике? А что если причина в биоритмах? Доказано, что инфразвук вызывает нарушение биоритмов и приводит к смерти. А вдруг чувствительный инфразвуковой фон вызывают биоритмы ведьм? Может быть, их красота, привлекательность, их внутреннее напряжение и есть совокупность уникальных биоритмов? Они и в самом деле, особенно старая, не похожи на других людей…

Валдис еще раз окинул взглядом полки с книгами. Серьезной работы по биоритмам не было. Он посмотрел на часы. В столь поздний час даже в рабочие дни все библиотеки уже закрыты, а сегодня воскресенье.

Он поднял телефонную трубку.

— Екаб, извини!

— Ну, ну!

— Я на этой проблеме свихнусь.

— На какой?

— Ну, этот случай с ведьмами.

— Ого! Это мне нравится! Ты все же отбросил мысль о женитьбе и стал думать?

— Нет. Именно поэтому мы обязательно поженимся.

Екаб молчал.

— Ты почему не отвечаешь?

— Жду, что еще скажешь.

— Ты все еще веришь в опасность и настроен против моей женитьбы?

— Верю. И против женитьбы.

— Почему?

— Никакого удовольствия не испытываю произносить речь над ямой.

— Над какой ямой?

— Над твоей могилой.

— А ты знаешь, что такое омела?

— Кажется, какое-то растение.

— Биолог с такими скудными знаниями по ботанике! Венда знает больше.

— Я генетик. Она — лесотехник.

— Ты ее… целовал?

— Не задавай таких вопросов. Инга за спиной.

— Скажи — да или нет!

— Да нет же! Ты что, смеешься?

— Почему?

— Ты сошел с ума, Валдис?

— Вероятно.

— Выбрось ты ее из головы и отдай в переплет кандидатскую!

— Скажи — свинец одинаково действует на женский и мужской организм? Вернее так — все ли вредные вещества одинаково действуют на мужской и женский организм?

— Свинец? Думаю, одинаково.

— Но точно не знаешь?

— Нет.

— Да что ты за биолог, черт побери!

— Ты за что меня ругаешь?

— За неясный ответ.

— Учти, приятель, зачастую чем яснее и однозначнее ответ, тем он ошибочней и вредней. Ведь ты хочешь верить моим словам?

— Да.

— Тогда не вынуждай меня говорить того, чего я не знаю! Я — генетик, и интерес к загрязнению среды вредными веществами просто мое хобби.

— Хорошо. А есть ли разница в воздействии других веществ на мужской и женский организм?

— Сложный вопрос. На одном из полинезийских островов живет племя, для которого доза радиации в сто раз выше, чем для европейцев, не представляет опасности. Ведь восприимчивость отца и дочери могут резко отличаться. Кажется, женщины вообще более устойчивы к ядам.

— Твои колебания тоже стоит учесть.

— Учти! Обязательно учти!

— А ты не допускаешь, что это влияние радиации?

— Ты про ведьм?

— Да.

— Я же не проверял их комнаты со счетчиком Гейгера. И насколько я знаю, ни у кого из умерших степень радиации не проверяли.

— А ведьмами их назвал, глазом не моргнув.

— Знаешь, Валдис, мне твоя горячность нравится.

— И все-таки ты против женитьбы? Ведь я ее изучать буду — эту красавицу ведьму.

— Ты? Химик? А кто в лаборатории будет работать?

— Поможешь?

— Да. Понял. Ты, значит, считаешь, что свою диссертацию я могу отложить на некоторое время?

— Если тут сделаешь открытие, одним махом в академики выйдешь.

— Прежде всего, Валдис, я ничего не открою. Мне в таком случае пришлось бы менять профиль. Во-вторых, эти исследования не включены в институтские планы. В-третьих, ничего…

— Я все-таки женюсь.

— Постараюсь об опасности проинформировать твоих родителей.

— Спасибо! Это я сделаю сам. Лучше скажи — есть ли среди твоих знакомых специалист по радиации?

— А ты сходи в штаб гражданской обороны! Они там изнывают от безделья. Кинутся на помощь. Только, по-моему, не стоит стрелять из пушек по воробьям. Вероятность того, что дело в радиации, чрезвычайно ничтожна — одна биллионная. Начни хотя бы с папоротника — не слишком ли много собирают его для травли блох, не употребляют ли против моли багульник, не используют ли в качестве приправы сок чертовой редьки, синильную кислоту из сливовых косточек и другие ядосодержащие вещества. Ты же знаешь, что к ядам можно привыкнуть. Человек некурящий, выкурив в день десять папирос, умрет, а тренированный человек справится с тридцатью и чувствовать себя будет лучше, чем без никотина. Ты учти, что мать Сакристины была знахарка, и Сакристина ремеслом этим владеет в совершенстве. Фольклор всегда наделяет ведьм особой силой. Кто знает, не кроется ли причина в стимуляторах, которые они по-прежнему употребляют? А поскольку к ним привыкли, то употребляют в больших дозах, не приспособленный же организм не переносит. Неужто тебе неизвестна банальная истина — яд в малых дозах лечит? И наоборот: лекарства в больших дозах наносят вред… Ты разве не обратил внимание, что лицо Сакристины гораздо моложе, чем у других деревенских старух ее возраста?

— Да, — выдохнул Валдис. Внезапно он понял, что казалось ему странным, когда он видел старуху в окружении привычных ей вещей, а именно, чем она так резко отличается от других людей. Да. Дело было в ее совершенно гладком, без единой морщинки лице. В сказках ведьмы обязательно страшные, уродливые старухи, эта была полной им противоположностью. — Да, — повторил он еще раз. — Правильно. Я это сразу заметил… Хотя…

— Сами они утверждают, что никакими травами не пользуются, — продолжал Екаб. — Но вряд ли этому можно верить. К тому же учти субъективный фактор: вполне вероятно, они так привыкли к этим травам — к приправам, что не считают их лекарствами, добавляют к еде, как, скажем, мы употребляем перец, горчицу, соль…

— Подожди! — оборвал его Валдис. — Если это был яд в больших дозах, то мужья их должны были тут же тапочки откинуть, в первый же день, а? Что-то тут не стыкуется.

— Почему? — Екаб не отреагировал на его реплику. — Ведь существует немало веществ, причем ядовитых, которые проявляют свои свойства при определенной концентрации, спустя время. Ты слышал о дусте? К тому же яд, случается, образуется только в продуктах деления.

— Хорошо. Но почему же тогда в них ничего не накапливается? Почему для них безвредны продукты деления?

Валдис был уверен, что тут-то он выбил у Екаба козыри. Но тот не смутился.

— Ну как бы тебе это попроще объяснить? Видишь ли, существует внутриклеточный механизм регуляции, действие которого объясняется наличием ферментов — стимуляторов и блокаторов. Надеюсь, мне не надо объяснять сложность химической реакции?

— Не надо.

— Так вот, привыкание к веществу означает сдвиги в этом сложном механизме. Сдвиги зачастую необратимые. Как в случае сахарной болезни. Если длительный прием малых доз не повлиял на этот механизм, в случае большой дозы расщепление будет сильно отличаться и конечный продукт тоже будет другим, в первом случае произойдет выведение ядовитого вещества, во втором случае — накопление. В первом случае механизм регуляции приспособится, но не нарушится, во втором случае тот или иной цикл будет нарушен, заблокирован или вообще распадется. Тебе известно, что чрезмерное употребление витаминов может блокировать воспроизводство витаминов в самом организме, вызывая искусственный авитаминоз. И подобных процессов существует по крайней мере тысячи.

— Ясно, — сказал Валдис, понимая, что все еще более осложнилось. — А что скажешь о ведьминых метлах?

— Знаешь, я о них думал, — признался Екаб. — В их клещиках могут обитать какие-то риккетсии. Возможно, этот штамм науке еще неизвестен. Думал я и о потере иммунитета под влиянием некоторых микроорганизмов, а также химических, физических или психических раздражителей. Понимаешь, ведь все заболевшие в одном были схожи — утрачивали сопротивляемость к болезни, как бывает у детей с врожденными иммунными дефектами. В этом сходстве есть что-то подозрительное. Конечно, это может быть и кажущимся сходством. Тебе известно, что и сейчас еще без специальной проверки рак легких можно принять за туберкулез. Внешние симптомы болезни часто идентичны, именно поэтому диагностика — самая трудная область медицины. От чего умерли мужья ведьм, знает только его величество Вельзевул, с которым, как ты сам прекрасно знаешь, обмен информацией на фоне распространения атеизма, заметно сузился.

— Здорово! — чуть не закричал Валдис в трубку.— Ты все-таки мужик что надо, если обо всем этом думал…

— Видишь ли, — прервал его Екаб, — беда в том, что причины потери иммунитета могут быть чрезвычайно разными, та же радиоактивность, например. А способов опосредованного воздействия на этот механизм чрезвычайно много…

— А биоритмы? — спросил Валдис.

— М-да, — протянул Екаб. — Ты думаешь, биоритмы ведьм отрицательно сказываются на окружающих?

— А так может быть?

— В принципе, по-моему, может. Только неясно, почему эти биоритмы несхожи? Почему приобрели отрицательное воздействие? Под влиянием каких факторов? Как происходит наследование биоритмов? Внутренним или внешним путем? Тут тоже миллион неясностей.

— Да. — Валдис вздохнул. — Мне кажется, я начинаю кое-что понимать.

— Что именно?

— Что дело это чрезвычайно запутанное.

— В этом ты прав.

— Так, может быть, ты все-таки согласишься, по крайней мере допустишь, что смерть мужчин — просто-напросто игра случая?

Екаб помолчал, подумал, прежде чем ответить отрицательно.

— И все-таки я женюсь на ней, — сказал Валдис.

— Чувствую. Я бы тебе позавидовал, если бы не надо было сочинять речь.

— Какую еще речь?

Екаб вздохнул.

— Ну, ты совсем свихнулся. Я говорю о речи над твоей могилой, понял?

Валдис рассмеялся.

— Постарайся покороче, чтоб никого не задерживать, на пару минут. Только одна просьба: Венде, пожалуйста, когда она будет в Риге, об этом даже не намекни! Впрочем, лучше и меня не пугай. Кто знает, не страх ли является причиной смерти. Случается ведь, что люди при одной мысли о смерти чахнут. Признайся же, что под влиянием страха может исчезнуть и иммунитет.

— Может. В принципе может, — согласился Екаб. — Только на сей раз этого не случится.

— Ты веришь в чертовщину?

— Черт — это выдумка людей. И, по-моему, не самая удачная.

— Извини, что потревожил!

Аппарат звякнул тоненько и звонко. «В конце концов и телефон — дьявольская выдумка», — подумал Валдис.

Внезапно комната показалась ему мрачной, воздух затхлым. Где-то в глубине мозга, на самой грани понимания зародилась бесформенная масса — тяжелая, огромная, плотная. Валдис понимал, что она будет неотвратимо надвигаться, захватывать его разум, всю его жизнь и, кто знает, не задушит ли в конце концов. С каждой секундой бесформенная масса увеличивалась в размерах, но прозрачной не становилась. Это была его судьба.

Валдис вздрогнул в предчувствии огромной беды. И в то же время устыдился собственного страха. Бог мой, сколько сочинили громких слов о героизме, о смелости и как люди сторонятся подлинного героизма. И Екаб тоже. Даже Екаб, его идеал, образец ученого, его путеводная звезда… Венда, ее мать и бабушка останутся одни со своим несчастьем. В полном одиночестве! Да еще с таким прозвищем — ведьмы! Вот оно, благородное человечество!

Он снова поднял телефонную трубку.

— Извини, Екаб, ты ведь работаешь с электронным микроскопом?

— Да.

— И, насколько я знаю, даже зрение испортил, не так ли?

— Да, можно сказать и так.

— А ты брал что-нибудь у ведьм, чтобы посмотреть под электронным микроскопом?

— Нет.

— Неужели? Ведь они соседки твоего отца. Почему же?

Екаб глубоко вздохнул. Даже Валдис расслышал это в трубке.

— Да не специализировался я на этом. Я занимаюсь лейкемией, к тому же не у людей, а у коров.

— Ясно. Барьер специализации, — сыронизировал Валдис.

— Не только это, — ответил Екаб спокойно, словно не уловил упрека, — Мне это, кстати, и в голову не приходило. Кроме того, стоило начать, пришлось бы идти дальше. Один анализ ничего серьезного бы не дал…

— А может быть, и дал. Может, все сразу стало бы ясно.

— Нет.

— Ну, а все-таки…

— У меня, Валдис, своя интуиция, своя гипотеза…

— Она что, лишает тебя человеческих чувств, желания помочь несчастным людям?

— Я понимаю тебя, Валдис…

— Настоящий ученый не смог бы так вести себя на твоем месте, — произнес Валдис. — Да еще равнодушно сообщить коллеге о том, что на свадьбе будет ведьма…

— Вероятно, я не настоящий ученый, — тихо ответил Екаб. — На десять тысяч кандидатов и докторов наук, таких, вероятно, один или двое…

— Извини! — воскликнул Валдис. Внезапно он устыдился. Так хладнокровно и спокойно согласиться с обвинением в том, что ты не настоящий ученый, мог только… действительно настоящий ученый… — Прости, Екаб. Я, кажется, поступил по-свински…

— Да, что-то похоже на то, — по-прежнему спокойно признал Екаб.

Валдис представил обросшее бородой, немного смущенное побледневшее от волнения лицо друга, его серые, добрые глаза. Только бледность и выдавала чувства Екаба, поэтому многие считали его простоватым. На самом деле под нею скрывалась уверенность, сосредоточенность, умение подчинить себя главному. Вот и он, Валдис, поддался извечному людскому пороку: умного и доброго человека принял за дурачка! И как бы подтвердили эту мысль слова Екаба:

— Может быть, исходя из некоторых обстоятельств, и тебе не следовало этим заниматься. Не только из-за угрозы смерти. Я вижу и понимаю, что смерти ты не боишься. Но возможны и другие причины. Ты веришь в безусловный положительный исход, и тут я тебе завидую. У меня, к сожалению, такой веры нет.

— А из чего ты исходишь? Почему нет веры?

— Злая судьба бывает необратимой. Поэтому исчезает вера. Конечно, я не вправе навязывать тебе свой пессимизм, ты моложе, тебе нравится Вендига, у тебя другой характер. И в конце концов, мои предположения это только мои предположения. И они могут оказаться ошибочными.

— И все-таки ты отказываешься…

— Да. Я уже сказал, что я, очевидно, не настоящий ученый.

— Не надо об этом больше! — попросил Валдис. — На меня какое-то затмение нашло.

— Ты снова чуть-чуть перебрал.

— Нет, на сей раз нет.

— Хорошо, хорошо, ложись спать! Да? А то еще, как говорится, повредишься в уме. За такого Венда вряд ли замуж пойдет.

— И то верно, — согласился Валдис.

Снова звякнул телефонный звоночек. Комната погрузилась в тишину. Взгляд Валдиса зацепился за книжный шкаф. Малая энциклопедия. А вдруг кроме волостей, поселков, рек, озер Латвии, кроме деятелей различного ранга, есть там что-нибудь об омеле? Валдис взял первый том. «Омела (Viscum) — вечнозеленый полупа-разитный кустарник с супротивными листьями. Известно около ста видов. В Латвийской ССР произрастает только омела белая (V. album) — на кленах, липах, яблонях, осинах, ивах, соснах и елях. Встречается в основном в южной части республики, главным образом в Лиепайском, Прейльском, Екабпилсском и Даугав-пилсском районах. Охраняется законом».

Ели, что возле дома Венды, безусловно, растут на севере Латвии. И если на них паразитирует действительно омела, то такая, о которой информация до автора статьи не дошла.

Валдис еще полистал энциклопедию. О радиации и биоритмах не нашел ни слова. Когда ставил в шкаф последний том, заметил «Популярную медицинскую энциклопедию». В ней об омеле ничего не было, зато сведения, почерпнутые им об иммунитете, ядовитых веществах и еще кое о чем, лишний раз убедили в том, что проблема, стоящая перед ним, чрезвычайно сложна. Одна только статья об иммунитете за тавила его задуматься. «Иммунитет — невосприимчивость организма к возбудителям инфекционных болезней: микроорганизмам, токсинам, ядам или антигенам другого характера, содержащим чужую генетическую информацию». Точка, как говорится, не поставлена: токсин, яд и др.

Далее в статье утверждалось, что некоторые индивиды к одной и той же болезни могут проявлять разную сопротивляемость, и обусловлено это врожденными особенностями.

Иммунология делилась на множество самостоятельных дисциплин: иммуноморфология, иммунохимия, иммунопатология и т. д. Неужели же изучать все эти дисциплины?

«Почти каждое химическое вещество в повышенных дозах может вызвать отравление, — стояло черным по белому. — Однако ядами принято называть только те вещества, которые вызывают отравления в малых дозах». Это значит, в невзгодах этих женщин может быть повинно вещество, не включенное в список ядовитых. И вообще, разве можно составить исчерпывающий список таких веществ? Даже если бы он существовал, уйму времени пришлось потратить бы на его изучение. «Действие ядов обычно проявляется в их влиянии на биохимические процессы в клетках и тканях. Некоторые яды действуют только на определенные клетки, ткани, органы и организмы».

Ядовитые растения: борец фиолетовый (Aconitum napellus). — Это же цветок, который растет в саду у Венды, растет и у родителей Екаба! «Признаки отравления… применяют также для уничтожения грызунов».

«На земном шаре насчитывается около десяти тысяч видов ядовитых растений». Отравиться можно, например, вдыхая аромат багульника…

Валдис окаменел. Но ведь дыхание Венды и пахнет багульником! Может быть, и организм ее, и легкие выделяют фитонциды багульника?

Опасными оказались и фиалки, и люпин. Энциклопедия страдала одним существенным недостатком: ни слова не было сказано о замедленном действии ядовитых веществ, об их накоплении в организме, не говорилось и о ядах, возникающих в результате химических реакций при взаимодействии с некоторыми абсолютно безвредными веществами, вводимыми в организм, о других более или менее сложных связях. Но Валдиса интересовало как раз это, так как, по его мнению, тут крылось нечто более серьезное, чем простое отравление.

После того, как он прочел о естественных очагах инфекции, мысли приняли другое направление — возникла уверенность в наличии унаследованной инфекции. Переносчиками возбудителей болезней — вирусов, бактерий, грибков и т. д. — могли быть блохи, клещи, клопы, тараканы, словом, весь личный зоологический сад человека. Их могла вместе с маленькой Валлой занести Сакристина из дальней волости, таким образом утвердить преемственность проклятья. «Если в очаг инфекции попадает человек, не обладающий иммунитетом против данного заболевания, и его укусит инфицированный клещ или другое насекомое, человек заболевает и, таким образом, обнаруживается наличие очага инфекции в природе», — сообщала книга. Валдис сердито хмыкнул.

Ну и чушь! Стоит укусить насекомому, тут же тебе и очаг инфекции. Вероятно, не все происходит так гладко и просто.

«Естественные очаги инфекции, — говорилось дальше, — существуют для следующих болезней: клещевой энцефалит, японский энцефалит, клещевой спирохетоз, чума, туляремия, токсоплазмоз, лепроспироз, кожный лейшманиоз, желтая лихорадка, малярия и так далее». И здесь не поставлена точка. И вероятно один бог или, как сказал Екаб, его высочество Вельзевул знали, где и когда поставить точку. Валдис в раздумье смотрел на список перечисленных болезней и машинально потянулся к трубке, чтобы позвонить знакомой — после института она уже несколько лет работала врачом. Интересно, знает ли она? Ни о чем больше он не станет спрашивать. Только — знает ли она все эти названия? Он стал набирать номер, но потом посмотрел на часы — они показывали первый час ночи. Положил трубку. Он убедился на своей собственной практике, что учителя химии забывают многие химические вещества, которые изучали в институте… Забывают так, словно никогда о них не слышали. Не так ли и медики забывают редко встречающиеся болезни?

Он полистал книгу и стал читать о клещевом спирохе-тозе. Он прочел и о клещах, и о спирохетах, но о клещевом спирохетозе — ни слова. В очередной раз его потрясло огромное количество клещей — пятнадцать тысяч. Клещи распространяют возбудителей менингита. От менингита умер один муж. На людях селились клещи домашних птиц и крыс. Какие болезни могли переносить они, наука, очевидно, еще не знала.

Потом он открыл статью о токсоплазмозе. И по мере того, как читал, беспокойство его возрастало. «Форма заболевания зависит от вирулентности штамма токсоплазмоза, величины инфекционной дозы, места локализации паразитов… В органах наступают глубокие патологические… Может закончиться смертью… Диагностируется только иммунологическими методами… Может быть врожденным или приобретенным… Воспаление легких, миокардит… Может выражаться в менингоэнцефалите, болезни кишечника… в форме… вызывает аборты… решающее значение имеют лабораторные исследования».

Похоже, найден настоящий виновник. К тому же чрезвычайно просто. Эта простота и насторожила Валдиса. Он открыл раздел о лептоспирозах.

Распространяют домашние животные. Поражаются почки, печень, кровеносные сосуды; мышечные боли, высыпания на коже. Осложнение: менингит…

В принципе эта болезнь тоже подходила. К тому же, если еще возник какой-то новый штамм микроорганизма. Туляремия тоже подходила, поскольку имела достаточно много форм. А вот радиацию и болезни, вызванные риккетсиями, согласно информации, изложенной в энциклопедии, можно было отвергнуть сразу.

Наконец интерес стал понемногу ослабевать. Длинно и умиротворяюще зевая, Валдис прочитал статью о вирусах. Как и везде, здесь тоже не поставлена точка: «и др.». Вирусы были причиной огромного множества болезней. Но ни одна из них не проявлялась таким количеством симптомов и не имела столь близкого сходства с болезнями умерших мужчин, как токсоплаз-моз или лептоспироз. К тому же эти болезни обладали еще одним важным свойством — очаг инфекции сохранялся, болезнь можно было перенести внешними путями, а токсоплазмоз еще и наследственным путем.

О вирусах говорилось: «Доказано, что вирусоноси-тельство — это скрытая, бессимптомная форма болезни — латентная инфекция». И дальше несмело добавлено: «Полагают, что вирусоносительство чаще всего встречается и наиболее широко распространено в форме взаимодействия вирусов и клеток, и напротив, острая вирусная инфекция — нарушение этого взаимодействия». Этим объяснялось заболевание переохладившихся людей.

Положив книгу на место, Валдис еще раз сполоснул лицо под краном и, взяв черствый кусок хлеба, решил, что виноват, вероятно, крохотный клещик, распространитель инфекции, или некий подобный токсоплазме микроорганизм, обитающий в определенном месте, к которому у ведьм возник иммунитет в результате длительного сосуществования. Разве что… Да… Он даже перестал грызть хлеб. Мысль была такой неожиданной, яркой и четкой, что он поразился. Было в этой теории одно слабое место. А именно, не объяснялось, почему этот микроорганизм не покидает пределы дома ведьм, находится как бы на привязи. Он не следует за своей жертвой. А может быть, клещик размножается в кошачьей шерсти, в матрацах, на котором спят женщины, и даже, может быть, на их коже?

Валдис достал из стола новую записную книжку. В нее он будет заносить главные мысли, возникающие по ходу поисков решения проблемы. Он записал: «Инфекция неподвижна, перемещается только в помещении вместе (?) с ведьмами. И во времени, из поколения в поколение, тоже только с ними. Применить метод исключения!»

Валдис постелил постель и вспомнил, как совсем недавно беседовали между собой его родители: у такого-то нельзя брать поросенка, поросенок принесет несчастье, потом не избавишься. Это звучало как «кусочек фольклора». А что если подобные опасения имеют под собой почву? Соседи остерегались ведьм, поэтому инфекция не распространялась. А иммунитет? Откуда у ведьм такой потрясающий иммунитет? И больше ни у кого. И что означает моложавость лица?

Валдис снова вонзил зубы в сухую корку.

Часы показывали третий час ночи. Город спал крепким сном с воскресенья на понедельник. «Должно быть, скоро начнет светать», — подумал Валдис. Навел будильник, погасил свет и улегся, натянув на голову одеяло.

ЛИХОРАДОЧНЫЕ ПОИСКИ

Пронзительный звонок будильника буквально вырвал Валдиса из сна. Привычки залеживаться у него не было. Он мгновенно вскочил, нажал на кнопку, чтобы не перебудить соседей. Сам Валдис был настоящий комок нервов. И Венда была такой, оттого столь близкой и желанной.

В лаборатории в то утро он завершил все запланированные и отложенные только из-за свадьбы опыты, но, записывая, допустил две незначительные ошибки и едва не перепутал колбы. Реакция оказалась положительной, чему в другой ситуации он радовался бы как ребенок, пообещал бы Ларисе поцеловать ее, а Иманта напоить, но на сей раз он молчал.

— Тяжело с похмелья? — спросил Имант.

— М-да, — неопределенно промычал Валдис. Лариса смотрела на него настороженно и осуждающе.

После обеда он решил, что торчать в лаборатории больше нет смысла. Сознание его как бы раздвоилось. Рассеянность возросла до такой степени, что в один присест можно было уничтожить результаты месячной работы.

— Пойду в библиотеку, почитаю, — сказал он Иман-ту.

Нетерпение его было так велико, что по дороге его все раздражало: и опаздывающий троллейбус, и красный свет на перекрестке, и пассажир, который мешал водителю. Он напоминал себе алкоголика, которого ждет вожделенный живительный глоток.

Заказав несколько книг, Валдис просидел над ними до десяти вечера.

Выяснил, что омела цветет в марте и апреле. Цветы — мелкие, однополые. Плоды — ягоды белые, мягкие, липкие. Семена разносятся птицами. Растение вечнозеленое, имеет от трех до семи длинных толстых листьев.

Узнал, что собака и лошадь переносят дозу морфина в десять раз, голубь — в сто раз, лягушка — в тысячу раз, превышающую смертельную для человека, что сегодня известно около 500 вирусов, что ученые до сих пор не выяснили принципы восприятия запахов и не знают путей воздействия химических веществ на рецепторы и нервы органов обоняния.

Валдис перелистал медицинскую энциклопедию на русском языке. К сожалению, многие данные о болезнях, о биологических явлениях устарели в ней по крайней мере лет на восемь — десять.

Необходимы новейшие данные. Информация в медицинских журналах публикуется без всякой системы, язык труднодоступен, масса иностранных слов, отсутствие пояснений, предварительного изложения проблем. Она безусловно рассчитана на человека сведущего, как говорится, подкованного, так же, как и его, Валдиса Дзениса, публикации понятны только химику.

Однако и это еще не все. В огромном море информации не было ориентира. Когда назавтра, понапрасну потратив время, он поделился своей бедой с дежурным библиографом, та обиделась и стала доказывать, что применяемая ими система классификации — последнее слово в библиографии, и работники библиотеки ее скрупулезно соблюдают. Она именно так и сказала: скрупулезно.

— Скажите, пожалуйста, а что вас конкретно интересует? — спросила наконец библиограф, предварительно заглянув в читательский билет Валдиса и убедившись, что клиент, хотя требования его несколько хаотичны, сумбурны, тем не менее научный работник одного из институтов Академии наук. Если бы из шифра следовало, что читатель относится к категории «остальных», вряд ли она употребила бы словечко «пожалуйста», да и голос звучал бы несколько иначе.

Валдис понял, что, пожалуй, самое трудное сформулировать проблему. Сумей он точно объяснить, что ему надо, решение наполовину было бы найдено.

— Это из области биологии? — попыталась помочь ему библиограф.

— Непременно биологии, — подтвердил Валдис и добавил — Однако я не собираюсь углубляться в биологию. В этой науке, говорят, существует сто двадцать семь дисциплин. — Он назвал первую пришедшую на ум цифру.

— Ах вот как? — переспросила библиограф, удивляясь как точным знаниям Валдиса, так и странному несовпадению цифры с ее собственными представлениями. — И какая же именно вам нужна?

— Видите ли, — Валдис наморщил лоб, — мне нужны биология, физика, психология. Все вместе.

— В каком аспекте?

— В каком разрезе? — совершенно бессознательно переиначил Валдис.

— Да, — согласилась библиограф.

— Видите ли, мне необходимо узнать факторы, которые вызывают необъяснимую болезнь и смерть.

— Таинственную болезнь? — оживилась собеседница. — Может быть, это инфекционная болезнь?

— Может быть, а может и не быть.

— Подождите! — Она отошла к столику. О чем-то переговорила с коллегой, вернулась.

— Но вам надо обратиться к медицинской литературе!

— Нет, — Валдис покачал головой. — Медицинские статьи не имеют… стержня, смысловой связи. Они скорее вводят в заблуждение, подавляют обилием фактов, чем раскрывают возможность увидеть проблему, вероятные… закономерности. Я, очевидно, неясно выражаюсь.

— Нет, нет, — библиограф энергично затрясла головой. — В таком разрезе у нас, конечно, системы нет, но… Я могу вам порекомендовать… о таинственной болезни пишет журнал «Наука и жизнь», первый номер за этот год. Существуют какие-то вирусы — в десять раз меньше известных до сих пор.

Валдис записал номер и поблагодарил.

— Я еще подумаю, проконсультируюсь, — пообещала библиограф.

— Нигде не могу найти, какие микроорганизмы вызывают образование ведьминых метел, — пожаловался Валдис. — Будто бы микроскопические клещики. Как будто они, или, вернее, переносимые ими вирусы и являются подлинными виновниками заболевания.

— Вьющиеся комнатные растения тоже переносят опасные для человека инфекции.

— А где об этом сообщалось?

— Не знаю… Я слышала по телевизору, или…

— Ничего, — махнул Валдис рукой. Он знал, что искать где-то что-то на основании слухов — самое бесплодное и неблагодарное занятие.

Он заказал все научно-популярные журналы нужного ему профиля за этот год, начиная с первого номера. Начал с уже упомянутого журнала «Наука и жизнь». Речь шла о «болезни смеха» среди аборигенов Новой Гвинеи. Один симптом показался любопытным: все заболевшие умирали ровно через девять месяцев. К сожалению, чаще страдали женщины. И признаки болезни были не характерны для мужей ведьм — умирая, люди племени фори смеялись. Местные называли эту болезнь «куру» и считали ее колдовством. Все лекарства, даже самые наиновейшие, оказались абсолютно бессильными.

Валдис уже не мог оторваться, так его захватил материал. Мозг многих умерших был впоследствии исследован под электронным микроскопом; ученые выявили распад нервных клеток, однако причину, вызвавшую нарушения, не нашли. И самое странное: в крови не было антител, возникающих в ответ на возбудителя обычной инфекционной болезни.

Если бы эту статью Валдис прочитал, как только вернулся из деревни, он бы ни минуты не сомневался, что несчастье Венды каким-то образом связано с «болезнью смеха», но на сей раз скептицизм перевесил. Тем не менее по спине пробежали мурашки, когда он стал читать дальше: инфекция проникает в организм только через кровь больного и обнаруживает свое присутствие спустя год, а то и больше после заражения. Вирус, вызывающий эту болезнь, по мнению ученых, в десять раз меньше обычного вируса, это так называемый «медленный» вирус, который подтачивает организм, разрушает его постепенно. И еще: вирусологи насчитали более двадцати подобных болезней, среди них склероз и болезнь Паркинсона — загадочное дрожание рук и ног, — которую до последнего времени считали результатом разрушения нервной системы головного и спинного мозга, связанного с возрастом. Было даже высказано предположение, что «медленные» вирусы вызывают ревматизм, что, возможно, даже обычное старение — некое подобие вирусной инфекции.

И дальше: «В настоящее время ученым не известны пути борьбы с инфекцией, вызванной «медленным» вирусом. Американский Национальный институт охраны здоровья разработал широкую программу исследований. Лаборатории Европы и Америки охватил азарт. Вирусолог Клаус Маннвейлер, профессор Гамбургского института Генриха Петте, назвал возбудителя нового заболевания «самым загадочным и внушающим опасения объектом современной медицины».

Заставили задуматься и комментарии к этой статье доктора медицинских наук В. Зуева, который считал виновниками подобных заболеваний обычные вирусы, непостижимым путем превратившиеся в «медленные», или, точнее говоря, не превратившиеся в «медленные», однако действующие как возбудители «медленной» инфекции.

Словом, ясности не было. Получается, что ведьмы — супервыносливые, а мужчины — слабые? Допустим. Значит, ведьмы являются носителями этого вируса. Но что мешает его дальнейшему распространению? Ведь все свадебные гости могли стать его жертвами. Однако ничего подобного не произошло. Силинь расстался с Вендой, молодой ведьмой, живет себе поживает и детей, говорят, наживает. Да. Случай с Силинем в какой-то степени успокоил Валдиса, ибо узнав о «медленных» вирусах, он внутренне похолодел, приготовившись к самому худшему: инфекция будет медленно развиваться, окажется необратимой и смертельной, поскольку лекарства перед нею бессильны. Отрадно было сознавать, что обыкновенное общение с ведьмами не является роковым. Однако все это еще больше запутало вопрос, как с позиции вирусологии, так и с позиции инфекционной природы заболеваний, вынудило снова подумать о ядах, естественных возбудителях и снова все осложнило.

Безусловно, некоторую роль, очевидно, играет и способ инфицирования. Аборигены Новой Гвинеи инфицировались вирусом «куру», поедая людей — носителей этого вируса. Инфекция вспыхивала только после попадания вируса в кровь. Возбудитель оказался устойчивым к нагреванию и облучению. В случае с ведьмами тоже важен способ инфицирования. Но если это так, то… Нет! Черт возьми, ведь Силинь бы заразился, и он, Валдис, тоже. Горло болело. Однако умирали только те, кто жил рядом, вместе с ведьмами. Жил не обязательно до смерти, до какого-то момента, когда уже было все равно — уходить или оставаться. Предположим даже, что ведьмы — носители инфекции, значит (просто чудо, что она не распространяется!), значит должен быть дополнительный фактор, который и превращает ее в смертельную. И фактор этот надо искать в самих ведьмах. Устранив его, мы лишим инфекцию ее силы. Значит, важен дополнительный фактор. Только он. Стоп! Но тогда, в таком случае, причем здесь какая-то инфекция, если решающим является дополнительный фактор, который даже самую простую болезнь делает смертельной? Таким образом, он может изменить любую болезнь — а сколько их на белом свете!

Сам фактор — исключение, редкий, непонятный случай, почти чудо. Для чего второе чудо? Так не бывает. Значит, ведьмы не заразны. С какой стати должны соседствовать два феномена!

Он видел, что с каждым днем и даже с каждым часом рассуждает все логичнее, и испытал даже некоторую гордость. Мозг оправился после первого шока. Мысль работала четко. Он исключил новогвинейский вариант как не подтвержденный фактами, точно так же, как исключил многие другие варианты.

Исключение, конечно, прием хороший. Он ограничивал, сужал сферу исследований, область предположений, но, к сожалению, ясности не вносил. И если в первые дни решение, казалось, лежит на поверхности, протяни руку — достанешь, то чем больше он углублялся в проблему, тем дальше отодвигалось решение.

Тогда он решил углубиться в область психики — попытаться объяснить причины несчастья душевными свойствами этих женщин. И тут просто растерялся от обилия признаков психических отклонений, установленных наукой. Прежде всего он сам, безусловно, страдал выраженным неврозом и манией преследования. Желание разобраться в проблеме явно напоминало навязчивую идею. Обнаружил он у себя и некоторые признаки шизофрении. Например, вдруг он совершенно переставал ориентироваться во времени и пространстве. Как-то в лаборатории минут пять вспоминал, какое нынче время года — зима или лето. Он-то думал, что это свидетельствует о его блестящем умении сосредоточиться на одном вопросе, теперь он узнал, что подобное состояние признак приближающейся психической болезни. «Хорошо еще, что нет Венды, — подумал он, — а то без всякого основания я стал бы обвинять ее».

Однажды, движимый любопытством, он позвонил все-таки знакомой медичке. Что эта дама ответит, как объяснит ситуацию?

— Вэсма?

— У телефона!

— Это Валдис Дзенис.

— Я слушаю! — В голосе звучало нескрываемое удивление.

— Я к тебе за консультацией.

— Да, пожалуйста! — Голос стал деловитым.

— В наших краях живут ведьмы: мать, дочь и бабка.

Люди избегают их, так как мужья их заболевали и умирали. От необъяснимой болезни…

— Ты шутишь? Решил меня повеселить?

— Да нет же! — воскликнул Валдис. — Это чистая правда. Я не шучу. Они несчастные люди…

— И сколько же мужей умерло?

— У бабки — один, у дочери — двое. У внучки муж начал болеть, но вовремя ушел от нее. Только поэтому остался жив. Скажи, что это может быть за болезнь?

— Такой болезни быть не может.

— Но почему же они умирают? И двое детей, которых они взяли на воспитание.

— От чего они умирали?

— Один как будто от менингита, у второго — легкие, третий… забыл… от… рвоты. Ослаб.

— А что об их смерти говорят врачи?

— Говорят крестьяне: ведьма прокляла, ведьмы замучили. Врачи не интересовались.

— Они не пользуются какими-нибудь травами?

— Нет! Прабабка да, та пользовалась. А эти нет.

— И все-таки я думаю, причина в травах.

Ни тон, каким говорила Вэсма, ни ее слова доверия Валдису не внушили, однако то, что она упомянула о травах, понравилось. Сам он тоже прежде всего подумал о травах. Этот вариант обещал ему Венду, здоровую и счастливую.

— Назови ядовитые комнатные растения.

— Фикус каучуконосный.

— Фикус?

— Да. Как это проявляется, я не знаю.

— А тебе известно, какие микроорганизмы живут в ведьминых метлах и в омеле?

— В чем, в чем?

— В ведьминых метлах.

— А что это такое?

— Это наросты на дереве. Якобы колонии микроскопических клещей, а те, в свою очередь, являются распространителями вирусов…

— Место обитания энцефалитного клеща — лес, — прервала его Вэсма. Тон ее опять изменился. С самоуверенностью человека сведущего она принялась рассказывать о клещевом энцефалите.

— Знаю, знаю… — пытался прервать ее Валдис. — Объясни лучше, что такое токсоплазмоз?

— Болезнь, разносчиками которой являются животные или естественная среда. Обычно заражаются только женщины.

— Признаки?

— Дети рождаются недоношенные. Беременность всегда заканчивается выкидышем… Предотвратить невозможно…

— Пути заражения?

— От животных. Простое прикосновение не заразно…

— Но как же?

— Ну, этого я не знаю…

«Слава богу! — подумал Валдис, — наконец-то призналась, что тоже чего-то не знает». Ему хотелось сказать ей, что заразиться можно через мочу, кровь, молоко, яйца. Но не просвещать же самоуверенного дипломированного врача! Она и так превзошла себя в знаниях о токсоплазмозе.

— По каким признакам ставится диагноз? — спросил он.

— У женщин непременно выкидыш. Это — прямое подтверждение…

Она еще что-то долго говорила о том, что ребенок рождается мертвым, что потомства не бывает, но Валдис уже не слушал, потому что это был не ответ врача больному, а потуги студента ответить на вопрос, оперируя одним-единственным известным ему фактом.

— Вэсма, милая! — прервал ее Валдис. — Насколько мне известно, точный диагноз можно установить только лабораторным путем.

— Нет, не совсем так… — Вэсма стояла на своем. Снова завела речь о выкидышах, о чем-то еще.

— Скажи мне, что это за вирус «висна»? — спросил Валдис. — И что за болезнь «куру», которую называют также «болезнью смеха»?

— Какой вирус?

— «Висна».

— Не знаю. Мне кажется, ты все это выдумываешь.

Валдис улыбнулся. Вэсма права, это не человеческий вирус.

— А «болезнь смеха»? Обнаружена в Новой Гвинее.

— У нас она не распространяется.

— Да, похоже, так. А что ты знаешь о «медленных» инфекциях?

— О каких?

— Склероз считается инфекционным заболеванием?

— Ни в коем случае.

— А болезнь Паркинсона — инфекционное заболевание?

— Нет. Причины совсем в другом.

— Так почему же все-таки мужья этих женщин умирали?

— Скорее всего какое-нибудь венерическое заболевание.

— С женами они жили не больше восьми-девяти месяцев.

— Слишком быстро. Сифилис развивается…

— Да нет там венерических заболеваний! — оборвал ее Валдис.

— Тогда это какой-то абсурд.

— Если бы так!

— Ты же знаешь, Валдис, я не инфекционист.

— Знаю. Ясно.

— Так что вот так. А почему эти женщины, выйдя замуж, оставались жить в своем доме?

— Одна ушла, но ничего не изменилось.

— В таком случае там быть ничего не может. Нет такой болезни.

— Хорошо. Спасибо! Прости, что потревожил!

— Я могу дать тебе телефон специалиста в этой области, ученого.

— Спасибо! Меня интересовало, что скажешь ты, рядовой специалист.

— Почему?

— Мужчин этих лечили нормальные практики. Вот я и пытался выяснить, почему они ничего не заметили. Теперь знаю.

— Что же ты знаешь? — Голос Вэсмы прозвучал воинственно.

— Виной всему укоренившийся в среде современной средней интеллигенции предрассудок: этого не может быть, потому что не может быть никогда, об этом нам ничего не известно.

— Ну, опять умничаешь, — сыронизировала Вэсма.

— Ты даже не знаешь, как бы я хотел, чтобы ты оказалась права. Но после всего, что я слышал, не могу верить.

— Позвонил, чтобы поиздеваться надо мной?

— Извини! Так получилось. Я не хотел этого. Честное слово.

— Ты по-прежнему один?

— Через неделю женюсь.

— Ах вот как? И кто она, если не секрет?

— Женщина со средним образованием. Не боится детей. Не пытается казаться умнее, чем есть.

— Красивая?

Валдису снова стало не по себе. Как ответить? Пожалуй, лучше соврать.

— На тебя немного похожа.

— Занятно! — Голос Вэсмы потеплел.

— Да. Занятно, — согласился Валдис, попрощался и положил трубку.

Валдис прилег на кровать. Голова была как в тисках. Казалось, он уперся в каменную стену. Но не понимал, когда и почему это случилось. Надо было во что бы то ни стало позвонить еще кому-нибудь из врачей. Он вспомнил о жене одного своего давнего знакомого, ученого, и жена его, кажется, тяготела к науке. К сожалению, это было шапочное знакомство. Неловко, конечно, звонить, спрашивать. Он стоял у окна и наблюдал за молодой женщиной в доме напротив, которая, стоя на подоконнике, мыла окна. Смотрел на ее обнаженные руки и ноги. И мысли приняли совсем другое направление… Да, надо позвонить еще кому-нибудь из врачей. Может быть именно ей, чье имя он не помнит.

— Это говорит Валдис Дзенис. Когда ваш муж защищал кандидатскую диссертацию, я был среди приглашенных…

— Кажется, вспоминаю. Но разве это так важно?

— В принципе не важно. Вы медик?

— Да.

— Вы случайно не занимаетесь научной работой?

— Еще как! Написала целых три диссертации. Правда, ни одна из них не закончена, но…

— Не понял.

— Я так и думала, что не поймете. У меня трое детей, а это еще те диссертации!

— Ах, вот как! — Валдис смутился и неловко добавил — Вероятно, сил они требуют побольше, чем диссертация.

— Угадали, молодой человек! В ваши годы, да еще учитывая, что вы — холостяк, такие слова делают вам честь. Ведь вы еще не женаты?

— Нет. А откуда вы знаете?

— Нас ведь знакомили. А у меня пока нет склероза. Женщины, живущие нормальной жизнью, стареют медленнее.

— Но склероз — инфекционная болезнь. — Валдис воспользовался случаем, чтобы направить разговор в нужное ему русло.

— Что же, такое тоже возможно, — она оказалась в курсе дела. — Однако до тех пор, пока это не доказано, я продолжаю придерживаться старых взглядов. Добросовестный рядовой врач не должен бросаться в крайности.

— Понимаю. — Валдис даже выпрямился. — У меня вопрос чисто медицинского свойства.

— Пожалуйста.

Он коротко рассказал о занимавшей его проблеме, упомянув об умерших мужьях, о продолжительности болезни.

— Невероятно! Совершенно невероятно! — воскликнула она. — Подобные случаи, мне кажется, в медицине неизвестны. Хотя в медицине возможно все.

— Конечно, — поспешил согласиться Валдис, чтобы она не спросила его, где все это происходит. — Конечно, никто не знает. Местные врачи не обратили внимания. К тому же врачи меняются. О матери и бабушке никаких данных у них нет.

— Может быть, мужчины были предрасположены к заболеваниям и смерть их — случайное совпадение.

— Нет. Один был абсолютно здоров, не болел ни разу в жизни. И дети…

— Да, да. Я думаю…

— Люди считают, что ведьмы мужчин просто-напросто… извели.

— Извели? Не иначе как извели! — В голосе ее слышался смех.

— Интересно, что умирают только те, кто остается жить в их доме.

— Вот видите, в медицине все возможно. Учтите это прежде, чем выслушать меня…

— Да.

— Мне кажется, что эти женщины — носители инфекции.

— Какой?

— Например, менингококковой. Есть люди, устойчивые к инфекции, хотя сами являются ее носителями. Менингококки находятся в горле. Перенос возможен таким образом только между мужем и женой.

Валдису показалось, что у него перестало биться сердце.

— А носители инфекции могут от нее избавиться?

— Пожалуй, скорее нет, чем да.

Эта женщина, как врач, не шла ни в какое сравнение с Вэсмой. Она двигалась к цели как торпеда — стремительно, без промаха, неотвратимо. Первая цель была достигнута. И Валдису его интуиция ученого подсказывала, что попадание точное. Во всяком случае в данную минуту контрдоводов у него не нашлось. Она шла кратчайшим путем, имея в своем распоряжении довольно мало фактов. Ему казалось, что эта женщина угадывает его мысли, все понимает. Ему даже стало страшно.

— А может быть это какое-то ядовитое растение или цветок? — почти умоляюще спросил он.

— Нет, — прозвучал отрицательный ответ. Торпеда точно поразила цель.

— А почему в браке у них не было детей?

— Это уже результат. Зависит от особенностей организма.

— А что такое лептоспирохетоз?

— Какая-то инфекционная болезнь.

— Какая?

— На этот вопрос не отвечу. В моей практике таких случаев не было. Зато я могу вам дать книгу с исчерпывающими сведениями об инфекционных болезнях. Посмотрите сами! И станете в десять раз умнее меня.

— Вы просто блестящи!

— Без сомнения! — в голосе ее снова послышался смех. — Блестящий ученый без степени.

— Не смейтесь! Это действительно так.

— Не преувеличивайте! В конце концов окажется, что виноваты не менингококки, а какие-то другие кокки или нечто сходное. Я привела их в качестве примера.

— А может быть эти женщины психологически подавляют своих мужей? — спросил он, чтобы спастись от самого себя.

— Без сомнения, — мгновенно согласилась она и засмеялась. — Ведьмы всегда действовали комплексно.

Валдис понял ее слова в прямом смысле: могут существовать и другие побочные факторы. И странным образом, на сей раз побочные факторы не показались ему несущественными. Жизнь, которую вынуждены были вести ведьмы, постоянное напряжение — все это было далеко не случайность, а неизбежные последствия причиненного когда-то зла.

— Спасибо! Вы мне во многом помогли, — поблагодарил Валдис.

— Я старалась. Роберт мой сказал бы: рад стараться!

Теплота, заинтересованность, с какой она разговаривала с Валдисом, поддерживали в нем бодрость духа. Как только трубка звякнула о рычажок аппарата, связь между ними прервалась. Явственно донесся шум мотора, который тут же заглушил гул летящего над городом самолета.

— Скорее нет, чем да, — тихо повторил он слова врача.

Сердце болезненно сжалось. Он понял, что может оказаться на краю пропасти и преодолеть ее будет не в силах.

Уголки губ нервно дернулись, на глаза навернулись слезы. Да, нервы никуда не годятся. И всего за неполные две недели. Впрочем, почему за две? Ведь он всю весну торчал в лаборатории, света божьего не видел. На тренировки не ходил, даже в воскресенье не отдыхал, ни о чем, не имеющем отношения к делу, не думал. Так и с ума сойти недолго, не только расклеиться. И так уже признаки некоторых нервных заболеваний налицо.

Он медленно вытер слезы. И внезапно его озарило: менингококки?! Разве это повод, чтобы называть носителя их ведьмой? Нет! Тысячу раз нет! Ведь не отторгает же общество носителей этих проклятых кокков, как отторгнуты Венда, Валла и Сакристина. На менингококки реакция организма однозначна и медицине хорошо известна. А мужья у них умирали за какие-то восемь-двенадцать месяцев. Как по часам. Нет! Она просто околдовала меня логикой своего мышления. Нет! Нет! У Венды будут дети! И она напишет свои три диссертации, как и жена этого ученого, имя которой он забыл. И вдруг ему как никогда захотелось иметь сыновей, из которых умная, чуткая мать воспитает будущих ученых. «Династия Дзенисов — будут говорить люди, — подумал он с гордостью. — Один из них обязательно займется медициной».

Внезапно раздался телефонный звонок.

— Ну как? — спросил Екаб. — Не забыл, что завтра едем в деревню?

— Не забыл… Послушай, Екаб! Ты сказал, что… и зубы, и горло у них здоровые. Помнишь?

— Помню.

— Проверяли в лаборатории?

— Да.

— В какой?

— В районной.

— Так что менингококков в горле нет?

— Не пугай ты меня. Судя по голосу, ты вот-вот отдашь концы.

— Так как с менингококками?

— Ну не было, должно быть…

— Ты сердишься?

— Мне страшно. А это похуже злости.

Валдис вспомнил слова врача: «В конце концов может оказаться, что виноваты вовсе не менингококки». Да. Она все-таки как торпеда с электронным целеиска-телем.

— Алло! Ты что молчишь? — спросил Екаб.

— Думаю.

— Тут у нас есть один умник: как на улице задумается, так тут же останавливается. Ноги голове мешают.

— Да пошел он… к черту!

— Хорошо, что в рамках приличия выразился. А то бы телефон отключился.

— Так ты думаешь, что у Венды нет никаких кокков?

— Думаю.

— Так что же тогда?

— Не знаю.

— Ты что-то скрываешь от меня?

— Не скрываю. Просто не знаю.

— Я тоже думаю, что из-за кокков не стали бы называть женщин ведьмами.

— Конечно» Коки известны только тем деревенским парням, кто служил во флоте.

— Я привезу Венду в Ригу.

— Ты все-таки решил жениться?

— Да… И, пожалуйста, постарайся, чтобы твоя Инга и все, кто знает, не разносили эту небылицу о ведьмах! Здесь она должна чувствовать себя нормальным человеком. Может быть, это окажется решающим.

— Хорошо. Только помни, что Сакристина однажды уже бежала.

— Она взяла с собой ребенка.

— Какая разница?

— Я ее люблю. И я не могу стать предателем.

— Значит, едем?

— Да. Обратно с Вендой.

В комнате опять наступила тишина. Валдис хотел позвонить еще кому-нибудь, но не знал кому. Казалось, в мире произошла какая-то трагедия, что-то безвозвратно потеряно, погибло, его ожидает нечто ужасное, надо действовать не медля, но голова была как чугунная.

После лихорадочных поисков информации наступил спад. Он расстелил постель, забрался под одеяло и заснул глубоким, смертельным сном.

Под утро в его сонном сознании начали мелькать фантастические картины.

Перед ним высилась ледяная гора. А сзади вышедшая из берегов река с торосами льда. Он стоял, уцепившись за ветки ивы, понимая, что вода вот-вот поднимется, затопит иву или вырвет ее с корнем. Чтобы спастись, надо двигаться, ползти, цепляясь руками за наст, подтягивая тело вверх по склону… Он раздумывал, сомневался. Но тут издали донесся треск льда и хлынула вода. В отчаянии он прыгнул и оказался на самой вершине. А вода поднималась все выше и выше. Какие-то голоса предупреждали о том, что река вскоре затопит всю долину. Людей не было, он слышал только голоса.

Валдис заметил протоптанную в снегу тропинку, спускающуюся к самой реке. Голоса сказали, что по этой тропинке люди носят воду. Это казалось невероятным — склон отвесно уходил вниз и ледяная вершина отсвечивала голубым. Он попытался вскарабкаться, но с половины пути соскользнул вниз. Его охватила безнадежность. Но отступать было нельзя, — он начинал замерзать. Он понял, что если не дойдет до деревни, приютившейся на самой вершине, за непреодолимым ледяным карнизом, то замерзнет во льдах. И стал карабкаться снова. Навстречу ему спускалась женщина с коромыслом. Молодая и энергичная. Она с любопытством посмотрела на него. «Деревня там», — сказала она по-русски, и Валдис понял, что он не в Латвии, а на Дальнем Востоке, на берегу огромной реки.

Женщина с коромыслом пошла за водой, а он попытался вскарабкаться. Это ему удалось, карниз был совсем рядом, но, глянув, он понял, что никогда его не преодолеет. Страх и сомнения лишили его последних сил. Руки сами собой разжались, и он заскользил вниз. Перед глазами мелькнул бурлящий поток, страх сковал тело.

Его остановила возвращавшаяся женщина. С полными ведрами она шла медленно, ступала уверенно, не боясь поскользнуться. На сей раз вид у нее был еще более решительный, чем во время первой встречи. «Ступайте в гору! Там есть тропинка», — сказала она. В лице женщины было что-то монгольское. Широкий лоб, выступающие скулы, полные губы гармонировали с серыми в крапинку глазами. «Идите, я должна набрать еще раз». Она кивнула головой.

И Валдис пошел. По ступенькам. Непонятная сила поддерживала его, толкала вперед. Он и не заметил, как очутился вдруг на вершине кручи, среди белых деревенских домиков с плоскими крышами. Приближался вечер. Становилось все темнее… Но и тут ему грозила опасность. Его обвинили в убийстве. И вдруг настоящий убийца бросил на землю окровавленный кинжал и признался в преступлении. «Цришелец не виноват, пришелец хороший», — зазвучали голоса.

Где-то загорелся факел. Заклубился черный дым в красных бликах. И тут кто-то исподтишка вонзил ему в спину кинжал.

Он проснулся. «Рана в спине» все еще болела. Большим пальцем он пощупал болезненное место. Похоже, нерв под лопаткой. Это место болело у него еще в школе и время от времени напоминало о себе.

После пробуждения ощущение ужаса и подстерегающей его беды не исчезло, оно висело в воздухе как завеса дыма. Однако молодость и здоровье победили, преодолели подавленность. Он попытался понять символическое значение сна, поскольку верил в логику подсознательной игры воображения. Что обещал ему этот сон? Победу? Поражение? Похоже, ни то, ни другое. Удар ножом еще не означает смертельный исход.

В гору его вознесла какая-то неведомая сила. Добился от убийцы признания. Потом его убил тот же убийца. А может быть, только ранил? Под левой лопаткой все еще болело. Черт! Слева было сердце.

ЛЮБОВЬ

Валдис шел той же тропинкой, по которой две недели назад возвращался от Венды. Траву скосили. Старый сарайчик до самой крыши набит свежим сеном. Ветер доносил запах цветущей ржи. На обочине краснела земляника.

Две недели все его помыслы были устремлены к Венде, и весь свой пыл он переключил на поиски причины таинственной болезни. И сейчас, шагая по тропинке, вьющейся вдоль склона холма, он был как гетевский Фауст, — знал ровно столько же, сколько две недели назад. Иллюзии возникали и отбрасывались, неизменным осталось одно — желание быть с Вендой. Ему казалось, что от смущения он не сможет говорить. Все теперь было иначе, чем в дни свадьбы. От волнения он мелко дрожал, сердце сжималось от неведомой ему ранее робости. Венда в его глазах была таинственной принцессой, королевой, он — нищим.

Чтобы унять волнение, он пытался было думать о другом. О том, как перекатываются зеленые с серым отливом волны ржи, о своей настойчивости.

Он никогда не мирился с поражением, ему вольно дышалось только в том случае, если он знал: преград нет, есть только его собственное нежелание. Он безразлично относился к оценкам других, значение имела только четкая самооценка своих способностей. Безусловно, ему не было чуждо и тщеславие.

Он шел как в дурмане. Сердце екало при мысли о встрече. Дома ли Венда? Что она скажет? Не изменилась ли? Не слишком ли рискованное предприятие эта сумасшедшая любовь?

Венда на самом солнцепеке перед сараем ворошила сено. Загорелая, в голубом с белой каймой купальнике. Заметив Валдиса, она на секунду скрылась за кустами вишни и появилась уже в легком ситцевом платьице. Лицо казалось несколько утомленным, справа в самом уголке губ была болячка, вызванная вирусом герпеса, который в народе попросту называют простудой или заедой. Она остановилась перед Валдисом, робкая и покорная, словно в чем-то перед ним провинилась.

Валдиса охватило незнакомое ему чувство собственной значительности. Мысль заработала ясно и четко. Какая Венда красавица? Обыкновенная деревенская девушка, какая-то вся помятая, с болячкой на губе, вернее, не девушка, разведенка, которая нет-нет, да и возомнит о себе невесть что, потому и держится, как королева. А в общем-то ничего особенного в ней нет.

Они стояли молча. Венда — опустив голову, глядя на ноги, Валдис — разглядывая ее фигуру. Какая она под платьем? Почему так быстро оделась?

— Ты почему надела платье? — спросил он.

— Не знаю… Испугалась… — ответила она, по-прежнему не поднимая глаз. Женщина выглядела такой покорной, что Валдис неожиданно для самого себя спросил:

— Ты снимешь платье, если я попрошу?

— Ага, — улыбаясь, кивнула она головой.

— Ты меня ждала?

Ответила Венда не сразу.

— Я не надеялась.

«Господи, — подумал Валдис. — А я-то называл ее заносчивой». Страх, робость — все исчезло. Он подошел к Венде и молча прижал голову женщины к своей груди. Волосы ее пахли солнцем, знойным летом. По телу пробегала мелкая дрожь. Постепенно волнение передалось и мужчине. Так они стояли рядом как отрешенные, ощущая близость друг друга, испытывая щемящее чувство счастья, которое по силе и яркости превосходило все, пережитое ранее.

— Ты поедешь со мной, — сказал Валдис.

— Я дома одна, — ответила она.

— Надолго?

— До вечера.

И они опять замолчали, переполнявшее их чувство счастья не нуждалось в словах. Казалось, эта минута никогда не кончится. С ними происходило что-то поразительное, не поддающееся объяснению, не сравнимое ни с чем. Это была и страсть и в то же время какое-то святое, чистое, прозрачное чувство.

— Как во сне! — сказала она и отступила на шаг.

— Что?

— Ты не изменил своего мнения обо мне?

— А ты?

— Я… Да что я…

— Ты — волшебница.

Венда быстро затрясла головой.

— Нет, не надо, — тихо попросила она.

— Ого! — засмеялся Валдис. — Ты неверно меня поняла. Впервые. Просто ты очаровательная женщина.

Венда облегченно вздохнула. Но в глазах ее по-прежнему светилось недоверие.

— Ты думаешь, что я тебя… — Валдис засмеялся. — Ты моя прекрасная лесная принцесса! — И поцеловал ее в лоб.

Трещали кузнечики. В саду попискивали цыплята. Далеко-далеко каркала ворона. Небо изливало на них свой жар. Здесь, между лесом и горой, ветра почти не ощущалось. Валдис понял, что Венда ужасно боялась его потерять и, чтобы подготовить себя к худшему, запретила себе надеяться. Валдису было знакомо это чувство. Зачастую это было гораздо проще. Он представил себя на ее месте. Лес, гора, одиночество, душу терзают сомнения. И некому успокоить. Мать и бабка к жизни относятся скептически, недоверчиво, и эта безнадежность угнетает ее. Людские пересуды словно дамоклов меч над головой. Пожалуй, и правда можно сойти с ума! Один мужчина уже ушел от нее — испугался проклятья. Кто знает, может быть, внушив себе это, он и заболел. Разве мало случаев, когда человек сам себе придумывает болезнь. Господи! Эти две недели она только об этом и думала. Подвыпивший интелли-гентик в наплыве чувств наобещал невесть что. Можно ли такому верить…

— Ты мне не верила?

— Верила. Но силы природы сильнее человека.

— Какие такие силы природы?

— Ты мог узнать, что ничего хорошего тебя не ждет, и решить.

— Ты так думала?

— Да. Я тогда к тебе так отнеслась. Послушала маму… Она сказала: «Иначе ни тебе, ни ему счастья не будет». Она думала, что ты не поверишь… Видишь ли, мы стараемся нравиться людям, угадывать их мысли, иначе — одиночество и ненависть. Понять людей — единственное спасение. Я тебя сразу поняла… Ты такой. Сам ты себя не знаешь. Прости меня, я, вероятно, несвязно выражаюсь.

— Да. Ты очень взволнована… и очень красивая.

Венда закрыла руками лицо. Валдис со сладким щемящим чувством смотрел на нее. Как она изменилась в его присутствии! Самое лучшее доказательство ее отношения к нему.

— Что ты выяснил? — спросила Венда тихо.

— Я, Венда, ничего не выяснил. Мне кажется, все это роковое совпадение. Другими словами, не медицинская проблема. Чистая математика. Ты знаешь, в Польше лет пятнадцать назад старушка три раза подряд выиграла по лотерейному билету машину. В четвертый раз она выиграла всего лишь скороварку и устроила скандал: ее, видите ли, обманули. Невероятные совпадения очень часто меняют мышление, люди становятся суеверными, отсюда научные заблуждения. Вот он каков, закон природы.

Венда отрицательно покачала головой.

— И твое неверие можно объяснить. На самом-то деле было бы удивительно, если бы тебя не захватил этот психоз. Все естественно, все нормально. Сама подумай: машину выигрывает один из миллиона. Вероятность смерти молодого мужа в течение года после женитьбы в сто раз выше. Поинтересуйся статистикой, сама в этом убедишься. Ну, хорошо, предположим, такая вероятность выпадает раз на десять тысяч случаев. Да? И все-таки это в сто раз вероятнее, чем выигрыш машины, в десять тысяч раз вероятнее, чем выигрыш двух машин и в миллион раз вероятнее, чем выигрыш трех машин. Заметь: три смерти в миллион раз вероятнее трех выигрышей. Поверь, старушка из Польши никакая не ведьма. Просто его величество случай сыграл очередную шутку. Так зачем же несравнимо более редкие случаи считать роковыми?

— Люди умирали больше трех раз… — робко возразила Венда. Однако по ее голосу Валдис почувствовал, что лед тронулся. Исчезли нотки мрачной покорности, веры в предопределенность судьбы.

— Ну сколько? Четверо. Первого, холостяка, считать не будем. У второго после войны легкие тоже были не в порядке. Перемены в жизни обостряют скрытые болезни… Каждый из них, Венда, умирал от своей болезни. Не лучшее ли это доказательство, что причина не одна, да и не может быть одна? Опытный врач, когда я рассказал ей обо всем, решила, что все это сказки. Случай. Только случай.

Венда вздрогнула, напряглась. Легкий ветерок донес до них пьянящий аромат подсохшего сена. Валдис внезапно ощутил все очарование летнего дня, июньскую жару, красоту жизни.

— Умерших гораздо больше, — сказала Венда. — Умерли две женщины, ухаживавшие за прабабушкой. Их дети, двое. Бабушка взяла на воспитание двоих. И они умерли…

— От чего умерли? — резко спросил Валдис. Новые факты вызывали уже раздражение. Он устал, перед ним стояла прекрасная любящая женщина. Мужчину можно было понять.

— Не знаю, — несмело ответила Венда и губы ее дрогнули. — Один из малышей просто-напросто зачах, у второго перед смертью на коже появились язвы. Женщина умерла от болей под ложечкой.

— Очень хорошо! — воскликнул Валдис. — Достаточно. Ни одной одинаковой болезни.

— И все-таки они умерли, — повторила Венда.

Валдис улыбнулся. Он чувствовал, что наперекор всему лед сломан. Венда почти не верила в несчастье.

— Все смертны. — Он присвистнул.

Венда снова напряглась.

— Это не научный ответ, — сказала она серьезно.

Верно. Но сено пахло так опьяняюще!

— Прости! — вдруг сказала Венда. Она угадала мысли Валдиса. Она была хозяйкой, Валдис — ее гостем. И вообще, разве можно в такой момент допрашивать любимого человека, говорить о таких удручающих вещах, когда где-то в глубине ее существа слышался чистый колокольный звон, возвещавший о том, что надежды сбудутся, что исчезнет вечный страх, что в жизни все уладится. Мысли вероятные и в то же время невероятные.

— Ты собрала вещи? — спросил Валдис.

— Нет.

— Почему?

— Я суеверна. — Венда радостно улыбнулась. — Нельзя заранее собираться.

— Возьмешь с собой как можно меньше вещей. Все-таки осторожность не помешает. Например, в подушках могут жить крохотные, невидимые клещики, которые вызывают чесотку. Они могут быть и переносчиками инфекции. Было бы идеально, если бы ты приехала в Ригу совершенно голая, но, скорее всего, уговорить тебя не удастся… Прости!

Вид у Венды был растерянный.

— Прости, кажется я становлюсь грубым, — сказал Валдис. — Но ты ведь обещала раздеться.

— Для тебя, не для других, — смущенно пробормотала Венда.

«Она умна и чиста как ребенок», — подумал Валдис. Ему было жарко, взмокла спина, но он стеснялся раздеться, стеснялся даже думать о том, что они вместе будут загорать и ворошить сено. А может быть, все происходит во сне? В последние дни ему не раз казалось, что, просыпаясь, он из действительности возвращается в мир снов. Во сне все было гораздо надежнее и проще, а поиски причин неизвестной болезни превратили явь в какой-то кошмар, вызвали в его душе ощущение безысходности. Он чувствовал, что теряет разум, что находится на грани болезни — такое состояние раньше он испытывал только в бредовых снах.

— У тебя есть плавки? — откуда-то издалека донесся голос Венды.

— Да.

— У тебя лоб мокрый, — добавила она смутившись. И Валдис понял, что Венда тоже с трудом преодолевает растерянность. Внезапно его охватил страх — а что, если они так и не поймут друг друга, как не сумели понять многие обуреваемые чувствами влюбленные? Венда на глазах изменится, прозвучат слова, которые снимут с них непосильное бремя предстоящей близости, он уйдет, и вокруг ее рта зароятся, словно пчелы, молекулы кислорода… Почему только кислорода? И азота, и водорода, и гены уродливого вируса. Безумие!

— Тебе плохо, — дотронулась Венда до его руки. — Разденься! Это от жары. Пойдем в тень, к колодцу. Обольешься холодной водой.

Он присел на скамейку возле дома, а Венда прикладывала к его голове мокрое полотенце. Ну и стыд! И все-таки чертовски хорошо. Прикосновение рук Венды облегчало и успокаивало.

— Знаешь что… не будем больше говорить об этом проклятье? Хорошо?

— Тебе стало плохо?

— Немного. Это еще раз говорит о том, что тут немалую роль играет внушение. Надо выбросить все это из головы, если мы хотим быть счастливы. Для меня это не проблема, а вот тебе будет трудно. Зато ты умеешь владеть собой. У тебя получится. Обязательно получится. Только надо очень этого хотеть…

— А если… если ты ошибаешься? Если все-таки что-то есть?

— Ну и хорошо. Значит, никуда от нас не денется. Мы исследуем все внутри вплоть до молекул. От науки ни один зверь не ускользнет. Труднее будет исследовать психику. Значит, ее следует исключить. Исключить момент внушения.

— Да, но мы снова о том же…

— Верно. Надо договорить до конца.

— А не будут ли возникать все новые и новые неясности?

— Надо свести их к минимуму.

— Хорошо.

— Какие у тебя еще вопросы?

Венда тяжело вздохнула.

— Что будем делать, если ты заболеешь?

— Это дело мое и Екаба. Об этом постарайся не думать. Договорились?

— Договорились.

— Ну, что еще?

— А к маме я смогу приезжать?

— Только с ведома мужа.

— Хорошо.

— Просто удивительно, что мы раньше не встретились.

— Почему удивительно?

— Я влюбился в тебя, как мальчишка. И представить не могу, что когда-то было иначе…

— Не пугай меня!

— А что тут страшного?

— Все они говорили о безумной любви.

— Ну и что? Чтобы найти причину, необходимо создать типичную ситуацию. Условия опыта должны быть абсолютно идентичными. Обязательно!

— Так ты говоришь в своей лаборатории?

— Да.

— Но ведь в таком случае может возникнуть то же… внушение.

— Ого! Быстро схватываешь. — Валдис улыбнулся. — Женщины всегда правы. Можно поставить эксперимент и по-другому. Зарегистрируемся. Оттиснем штамп в паспорте, а спать будем каждый в своей комнате, даже исключим встречи. Таким образом мы сможем выяснить, повлияло ли оформление документов на мое здоровье.

— Ты шутишь.

— Можно и так: не регистрируясь, будем жить вместе. Только в этом случае тебя ко мне не пропишут.

— Ты не боишься меня?

— Ты и в самом деле веришь, что ведьма может так полюбить мужчину, что он умрет?

— Ученый должен испытать все.

— Должен! Идем.

— Куда?

— Испытывать.

— Ой! Прости!

— За что?

— Да я наговорила, вероятно…

— Нет, все верно.

— Мне стыдно.

— Чего?

— Не знаю.

— Ты сердишься?

— Нет.

— Когда я книжными словами говорил тебе о любви, ты пугала меня смертью. Ничего другого не оставалось, как перейти на грубость. Мгновение назад, кстати, я жутко стеснялся, и вдруг эта раскованность. Странно, не правда ли? Крайности сходятся. А может быть, уже действует дьявольский феномен?

— Не знаю!

Они прошли мимо ели, на которой росла омела, мимо вишни, перешли через старые мостки. Вскоре над ними сомкнули свои ветви сосны. Вдали слышался стук дятла. Где-то тарахтел трактор.

С лесной полянки пахнуло на них зноем. Валдис дотронулся до плеча Венды. Женщина вздрогнула и подняла на него влажные, затуманенные глаза.

«Ради одного такого мгновения стоит рисковать жизнью», — подумал Валдис, положив руку и на второе ее плечо. Щеки их соприкоснулись. Это прикосновение напомнило ему миг из далекого детства, и воспоминание, томяще-сладкое и ослепительное, на миг затмило весь мир. Он успел еще подумать: «Как удар током. Пожалуй, может роковым образом повлиять на мозг или возникнет неведомое магнитное поле».

ШАБАШ БЕЗУМНЫХ

Приближалась середина сентября. День был пасмурный, и серебристо-серый цвет придавал бабьему лету очарованье, исполненное неясных стремлений. В них не было ни тоски, ни безнадежности, наоборот, это была жажда деятельности, желание заставить работать мозг. В сентябре начинались занятия в школах и вузах, открывались театры, садились за стол писатели, сочиняли музыку композиторы, рисовали картины художники. На полную мощность включались в исследовательскую работу ученые. Безусловно, как любая закономерность, и эта имела исключения. На сей раз исключением был Валдис Дзенис, который в свой медовый месяц не только не прохлаждался, но работал с удвоенной энергией. Надо было наверстать упущенное за те безумные две недели, привести в порядок материалы диссертации. Лариса свою помощь больше не предлагала. Валдис, конечно, понимал, что обидел ее, но так уж устроен мир, что человек порой вынужден быть недобрым. Он смирился с этой достойной сожаления ситуацией, отнесся к ней философски. Когда он просматривал все свои материалы, ему показалось, что эксперименты он проводил несколько хаотично, потому попытался заполнить пробелы новыми опытами, которым надлежало довершить общую картину исследования.

К концу сентября диссертация в основном была закончена, и Валдис просматривал материалы еще раз, чтобы вечером отдать их машинистке. Зазвонил телефон Лариса пригласила его к городскому аппарату. Звонил Екаб.

— Как насчет гостей вечерком? Сегодня у нас сборище под названием шабаш безумных. Вы придете?

— С каких это пор ты со мной на вы?

— Я имею в виду вас обоих. Нельзя разбивать пару. Это безнравственно.

— Но… Я надеюсь, ты понял, что я имею в виду?

— Понял. Видишь ли, с тех пор, как ты женился, твое безумие передалось мне — теперь я собираю информацию. Инга даже завела картотеку беспрецедентных медицинских случаев. Еще кое-кто помогает. Главную роль, как ты догадываешься, в поисках неизвестного преступника играют микробиологи.

— Прости, Екаб! Я об этом больше не думаю. У меня аллергия на предрассудки. И давай прекратим философствовать на эту тему.

— Согласен. Занимайся своей химией. Мне, я надеюсь, ты разрешишь заниматься этой проблемой?

— Запретить, конечно, не в моих силах — нехотя отозвался Валдис. — Можешь тратить свое драгоценное время…

— Понимаю. Ты предпочитаешь спокойную семейную жизнь.

— И Венда тоже.

— Вообще-то это хорошо, — согласился Екаб. — Но людям ты ее показать можешь?

Валдис ответил не сразу. Екаб слышал только его дыхание.

— А об этом там говорить не будут?

— О конкретном случае нет. Но, безусловно, о микробиологии речь пойдет, кто-то что-то расскажет. Будут физики, математики, один кибернетик. Ты помнишь Роланда, который был на свадьбе? Он тоже придет. И Ивар со своей симпатичной женой. Эта та, которую на свадьбе все называли биолог. Вообще-то она историк…

— А как фамилия доктора?

— Суна. Роланд Суна. Вирусолог.

— Из твоего института?

— Да.

— И он знает все о вирусах?

— Ну, не так, чтобы все, но кое в чем разбирается.

— А может ли он назвать, сколько всего существует на земле вирусов?

— Не знаю. Вечером спросишь, узнаешь.

— А тебе известен вирус под названием «Phi 174»?

— По-моему, какой-то бактериальный вирус. Так ты придешь?

— Хорошо. Скажи мне еще одну вещь — заболевание раком или лейкозом может быть связано как-то с местом, где человек живет? Я где-то вычитал, что коровы заболевают лейкозом только на некоторых фермах, расположенных вблизи водоема, уровень которого не выше 200 метров над уровнем моря. Такое возможно?

— Да, возможно.

Последние недели Валдис избегал Екаба, потому что все их разговоры так или иначе сводились к медицине. Но даже если они и не говорили о болезнях, проблема существовала — засела гвоздем в мозгу. При Венде надо было молчать, чтобы и случайно не напомнить о той черной тени, которая следовала за ней повсюду. Молчать оказалось намного труднее, чем он предполагал. Однако Валдис о своем поступке не жалел. Женой Венда оказалась прекрасной. В ее поведении не было ничего сверхъестественного. Нормальная, приятная молодая женщина. Живая, чуткая, страстная. Тактичная во всем, что касалось их взаимоотношений. В ней гармонично сочетались непосредственность и открытость ребенка и чувства и ум зрелой женщины. В присутствии ее Валдис словно погружался в блаженный туман. Время летело незаметно. Ночные пробуждения переплетались со сном. Утром он вставал отдохнувший, полный новых сил, энергии. Годы, прожитые в одиночестве, по сравнению с этими, как бы подернутыми розовой дымкой, месяцами казались жалкими, пустыми. Венда по-своему переставила вещи в комнате, купила зеркало, мягкое кресло, маленький столик, кухонный шкафчик и еще кое-что. Ничего из старой мебели не выбросила, просто дополнила. И работу нашла самостоятельно. Сказала ему об этом, отработав первый день. Произошло это сразу после регистрации, как только ей вручили паспорт с новой фамилией.

Собирались, как оказалось, у самого Роланда Суны. Это доктор попросил Екаба пригласить чету Дзенисов. Свадьбу Валдис и Венда отпраздновали вдвоем, даже Екаба и Ингу не пригласили. Вернее, никакой свадьбы не было. В тот день Валдис завершил вторую часть своей диссертации. Они не выпили ни чашки кофе, ни рюмки вина. У обоих и без того кружилась голова. Плюс ко всему удивительное, прекрасное чувство свободы, когда никто не заставляет тебя выполнять «обязательные» свадебные ритуалы. Они сидели рядом на диване, слушали голос Артура Ринне и переговаривались. Примерно так.

Венда — А улица Ленина заканчивается около Даугавы или идет дальше через мост?

Валдис — Улица продолжается, но называется по-другому.

Венда — А почему с церкви на площади Коммунаров сияли кресты?

Валдис — Потому, что там теперь планетарий.

Венда — А почему кресты сняли? Без них этот памятник истории выглядит как ненастоящий.

Валдис — На такой твой вопрос я ответить не сумею.

Венда — А почему пешеходный туннель вокзала строят только сейчас?

Валдис — А когда же его строить?

Венда — Одновременно с вокзалом.

Валдис — Тогда в нем не было необходимости. В Риге в то время жило на триста семьдесят четыре тысячи четыреста двадцать девять человек меньше, чем сейчас.

Венда — Твои знания чрезвычайно точны и убедительны.

Валдис — Стараюсь.

Екаб с Ингой ждали их у троллейбусной остановки. Инга с любопытством оглядела Венду. Желтые босоножки на платформе. Голые ноги? Нет. Все-таки чулки. Сарафан в большую желто-зелено-черно-белую клетку, под ним белая блузочка с длинными рукавами, на голове желтая летняя шляпа. Элегантная горожанка с изюминкой. Шляпа, казалось, не совсем гармонировала с теплой погодой и предстоящим визитом, но зато оттеняла загорелое лицо. Да, выглядела она королевой. Однако завидовать и говорить комплименты казалось излишним. Венда в них не нуждалась. Она улыбалась и все-таки казалась недосягаемо далекой и чужой. Если бы Инга не знала, что это та самая Венда, которая преподнесла ей на свадьбе букет полевых цветов, она не узнала бы ее. Но даже и сейчас трудно было поверить в эту перемену.

— Ого! Экие щеголи! — не удержался Екаб.

На Валдисе был клетчатый костюм. Венда лишь постаралась соответствовать ему.

Дверь им открыл двенадцатилетний мальчик в белой рубашке с черной бабочкой.

— Пожалуйста, проходите! — произнес он, едва заметно показав рукой на следующую дверь, за которой слышны были голоса. Двери открылись. И они оказались в большой комнате. Вокруг низкого столика расположились несколько мужчин и женщин. Чуть поодаль стоял доктор Роланд с чашкой кофе в руках. Десятилетняя девочка в белой накрахмаленной, как у официантки, наколке держала небольшой поднос с кофейником.

Увидев вошедших, Роланд кивнул, извинился и сказал:

— Знакомьтесь! Молодожены Инга и Екаб Меллезе-ры и молодожены… — он чуть повернулся — Валдис и Венда Дзенисы. — Затем обратился к Екабу — Познакомь, пожалуйста! Тут интересный разговор о кварках.

И он снова подошел к группе сидящих за столиком.

— Квазиупругие взаимодействия происходят и в том случае, когда нейтрино рассеиваются на нуклонах. Экспериментами доказано — структура адронов сформирована кварками. — Говорил молодой блондин, специалист по теории слабого взаимодействия элементарных частиц. Валдис узнал, что симпатичный мужчина, которого на свадьбе называли просто биологом, — Ивар Клаустиньш, «самый крупный в Латвии специалист по лейкемии», а его симпатичная жена Леонтина — автор многочисленных дискуссионных статей.

Физик-теоретик продолжал развивать свою теорию в научно-популярном стиле. Когда он конфузился и не мог, как сам говорил, выразиться по-человечески, Роланд на правах хозяина дома успокаивал его:

— Давай дальше! Так или иначе всего не поймем. Главное удостовериться, что и другие кое-что знают, не только биологи.

Валдис прислушался.

— Теперь с полным правом можно утверждать, что кварки действительно существуют, но расцепить адроны на кварки невозможно. Эта ситуация принципиально отличается от ситуации в ядерной физике. Очевидно, здесь мы сталкиваемся с количественно иным структурным принципом. В области иерархии сложных частиц достигли уровня, на котором деление системы на составные части, как в случае молекул, атома и ядра, невозможно. Значит ли это, что мы дошли до современных «демокритовых частиц»? Это еще предстоит решить…

— Голосованием? — бросил кто-то.

Раздался смех.

— Никаких первичных частиц нет и не будет! — вдруг услышал Валдис свой голос. И тут же извинился — Прошу прощения! Я полный профан в этом вопросе.

— Скажи, чтобы понапрасну не извинялся, — посоветовал кто-то. И Валдис увидел широко улыбающееся лицо Екаба.

— А ты говоришь, что в физике ничего не понимаешь, — сказал Екаб. — Мне в физике абсолютно все ясно, а вот в биологии, особенно в микробиологии, горизонт затянут дымкой. Ну, как ответишь, существует вирус с одним геном или нет?

Валдис улыбнулся. Это была поставленная с ног на голову, но очень доходчивая логика: человек чувствовал себя невеждой именно в том вопросе, в котором больше всего знал, пытался добраться до корня. Во всех других областях школьные представления давали якобы законченную картину.

— О первичных частицах этого не скажешь, — возразил физик. — Если допустить, что о непознанном нам действительно ничего не известно, надо допустить также существование абсолютно неделимого, как одной из форм непознанного.

Валдис затряс головой.

— Нет, так можно договориться до того, что и суеверие, подобно неделимой элементарной частице, относится к категории непознаваемого.

Физик ответил спустя некоторое время:

— Понимаю. У суеверия может быть столь глубокий и серьезный фундамент, что и для нашего и для следующего поколения это останется тайной. А может быть, и вообще для человеческого рода.

— Агностицизм, — раздался женский голос.

— Пожалуйста, дамы, не надо громких слов! — перебил другой женский голос. — А то нас сотрут в порошок.

— Ах, в таком смысле неделимые? — Валдис растерялся. — В таком случае это не в природе вещей, а просто предел человеческих возможностей.

— Нет, это все-таки не субъективизм, — возразил физик. — Речь идет о самой природе, о ее неделимости, целостности на некоем уровне, которая начинает делиться только за пределами реального мира. Должна же быть первооснова вещества.

Девочка предложила вновь пришедшим бутерброды с ветчиной, приговаривая при этом тоненьким голоском:

— Сначала надо поесть, потому что все с работы.

Екаб наклонился к Валдису.

— Не нервничай! Я же предупреждал, это шабаш безумных. Если будешь придерживаться своей прежней точки зрения, исколошматят, как боксерскую грушу.

— Да разве я нервничаю? — вместо ответа спросил Валдис.

Надо сказать, он был приятно поражен. Собираясь сюда, он не верил, что обойдется без накрытого стола, без напитков, тостов и всяческих банальностей. Шабаш безумных? Нет! Здесь собрались самые умные и самые миролюбивые люди. И Валдис почувствовал гордость оттого, что принадлежит к клану людей мыслящих. До него донеслись слова физика:

— Иной уровень, или иная реальность, в наши дни уже угадывается. Возможно, дальнейшее деление вещества будет происходить в состоянии коллапса.

— … а в случае коллапса само существование человека становится проблематичным, — перехватил кто-то его мысль.

— Проблематичным!? — возмущенно воскликнул физик. — Абсолютно невозможным!

Валдис собрался было опротестовать этакую категоричность, но подумал, что и он в химии признает только абсолютные истины. Без веры в абсолютную истину ученый просто не в состоянии по-настоящему работать.

— Насколько мне известно, кварковая модель бариона полностью противоречит принципу Паули? — спросил кто-то.

— Да, — ответил теоретик. — Противоречие наглядно проявляется в отношении к минус гиперону омеги. Для возникновения частицы, отличие которой минус три, а спин — три вторых, все три кварка, его составляющие, должны быть с параллельными спинами.

На минуту Валдис отключился, до него доносились лишь отдельные фразы:

— … минус гиперон — белого цвета, так как состоит из трех кварков разного цвета и соответствует принципу Паули.

— … Если в действительности существуют кварки обаяния с плюсом и минусом, обязательно должны существовать мезоны и барионы обаяния… Нет, нет! Кварк — это точка. Из адрона могут вылетать только адроны.

Валдис взглянул на Венду.

— Что-то похожее я читала в журнале «Наука и техника», — сказала она.

— О кварках?

— Да. Только о коллапсе не было.

— Ты знаешь, что такое коллапс?

— Да. Разрушение вещества под влиянием силы тяжести.

— Пожалуй, и так можно сказать.

— Такова судьба человечества: достичь предела своих возможностей, а потом мучительная смерть.

Валдис посмотрел на жену. Венда побледнела. Загорелое лицо стало изжелта-серым, не прибавлял ему живости и свет торшера. Холод пронизал Валдиса от затылка до самых пяток.

— Исследования космических гамма-излучений докажут. — донеслось откуда-то издалека.

Валдис пристально смотрел на жену. Она сидела все такая же бледная, однако черты лица несколько ожили, вид уже был не такой растерянный и удрученный, как минуту назад. Вскоре она совсем пришла в себя, держалась с достоинством, но печать отчужденности осталась. Мелькнула полубезумная мысль: «Она не с нашей планеты». Несколько лет назад он видел фильм, в котором актриса, игравшая роль инопланетянки, чем-то напоминала Венду. Странно. Валдис провел рукой по лицу, усилием воли пытаясь отогнать безумные мысли. Венда сказала:

— Похоже, и меня ждет такая же судьба — остаться за пределами понимания ученых нашего поколения.

Валдис вскочил:

— Венда! Ты все время об этом думаешь?

— Нет. — Она мягко улыбнулась. — Мне это только что пришло в голову. И как-то все вдруг в голове перевернулось. Прости! Это больше не повторится.

Упрекнуть Венду в том, что она расслабилась, было бесчеловечно. Она и так была связана запретом не думать о себе. Но как можно не думать о своей судьбе?

За несколько дней до этого между ними состоялся такой разговор:

— Ты не заметила у меня каких-либо признаков болезни? — спросил он тихо. За эти месяцы он ни разу не простудился, ни разу не болела голова. Ему казалось, что и работоспособность его повысилась. Если уж говорить об отклонениях, то только в лучшую сторону.

— Нет. У себя, — ответила Венда.

Валдис непонимающе поднял на нее глаза.

— Мы живем больше двух с половиной месяцев, а… Я завидую Леонтине, у нее сыновья.

— Так бывает, — сказал он с наигранной беспечностью. — А потом нам все равно было бы не до малыша. Я должен избавиться от этой кипы бумаг.

— Малыш тихо рос бы себе девять месяцев, — робко возразила Венда.

— Хорошо. Если через полгода не будет, сходишь к врачу. Договорились?

Екаб поманил их пальцем.

Венда в ответ кивнула. Валдис следил за ней с беспокойством. Она была внимательной, понимала его с полуслова и в то же время от нее исходило ощущение недоступности. Кто знает, возможно, это уловка женщин, помогающая им сохранить привлекательность в глазах мужа? Он же стремился к еще большей близости, откровенности. Она откликалась, шла ему навстречу, но дистанция между ними сохранялась, оставались незнакомые запахи, чувства, мысли. О них можно было только догадываться.

Екаб тронул Венду за локоть.

— Присоединяйся к нам! Они считают, что история и мораль интереснее физики.

Венда оглянулась на мужа. Взгляд ее был так красноречив, что все слова казались лишними. Валдис смотрел на жену и испытывал чувство радости и от ее походки, и от всей ее фигуры. Потом повернулся к Екабу.

— Ты упомянул о каком-то мельчайшем вирусе. Неужели правы те, кто считает их возбудителями «медленной» инфекции?

— Похоже, так. Вирус, который ты назвал утром по телефону, обходится набором из девяти генов. У него нет даже обычной двойной спирали. Оказывается, иногда с одного участка ДНК, чтобы создать различные белки, информационный код считывается выборочно. Словом, для создания двух белковых веществ существуют две разные инструкции. Размножение происходит за счет полуготового строительного материала, содержащегося в клетке, и генетического аппарата клетки, пусковым механизмом которого является вирус, подчиняющий его себе.

— Да. Об этом я кое-что знаю, — отмахнулся Валдис. Ему не доставляло никакого удовольствия вспоминать прочитанное в те полубезумные две недели. Что-то в нем, очевидно, перегорело, что-то кровоточило, потому что малейшее прикосновение вызывало боль.

— Говорят, нашли лекарство от болезни Паркинсона. Инвалидам полностью возвращают здоровье.

— Разве? — рассеянно спросил Валдис. Болезнь Паркинсона не представляла для него интереса.

— Такая возможность согласуется с инфекционной природой болезни, — продолжал Екаб. — Вирусы действуют как раздражители. Возбужденные нервные клетки после гибели вирусов начинают работать в нормальном режиме.

— Послушай, Екаб, давай куда-нибудь уединимся!

Они разыскали хозяина дома и все трое, пройдя еще через одну комнату, вышли на балкон, который находился на противоположной стороне дома. На горизонте алела полоска заката. По улице Ленина неслись автомашины, шуршали шинами автобусы.

Доктор поправил на переносице очки и оперся на балконную решетку.

— Венда не беременеет, — сказал Валдис.

— Типичная латышка, — ответил доктор.

Екаб глянул на Роланда, спросил:

— Понял?

— Конечно, понял.

И одновременно они посмотрели на Валдиса.

— Что на душе? — спросил Екаб.

Валдис глубоко вздохнул и сжал губы. В присутствии этих мужчин можно было не притворяться. Он прикрыл глаза и сквозь прищуренные ресницы смотрел на бледнеющий закат над Саркандаугавой, на фоне которого уже мерцали далекие сигнальные огни, предупреждая самолеты о заводских трубах.

— Я знал, на что шел, — ответил он.

— Науку двигают безумцы, — констатировал Суна.

— Я чувствую себя очень хорошо, — возразил Валдис.

— Как все, — вставил Екаб.

— У меня к вам только одна просьба. — Валдис поднял глаза. — Не распространяйте информацию. И еще.

— Ну?

— Этот проклятый убийца. Его надо наконец поймать. Я много думал. Вероятно, трудней всего обнаружить вирус?

Екаб и Роланд переглянулись.

Роланд поправил очки.

— Представляют ли опасность для человека вирусы растений? — спросил Валдис.

Екаб перевел взгляд на Роланда.

— Кажется, пока случаи непосредственного перехода неизвестны.

— Можно поручиться?

— Сегодня в вирусологии избави бог в чем-нибудь ручаться. Наука бурлит как кипящий котел. Не пора ли отказаться от безапелляционности? Благодаря ей и так понаделали много ошибок, многое упустили.

— Безапелляционность иногда чертовски успокаивает, — заметил Валдис.

— Науке не до психотерапии, — хмуро бросил Роланд.

Валдис смотрел на бетонное основание балкона, покрытое серо-коричневым картоном. Он попытался вспомнить, что хотел сказать, но это ему никак не удавалось. Мучительное состояние. Он всегда гордился блестящей памятью. Химия и эта проклятая проблема враждовали между собой. Он сдавил пальцами виски, судорожно пытаясь поймать ускользающую мысль, отматывая слово за словом весь разговор. Ах, да!

— Венда привезла с собой маленький цветок с листьями, напоминающими петрушку. Она называет его священным. Он пахнет, когда к нему прикоснешься.

— Что за запах? — спросил доктор.

— Не могу объяснить. Ничего подобного никогда не встречал. Может быть, чуть-чуть напоминает запах озона… И я подумал: в некоторых случаях озон ядовит. — Он растерянно улыбнулся, высказав столь дикую мысль.

— Зачем она его привезла? — с досадой спросил Екаб. — Насколько мне известно, вы договорились ничего лишнего из дома не брать.

— Запах этого цветка снимает головную боль.

— У нее что, болит голова?

— Не знаю. Она никогда не жалуется.

— Причина выкидышей в пятидесяти процентах случаев имеет генетический характер, — сказал Роланд.

— Четыре процента населения земли страдают от врожденных заболеваний, — добавил Екаб. — Десять процентов имеют врожденные дефекты.

— Есть у вас какие-то версии? Подозрения? — спросил Валдис, бездумно уставившись в пол лоджии. Он все еще не освободился от ощущения, что голова его зажата в тиски, отчего мысли двоятся.

Роланд и Екаб переглянулись.

— С версиями трудно. — Роланд вздохнул. — Вариантов — несметное количество.

— И один из них? — мрачно, чуть ли не со злостью спросил Валдис.

— Трансдукция, — сказал Роланд. — Чрезвычайно характерна для микроорганизмов. Обмен генетическим материалом между бактериями и вирусами через посредство так называемого фага способствует возникновению бактерий с необычными свойствами, некоторые особи прекрасно уживаются с ним. А для других он может оказаться опасным.

— А где он может находиться? На коже, в крови?

— Везде.

— И во рту?

— Конечно.

— Следующая гипотеза?

— Хм.

— Их много. Например, генетически поврежденным может оказаться один из микробов доброкачественной микрофлоры. Это может вызвать определенный отрицательный эффект, если такие микроорганизмы попадают в пищеварительный тракт или кровь другой особи. Да, и в кровь тоже. Таким свойством обладают различные, зачастую в общем-то безвредные риккетсии или грибки, которые преспокойно существуют в благоприятной среде, а в чужой среде становятся агрессивными. В процесс может быть вовлечена и иммунная система, у каждого человека она имеет свои особенности, и как вам известно, именно это вызывает так называемую несовместимость тканей, над чем бьются, и пока не очень успешно, медики, занимающиеся пересадкой органов. Возможно, какой-то совершенно обычный микроорганизм выделяет белок, положительно воздействующий на иммунную систему хозяина, но проявляющий агрессию по отношению к любой другой особи. Если существует механизм передачи чужеродного белка в кровь, иммунологический контакт неизбежен. В некоторых случаях таким переносчиком может стать и мельчайший организм. Я, конечно, выражаюсь очень неточно, приблизительно. Механизм воздействия может быть чрезвычайно сложным. В крови циркулируют вещества, по которым можно определить характер человека, даже его поведение в конкретных условиях.

А неразгаданных загадок по крайней мере раз в сто больше. Лишь в последние годы найдены соединения, обладающие способностью тормозить развитие вирусов. Ведь до сих пор никаких средств не было. Если больному гриппом врач с первого же дня прописывает антибиотики, это говорит только о некомпетентности врача. Антибиотики ослабляют защитную реакцию организма, подавляют процесс возникновения антител.

— Почему вы исходите только из врожденных особенностей? Вернее, из врожденных дефектов? — спросил Валдис.

— Если известный феномен существует объективно, то поиски его причин в области генетики вполне логичны. Внешние особенности теснейшим образом связаны с внутренними особенностями. Например, в мире известно всего несколько случаев рождения ребенка с рыбьей чешуей вместо кожи. В основе — генетическое отклонение. Ничем иным объяснить подобные случаи невозможно. Во всяком случае, любое другое объяснение будет сомнительным.

Слушая, Валдис покусывал губы. Об этом он прочел в написанной Екабом книге по генетике. Прочел и еще кое о чем, что заставило его думать о наследственности — этой мине замедленного действия, ломающей судьбу человека. По наследству передается предрасположенность к раку, туберкулезу, по наследству передается диабет, слепота, слабоумие. Невозможно и представить себе, сколько ловушек заготовила человеку природа. И нет страшнее несчастья, чем болезнь, которая передается по наследству — горькая судьба ожидает и детей, и внуков. Вот что такое судьба. Неотвратимая. Да, пока что неотвратимая.

— Каждый из нас наделен врожденными качествами, — продолжал Роланд. — У себя я насчитал пять. Из тысячи врожденных нарушений обмена веществ в ста случаях конкретный поврежденный ген известен.

— А почему вас не заинтересовал цветок? — спросил Валдис. Ради этого разговора он и пригласил биологов на балкон.

— Дай подумать! — Роланд поправил очки.

Валдис смотрел на друзей с полным доверием. Вероятно, именно так в незапамятные времена смотрели простые смертные на магов и пророков. Химик не в силах был уследить за ходом их мыслей, оценить блистательность их доводов. Все, о чем говорили биологи, казалось только оболочкой. Уловить связь приводимых фактов, которые они тут же мысленно опровергали, приводя совершенно противоположные доводы, Валдис был не в состоянии.

— Судя по рассказам Венды, мать Сакристины стала представлять опасность для окружающих в тринадцать лет.

— Подожди!

— Ладно, — Екаб кивнул головой.

— Именно так! — Роланд поправил очки. — В случае генетического нарушения так и должно быть, но…

— Да! Почему же до тринадцати лет она не была опасной? — наморщил Екаб лоб.

— Причин могло быть много, — медленно сказал Роланд. — В пубертатном возрасте организм перестраивается… А в раннем возрасте они представляли угрозу для других? — спросил он у Валдиса.

— Не знаю, — Валдис отрицательно покачал головой.

— Очень важно знать, — сказал Роланд.

— А вдруг возраст ничего не меняет? — спросил Валдис.

— Значит, пубертатный механизм не вовлечен в процесс, — бросил в ответ Роланд. Такой поворот разговора натолкнул его на мысль, что причина может быть и в половых гормонах. Возникновение опасности именно в тринадцатилетнем возрасте только подкрепило бы эти подозрения.

— Вообще-то их, кажется, опасались с малолетства, — думал Екаб вслух. — У нас, кажется, так всегда об этом и говорили.

— Хм. В таком случае получается, что только мать Сакристины стала разносчиком инфекции в подростковом возрасте, — подытожил Роланд. — Это значит… Что это значит? — обратился он к Екабу.

— Что инфекция проникла из внешней среды, — бесстрастно произнес Екаб.

— Вместе со святой петрушкой, — добавил Валдис.

Роланд оценивающе посмотрел на него. Валдис улыбнулся. Эта игра ума, поиски верных ходов показались бы ему увлекательными, если бы не касались Венды и его самого.

— А что, этот цветок с тех пор у них и растет? — спросил Екаб.

— Не знаю.

— Цветок не при чем. К цветам аллергия у одного, у второго, у третьего, но не у всех же подряд. От нее мужья не умирают, — рассудил Роланд.

— Венда должна пройти лабораторные исследования, — решил Екаб. — Я пару лет назад об этом думал, но постеснялся.

— Обязательно, — согласился Роланд.

— Так что, выходит, в своих суждениях мы не продвинулись ни на шаг, — подвел итог Екаб. — Сколько было вариантов, столько и осталось.

— Лишь акценты переместились, — сказал Роланд. — Похоже, генетические отклонения существуют в самом человеке. Или чрезвычайно редко встречающаяся преадаптация, на которую наткнулся редчайший из микроорганизмов.

— Не понимаю, — возразил Валдис. — Ведь люди очень разные, как вы говорите, с абсолютно индивидуальным набором белков, следствием чего и является проблема несовместимости. Зачем же нужно предполагать еще генетическое отклонение?

— Все, о чем мы говорили, это абстракция, гипотезы с тысячью неизвестных, — пояснил Роланд.

— Отчего же инфекция не распространяется? — спросил Валдис. Он уже задавал себе этот вопрос, который разрушал все его предыдущие построения.

— По той же причине, по которой не каждый, побывавший у больного чахоткой, заболевает чахоткой. Зато длительный контакт во многих случаях оказывается роковым.

— Так что же это все-таки за болезнь? — внутренне напрягся Валдис.

Роланд развел руками.

— Не знаю. Видит бог, не знаю.

— Но разве может существовать болезнь с такой массой симптомов? — не отступал Валдис.

— Может, — подтвердил Роланд. — Существует туберкулез легких, костный туберкулез, туберкулезный менингит, другие формы. И стафилококки, которые вообще-то безвредны, атакуют именно слабые места. Мы тут с Екабом обговорили — ведь именно так и протекала болезнь у мужей: била по наиболее слабому месту.

— А что же в конце концов ослабляло их? — нетерпеливо спросил Валдис.

— Неясно, — спокойно ответил Роланд.

— Видите ли, товарищ Суна, — вскинулся Валдис. — Я рассуждал точно так же. И мне не удалось отыскать причину, ослабившую организм. Игра в загадки-отгадки ни на шаг не приблизила меня к истине. Мне пришлось в своих рассуждениях вернуться назад и взглянуть на более простые факты, далекие от тех или иных суперсимбиотических чудес, которые, насколько я понимаю, требуют двойного совпадения генетических мутаций.

— Нет. Двойная мутация необязательна, — возразил Екаб. — Просто микроорганизм нашел подходящую среду обитания. Природе это не доставило никаких трудностей, ибо, как тебе известно, капля камень точит…

— Так для чего нужен этот странный случай мутации и реагирующий на нее микроорганизм, если причина гораздо проще? Обычный мельчайший организм или грибок, который паразитирует на омеле, в цветке или на клещике в подушке. Болезнь может спровоцировать водяная жила, магнит, психологическое воздействие, — нетерпеливо перечислял Валдис. — Ведь психологическое воздействие, самовнушение играют громадную роль в ослаблении организма. Начинают же кровоточить у людей те места, куда Иисусу вбили гвозди, если они на этом концентрируются. Во время гипноза холодный предмет может обжечь кожу. Примеров таких множество. Вот и сегодня вы в некоторой степени повлияли на мою психику, и отнюдь не в сторону повышения сопротивляемости организма. Не так ли?

— Отрицать это трудно, — Екаб улыбнулся. — Всякое душевное напряжение ослабляет человека. Но жить безбедно и без работы тоже не очень интересно.

— Но сама угроза смерти может стать иногда причиной серьезного заболевания, — возразил Валдис.

— Безусловно, Валдис, тебе не следует принимать наши рассуждения всерьез. Кое-что прояснить могут только исследования, — успокоил его Екаб.

— Да не пои ты меня сладенькой водичкой! — оборвал его Валдис. — Я, конечно, напуган. Но не это главное. Достаточно долго существовала этакая наукообразная теория о летающих тарелках, объяснявшая никому не встречавшийся феномен присутствием инопланетян, объясняла этим и астрономию инков Южной Америки, и тому подобные факты. И всегда в таких случаях самые замысловатые, самые невероятные гипотезы оказывались ложными. Культура и знания инков основаны на знаниях и культуре Египта и Финикии, а летающие тарелки вещь вообще маловероятная. С такой точки зрения, не является ли выдвинутая вами гипотеза о мутациях несколько нереальной? Нельзя ли попроще?

— Надо быть готовым к худшему, — возразил Екаб. — Если окажется, что тебе не грозит «комплексная» опасность, если теория эта окажется неверной, я буду только рад.

— У меня нет фактов о тарелках и гипотезах инков, — серьезно сказал Роланд. — Но отрицать гипотезу вопреки фактам только потому, что она поражает и кажется неправдоподобной, означает, как любит говорить Екаб, чрезмерную приверженность научным предрассудкам. Спор подобного рода между учеными первооткрывателями и учеными, идущими следом, тянется столетия. Правы те и другие: один раз те, второй раз другие, однако правда первооткрывателей важнее.

— Мы забыли об остальных, — напомнил Екаб. И обратившись к Валдису, добавил — Стойкие синие чулки за это время вконец испортили твою женушку, приобщив ее к морали вседозволенности.

— Пусть сопротивляется, — бросил Валдис.

В большой комнате горела люстра. Хрустальные подвески отбрасывали на стены полторы тысячи солнечных зайчиков, и стены казались нереальными, фантастическими. Физик и кибернетик листали книгу гостей.

«Точные науки еще на что-то годятся, а в гуманитарных такая сумятица, такая путаница, что вряд ли до конца столетия удастся понять, что ни кибернетика, ни социология не помогут создать нечто более совершенное, что было известно человечеству и тысячу, и две тысячи, и три тысячи лет назад. Фантомас».

Большинство гостей расположилось вокруг журнального столика. Среди них жена Роланда и Венда, а также кибернетик и поэт.

Внезапно у Валдиса закружилась голова. Стулья, стол и люстра качнулись и встали на место. Он посмотрел на Венду, посмотрел на широкую спину Екаба и с облегчением отметил, что ни один из них не заметил его состояния.

Он сел на тот же стул, за который держался, и вспомнил, что такое случалось с ним еще в средней школе. Знакомый врач объяснил это малокровием подросткового возраста. Валдис сидел, поддерживая голову руками.

— А вы что скажете о счастье? — спросил незнакомый мужской голос.

Валдис поднял голову. Поэт, — кажется, это был он, — обратился к одной из женщин.

— Здесь без общих и чрезвычайно верных ответов не обойтись, — засмеялась Леонтина.

— Но и общий ответ может дать определенную информацию о говорящем, — вставил кибернетик, похоже, не сообразив, сколь иронично звучит его сухая фраза.

— Верно! — согласилась Леонтина. И повернулась к Венде: — Спасите нас, пожалуйста, еще раз от нападения мужчин!

Венда медленно покачала головой. Валдис представил лицо жены. В сердце закралось сомнение: сумеет ли она ответить этим умникам достойно? Счастье. Счастье? Об этом можно говорить бесконечно. Каждый человек идет к счастью своим путем. Получить ответ на этот вопрос означало узнать о человеке немало сокровенного.

— Счастлив тот, кто о счастье не думает. Кому просто не надо об этом думать, кто понял себя, осознал свои возможности, подавил, наконец, свои прихоти… — зазвучал сочный альт Венды. Она была взволнована и поэтому голос ее звенел.

— Браво! — воскликнул кто-то из мужчин. Валдис же в ответе жены ничего особенного не усмотрел. Обыкновенная речь. Привычная.

— Вы были когда-нибудь счастливы? — поинтересовался физик.

— Я и сейчас счастлива, — ответила Венда не задумываясь, что очень понравилось Валдису. — К тому же, уже сколько недель подряд. — И другим, сдержанным голосом добавила — Счастье будет длиться еще месяц или два…

— А что потом? — спросила Леонтина.

— Начнутся мелкие семейные неприятности. — В голосе Венды опять прозвучал смех. — Разве не так?

«Ну, ведьма, честное слово, ведьма! — не без гордости подумал Валдис. — Вокруг пальца их обводит».

— Вряд ли медицина ваше призвание, — засомневался поэт.

— Не знаю, — Венда пожала плечами и оглянулась на Валдиса.

— Валдис! Мужчины нас обижают. С тех пор, как Венда заговорила, они в нашу сторону и не смотрят. Вам, как мужу, нечего добавить? — пожаловалась Леонтина.

— Нет. Я признаю за женщинами равноправие.

— В чем? — глаза Леонтины заблестели.

— Во всем.

— Венда иного мнения.

— Не знал. Теперь буду знать.

Венда встала. Извинилась.

— Пойдем домой! — сказала она Валдису.

На следующий день Екаб сообщил, что гости Роланда единодушно назвали Венду самым интересным человеком из тех, с кем доводилось познакомиться, и неотразимой женщиной.

— Тебе там пришлось несладко? — спросил Валдис со смехом, пересказывая слова Екаба жене.

— Несладко, — серьезно сказала Венда.

— Почему?

— Их восторги напомнили мне о моем проклятье.

— А что ты им такого говорила?

— Не знаю. Я старалась отвечать и вести себя так, как меня учили мама и бабушка.

— А что делала?

— Не знаю. Слушала. Когда меня спрашивали о чем-нибудь, я старалась отвечать так, чтобы никого не обидеть. Говорила серьезно.

— Ты выдвинула новые космические теории?

— Нет. Я повторила то, что и тебе говорила: судьба человечества в том, чтобы достичь предела своих возможностей и в муках умереть. Все об этом говорили. Я только добавила о смерти.

— В твоем присутствии мужчины становятся чудовищно необъективными. — В голосе Валдиса зазвучали чужие нотки.

— Было бы хорошо, если бы к тому времени ты перестал меня любить. Я могла бы спокойно уйти. — ответила Венда и опустила голову.

Валдис оперся рукой о шкаф, закрыл глаза, снова открыл их.

— Ты говоришь о болезни?

— Да.

— Хорошо, что напомнила. Завтра тебе предстоит пойти в институт микробиологии, сдать анализы.

В доме напротив кто-то открыл окно. По их лицам скользнул алый отсвет заходящего солнца. Был вечер. За стенами шумел восьмисоттысячный город. «Куда тут спрячется ведьма?» — подумал Валдис.

ПЕРВОЕ НАУЧНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

Екаб Меллезер изучал лейкоз скота. Наносил на стеклышки образцы крови животных, после чего подвергал их механической и всякой другой обработке. Вирусная теория рака в отношении животных в принципе была доказана. В ходе самостоятельных исследований, в научной литературе были выявлены интереснейшие взаимосвязи, сформировались новые подходы к проблеме, новые предложения о генетической природе вирусов, о симбиозе их со здоровыми клетками, о сложном взаимодействии белков на уровне клеточной информации. Как во всяком здоровом научном коллективе, любая загадка или неясность только подливали масла в огонь, активизировали мысль, становились отправной точкой новых поисков.

С доктором Роландом Суной Екаб чуть ли не ежедневно обменивался информацией. Суна предложил приступить к изучению феномена ведьм. Это был не только интересный научный эксперимент, решалась и этическая проблема.

Когда Екаб привел в вирусологическую лабораторию Валдиса и Венду, сам доктор Суна и старшая лаборантка изучали при помощи полярографа белок гороха. Иголка самописца выводила фиолетовые зигзаги на оранжевой миллиметровой бумаге.

— Ты занят? — спросил Екаб.

— Нет, ничего. — Доктор поклонился Валдису и Венде. — Каждодневная рутина. Глютадион оксидированный и редуцированный. Исследуем его воздействие на супероксидисмутазу. Раздевайтесь!

Для Валдиса лабораторные исследования были делом привычным, но впервые он пришел в лабораторию, чтобы проверить самого себя.

Венда, казалось, чувствовала себя свободнее. На приборы смотрела с надеждой.

— Что ты решил? — спросил Екаб.

— Перебрать все гипотезы подряд, — ответил Суна. — Начнем с наиболее простых, не очень травмирующих. — Он улыбнулся Венде.

Лаборантка что-то тихо спросила у доктора. Суна ответил быстро и резко:

— Да. Возможно. При оксидации глютадионом может возникать или не возникать редуцент… Прошу прощения! — Он вновь обернулся к Екабу и пациентам.

На столике рядом стояла подставка для пипеток, колба с дистиллированной водой, вторая колба со щелочью. На стене висела периодическая таблица Менделеева с его портретом. Таблица служила для работы, не для украшения — чтобы в случае необходимости мгновенно определить молекулярный вес. В шкафу стояли два справочника с химическими формулами, которые могли понадобиться биологам. На другой полке лежали ультратермостаты — они напоминали упакованные книги с черными корешками. Лаборантка, сменив кюветы, спросила:

— И это в том же диапазоне?

— Да, да. На экстракцию, — ответил Суна. Судя по всему, он с удовольствием воспринял двойную нагрузку.

— Извините, что мы заранее не предупредили вас, — обратился к нему Валдис.

— Ничего, ничего, — прервал его доктор. — У меня все дни такие. Сейчас мы с вами что-нибудь сделаем. Итак, первая рабочая гипотеза. Она предлагает нам искать вирус, который действует на расстоянии. Только сейчас у нас нет агар-агара. К тому же для меня это некоторым образом дело незнакомое. Такое воздействие могло бы быть. Простите! — Он повернулся к лаборантке — Прополощите пипетки!

— Одного раза хватит? — спросила та.

— Да, да, — нахмурившись, ответил доктор.

Валдис смотрел на него и вслушивался в жужжанье приборов.

— Сегодня же проверим и вторую гипотезу. Определим так называемый пентозный шунт — путь утилизации глюкозы. Пентозный шунт протекает интенсивнее в ходе восстановительных процессов, синтеза вирусов, при этом активизируются защитные функции лейкоцитов. Установив интенсивность пентозного шунта с помощью меченого углерода, определим наличие или отсутствие нехарактерных отклонений. Но прежде, до введения глюкозы, на всякий случай, сделаем контрольную проверку на ионометре. Простите! — доктор снова прервал свою мысль и обратился к лаборантке: — Кипятить не долго, до появления первых пузырьков.

— Да, я так и сделала, — откликнулась лаборантка.

Доктор поправил пальцем очки, помолчал и еще раз склонился над спектрофотометром. Сказал:

— На одном листе запишем кипяченое и некипяченое, освещенное и неосвещенное.

— Да, — откликнулась лаборантка.

— Третья гипотеза, — продолжил доктор, повернувшись к Екабу, Валдису и Венде. — Каким-то образом меняется клеточная мембрана, что и нарушает межклеточный обмен информацией. Эффект Краудинга, я думаю, не изменится. Возможно, возникнут дополнительные условия, которые способствуют образованию липидов. Если мембраны лейкоцитов перестают передавать информацию, теряется способность уничтожать микробы.

— В чем же может быть причина? — спросил Екаб.

— Причин много, — доктор улыбнулся. — Сотни, — сказал он и посмотрел на Венду. — Сотни хватит?

— Не знаю. — Венда тряхнула головой.

— Может быть, в организме не хватает силиция, который необходим мембранам. Это гипотеза гипотезы. Дети аристократов часто болели полиомиелитом, зато дети простых людей, случалось, и не заболевали, хотя в их крови присутствовал антиген к полиомиелиту. Одно из объяснений этого — дети аристократов жили в стерильной обстановке, ни через рот, ни через кожу не получали достаточного количества силиция, то есть песка…

— Здорово! — воскликнул Валдис. — Так что возросший в наши дни культ чистоты и изысканности некоторым образом можно считать засорением окружающей среды.

— Да. Создание тепличного эффекта. Суть заключается в том, что детский организм совершенно не приспособлен к сосуществованию с микрофлорой, которая обычно обитает в организме. Хотя — не только это.

— В институте говорят, — заметил Екаб, — что старый добрый Август Кирхенштейн не стеснялся поднять и съесть упавший на землю хлеб, и еще приговаривал при этом: «Надо пополнить микрофлору организма».

Суна опять подошел к лаборантке, что-то ей объяснил. Валдис плечом коснулся полярографа. На шкале стояла цифра +0006. Вверху красная стрелка на нуле, слева цифры со знаком плюс, справа — со знаком минус. Не так, как в математике. «Странно», — подумал Валдис.

Доктор вернулся, сказал:

— Эта гипотеза самая распространенная. О недостатке силиция в нашем случае говорить нельзя, хотя и полностью исключить невозможно. Вероятно, под влиянием каких-то иных условий возникают компоненты, способствующие выделению силиция из мембран.

Однако главное в нашем случае — вещества, которые растворяются в мембранах, иммунодепрессанты, близкие кортизону.

Может быть, нарушен и обмен информацией макрофагов и полиморфонуклеаров или нейтрофилов, подобно тому, как раковые клетки испытывают недостаток контактного ингибитора.

— Причиной может быть вирус? — спросил Валдис.

— Не только. И химические вещества, и чужеродный белок, и любой антиген, а также возбудители «медленных» инфекций. Вы же знаете, — доктор обратился к Валдису, — что возбудителем кори или скарлатины является обычный стрептококк, который ничем не отличается от остальных. В одном случае эти стрептококки не являются возбудителями болезни, в другом являются. При всем при том скарлатина явно эпидемическое заболевание. Так что, по-видимому, в стрептококк, вызывающий скарлатину, который не отличается от прочих стрептококков, вмонтирован вирус с несколькими генами или какое-то иное до сих пор не найденное образование, имеющее генетический пусковой механизм. Наша беспомощность дорого нам стоит… Сейчас вы здоровы?

— Да, — Валдис кивнул.

— Все равно, проверку надо начинать, — решил доктор. — В случае нужды отложим остальное. Толчок к открытию зачастую выглядит шагом глупым и непонятным.

Они ушли в соседнее помещение, где находился ионометр, или аэроионный спектрофотометр.

— Результат узнаем сразу же, — сказал доктор, переключая прибор на рабочий режим. — Полагаю, он окажется отрицательным.

— Это длинная процедура? — спросил Валдис.

Суна поправил очки.

— Думаю, около часа, не больше.

— Я схожу с Екабом в лабораторию, — сказал Валдис.

Венда молча кивнула. Вид у нее был сосредоточенный, что придавало ей сходство с человеком, возносящим молитвы богу. Валдиса безоглядная вера жены во всемогущество науки, признаться, несколько беспокоила. Он не знал, что делать. Рассказать Венде, что ученые в незнакомой области почти всегда идут ощупью, как в темноте? Но это значило бы лишить ее веры, всякой надежды. Не сказать ей всей правды — о том, что и возможности науки ограничены, — тоже казалось не совсем честно. Эта ложь могла стать губительной в случае неудачного исхода. Человек неподготовленный беззащитен. Валдис не мог сокрушить ее веру еще и потому, что сам в глубине души надеялся на благоприятный исход. Так уж человек запрограммирован, что вера в добро всегда побеждает. Зачастую она прикрывается горькими словами, грустным выражением лица, даже слезами, но всегда остается как неугасимая искорка, укрытая от суровых северных ветров панцирем притворства. Человек, утративший веру, быстро физически чахнет, случается, кончает жизнь самоубийством. Валдис верил в жизнь больше, чем другие.

— Ты все-таки молодец, — сказал Екаб, когда они остались одни.

— Почему?

— Ты что-то делаешь для нее, хотя исход неизвестен.

— Я ничего не делаю. Делаете вы: ты и Суна.

Они вошли в просторное помещение лаборатории.

Только что заработала огромная центрифуга, набирая обороты. Стояла она в самом углу лаборатории. Электромоторы, управляемые автоматами, постепенно и равномерно набирая скорость, заставили вертеться самую ответственную часть центрифуги — головку, которая была свободно укреплена на тонкой оси из сверхпрочной стали. Таким образом головка во время ротации отцентровывалась самостоятельно. Ось задавала скорость. Постепенно шум нарастал, менялись тона. Воздух в лаборатории начал звенеть от еле ощутимой вибрации. И хотя ротор был отцентрован сверхточно, полностью исключить вибрацию не удавалось. Впрочем, трудно было сказать, возникает вибрация от недостаточной точности центровки или при взаимодействии сверхскорости ротора с окружающей средой.

Валдис с восторгом смотрел, как аппарат набирает скорость, включается в рабочий режим. И Екаб остановился напротив центрифуги. Он знал, что терморегулятор, для того чтобы снизить температуру специальной жидкости до минус десяти градусов, непрерывно подает в центрифугу охладитель, ибо центробежная сила создавала высокую температуру. Валдис смотрел за стрелкой показателя оборотов — она медленно перемещалась по шкале: 5000 оборотов, 6000 оборотов… Звук изменился еще раз. Корпус центрифуги едва заметно вибрировал. В центрифуге находились образцы живого вещества, однако не целые клетки. Клетки и микроорганизмы не выдерживали такой скорости. Лейкоциты разрушались при скорости в 10 000 оборотов в минуту. А сейчас стрелка показывала 9000. Скорость нарастала поразительно равномерно.

Валдиса привела в восхищение четкая работа мощной лабораторной установки, которая помогала прокладывать путь в неведомое. Современное научное оборудование укрепляло в нем веру в неограниченные возможности человеческого разума, уверенность в повседневности чуда.

Обороты превысили десятитысячную отметку, но гул ротора свидетельствовал о том, что скорость по-прежнему равномерно нарастает. В оборудование была заложена программа — реализовать фракцию на уровне митохондрии в градиенте седиментации, то есть выделить определенную составную часть клетки.

На шестнадцатитысячной отметке стояла красная черта. Стрелка замерла, и гул стал равномерным.

— При тридцати тысячах получаем микросомаль-ную или лизосомальную фракции, — пояснил Екаб. — Они необходимы для наблюдения за лизосо-мальными ферментами.

Валдис только молча кивал головой. Он не понимал, что происходит внутри — под воздействием гигантской центробежной силы клетки разрываются на мельчайшие частицы или только сортируются составные части клетки, то есть реализуется седиментация в градиенте. Он решил, что сейчас это не так важно. Внезапно настроение улучшилось. Почему-то возникла уверенность, что перед такой исследовательской техникой не устоит никакая тайна. Клетки, кровь, микроорганизмы одним махом делились, группировались, выделялись. Тут просто негде спрятаться.

Вид у Екаба был озабоченный и даже несколько виноватый. Он был настроен совсем по-другому. Центрифуга — его будни. Она извлекала нужный компонент клетки, но не больше, выделяла его по весу, точно так же, как сепаратор отделяет сливки от молока. Грубая работа. Ему казалось, что доктор со своими гипотезами хватил через край, чересчур уж научно, чересчур фантастично. Он считал, что необходимо начинать с поисков более крупных микроорганизмов. Недавно право на существование получили специфические биологические макроорганизмы — микоплазма, анаэробы, то есть соединения, способные существовать в бескислородной среде и потому с большим трудом выращиваемые в специальных средах при особых условиях. Судя по публикациям, эти макроорганизмы присутствовали почти всюду, где заболевание носило неясный характер. И только один серьезный фактор опровергал фатальную роль этих микроорганизмов в случае с ведьмами: микоплазмой обычно инфицировались в результате одноразового общения. К тому же микоплазмоз считался «болезнью цивилизации», результатом бурного применения антибиотиков. А может быть и раньше так было? Микоплазмоз вызывает бесплодие. Почему-то именно сейчас Екабу казалось, что особый штамм микоплазмы и есть тот корень зла, которое исходит от ведьм. Область микоплазмы на карте микробиологии — белое пятно. Несколько лет назад на республиканском симпозиуме по микоплазме предполагался доклад заведующего лабораторией крови Петраш-кевица. Его доклад не включили в повестку дня, поскольку он был оформлен не по стандарту. Но истинная причина заключалась в том, что его открытия посчитали фантастическими, недостоверными. Спустя некоторое время по той же причине его освободили от обязанностей заведующего лабораторией. В очередной раз в науке восторжествовал «здравый смысл» и исследования микоплазмы были приостановлены в республике на долгие годы… И если бы даже в крови у Венды была микоплазма, не нашлось бы человека, который сумел бы ее открыть. Только человек, не имеющий отношения к биологии, может думать, что такой крупный микроорганизм обнаружить просто. Прежде всего еще надо было угадать, на каких клетках предполагаемая микоплазма паразитирует. А создать условия для ее выращивания! Одна из руководящих научных дам, микробиолог, любила повторять: «Мне о микоплазмах ничего не известно, это мистика». Ведьмы — мистика, микоплазма — мистика. Подходящая компания. Наиболее достоверной, однако, казалась гипотеза о взаимозависимости нескольких микроорганизмов.

Возможно, вирус прежде всего разрушает клетку, и только после этого в нем развивается микоплазма. Вот почему заражение происходит не в каждом случае, а лишь в результате длительного общения, у вируса есть время, чтобы расчистить путь. Однако.

— Скажи, хотя вряд ли ты знаешь больше меня, — Екаб повернулся к Валдису, который, присев к столу, читал рукопись его очередной научно-популярной статьи. — А непродолжительное общение с ними не оказалось для кого-нибудь смертельным?

— Хм. — Валдис улыбнулся. — Я спрашивал об этом у Венды. Она сказала, что в течение года после встречи безусловно умер не один, так как они встречались со многими. Только что умер старик, который был на твоей свадьбе. Мать ей написала.

— Да-а, — протянул Екаб. Таким способом ничего не выяснить. Умирали и те, кто встречался с ведьмами, и те, кто ни разу их не видел. Были и такие, кто виделся с ними ежедневно, тем не менее умирать не собирались. Значит, главным было все-таки систематическое общение.

Валдис продолжал читать статью Екаба.

— Ты слышал о микоплазмах? — спросил Екаб.

— Да, — ответил Валдис. — Ею заражаются от животных, верно?

— Другим путем тоже. Несколько лет назад приезжала к нам американка с лекцией, сказала, что микоплазмоз можно подхватить в один вечер, попивая коньячок.

— Значит, ты тоже болен.

— Сотни вариантов. Почему другие так быстро не заболевают?

— Сотни?

— Да.

Валдис улыбнулся.

— Я смотрю, у вас скоро наберется десять тысяч гипотез и столько же неясных ощущений. А истинное решение в конце концов обнаружится вне гипотез, заявит о себе со стороны.

— Может быть, — согласился Екаб и добавил — Это в лучшем случае. Боюсь, что самый достоверный вариант — не найдем ничего.

— Почему? — в глазах Валдиса мелькнуло опасение.

— За год вирусологи всего мира делают мизерное количество сенсационных открытий. А мы всего-то крохотная и не очень знаменитая их частичка, — сказал Екаб.

— Ты не веришь? — спросил Валдис, словно не расслышав слов друга.

— Тебе нужна утешительная ложь? — ответил вопросом на вопрос Екаб.

— Нет. — Валдис отвернулся.

— Вот и я так думаю. Ведь ты ученый.

— Дух могуч, а плоть слаба, — сыронизировал Валдис в свой адрес.

— Все возможно. Может случиться, поразим цель с первого выстрела. Все возможно, — попытался смягчить Екаб свои слова.

— Хм. — Валдис присвистнул. — Это значит, что доктору уже известен благоприятный исход.

— Нечего подначивать, — спокойно сказал Екаб. — В принципе может быть, что.

Прозвенел телефонный звонок. Екаб ушел, а Валдис продолжал читать статью.

— Валдис! — крикнул Екаб изменившимся голосом. — Пошли вниз!

— Зачем? — Он посмотрел на часы. Прошло всего сорок минут.

— Роланд утверждает, что Венда выдыхает позитивные ионы. Ионометр никогда не врал.

Валдис вдруг так обессилел, что не мог встать. Вцепившись руками в стол, он медленно выпрямился. Хотел что-то сказать Екабу, но в голове все перемешалось, мысли обгоняли друг друга, горло пересохло.

— Может быть и ошибка, — бормотал себе под нос Екаб. — Обычно за один раз открытия не делают. Какая-то ошибка.

— Предрассудки! — победоносно воскликнул Валдис. — Чем, по-твоему, первый раз хуже, чем остальные?

Екаб промолчал, только с сомнением качнул головой. Они прошли многочисленными коридорами и спустились вниз по лестнице.

Венда стояла возле ионометра и дышала в трубку. Действительно, стрелка отклонилась в сторону плюсов. Это видели все трое. Возможность неисправности прибора отпадала, в противном случае он бы просто не работал или показывал бы в противоположную сторону, что было бы столь же странно, поскольку наличие отрицательных ионов в выдыхаемом воздухе так же маловероятно, как и наличие положительных.

— Не много, — сделал вывод Екаб.

— По-моему, именно это и говорит о достоверности, — не согласился Валдис. Голос его слегка дрожал. Он посмотрел на доктора. Лицо Роланда Суны светилось тайным торжеством, пальцы, прикасаясь к панели, заметно дрожали. На лбу — глубокая складка.

— Вы сможете прийти завтра? — спросил он у Венды. Вопрос прозвучал нетерпеливо, требовательно. Так мог спросить влюбленный.

Венда кивнула.

— Значит, морские свинки понадобятся с утра? — спросила лаборантка.

— Да, — доктор нетерпеливо мотнул головой. Он сравнивал записи в журнале. Возле какой-то цифры поставил знак вопроса, очевидно, не вписывалась в общий ряд. Лоб прорезала глубокая складка. — Ладно, — сказал он. — С фактами не поспоришь. — Потом повернулся к Екабу и Валдису. — В этой гипотезе есть одно противоречие, — задумчиво произнес он. — Позитивным ионам присущ эффект энергетического метаболизма, в процессе оксидации и фосфорилляции происходит накопление энергии. Кислород используется более целесообразно. Если уровень АТФ повышен, в результате общей активизации могут возникнуть даже новые клетки…

— Я не совсем понимаю, — сказал Валдис, предчувствуя приближение чего-то невероятного. — И как физиологически выражается накопление энергии?

Доктор глубоко вздохнул.

— Это значит, что вначале, до определенного предела, пока создаваемый положительными ионами эффект не начнет разрушать иммунную систему, мускульная энергия индивида и общий тонус на клеточном уровне должен возрасти. На начальном этапе это может даже повысить иммунную активность, ибо эффект блокирования интерферона вряд ли проявится столь быстро, поскольку организм, как и машина, обладает силой инерции, которая амортизирует внешние воздействия…

— Простите! — прервал его Валдис. — Насколько я понимаю, вначале я должен был чувствовать прилив энергии, возросшую активность? Я правильно понял?

— Да. Именно так, — подтвердил Суна. — Вначале идет нарастание энергии.

— Это состояние, безусловно, совпадает, — сказал Валдис жестко.

— А как возникают ионы? — поинтересовался Екаб.

— Я думал над этим, — ответил Суна. — Ясности пока никакой. Существуют животные и даже кустарники, вырабатывающие электричество. Надо медленно и постепенно…

— Невероятно, — задумчиво произнес Екаб.

Несмотря на сомнения, все испытывали чувство приподнятости. Хотя бы потому, что в науке нередко в поисках Индии открывают Америку. Только глаза Венды погрустнели. Она прислонилась головой к плечу Валдиса.

— Значит, причина все-таки во мне.

ФАНТАЗИЯ И ФАКТЫ

Венда работала в милиции, вернее, — в ведомственной группе Министерства внутренних дел. Работу она нашла неожиданно, как говорится, прямо на улице. В поисках предприятия, которому, судя по объявлению в газете, требовались комплектовщицы и работницы в цех, Венда на троллейбусе доехала до какой-то окраинной остановки и принялась разыскивать фабрику, но ни одной высокой трубы не увидела. Дело в том, что накануне какой-то седой гражданин сказал ей: «Девочка, если фабрику ищешь, найди высокую трубу, по ней и ориентируйся». В тот день ей не повезло — работа на фабрике с трубой была трехсменная, в лучшем случае — двухсменная. А сегодня, как она ни высматривала, трубы не видела. Венда не знала, что наставления седого гражданина были пригодны в дни его молодости, многие фабрики давно распрощались с трубами, поскольку энергию им доставляли по проводам или трубопроводу. Она прошла в одну сторону, прошла в другую. Поодаль, правда, виднелось какое-то необычное новое здание, похожее на школу или клуб, с большими окнами, однако трубы и над ним не было. И тут Венда увидела милиционера в офицерской форме.

А так как бабушка, провожая ее в город, наказала спрашивать дорогу не у случайных прохожих, а обращаться к милиционеру, ведь им по службе положено все знать, Венда нерешительно подошла к милиционеру.

— Простите! — сказала она. — Мне нужно попасть… — Она назвала адрес предприятия.

— Ищете работу? — спросил в свою очередь капитан.

— Да.

— Сколько обещают?

— Не знаю.

— А какая должность?

— Не знаю. Работа разная.

— Идите к нам!

— Куда?

Капитан улыбнулся и показал на свои погоны.

— Нам как раз такие девушки нужны.

— Для чего?

— Для положительного влияния на посетителей.

— Я недавно вышла замуж, — сказала Венда.

— Очень хорошо, — одобрил милиционер.

Но она все еще сомневалась. Работать сутки, и четыре выходных. Что скажет Валдис, если она каждый пятый вечер и ночь будет отсутствовать? И в субботу и в воскресенье она тоже может быть занята. А с другой стороны, как мудро заметил капитан, неплохо дать мужу передышку, чтобы замужество «не пришибло его». О таящейся в постоянной близости опасности Венда и сама думала.

В Институт микробиологии она пришла в свой третий свободный день. У нее оставался еще один выходной день, а потом надо быть на работе. Суне, получившему положительный результат, хотелось без промедления продолжить исследования, выяснить, какое влияние на кровь других живых существ оказывает кратковременное воздействие положительных ионов. Интересно было бы знать, как изменилась картина крови ее супруга, но так как Суна, приступая к исследованиям, отказался от анализов крови, то менять своего решения не хотел. В конце концов работы пока хватало. Похоже, легкие Венды выделяют не только положительные ионы. Похоже, это только сопутствующее явление какого-то процесса. Что это за процесс, он представить себе не мог. Тотальное, еще совсем недавно, где-то на уровне подсознания, игнорирование микоплазмы заставило его держаться настороже, поселило веру в миражи, которые мы упорно не хотим замечать, потому что ищем совсем другое. Сигналы неведомого мы нередко воспринимаем не как новую информацию, а как нежелательное побочное явление, как некую хаотичную, лишнюю информацию. На деле же это громадное заблуждение, ибо в биологических структурах, чему доказательством служили все новые и новые исследования, ничто не существовало само по себе, каждое явление выполняло свою функцию, создавая общую картину, имело самостоятельное значение, собственные сигналы и приметы. Природа поступала чрезвычайно рационально, не делала ничего лишнего. На страже хаоса стоял естественный отбор.

Одним словом, доктор биологических наук Роланд Суна в данный момент был склонен строить воздушные замки. Возможно, будет найдено новое решение в области изучения энергетического уровня организма? Вдруг можно будет сформулировать принцип передачи информации на расстояние? В конце концов, проблема о так называемой отдаленной наследственности тоже еще не решена.

Роланд Суна испытал разочарование по крайней мере тысячу раз, ни разу не почувствовав полное удовлетворение. Материальный итог его дерзкой мечты, частично воплощенный в диссертации, был лишь небольшим уточнением уже известного в микробиологии. И он, безусловно, имел какое-то значение.

Суна и дома не мог отделаться от этих мыслей. Он рылся в книгах, в каталогах. Некоторое время его занимала проблема аллергенов. Наряду с положительными ионами в выдыхаемом воздухе мог ведь быть и какой-то из них. Случалось, что разводились с женами только потому, что не переносили запаха волос. Механизм воздействия аллергенов изучен слабо. Аллергию может вызвать слюна другого человека, прикосновение к его коже. А не суммируются ли раздражитель и положительные ионы? Сумма факторов порой дает неожиданно сильный эффект. Во что бы то ни стало надо проверить лейкоциты — способны ли они воспроизводить интерферон?

Предупредив жену, чтобы его некоторое время не беспокоили, Роланд Суна зашел в свой кабинет и лег на тахту, положив под голову руки.

… Итак, лимфоциты перевозбуждены. Перевозбуждение накапливается медленно, в результате затянувшегося аллергического процесса. Высокий уровень гистаминов. Полиморфонуклеары. Да. Происходит дегрануляция. Слишком быстрая реакция. В результате гипореактивность, вялая реакция. Ничтожнейшая часть чужого антигена. Да, да. Чем ничтожнее доза, тем дольше длится накопление. Пока сосуд не наполнится… В начале в результате возбуждающего эффекта должен быть подъем активности, усиление иммунитета. Да, да. Так и происходит. Что значит это совпадение? Вероятно, это все же общая закономерность. Первое раздражение всегда вызывает подъем активности. Значит, в нашем случае это не доказательство. Исключить? Стоп! В крови у Валдиса должно быть повышенное количество лимфоцитов. Но и тут причины могут быть самые разные. Группы детерминантов… В период эмбрионального развития эти чувствительные лейкоциты гибнут, кровь как бы очищается. Но почему же все мужья ведьм оказались уязвимыми? Объяснения пока нет. Таинственный фактор. Очевидно составить задачу с одним неизвестным на сей раз не удастся. Некоторые белки, полученные в результате интимных отношений, могут действовать как антиген. Только через близкий контакт. Может быть, поэтому и горло болит после поцелуев. В принципе, может быть. Похоже, Екаб прав — объяснить все это можно только с учетом генетических отклонений. Случай с положительными ионами тоже требует генетического осмысления. Ясно. Кровь возьму сам гепаринизированным шприцем. И расслоение придется провести самому. Может быть, приготовить несколько концентраций? Контроль… В центрифуге…

Приоткрылась дверь.

— Когда-то ты сказал, что следует иногда тебя все-таки побеспокоить, а то можешь сойти с ума… — заговорила жена.

— Спасибо! — Роланд кивнул и поправил на переносице очки.

И хотя он спал хорошо, без сновидений, ему показалось, что за ночь он поумнел. Очевидно мозг работал и во сне. В минуты напряжения всегда какая-то часть мозга работала все двадцать четыре часа.

На работу он явился в половине седьмого. Лаборантки, конечно, еще не было. Сам подготовил необходимые приборы, сполоснул колбы, мензурки, принес дистиллированную воду, подсоединил к камере пластмассовые трубки.

В восемь позвонили из отдела снабжения и принесли морских свинок. Белые свинки с розовыми мордочками обнюхивали стенки стеклянной клетки. А может быть, не обнюхивали, а просто беспокойно дышали. Интересно, почему эти животные, покрытые шерстью, называются свинками, да еще морскими? У этих маленьких, мягких, похожих скорее на кролика животных не было никакого сходства со свиньями.

Занимаясь подготовительной работой, Роланд не переставал думать. Как еще положительные ионы могут действовать на мембраны клеток? Воздух, насыщенный отрицательными ионами, в определенных дозах становится ядовитым. Да, количество, вот что важно. О дерепрессии генов почти ничего не известно. Итак: огромное большинство генов пребывает в организме в бездеятельном состоянии. Каждая клетка имеет полный набор генов, но большинство генов молчит. Дерепрессию генов вызывают подвижные факторы ядерных мембран. Согласно гипотезе Тодора и Хюбнера, нам присущи, вернее в нас обитают многочисленные врожденные вирусы — составная часть нашего генома. В результате фосфорилляции гистонов гены дерепресси-руются, таким образом высвобождается врожденный вирус. Может быть, организм вырабатывает некое белковое вещество — своеобразный информативный антиген, который, после нескольких превращений, и высвобождает некий чреватый для нас опасностью врожденный вирус? А может быть все проще — это поток положительных ионов, длительное время воздействующий на организм. Для самих ведьм этот поток не представляет угрозы, ибо, вполне вероятно, и сам механизм выработки положительных ионов действует как депрессант, который подавляет губительную информацию, не подпускает их к генам. Может существовать и другой барьер. А может быть у ведьм вообще геном не содержит эти опасные вирусы, место их занимает продуцент положительных ионов? Что же продуцирует положительные ионы?

Ведьмы водку не пьют. Значит, их организм реагирует на гистамины. Антигистаминные препараты — стимуляторы интерферона. Это означает, что хороший терапевтический эффект может дать димедрол, — не как успокоительное средство, а как антигистаминный препарат, как средство повышения уровня интерферона в организме. Хм. Должна существовать группа людей, для которых димедрол универсальное лекарственное средство. Интересно, экспериментируют ли медики в этой области? Но это уже другая песенка…

Вошла лаборантка. Через несколько минут после нее — Венда Дзенис и вместе с нею в комнату вошло очарование.

— Вы взяли с собой книгу? — спросил доктор.

— Да. — Венда улыбнулась и показала обложку. На ней стояло: «Штамм Андромеды».

— Очень подходящее для ситуации чтение, — похвалил Роланд. — Кто вам порекомендовал? Валдис?

— Нет. Я когда-то уже читала.

— На сей раз дышать будет труднее, — предупредил доктор. — К «кроличьей клетке» подсоединяю ионометр, для надежности и ясности.

— Да, — согласилась Венда. Она была готова на все.

— Какого цвета волосы у вашей бабушки?

— Темные. Немного с сединой. В молодости были точно такие, как у меня.

— Сколько ей лет?

— Семьдесят восемь.

— На сей раз вам придется сидеть три часа.

— Хорошо.

— Выдержите?

— Выдержу.

Усадив Венду перед прибором и все отладив, Роланд пошел помочь лаборантке. Он подготовил шприцы, пока лаборантка принесла синтетический полимер, при помощи которого в центрифуге предстояло разделить Т и В лимфоциты, заказал тимидин и уридин с меченными радиоактивным веществом молекулами, питательную среду с фитогемагглютинином, зимозан, дигитонин, словом приготовил все, необходимое для исследования формулы крови. Во всяком случае, надо определить клеточный метаболизм, то есть, обмен. Чтобы клетка могла синтезировать антитело, она должна синтезировать РНК.

Роланд снял с ионометра показатели. Сегодня, судя по стрелке фотоспектрометра, в выдыхаемом Вендой воздухе положительных ионов было меньше, чем вчера. Примерно на четверть. Пока все вполне достоверно. Выдыхаемый воздух прежде всего проходил через клетку с морскими свинками, вытеснял из нее остатки чистого воздуха, часть ионов абсорбировали легкие животных.

Лаборантка с любопытством наблюдала за экспериментом. Чем вызван эксперимент, она, безусловно, не знала.

— Количество ионов должно возрасти? — спросила она.

— Должно, — неохотно ответил доктор.

— Свинки снова начнут выделять?

— Да.

— Но может и не произойти?

— Может.

— Почему?

Доктор не ответил. Присутствие лаборантки отвлекало. Минут через десять Суна предложил ей идти домой.

В середине третьего часа число положительных ионов в воздухе, проходившем через ионометр, достигло полутора тысяч на кубический сантиметр, превысив вчерашний высший показатель на триста единиц, а уровень ионизации обычного воздуха в пятнадцать раз. Морские свинки карабкались по стеклянной стенке, царапали ее ноготками. «Не так ли и возникают ионы?» — мелькнула у доктора мысль. До этого животные спокойно спали, и вдруг проявили активность. Не под влиянием ли ионов? Хотя, скорее всего, им захотелось пить. В стеклянной клетке было жарко.

Роланд Суна подробно описал поведение морских свинок в лабораторном журнале. Потом обратился к Венде.

— Вы поможете их подержать, пока я возьму кровь?

— Они останутся жить?

— Да.

Крохотная жизнь сопротивлялась в ее ладонях. Движения, вызванные страхом смерти, отзывались в сердце острыми уколами. После обработки третьего животного Венда выглядела совсем измученной. Через некоторое время она пришла в себя, вымыла руки, улыбнулась.

На следующий день биологическим способом Суна проверил наличие интерферона. Процесс репликации вирусов был несколько замедлен… Титрование дало результат 1:50. Значит, нарушение не велико, как и предполагалось. Подтверждение собственной гипотезы может вызвать чувство восторга у новичка, но не у опытного ученого, который занимается поисками неизвестного. Все сомнения в таких случаях обычно остаются за кадром, в той области, к исследованию которой человек еще не приступил. В подобные минуты кажущейся ясности Роланд Суна особенно остро сознавал несовершенство исследовательских методов. Положительные ионы тормозили возникновение интерферона, а значит и антител. Он просто проверил еще раз. В принципе это было известно. Величина титра указывала, что такое снижение абсолютно безопасно для жизни. А вот опасно для жизни или нет длительное присутствие положительных ионов в воздухе в такой концентрации, это пока что выявить практически невозможно.

Как всякого серьезного ученого, Суну прежде всего интересовал отрицательный результат — решения, которые угрожали завести исследователя в тупик. Мужья ведьм подвергались воздействию в течении нескольких месяцев. Как смоделировать ситуацию в лаборатории? Валдису, к сожалению, результаты не понадобятся, будет слишком поздно. Да и невозможно заставить Венду ежедневно приходить сюда и дышать. Речь может идти только о воздействии на животных искусственно обработанного воздуха. Но… Суна и сам не мог понять, откуда вдруг появилось ощущение беспокойства. Опыты прошли гладко, результаты подтвердили версию, казалось бы, чего еще желать. Но неосознанная тревога не проходила.

Позвонил Екаб.

— Послушай! Тут один физик утверждает, что идея о положительных ионах в выдыхаемом воздухе — чистая фантастика.

— Это почему же? А показания ионометра?

— Он не верит. В легких не может быть «установки», которая вырабатывает столь высокую энергию.

— Он что, не верит и в существование животных и растений с электрическими свойствами?

— Верит. Но у них другая структура и что-то там еще.

— Что же он предлагает?

— Венда должна вымыть волосы шампунем с антистатиком и раздеться.

— Да, это мне не пришло в голову.

— О том, чтобы она разделась?

— Нет. Кажется, на ней было что-то синтетическое. Оба раза одно и то же. Но ведь она не шевелилась.

— Сейчас, к сожалению, и женское белье из синтетики. После женитьбы я знаю это абсолютно достоверно.

— Пусть наденет льняное платье, — решил Суна. — Позвони Валдису! Хорошо?

К этой проверке Суна готовился особенно тщательно. Проветрил лабораторию и сам пришел на работу не в нейлоновой куртке, а в осеннем пальто. Решил в помещении не расчесывать волосы. Предупредил и лаборантку, чтоб была осторожнее, предусмотрела все возможное, чтобы не электризовать воздух. На Венде была одежда из хлопка и чистой шерсти, прическу она тоже изменила.

И результаты опыта сразу же оказались отрицательными. Причем очень наглядно. Стрелка аэроионоспект-рофотометра так и осталась стоять на нуле. Ни разу не вздрогнула. Тогда Роланд попросил Венду расчесать волосы и снова заставил дышать в трубку. Стрелка прибора чуть-чуть отклонилась в сторону минуса. При расчесывании волос в результате электрического разряда образовались отрицательные ионы — точно так же, как возникают они во время грозы. Они не отравляли воздух, наоборот, придавали ему свежесть.

— Ты помимо своей воли затронул острую проблему, — сказал Екаб.

— Какую?

— Засорение окружающей среды положительными ионами, вызванное ростом цивилизации.

— Это не новость, — возразил доктор. — Предприятия частенько выпускают в небо положительно ионизированный воздух, чтобы им не дышали рабочие.

Разговор происходил за обедом.

Кофе был сварен на дистиллированной воде. Без кальция, силиция, кадмия и многих других необходимых для организма микроэлементов.

— Кофе тоже «засорен», — сказал Суна.

— Чем?

— Недостатком необходимого.

— Верно. В некоторых приморских районах недостаток кобальта в кормах вызывает у животных злокачественное малокровие, — поддержал Екаб.

— Каким же образом? — поинтересовалась лаборантка.

— Недостаток кобальта блокирует процесс накопления в эритроцитах железа. Кобальт входит в состав витамина В12, и недостаток его вызывает авитаминоз.

— Ничего, — поморщился Роланд. — Пусть скотинка потерпит до атомной войны, вот уж когда кобальта будет в избытке.

— Да, — согласился Екаб. — Старые люди не врут: нет худа без добра. После атомной войны по крайней мере коровы будут есть полноценный корм.

— Если не возникнут другие злокачественные отклонения от переизбытка кобальта, — заметил доктор.

— Да, вполне вероятно, — закивал головой Екаб. — Так что договоримся: прежде чем сбросят бомбу, надо вопрос выяснить. Так?

— Так. Голосуем! — Роланд поднял руку. Подняла руку и лаборантка. Этот шутливый, с примесью горечи разговор несколько разрядил напряжение.

ПЕРВЫЙ НОКДАУН

Прошла неделя, две. Прошел месяц. Доктор Роланд Суна исследовал кровь Венды и Валдиса и клетки эпителия. Искал вирусы. Случалось, к работе подключался и Екаб, и медицинская лаборатория в Юрмале.

Дальнейшие обследования не дали ничего, не подтвердили результат первого опыта, когда были обнаружены положительные ионы. Если и возникали какие-то отклонения от нормы, им находились другие объяснения. Сомнения одолевали и самих исследователей: не выдумка ли все, в чем обвиняют ведьм? Многое дошло через третьих-четвертых лиц, подробности оставались неизвестными, объяснения тенденциозными. В крови Валдиса были обнаружены антитела, но это был ответ на обычный, часто встречающийся штамм вируса, поэтому дальнейшие исследования в этом направлении решили прекратить. Первая ошибка, когда было обнаружено присутствие положительных ионов, многому научила. Во всяком случае хотя бы тому, чтобы подобного в дальнейшем не допускать.

В начале октября Венда забеременела, о чем Валдис тотчас же сообщил Екабу. Все говорило о том, что каких-либо анормальных биологических отклонений у молодой пары нет. Валдис с утра до вечера был занят в лаборатории. Жена не скрывала своей радости, хотя где-то в глубине души все еще сомневалась. Оставаясь одна дома, она, случалось, раздевалась и разглядывала себя в зеркале: искала подтверждения тому, что талия полнеет. Иногда ей казалось, что она изменилась, в другой раз ничего не замечала.

Беременность до некоторой степени внесла хаос в исследования. Любое отклонение в анализах могло быть результатом развития плода. Однако исследования не прекращались. Суна заказал материалы из Москвы и Киева, кое-какие питательные среды из-за границы, консультировался со специалистами из других республик.

Опыты требовали времени. Целых два дня требовалось, чтобы подготовить клетки для изучения их в электронном микроскопе. Чтобы затребовать и получить необходимую питательную смесь из Вашингтона, пришлось потратить почти десять дней. А за это время возникли новые идеи, другой аспект проблемы показался более важным. Случалось, его коллега была очень занята, готовила образцы для просмотра, и Суне приходилось ждать. Так проходили дни и недели.

Валдис Дзенис снова вернулся к диссертации. В целом работа была готова, только Валдис решил дополнить ее двумя необычными аналогами. Их должна была отличать более высокая активность. Он не мог подавить в себе тщеславное желание сделать кандидатскую на уровне докторской диссертации. Впрочем, подгоняла его не только жажда открытия, желание блеснуть, это было что-то большее — какое-то внутреннее беспокойство. Валдис проводил опыты и одновременно готовился к сдаче кандидатского минимума. К тому же не упускал ни малейшей возможности почерпнуть новейшую информацию в области биологии. Было совершенно очевидно, что работает он не соизмеряя сил, однако ни он сам, ни Венда не понимали этого. Но даже если бы и понимали, вряд ли что-нибудь изменилось. Валдиса гнала какая-то непонятная внутренняя сила.

С тех пор, как Венда приехала в Ригу, прошло уже шесть месяцев. Рассматривая раствор, неделю тому назад поставленный на кристаллизацию, Валдис заметил, что он стал маслянистым. Вот невезение! Его обдало жаром. Он спустился с подставки и посмотрел в окно. Внезапно закружилась голова. Не так сильно, как неделю назад на улице, но вполне достаточно для того, чтобы усомниться в способности устоять на ногах. Держа колбу в одной руке, он попытался ухватиться за угол полки, но не сумел. Рука скользнула мимо, колба ударилась о стенку и разбилась.

Волна нахлынувшего страха заслонила чувство слабости. «Как бы кто-нибудь не заметил и не позвонил Венде!» — мелькнула мысль. Он торопливо подобрал осколки, отнес их в мусорник. Голова уже не кружилась. Только свело горло и слегка подташнивало.

За окном серел мутный зимний день. В лаборатории горели все лампы. За шкафами хозяйничала Лариса, младший научный сотрудник.

Валдис сел за стол. Предстояло еще отфильтровать два раствора в колбе Бунзена, и можно было заканчивать. Он разжал ладони и посмотрел на них. Пальцы почему-то сильно дрожали. То ли от неудачи с экспериментом, то ли по какой-то другой причине. По телу пробежала дрожь, как предвещавший бурю порыв ветра. Внезапно захотелось пить. Надо было встать и дойти до раковины — буквально пять шагов, однако ноги не слушались, тело обмякло, он впал в состояние, похожее на транс. Через минуту жажда прошла. Валдис сидел и смотрел в окно.

«Может быть надышался какого-то яда? Или в ходе фильтрации у препарата возникли новые побочные свойства? Или где-то выделяется ядовитый газ?» — думал он, ясно сознавая, что ничего подобного произойти не могло, что слабость никак не связана с отравлением. Внутри снова все похолодело от страха. Внезапно он ясно осознал, что и его не минует проклятье ведьм. Эта мысль показалась ужасной. С тех пор, как Венда забеременела, он ходил победителем. Все шло хорошо. Только неделю тому назад с ним произошла странная история. Но о ней он уже забыл.

Случилось это по дороге домой. Он вышел из троллейбуса. Внезапно его затошнило. Желудок свело спазмой. Он не завтракал, и рот наполнился слюной. Чувство тошноты прошло так же неожиданно, как наступило. Шагов через пятьдесят в затылке как-будто что-то звякнуло, перед глазами возникла туманная завеса и он почувствовал, что падает. Он действительно упал и расшиб левую коленку.

— Что с вами? Вам плохо? — Кто-то дотронулся до его плеча.

Валдис не ответил. Валяться на улице в такие годы да еще в полном рассудке было совсем не дело.

— Скажите адрес, я помогу вам дойти, — сказал прохожий.

— Вы что, к каждому пьянице пристаете таким образом? — иронически спросил Валдис, пытаясь и голосом и видом своим подтвердить сказанное, что в общем-то труда для него не составило — он действительно чувствовал себя как с похмелья.

— Но вы же не пили, — сказал прохожий. Несколько любопытных остановились поодаль. Глупо было бы пускаться в объяснения. И он направился дальше, словно ничего не случилось. «Во всем голова виновата, — подумал он. — Я просто устал».

Венде о случившемся не рассказал, поел и раньше, чем обычно, пошел спать. На утро чувствовал себя абсолютно здоровым и бодрым.

— Из колеи выбит, когда недосыпаю, — объяснил он жене. Это соответствовало действительности. Ему всегда надо было много спать. В студенческие годы соседи по общежитию вечерами резались в карты, куролесили, однажды даже подрались, а он спал.

Сегодня все и припоминалось, настал черед размышлять. Первый раз от «малокровия» закружилась голова на «шабаше безумных». Затем несколько раз ни с того ни с сего откуда-то сбоку наплывала на глаза какая-то тьма, в голове что-то звякало и начинало тошнить. Странно. Желудок и голова играют в оркестре, которым дирижирует один дирижер. Однако состояние слабости быстро проходило. «Не может быть ничего общего с инфекцией, распространяемой ведьмами, если таковая действительно существует, — успокаивал он себя. — Все началось гораздо раньше».

Валдис еще раз вытянул руки. Пальцы, похоже, дрожали не так сильно, однако слабость осталась — казалось, все тело налито грязной теплой водой. Больше всего беспокоило как раз ощущение теплой грязи. Разум отказывался понять это, но чувство загаженности внушало ужас. «Я засоряюсь», — со страхом подумал он и внезапно осознал, что его психическое состояние далеко от нормы. Он встал, водворил мензурки на место и провел ладонями по лицу. Лоб и ладони были сухими. В голове забилась мысль: «Болезнь опасна, если больной не потеет». То ли он где-то прочел об этом, то ли сам придумал, сообразить сейчас не мог. Его переполняло одно-единственное желание: только бы никто не заметил, только бы не узнала Венда! Он понимал, что Венда начнет волноваться. А в ее положении это было тем более недопустимо. Хорошо еще, что она сегодня на работе. Не придет до утра. Он надеялся, что к тому времени все образуется.

По дороге домой его внезапно начал бить озноб. Головная боль была терпимой, а согреться никак не мог. Троллейбус показался холодильником, пальто на ватине — дырявым как решето. Пожалуй, так его еще никогда не трясло. Ко всему этому присоединилась совсем уж невероятная вещь: надо было буквально мчаться в туалет. Казалось, вся имеющаяся в организме вода свинцовой тяжестью давит на низ живота. Он боялся, что не успеет дойти до дома. Все отступило перед одной мыслью: во что бы то ни стало вытерпеть, не превратиться в предмет насмешки для себя и для других. От волнения и давящей боли и озноб показался не таким страшным. Он едва не бежал по улице, взлетел вверх по лестнице, лихорадочно роясь в карманах в поисках ключа. Внезапно его настигла нелепая мысль: он не сумеет открыть дверь, забыл как надо ее открывать, вообще сейчас случится нечто непредвиденное и непреодолимое.

Однако дверь открылась неожиданно быстро. На несколько минут он забыл о всех неприятностях. Но очень скоро его снова начала бить дрожь. Валдис не успел снять пальто, как вдруг челюсти свело судорогой, зубы заклацали, руки задергались вверх-вниз как у паяца, все мускулы дрожали так, что трудно было устоять на ногах. Ничего подобного Валдис и представить себе не мог. О настоящей лихорадке он читал только в книгах и был убежден, что под словом «лихорадка» подразумевается обычная высокая температура тела. Теперь-то он понял, что такое настоящая лихорадка. Причем подъема температуры не ощущалось. Наоборот: ему было страшно холодно, по спине пробежали волны мурашек, а руки, челюсти и даже голова тряслись, словно кто-то дергал их за ниточку. Он наблюдал за этими рефлексивными движениями и улыбался. Картина была довольно дикая, но с точки зрения науки чрезвычайно любопытная. «Не буду сопротивляться, — подумал он. — Посмотрим, чем кончится». Но не успел он как следует обдумать свое намерение, как голову полоснула боль и все тело налилось тяжелой усталостью. Страшно захотелось пить.

На плите стоял чайник с яблочным компотом. Валдис налил одну чашку, вторую. И хотя пил только жидкость, яблоки оставлял в чашке, компот показался ему донельзя густым. Он налил воды в литровую бутылку, выпил несколько стаканов подряд, а потом еще два стакана разведенного водой компота. Похоже, всего около полутора литров. Тем не менее ощущение жажды не проходило.

Валдис наполнил литровую бутылку водой и зашел в комнату. Улегся на диван, накрылся зеленым шерстяным одеялом, предусмотренным на случай холодных ночей, которых они с Вендой еще не узнали. Прикосновение к холодной диванной накидке и к холодному одеялу вызвало новый приступ лихорадки. Усугубилось это и тем, что он снял пиджак и туфли. Элановые брюки, которые не мялись, снимать не стал. Озноб не утихал, наоборот, становился все сильнее. Несмотря на две рубашки и толстое одеяло, спина мерзла, все тело обдавало волнами холода и мышцы судорожно дергались. Никак не могли согреться ноги. Одеяло ходило ходуном. И вдруг он подумал, что приближается к какому-то и самому богу неведомому пределу человеческих сил, за которым только могила, за которым начинается царство мертвых. Внезапно волной сильного страха как бы смыло мышечные конвульсии, они прекратились так же внезапно, как и начались.

Валдис кончиком языка ощупал острую грань зуба — он сломал его во время приступа, стуча зубами. В душе Валдис прямо-таки прыснул от смеха. Интересно, как восприняли бедные соседи этот «стук»? И внезапно все осветилось надеждой. «Раз я способен смеяться, значит, умирать еще не собираюсь.» Он испытал чувство гордости за себя и одновременно ощутил прилив сил. Встал. Достал из шкафа все, что можно, чтобы согреться, если снова начнется то же самое, кинул на стул рядом с диваном. На столик положил термометр. Порылся в ящике в поисках аскорбиновой кислоты. Почему-то решил, что ему необходим витамин С. Нашел несколько таблеток пенициллина. Понюхал одну из них. Запах антибиотика вызвал сильное чувство тошноты.

«То, что организм не принимает, не глотать ни в коем случае», — твердо решил Валдис. Снова порылся в ящике. Отыскалась пачка норсульфазола. Валдис подержал ее в руках. Обычно норсульфазол помогал, но на сей раз почему-то отпугнул. «Эх, затопить бы сейчас печку», — с грустью подумал он. Он знал, что усилием воли сумеет заставить себя спуститься в подвал за дровами, затопить печь, но понимал, что такое самоистязание в данной ситуации может оказаться роковым. Холодный воздух опять спровоцирует озноб, еще упадет со всеми дровами, тогда и косточек не соберет. Такой исход представился вполне реальным. Но даже если бы до этого не дошло, перегрузка лишила бы организм последних сил, тут уже и натопленная комната его бы не спасла.

Печь топить он не стал. Натянул на рубашку шерстяной свитер и укрылся тремя толстыми одеялами, накинув сверху еще и пальто. Прикосновение холодной одежды снова вызвало мышечные конвульсии. Самым трудным оказалось надеть свитер. Он казался просто ледяным и долго не согревался. Судорогой сводило не только мышцы, но и все внутренности. Голову то сдавливало, то отпускало. Если и в мозгу были мускулы, то и они дергались в конвульсиях. Валдис взглянул на ночной столик. Одной бутылки на ночь, пожалуй, маловато. Просто-напросто мало. Надо бы встать и принести еще одну, но на такой подвиг, он чувствовал, не хватит ни сил, ни решимости. Лихорадка немножко ослабла, и он почувствовал исходящее от одеял еле ощутимое тепло. Так что встать и идти в холодную кухню просто безумие.

Постепенно он стал согреваться. Тепло накатывало волнами. Валдис протянул руку и взял градусник. «Интересно, температура повысилась или понизилась?» — он сунул градусник под мышку. Движение воздуха и прикосновение стеклянного предмета снова вызвали приступ озноба.

На градуснике было 39,6. Такой температуры у него не было со студенческих лет. Валдис снова и снова вытирал стекло, смотрел, не веря своим глазам. Нет, все-таки так.

Литровую бутылку он опустошил больше чем на половину. Малейшее перемещение воздуха — когда он тянулся за бутылкой, когда пил и ставил стакан на столик, вызывало озноб. К горлу подступала тошнота …

Но даже когда дрожь утихла и несколько мгновений он лежал спокойно, гнетущее чувство не проходило. Было начало восьмого. Надо заснуть и проспать до утра. Все утрясется.

Валдис уже засыпал, но тут как иерихонская труба загремел телефон. Он шевельнулся, собираясь встать и подойти к аппарату, но представил себе, как мерзнет у телефона, и решил, что рисковать не станет. Звонок прозвенел раз шесть и затих. Только где-то внутри как дальнее-дальнее эхо осталась легкая дрожь.

Сон прошел. «Не звони больше!» — как заклинание произнес он. Нервы были так напряжены, что реагировали на малейший шум.

Он опять задремал. Проснулся от монотонного, нестерпимого шума за стеной. «Господи, да перестань же!» — в полусне умоляюще попросил он, но шум не утихал. Он пробуждался медленно, с трудом, никак не мог понять, почему спит здесь, а не в желтой кроватке в родительском доме. Чужая комната, все, что его окружало, казались ему дурным сном, длившимся годы. И лишь когда тяжесть в нижней части живота снова напомнила о себе, Валдис пришел в себя и совсем по-детски подумал: «Ну зачем я женился на ведьме?» Тут же обругал себя и окончательно проснулся.

— Расшатаны нервы, — сказал он сам себе негромко. Как бы определяя свое внутреннее состояние.

За стеной стучал дятел, и каждый удар отзывался в голове болью. На потолке мельтешили блики — отсвечивали уличные фонари. Раньше он никогда этого не замечал. И шум за стеной он тоже раньше не слышал. Почему все это происходит именно сейчас, когда ему так плохо? Он посмотрел на часы. Еще не было девяти. За этот час он стал для себя чужим.

Закутавшись в одеяло, он встал с дивана. Сон все-таки сделал свое дело. Зубы уже не стучали и чувствовал он себя вполне сносно. «Был бы дома витамин С! Был бы дома этот витамин!» — сердито думал он.

В длинном белом одеяле он стоял посреди кухни как пророк, возвещающий о конце света, и размышлял над тем, что ему еще может понадобиться. Лежа на диване, все четко знал, а теперь ничего не мог припомнить, хоть умри.

— За этот стук надо бы прибить соседа, — произнес он громко. — Но сейчас нет ни времени, ни вдохновения.

Остывшая постель показалась ему ледяными тисками. Перехватило дыхание. Голову пронзила острая боль. Снова его стал бить озноб.

И тут он вспомнил самое главное: ведь надо было поставить телефон на пол и завалить одеждой. Отрегулировать громкость не представлялось возможным — аппарат был старинный. Иногда ночью он начинал трезвонить как сумасшедший. Очевидно у кого-то из «сов» был похожий номер. Валдис шарил вокруг глазами, размышляя, что бы такое набросить на телефон, не вставая с дивана, но лихорадка так его измотала, что он чувствовал во всех членах свинцовую тяжесть, которая лишала его способности двигаться.

Постепенно он впал в забытье.

Сквозь сон слышал стук, доносившийся из-за стены, потом началась стрельба и крики. От криков он проснулся. Казалось, все рушится и люди об этом давно уже знают. Убедившись, что это не внезапное нападение, что крики доносятся из телевизора, он снова заснул.

— Вставай! Вставай! — кричал кто-то за стеной. И было в голосе кричащего столько отчаяния, столько ужаса, что он даже сел на постели. Первое, о чем он подумал, — опоздал, слишком поздно проснулся: за стеной уже происходили другие события. «Это же телевизор», — дошло наконец до него. Он посмотрел на часы. Половина десятого. До конца передачи еще целая вечность. Выдержит ли он? Очевидно, у него какое-то нервное заболевание. Никакой инфекции! Обычный нервный срыв, на почве переутомления. Да еще вчера сходил в баню, после парилки долго стоял под холодным душем — вот и накатила какая-то трясучка. Ну конечно. Он распарился, а потом быстро остыл. Так и портят нервы. Подумаешь, сосед включил телевизор на полную мощность. Раньше он не придавал этому значения, нервы были в порядке. Позор! А теперь они расстроены. Смешно идти к соседу и просить, чтобы сделал потише. Не капризная же он барышня.

Валдиса снова начало трясти, голову сдавило, тело отяжелело. Однако длилось это недолго. Из-под одеял шел сухой, горячий воздух. Даже намека на то, что он вспотел, не было. «Когда перестают потеть, умирают», — услышал он чей-то голос. В комнате было душно. Обдувало бы лицо ветерком, стало бы легче. Просто нечем дышать. Надо было оставить дверь на кухню открытой, но теперь уже поздно.

Несколько минут он лежал спокойно, прислушиваясь к себе. Снова ему показалось, что и голова, и кровь, и легкие, и все тело наливается какой-то грязью. Присосалась к стенкам, к телу мельчайшими присосками. Не было никакой надежды, что до утра — к половине девятого болезнь пройдет. Впервые Валдис подумал, что к возвращению жены может и не выздороветь. Это трагедия. От обычного гриппа раньше он избавлялся довольно своеобразно: без конца пил воду и занимался гимнастикой. До пота. Ложился спать и утром вставал как ни в чем не бывало, с приятной болью в мышцах и в хорошем настроении. «А что если и сейчас позаниматься?» — подумал он и прислушался к себе. Нет, болезнь была слишком серьезной.

В следующий раз он проснулся, когда и дом, и город спали. Возможно, проснулся именно от тишины. Прошуршало шинами одинокое такси. Где-то стукнула дверь. Очень далеко, возможно в соседнем подъезде, а может быть где-то наверху в их подъезде. Никогда раньше он не задумывался над тем, на какое расстояние разносятся звуки.

Фонари на улице погасли. Телевизор у соседей молчал. Комната была погружена в глубокую тьму, а над ним нависла какая-то серая бесформенная масса. Хотелось спать. Но заснуть он не мог. Циркуляция воды, казалось, прекратилась и, возможно, именно поэтому на сердце навалилась тяжесть. «Что это за странная болезнь? — думал Валдис. — Никогда ничего подобного не испытывал. Горло не болцт, живот не болит, не ломает. Только вот голову время от времени пронзает острая боль и что-то держит ее в тисках. Неужели это все Венда? Кажется, ни у одного из мужей ведьм не было такой лихорадки, просто-таки конец света». Валдис кончиком языка потрогал обломившийся зуб, грань была острой, значит не выдумал. Надо сосредоточиться и тщательно следить за течением болезни. Ведь, пожалуй, такая странная болезнь не изучалась, во всяком случае, ему это неизвестно. Валдис надеялся, что сумеет верно передать свои ощущения, а со всем остальным справится умный опытный врач. Он представил себе пожилого мужчину в очках, с небольшим чемоданчиком. Конечно, он не станет говорить доктору о своих предположениях — о ведьмином проклятии, просто точно перескажет все признаки…

Он перевернулся на живот. Откуда-то из тайников организма поступил неясный сигнал — нельзя лежать на спине. Переменив положение, он почувствовал облегчение. «Странно, — подумал он. — Что бы это значило?»

Он снова заснул и в ночной тишине спал крепче. Просыпался несколько раз и, сделав все, что нужно, снова засыпал. Сознание было укутано серым покровом безразличия.

Под утро он впал в полубессознательное состояние. Ощущал тяжесть тела, пружины дивана, каждую морщинку на простыне, вес одеяла, углы подушки, свои примятые уши, сильное сердцебиение. Да, сердце действительно работало чертовски быстро и было такое ощущение, что работало вхолостую.

Когда за стеной и за дверью зашумели соседи, Валдис окончательно проснулся и вспомнил о Венде. Лучше ему не стало и исчезла последняя надежда скрыть от жены свою болезнь. Он лежал на боку в полной растерянности, обессилевший. Он и предположить не мог, что момент признания окажется столь важным. Накинув на плечи одеяло и придерживая его руками, он вышел в кухню.

Двигаясь, он чувствовал себя лучше. Не лихорадило. Только красноватый свет электрической лампочки резко ударил по глазам. Дикая мысль пришла в голову, когда он нажимал на выключатель, — он подносит запал к наставленной на него пушке.

«Люксофобия, — вспомнилось почему-то иностранное слово. — Это я опишу, чтобы исследователи феномена ведьм наконец-то имели точную информацию».

И тут его внезапно зазнобило. В комнате и в кухне стало еще холоднее, и прогулка с одеялом на плечах оказалась слишком рискованным предприятием. Его так заколотило, что он с трудом донес до комнаты бутылку с водой. Дергались все мышцы, трицепсы и квадрицепсы на ногах, и походка напоминала какой-то странный танец. Дверь в кухню он не закрыл. Надо было выбрать одно из двух: или оставить дверь открытой, или уронить бутылку на пол.

В остывшей постели мышечные спазмы усилились. «Тут уж-ж сс-сила воли не п-ппоможет», — стуча зубами, бормотал он, натягивая на голову одеяло. «Господи! Боже мой!» — повторял он про себя. Громко говорить не было сил, хотя почему-то очень хотелось кричать. И совсем ему стало себя жалко, когда он вспомнил, что очень скоро — примерно через полчаса — в этом беспомощном состоянии его застанет Венда.

«Чертовы кандидаты, чертовы доктора с манерами английских лордов, — с ненавистью думал он о биологах, забыв о всякой объективности и справедливости. — Три месяца фильтруете, с центрифугой возитесь, манипулируете какими-то бредовыми Pf-смесями, а ничего не изменилось. Ничего! Ничего! О, господи!» Он прижал руки к лицу и всхлипнул — плакать не мог. Все усилия организма поглотил рефлекс самосохранения: надо было трясти костями изо всех сил.

И все-таки ночь что то дала ему или же организм просто приспособился к новому состоянию. Трясти перестало, и с минуту Валдис чувствовал себя почти нормально. Подгоняемый любопытством, он сунул под мышку градусник и выключил ночник.

Ручку входной двери нажала уверенная рука. Дверь скрипнула. Через мгновение ключ скрежетал в замочной скважине. Раздался щелчок, резкий поворот ключа, словно сомкнулись челюсти, и дверь открылась.

Венда зажгла в кухне свет. Положила на стул сетку с покупками. «Интересно, как она выглядит, когда бывает одна», — мелькнула мысль, которая испугала самого Валдиса. Он буквально сжался, столько немотивированной, затаенной вражды заключалось в ней. Но запретить себе думать не сумел. Мысль стала развиваться, становилась все чудовищней и бессвязнее. Как-то, еще весной, на работе зашел разговор о ядах. Кто его начал, Валдис не помнил, поскольку этим вопросом тогда не интересовался. Кто-то принес на работу историю криминалистики, где говорилось, что в наше время или совсем недавно какая-то женщина старинным ядом арсеном отравила одиннадцать человек: родственников и соседей, и ни одна экспертиза не сумела доказать ее вину. Неистовое, нечеловеческое зло и трагическая неспособность доказать преступление…

Валдис лежал с закрытыми глазами. Мелькнувшее недоверие к Венде сдавило грудь, душило его. «До чего же быстро я стал подлецом», — подумал он, и на лице отразились боль и отчаяние.

В комнате зажегся свет. Валдис разжал веки. Венда стояла возле кухонной двери в расстегнутом пальто. Стройная, красивая. Глаза ее напоминали остывший пепел. Окинув взглядом кровать, ночной столик, лицо Валдиса, она спросила спокойно и деловито:

— Температура?

Валдис молча вытащил из-под мышки термометр. Говорить не было сил, отвечать не было сил.

— Сорок и одна десятая, — сказала она.

Он собрался было заговорить с ней, но побоялся услышать свой голос. Что если хватит сил только на шепот?

— Я схожу за дровами, — приглушенно сказала Венда. Застегнула пальто, взяла мешок и вышла. Спешила, даже не переоделась. Венда, конечно же, не при чем. Мрачные подозрения могли родиться лишь в голове совершенно измученного человека. Он стал прикидывать, какова вероятность, что болезнь — результат дьявольского проклятья, и какова — что это обыкновенный грипп или нечто сходное. К сожалению, голова отказывалась соображать. Хотелось просто лежать, ни о чем не думать, отдаться течению событий. «Господи, как хорошо, что пришла Венда!» — подумал он. Закрыл глаза и стал прислушиваться, не возвращается ли она. Да, возвращается. Валдис пытался взглянуть ей в лицо, но ему это не удавалось. Она ходила с опущенной головой. Спешила затопить печь. С треском ломались сухие лучины. Чиркнула спичка. Оглушительно, резко.

— Врача не вызвал? — спросила Венда.

— Нет.

— Что у тебя болит?

— Немного голова.

— Как позвонить в поликлинику?

Валдис собрался было сказать, что в жизни своей ни разу не вызывал врача на дом, но вовремя одернул себя.

— Я уже не помню.

— Екаб знает? — спросила Венда. Она была полна решимости действовать.

— У Екаба другая поликлиника.

Венда позвонила к себе на работу. Потом в поликлинику.

— Свет тебе не мешает? — спросила она.

— Мешает, — сказал он.

Огонь погас. В печи потрескивали дрова. Венда возилась у плиты, затем вошла, вылила остатки компота в стакан.

— Чего бы ты поел?

— Дай чайную ложку соли, — попросил он.

Не выразив удивления, она выполнила просьбу и молча смотрела, как Валдис лижет белый кристаллический порошок.

— Самое лучшее лекарство. — Он закрыл глаза. Венда улыбнулась и вышла. Почему-то захотелось плакать. Он положил ложку с оставшейся солью на столик и, закрыв глаза, несколько мгновений лежал спокойно. Сердце плакало, но глаза оставались сухими. Плакало от радости, плакало от горя — и причиной была Венда. Через некоторое время Венда принесла поджаренное, крепко посоленное мясо и оладьи.

Он попробовал и то, и другое, но к горлу подступила тошнота. Однако поел, и все обошлось. Вспомнил, что Венда работала двадцать четыре часа, и ночью между прочим тоже. Где же она ляжет? А пока он соображал, Венда расставила в кухне раскладушку. Из открытой печки шел приятный жар. Венда подбросила еще дров. Пахнуло смолой, будто кто-то прислал им привет от лесных далей.

— Мне сказали, врач придет только после часа, — заговорила Венда. — Я пока посплю.

— Ладно, — сухо отозвался Валдис. Он размышлял, как воспользоваться пустой бутылкой, чтобы Венда не застала его за этим занятием. Удивительно, но он все еще не мог освободиться от чувства стыдливости.

— Если тебе что-нибудь понадобится, позови, — сказала Венда, устраиваясь на скрипучей раскладушке. — Через двадцать минут позвонит будильник, я закрою печку и проветрю комнату. А ты спи и не волнуйся.

— Да, — откликнулся Валдис и сжал зубы.

Венда уже час была дома. Медленно, лениво занимался блеклый день. Валдис заметил это сквозь полуприкрытые веки, подумал: «Не умер, дотянул до нового дня». Однако радости от такого исхода не испытал. «Видно, дело серьезное, раз мне все безразлично». Ситуация его прежде всего интересовала как ученого, беспокойство о своей судьбе отодвинулось на второй план. Из кухни доносилось тяжелое дыхание Венды. Она крепко спала. Красивая, добрая, несчастная.

С первыми звуками будильника Венда встала и, пошатываясь со сна, подошла к печке, пощупала ее. Открыла окно. В комнату вполз серый, туманный декабрьский воздух.

— Тебе не холодно? — спросила она, заменив стоящую возле кровати бутылку на пустую.

Валдис затряс головой.

Венда закрыла окно, закрыла печь и снова вышла в кухню. Легла. Валдис заснуть не мог. Он пребывал в каком-то странном полудремотном состоянии. Глаза закрыты, в голове хаос, тело ощущало как себя, так и окружающее, но все сквозь какую-то серую мягкую пленку, теплую и нечистую. В минуты пробуждения не хотелось двигаться, он не пытался даже шевельнуть рукой, чтобы посмотреть на часы.

Когда прозвенел будильник, Венда заглянула в комнату и тихо спросила:

— Ты спишь?

Валдису не хотелось отвечать.

— Может быть, позвонить Екабу?

Он еле заметно помотал головой: нет.

Врач пришла к вечеру, когда начало уже смеркаться. Валдис слышал, как недовольным голосом она спросила у Венды:

— Это вы больная?

Венда молча открыла дверь в комнату. Валдис со страхом смотрел на докторшу, стараясь выглядеть бодрее. В его глазах врач был чужим человеком, гостем, женщиной.

— Надо ходить в поликлинику, — сказала женщина, взгромоздив портфель на стул. В голосе ее прозвучала враждебность. Валдис попытался объяснить, что дойти до поликлиники не мог, так как его била лихорадка, но на столь длинную речь не было сил.

— Что болит? — спросила врачиха. И поторопила: — Говорите!

— Немного болит голова. Ужасно холодно. Температура тридцать девять и пять.

— Когда началось? — спросила докторша, торопливо заполняя карточку.

— Вчера после обеда. Совсем нет сил. Этакая петрушка со мной впервые. То есть, не совсем, чтобы впервые, но год не болел.

— Покажите горло!

— Воды много. Пить хочется, — сбивчиво говорил Валдис, пытаясь сесть, чтобы показать врачу горло. Она с опасением посмотрела на больного.

— У вас понос?

— Нет.

— Ничего несвежего не ели?

— Как будто нет.

— Вы точно помните?

— Да нет, не ел.

Валдис знал, что врачи по ошибке могут направить здорового человека в дизентерийное отделение, вот там-то и можно заболеть по-настоящему.

— Температура?

— Сегодня утром сорок и одна, — сказала Венда.

Врачиха с недоверием посмотрела на нее и сочувственно покачала головой.

— Разденьтесь! — сказала она, очевидно, решив, что болезнь серьезная и положение опасное.

— Боюсь, — отказался Валдис. — Меня тут же начнет трясти.

— Поднимите рубашку! Ну и закутались! Где работаете?

— В институте органического синтеза…

— Больничный нужен?

— Да.

Она подсунула стетоскоп под свитер и рубашку. Как ни странно, озноба он не вызвал. Потом она оттянула нижние веки, пощупала за ушами.

— Зрение не нарушено?

— Нет. Но свет мешает.

Врач села и снова принялась писать. Валдис думал, что обследование только началось. Ведь он не сказал еще, как моментами бывает плохо, как страшится озноба, какое чувство безнадежности испытал он ночью. А врачиха знай себе что-то торопливо записывала, пока у больного не сложилось впечатление, что она все прекрасно знает, все от начала до конца, ибо поняла все с полуслова, как доктор Суна, а значит и нет смысла говорить, ведь в конце концов ничего серьезного сообщить он не мог. На плохой сон, на дурные мысли жалуется всякий, у кого нервы послабее.

— Желудок в порядке?

— Да.

Она закончила писать, протянула Венде рецепты и листок нетрудоспособности со словами:

— Послезавтра я буду.

Когда врач ушла, Венда оделась и пошла в аптеку. Валдис подумал о витамине С, но безразличия преодолеть не смог. В конце концов врач о витаминах и не заговорила. Неужели он знает больше врача? Барьер специализации. Врачующей была сама возможность переложить заботы на другого. Он даже не осознал, что исчезла его обычная предприимчивость, способность принимать решения.

Венда вернулась очень быстро. Запыхавшаяся, на щеках алые пятна, вокруг губ белизна. Очевидно, бежала.

Валдис взял таблетки олететрина. Блестящие, гладкие. Сульфадиметоксин не имел вкуса. Запил водой.

— Лучше от них не станет. Откуда у меня микробы? А ты что думаешь?

Венда смотрела на него огромными испуганными глазами. Валдис продолжал:

— Екаб говорит, что при гриппе антибиотики надо глотать не раньше, чем на третий день. Когда падает температура и активизируются разные кокки…

— Зачем же ты выпил? — спросила Венда.

— Екаб не врач.

Венда смешалась. Валдис слабо улыбнулся.

— Подчиняться гораздо проще. Я больше не верю себе, в безошибочность своих суждений. В голове все смешалось.

Вечером Венда позвонила Екабу, но не застала дома. Лекарства, по всей видимости, ухудшили состояние больного. Усилилась головная боль, дышать стало труднее. Казалось, жизнь держится на тонюсенькой стальной проволочке, которая вибрирует все сильнее и сильнее. Мысль о смерти стала неотвязной. Сегодня он умрет. Тросик порвется, и наступит наконец покой. Пусть даже внушающий ужас, но покой.

Врач рекомендовала принять таблетки и на ночь, но Венда не дала. А больной не попросил. Он уже не воспринимал окружающее, сосредоточился на себе, из последних сил боролся за свою жизнь.

В комнате было жарко. Венда спала на кухне под одной простыней. А Валдис под тремя одеялами мерз.

Ночью у него случился странный приступ страха. Казалось, если он еще на секунду останется в горизонтальном положении, смерть наступит неизбежно. Он сунул подушку в угол, оперся на нее спиной и сидя задремал. Все тело налилось свинцовой тяжестью, и избавиться от нее не было никакой надежды. Однако в такой позе ему стало немного легче, страх смерти отступил, дышать стало легче. И он уснул. Проснулся от удара по лбу. Оказалось, он неудачно повернулся и головой ударился об острый угол дивана. «Хорошо, что не носом, а то пошла бы кровь, пришлось бы будить Венду», — обрадованно подумал он и решил устроиться основательнее. Подтолкнул под себя одеяла, положил подушку в самый угол, ноги вытянул поперек. Но только заснул, опять свалился. На сей раз ударился обо что-то мягкое, поэтому пробуждение не было таким неожиданным. Страх перед падением не давал уснуть, а сон, плотный, липкий, как сахарный сироп, накатывал на него и не отпускал.

Еще несколько раз он падал и снова засыпал сидя.

Утром температура поднялась до сорока с половиной градусов. Вечером было сорок один и одна.

— У нас нет второго градусника? — спросил он.

Венда удивленно посмотрела на него. Валдис молчал. Он собрался пошутить, мол, один термометр вот-вот переполнится, может, и другой наполнится до половины, но мысль тут же исчезла. Венда уже отметила, что Валдис забывает, о чем хотел сказать, мысль ускользает от него. Это ее напугало, хотя она все время успокаивала себя.

Она созвонилась с Екабом и Роландом. Вечером пришел другой врач: высокий симпатичный мужчина, очень внимательный. Говорил сначала с Вендой — долго и терпеливо расспрашивал ее.

— Судя по всему, это не отравление, — решил он. — Диэнцефальный синдром. Нет ли диабета?

— Нет, — Венда затрясла головой.

— Хорошо, что не давали лекарств, — сказал он.

Потом осмотрел Валдиса. Пощупал руки, долго щупал глаза.

— Трудно было лежать в горизонтальном положении?

Валдис кивнул.

— Это естественно. Тут вы достойны похвалы. Легкие забиты продуктами распада, хотя причина болезни не в них. В лежачей позе могли возникнуть роковые симптомы.

— Что это за болезнь? — спросил Валдис.

— Вы ученый?

— Да.

— У этого заболевания могут быть сотни, а то и больше причин. Явное нарушение системы регуляции. Что явилось раздражителем, пока сказать трудно. Вы страдаете аллергией?

— Думаю, нет.

— Не работали с каким-нибудь подозрительным химическим веществом?

— Кажется, нет.

— Не ездили в командировку?

— Нет.

— Не гладили, не общались с животными, птицами?

— Нет.

— А какие-нибудь симптомы заболевания были? Неделю, две назад?

— Да! Как-то закружилась голова. Неделю назад.

— Вы, вероятно, интенсивно работали?

— Да.

— Я введу вам успокоительный антигистаминный препарат. Вам, как химику-органику, должны быть известны последствия снижения уровня гистамина в организме.

— Я этого не знаю.

— Предполагают, что антигистаминные препараты повышают уровень интерферона, а значит и число антител. Температура должна понизиться. Долго жить с такой температурой рискованно.

— Достаточно одного укола?

— Полагаю, что достаточно. Тут настоящий коктейль. И для сердца. И аскорбиновая кислота…

— Скажите, если бы я сразу принял большую дозу аскорбиновой кислоты, болезнь прошла бы?

— Вполне возможно. Через несколько минут попробуйте раздеться!

— Не верится, что удастся.

— Это необходимо!

Через полчаса Валдис побывал в кухне и вернулся назад. Прохлада не приносила чувства удовольствия, но и не вызвала озноба. Но сил никаких не было. Он двигался медленно и осторожно.

ЧЕРНЫЕ МОЛНИИ

На третий день зашел Екаб. Больной сам открыл дверь. Он только что проводил врача, который выслушал его, измерил давление, взял на анализ кровь, мочу и слюну. Валдис безучастно выполнял все требования, Цичему не удивляясь, ничего не спрашивая, хотя чувствовал себя несколько лучше. Мысль работала четко. Только ходил он с опаской, двигался медленно и характер до неузнаваемости изменился. От прежней живости, горячности, которая так привлекала Екаба, не осталось и следа. На лице лежала печать обреченности. Иначе нельзя было определить выражение лица Валдиса. Оно стало сухим, как бы обнажилось, кожа стянулась, усохла, стала прозрачной, как пергамент.

Венда стыдливо прятала от Екаба глаза. В квартире стоял запах железных опилок. Екаб затеял с другом неторопливый разговор, а сам в это время лихорадочно перебирал вещества, которые могли «пахнуть железом». Он где-то читал, чем объясняется этот своеобразный запах, однако память не выдавала нужной информации.

Екаб пробыл у Валдиса почти час. Друг был еще не настолько здоров, чтобы беседовать на серьезные темы, особенно те, которые касались его болезни и несчастья Венды. Зато Екаб сознавал, что наступил решающий момент, пора готовить Валдиса к мысли о расставании с Вендой. К сожалению, говорить об этом пока было нельзя. Зато молчать можно. И молчание сделало свое дело. Валдис испытал чувство отчужденности, возросшее чувство одиночества.

Перед глазами Екаба возник вдруг институтский электронный микроскоп с мелькающей яркой точкой света на маленьком экране, он даже услышал его тихое равномерное гудение. На прошлой неделе он сам проверил образцы клеток крови и кожи Венды. Образцы были взяты в больнице по его просьбе. Заложенные в фиксатор образцы он собственноручно промывал фосфатным буфером, фиксировал тетраоксидом осмия, снова помещал в фосфатный буфер, затем добивался контрастности, действуя на них смесью у ранил ацетата и воды, постепенно обезвоживал и наконец высушивал в абсолютном ацетате. Шли дни, часы, минуты. Прервать процесс было нельзя. В клетке крови, помещенной на тоненькое сито в виде двухсот отрезков, за несколько дней, за несколько сеансов нельзя было обнаружить единственного виновника несчастья, о котором практически не существовало никакой предварительной информации, даже гипотетического представления о параметрах. Часто исследователь не узнавал под электронным микроскопом даже давным давно открытые и известные объекты. Екаб решился на это безумно трудное дело только потому, что положение сложилось чрезвычайное: надо было спасать друга. Надо было изменить судьбу Венды.

Одно только воспоминание о бесконечном и пока что бесплодном сидении перед экраном микроскопа вызвало в глазах чувство жжения, и Екаб потер глаза.

Зрительные нервы были перевозбуждены, и даже ночью, во сне перед глазами непрерывным потоком проплывали похожие друг на друга, закрепленные в эпоксидной смоле, нарезанные зеркальными ножами в ультратоме, контрастированные титратом свинца прозрачные срезы клеток и их частиц толщиной в 550 ангстрем. Во сне они были не черно-белыми, что соответствовало бы истине, а ярко-желтыми, какими становились при диффузном свете под бинокулярной лупой.

Через некоторое, довольно длительное время Екаб понял всю бесплодность задуманного. Он обнаружил некие подозрительные клетки, некие своеобразные соединения, которые в конечном итоге ничего нового не дали. Электронный микроскоп считался одним из лучших в стране. Работать на нем приезжали даже ученые из Москвы, однако и они не смогли помочь. Все, что при чтении научно-популярных статей и книг представало ясным, досконально изученным, на деле оказывалось обычно утверждением, сделанным на основе целого комплекса косвенных доказательств, и вторично открыть то же самое было проблематично.

Екаб был убежден, что Валдис более или менее представляет себе всю сложность исследований и только личная заинтересованность мешает ему быть объективным.

С электронным микроскопом работал и молодой физик, занимавшийся вопросами адгезии металлов (меди, свинца, железа и кобальта). Они работали, сменяя друг друга, чтобы дать отдых глазам. Екаб завидовал физику. Задача перед ним ясная, можно даже сказать простая. А ему, Екабу Меллезеру, предстоит найти иглу в десяти стогах сена, не зная ни формы этой иголки, ни ее цвета. Более того, он вообще не знал, есть ли эта иголка в стоге сена или нет.

Екаб стал вспоминать, каким был Валдис до вспышки болезни. Кажется, уже тогда появились отклонения в психике. Как-то утром он позвонил Екабу. Голос друга был как обычно твердым и ясным, однако на редкость бесстрастным.

— Ты не придешь к нам на собрание? — спросил Екаб.

— О чем пойдет речь?

— О плазмидах.

— А что это?

— Придешь, узнаешь.

— Это имеет отношение к феномену Венды?

— Очень возможно.

Валдис пришел, как сказал сам, в надежде встретить доктора Суну, но, к сожалению, Суна на собрание не явился. Валдис уже собирался уходить, когда двери вдруг закрылись и погас свет. Собрание проходило в одной из аудиторий биологического факультета при зашторенных окнах — должны были показывать диапозитивы. Доклад делала кандидат биологических наук, жена известного в республике специалиста по магнитогидродинамике.

Из сказанного ею Валдис усвоил, что микробиологи всего мира в настоящее время заняты изучением плаз-мидов — генетических элементов, существующих в клетках и в межклеточном пространстве в автономном состоянии, что плазмиды часто изменяют свойства клеток, в которых существуют. Влияние этих факторов наследственности, размером меньше вируса, на организм очень существенно. Плазмиды проникают в клетку, используя обычные пути обмена веществ, передаются при соприкосновении, через слюну и так далее.

К концу доклада Валдис стал неожиданно убеждать Екаба: он уверен в том, что феномен Венды объясняется наличием в клетках ее организма плазмидов. Очевидно, этот вывод его окрылил. Плазмиды проявляли довольно высокую чувствительность к некоторым химическим веществам, другими словами, от них можно было избавиться. Екабу, который позволил себе усомниться, он ответил таким непререкаемым, не терпящим возражений тоном, который раньше за ним не водился. Екаб попытался переключить внимание друга на проблему в целом.

— А если окажется, что плазмиды, опасные для других, для организма Венды — вопрос жизни или смерти?

Валдис помрачнел.

Да, все чрезвычайно запуталось. Беда все-таки настигла их.

После ухода Екаба, то есть на третий день болезни, к вечеру, Валдис почувствовал прилив сил. Тяжесть исчезла. Вернулась острота восприятия, четкость мысли. Однако эта, как бы наверстывающая упущенное, умственная деятельность не приносила радости и чувства удовлетворения, как бывало раньше. Ощущение было такое, словно в голове со звоном и хрустом ломается тонкое стекло. Венды не было дома — ушла то ли в поликлинику, то ли по каким-то другим делам. Валдис лег, подложив руки под голову, и уставился в потолок. В поле его зрения появилась моль — серая, крохотная, дрожащая. В полете моли была какая-то суетливость, нервозность. Крылышки насекомого были покрыты серовато-маслянистым налетом. Постой, постой! Откуда моль? В квартире никогда не было моли, ни разу не видел. А вот в доме Венды летала. Венда рассказывала, что от моли помогает багульник, вот почему от ее одежды так пахнет. Может быть, моль из их дома является носительницей обыкновенного стафилококка, в клетках которого имеются плазмиды, и размножаются они, скажем, в чешуйках, покрывающих крылышки. Чешуйки осыпаются, их вдыхают находящиеся в помещении люди и болезнь проявляется нежданно-негаданно. «Да, да, виновата моль!» — возликовал Валдис. В голове лопался и тоненько звенел хрупкий стеклянный сосуд.

Больной встал, попытался поймать серого мотылька, однако тот, выписывая в полете немыслимые хитроумные зигзаги, спрятался за шкафом. Валдис стал отодвигать шкаф, но моль улетела дальше, нервно дрожа крылышками и как бы спотыкаясь. Валдис схватил стул, чтобы встать повыше, но насекомое спряталось и больше не появлялось.

Пришел врач. Измерил давление, послушал легкие. Взял кровь на анализ, велел собрать в бутылку слюну. Валдис тупо выполнил все требования, не поинтересовавшись даже, с какой целью все это нужно.

Проводив врача, Валдис сел за стол и принялся листать журналы: «Чувство одиночества и безнадежности могут стать причиной стресса, который в свою очередь увеличивает в крови уровень гормона адреналина, 17-гидрокортикостероида, а гормоны, как известно, могут быть фактором, вызывающим рак» — «Опасные гормональные сдвиги, вызванные состоянием безнадежности и безысходности, наблюдались у людей во время второй мировой войны. Среди тех, кто включался в активную борьбу, отклонения исчезли, показатели заметно улучшились». — «Установлено, что стрессовое состояние разрушающе действует на тимус — главный секреторный орган иммунной системы».

Внезапно он швырнул толстый журнал, метя в шкаф. Журнал был библиотечный, но это его не остановило. Надо было избавиться от стресса.

Потревоженный шумом падающей книги, в воздухе снова затанцевал бледно-серый мотылек. «А что если причиной является какой-то фермент, а не плазмида, — угрюмо подумал Валдис. — Разве такой вариант невозможен? В органическом мире все возможно. Совсем недавно ничего не знали о плазмидах. Где гарантия, что феномен ведьм не в каком-то не открытом еще фантоме? Никакой гарантии!»

В этот же день доктор биологических наук Роланд Суна находился в лаборатории и, как обычно, одним глазом посматривая за лаборанткой, набрасывал тезисы доклада: «Полагаю, что в жизни, в процессе эволюции вирусы играют гораздо большую роль, чем мутации и рекомбинации, ибо вирусы, внутриклеточные паразиты и посредники на генетическом уровне, могут осуществлять межвидовой обмен генетическим материалом — как отдельными генами, так и целыми геномами. Многие вирусы, инфицирующие бактерии и высших животных, а возможно, и растения, обладают способностью проникать в геном клетки и «вырезать» гены, чтобы перенести их в другие клетки и организмы, которые нередко находятся на разных ступенях эволюции. Строго организованные внутриклеточные паразиты, вирусы, очевидно, распространяют информацию повсеместно, что в решающей степени воздействует на эволюцию всей биосферы».

Записывая эту фразу, доктор Суна вспомнил отцовский дом, окруженный березовой рощей, представил бесконечный небесный свод и заключенный в нем неисчерпаемый источник возобновления жизни, которую подстерегали сотни и сотни видов и штаммов вирусов. Одержимый наукой, он тем не менее преклонялся перед стихийной силой природы, поражался бесконечности ее изящных комбинаций, рядом с которыми человек с его неудержимым стремлением все систематизировать, все организовывать, казался зачастую неким чужеродным телом. Однако и сам он тоже был из породы homo sapiens. Случай с Вендой казался ему загадочным, вызывал сочувствие, но с точки зрения природы представлялся ясным, изящным и безупречным. На девяносто процентов он был уверен, что в несчастье Венды виноват вирус. Он допускал мысль, что это может быть даже известный штамм. Почему именно вирус? Потому что только вирусы способны так генетически последовательно передаваться по наследству из поколения в поколение, оставаясь в пределах своего вида, не покидая своей жертвы. Поэтому он с интересом воспринял предложение Екаба исследовать эпителиальные клетки Венды. У всех ведьм были удивительно моложавые лица, нежная кожа. Соприкосновение с кожей и слизистой оболочкой было одним из наиболее вероятных путей передачи вируса другому организму. Этим можно объяснить и тот факт, почему после поцелуев у мужчин болело горло. Боль возникала только после первой встречи, потом исчезала, ибо развивался иммунитет. Спустя некоторое время — а вирусы по-прежнему проникали в дыхательные пути — иммунитет в силу особенностей регуляции снижался, поскольку защитная система, как известно, не приспособлена к длительной осаде. В наиболее слабых местах организма возникло воспаление, чем мгновенно пользовалась колоссальная армия бактерий, обитающая в окружающем нас воздухе или в организме. Этим и объясняется тот факт, почему мужья ведьм умирали каждый от своей болезни. Решающее значение имели индивидуальные особенности организма. У одного слабыми были легкие, у второго — желудок, у третьего — мозг.

Узнав о необычной болезни Валдиса, доктор не стал спешить с анализами. Организм больного в результате столь странного лихорадочного состояния с высокой температурой мог совершенно очиститься от возбудителя инфекции. Анализы будут обычными для постлихорадочного состояния, рутинные отклонения… Если уж все лаборатории мира десятки лет настойчиво и упорно пытаются найти возбудителя рака, но до сих пор не выяснили, какой вирус и вообще ли вирус виновен в возникновении опухоли, то где уверенность, что они в результате недолгих и хаотичных исследований раскроют тайну, которую с таким вызовом бросили в лицо науки стричавские ведьмы? Расширять исследования не было оснований. Открытие, конечно, могло бы иметь большое научное значение, но практически в нем нуждаются лишь несколько человек. Разве можно сравнивать несчастье, которое несли ведьмы, с трагедией миллионов, страдающих от рака?

Доктор прекрасно сознавал, что его исследованиям в данный момент не хватает самого главного — времени, так как, по словам Екаба, смерть уже наложила отпечаток на черты лица Валдиса.

Примерно через неделю между ними состоялся такой разговор:

— Сколько еще дадим ему пожить с этой красавицей? — спросил Роланд.

— Не знаю. — Екаб нервно сунул руки в карманы и встал.

— Следующий приступ допустить нельзя.

— Хм. Возможно, подобный приступ больше не повторится.

— Да. Пожалуй, — согласился доктор.

— Венда почти не бывает дома. Спит на кухне.

— Значит, понимает.

— Понимает. По-моему, ты несправедлив, иронизируя над ее красотой.

— Я имею в виду клетки эпителия.

— Это другое дело.

— Может быть, гены вируса обновляют гены клеток эпителия? Отсюда моложавость.

— Да. С научной точки зрения случай чрезвычайно интересный.

— А вирусов нет.

— А известные?

— Я только что заказал питательные смеси из Вашингтона.

— М-да. Нужно время. А где его взять?

Доктор испытующе посмотрел на Екаба, сказал:

— Может умереть.

— Может, — подтвердил Екаб.

— Да. Представляю себе: молодая жена, в положении, спит на кухне. — Этот мрачный аспект человеческой жизни мешал ему сосредоточиться на самой проблеме. Играя желваками, Суна спросил:

— У тебя есть хороший медик?

— Да. Из клиники. Может, еще кого-нибудь пригласить.

Суна распрямил ладони.

— Проклятье! Пальцы дрожат.

— Сам он говорит: чувство такое, словно по ходу нервов насыпано битое стекло.

— Нервы могут быть в порядке. Это какой-то раздражитель.

— Или обычные отклонения, просто последствия.

— А что говорит врач?

— Поражен.

— Хм! Это не худший вариант.

— Я рассказал ему о ведьмах. Советует положить в больницу.

— А как сам Валдис?

— Работает.

— Когда прибудут смеси?

— Не раньше, чем через неделю.

— Я тоже закажу.

— Что делать с Вендой? — спросил Екаб.

Доктор вопросительно посмотрел на собеседника. Его лично интересовали только научные проблемы.

— Видишь ли, — продолжал Екаб, — Венда в положении, друзей нет, полное одиночество. Валдиса укладывают в больницу. Как бы ты чувствовал себя на ее месте?

— Трудно сказать. Ни разу не был в положении.

— Ну! — Екаб поморщился.

— Что тебе сказать, — доктор был явно недоволен. — Один нейрон содержит тысячи различных ферментов. На главный орган, ответственный за иммунную систему, — тимус — могут оказать воздействие тысячи различных вещей. Все это, в свою очередь, может вызвать тысячу других причин. Может быть, добавить еще, что все лаборатории мира в течение нескольких месяцев не сделали бы даже тысячной доли необходимых исследований. Хочешь, чтобы я продолжил?

— Нет.

Доктор поправил очки.

— Валдиса надо изолировать от Венды, и нечего сентиментальничать, — сказал он.

— Это понятно. Но как это сделать?

— Не знаю. — Доктор пожал плечами.

— Вот и я не знаю.

Доктор улыбнулся.

— Да. Самый мощный фактор, объединяющий ученых, — незнание.

— Философская истина, которая войдет в историю как постулат доктора Суны, — заметил Екаб.

ХОЖДЕНИЯ ПО МУКАМ

Хотя лихорадка Валдиса ничем не напоминала болезни, от которых в свое время умерли мужья матери и бабушки, Венда поняла, черный демон проклятья раскинул крылья и над ее жизнью. По природе деятельная и толковая, она на второй день отправилась в поликлинику, ясно не представляя, что это ей даст. Она считала, что главное для нее сейчас — держать себя в руках, сообщить медикам о том воздействии, которое она оказывает на мужа и просить совета или что-то предложить, чтобы предотвратить несчастье. Это не деревня. В лабораториях работают специалисты, в городе много научно-исследовательских учреждений. И главное, в чем была наивно убеждена Венда, ни один медик в ее сообщении не увидит ничего, кроме интересной проблемы, решение которой в конце концов могло стать захватывающим и полезным делом. Интерес, проявленный учеными, тем более подтверждал это. Ей и в голову не приходило, что предрассудки или какие-то иные препятствия могут помешать ей обследоваться, как говорится, с головы до пят.

Медленно падал снег. Венда неторопливо шла по улице. Дышала полной грудью. Не надо было бояться, что она своим дыханием нанесет вред чьему-то здоровью. Поликлиника находилась в особняке, прятавшемся среди деревьев. Подойдя ближе, Венда испытала угрызения совести, что не пришла сюда гораздо раньше. Доктор Суна не один раз заговаривал с ней об обычном медицинском обследовании. В институте не делают бактериологических анализов. Доктор, безусловно, не допускал, что Венда может быть носителем обыкновенной инфекции, и все-таки… Запахи поликлиники, широкие светлые коридоры произвели на деревенскую девушку очень сильное впечатление. В институтской лаборатории все было проще, обыденнее и даже грязнее. А здесь все пахло лекарствами. Венда убедилась, что ученым и в другом отношении далеко до врачей поликлиники: во-первых, у них не было твердой уверенности в результатах своей работы, во-вторых, самомнения, которым работники поликлиники были наделены сверх меры.

Венда остановилась посреди вестибюля. Болезнь Валдиса выбила ее из колеи, напугала и потому вид у нее был немного растерянный. Она поймала на себе суровый взгляд почтенной седой дамы, устремленный на нее из-за стойки. Это была гардеробщица. Венда сняла пальто. Глянула в зеркало. Тетушка продолжала изучающе разглядывать ее.

— Куда тут можно обратиться? — спросила Венда.

Уважаемой даме вопрос этот польстил. Она приосанилась, стала еще более неприступной и важной.

— На консультацию?

— Да, — ответила Венда, поскольку сама считала, что пришла именно за консультацией. Во всяком случае, сама она здорова и больничный ей не требуется.

— Подойдите к окошку! — женщина небрежно махнула рукой.

Выяснилось, что к участковому врачу номерков нет. Надо было решить: ждать до семи или до половины восьмого, и тогда ее, может быть, примут без номерка, или придти завтра. В конце концов выяснилось, что в порядке исключения на консультацию к гинекологу можно попасть сегодня. Подавив неприятное чувство, которое вызывала в ней предстоящая проверка, Венда стала подниматься по лестнице. Кабинеты, лаборатория, процедурные. Да, вот что значит жить в столице республики. Навстречу шли пациенты, изредка кто-нибудь из медиков, обдавая проходящих специфическим запахом и с трудом поддающимся формулировке ощущением физической обнаженности. Венде вообще с самого детства казалось, что руки врачей от постоянного мытья должны болеть, как будто с них содрана кожа.

Возле кабинета ей пришлось минут пятнадцать ждать. Венда вспомнила, что Валдис остался один и сердце ее сжалось от бессилия. Одиночество для него полезнее, чем близость жены. Ах, об этом лучше не думать, не думать…

Гинеколог внимательно обследовала и подробно расспросила молодую женщину. Занесла все сведения в карточку. Записала рабочий телефон и место работы мужа. Наконец наступил момент, когда пациентка отважилась сказать:

— Мне кажется, я носитель инфекции.

— Какой инфекции?

— Не знаю. Вероятно, это могли бы установить серьезные лабораторные анализы. Тех, что вы назначили, по-моему, недостаточно.

— Как такая мысль вообще пришла вам в голову? Есть какие-нибудь признаки?

Венда покраснела. Эта самоуверенная и на вид умная женщина ее смущала. С тех пор, как Венда перебралась в Ригу и поверила в благоприятную судьбу, она стала робкой и стеснительной.

— Люди, очень многие, которые долго жили рядом со мной, с моей мамой и бабушкой, заболевали и умирали.

Врач внимательно посмотрела на Венду.

— От какой болезни?

— От разных. Мы каким-то образом их отравляем, — несмело ответила Венда. Ей казалось, что эта умная женщина слушает ее недостаточно внимательно, а может быть, просто ей не верит. Врач заглянула в паспорт пациентки.

— Вы недавно в Риге?

— Из деревни?

— Да.

— Зайдите в пятнадцатый кабинет.

— Хорошо.

— Смотрите мне в глаза! — неожиданно повысила голос врачиха.

Венда удивленно, непонимающе посмотрела в зеленовато-серые глаза. Врач велела взглянуть в окно., затем на ее палец. Венда послушно выполнила все требования.

На дверях пятнадцатого кабинета было написано: «Психиатр». Рядом, на стуле сидела женщина лет пятидесяти с испитым лицом и желтыми, прокуренными пальцами.

— Вы к психиатру? — изучив Венду с головы до пят, спросила наконец женщина, произнеся слово «психиатр» с придыханием, из чего Венда сделала вывод, что психиатра та считает самым большим начальником среди врачей.

— Да.

— К другим врачам ходят только идиоты. Если хвороба настоящая и в голове все дома, идут к психиатру.

Венда сделала вид, что не слышит. Женщина бесцеремонно продолжала ее разглядывать и наконец произнесла:

— Ты, девочка, далеко пойдешь.

Венда улыбнулась. Ободренная улыбкой, собеседница наклонилась к ней, очевидно, настраиваясь на долгий разговор. Но тут дверь открылась и мужской голос произнес:

— Следующий!

Венда осталась одна. «Суеверие, — думала она. — Какое сложное, какое неясное понятие. Кого же обвинить в этом случае в суеверии?»

Минут через пять женщина вышла из кабинета, довольная и улыбающаяся.

Вошла Венда.

— Я вас, кажется, напрасно потревожила, — сказала она тихо.

— Ничего. Тем лучше. — Мужчина встал и направился ей навстречу. От него исходило спокойствие. «Психотерапия личностью», — подумала Венда и внезапно ощутила, что к ней вернулась смелость, исчезло чувство стыда, которое она испытывала, понимая всю нелепость визита. Врач предложил ей сесть, сел сам. И глядя на нее с веселым любопытством, заговорил:

— Вы действительно правы. Ко мне иногда направляют только потому, что сами не хотят работать. Что бы вы делали на моем месте?

— Не знаю. — Венда пожала плечами.

— Да. Но так ответить врач не имеет права. — Психиатр улыбнулся.

— Понимаю. — Венда кивнула.

— С чем же вас прислали? Так, так. Предположительно: навязчивая идея. Ну так что же это за странная, смущающая гинекологов идея? — Врач говорил спокойно, доброжелательно, с легким оттенком иронии в адрес коллег.

«Вероятно, это тактика всех психиатров», — решила Венда.

— Дело в том, что я из рода ведьм. И сама я ведьма.

Психиатр кинул на нее молниеносный взгляд и тут же опустил глаза. Смущение его длилось мгновение и было почти незаметно.

— Это интересно. Я надеюсь, что вы не всем об этом рассказываете?

— Нет.

— Очень хорошо. Есть вещи, которые можно доверить только самым близким, ну и, конечно, врачу тоже. Кто еще знает, что вы ведьма?

Венда молча изучала лоб психиатра. Ее вдруг охватило предчувствие, что и этот визит окажется бесполезным.

— Почему вас не интересует, как возникла эта бредовая идея? — спросила она.

Психиатр покраснел. Она смотрела, как постепенно краснеет лоб и та часть головы, где волосы поредели. Врач все еще смотрел в стол, напряженно думал. Потом быстро взглянул Венде в глаза и сказал:

— Простите! Я слушаю!

Венда вздохнула и начала:

— Как было бы замечательно, если б я это просто вообразила. Вы бы меня вылечили, и все бы закончилось…

— Что-нибудь еще случилось?

— Мужья моей матери и бабушки умирали потому, что долго находились рядом с женами. Когда мой первый муж начал болеть, я развелась. Потом в приливе надежды я вышла замуж за ученого-химика. У него друзья — биологи, я надеялась, они что-нибудь выяснят, узнают. К несчастью, муж серьезно болен, а исследования ничего не дали.

— Кто занимается обследованием?

— Микробиологи. Изучают состав выдыхаемого воздуха, образцы крови, клетки эпителия и слюну. Ничего подозрительного не нашли.

— Назовите фамилии ученых?

— Доктор Суна, кандидат наук Меллезер.

— Меллезер? Автор «Генетики»?

— Да.

— Почему же вы им не доверились, а пришли в поликлинику? Вернее так: почему рассказали гинекологу о своем несчастье?

Венда улыбнулась.

— Вы сами вначале заметили, что врачам надо рассказывать все.

— Мда, было такое… И все же: почему вы ей сказали?

Венда замялась, ответила не сразу.

— Иной раз трудно объяснить свой поступок, — ответила она. — Новая поликлиника, чувство собственного достоинства, с каким держатся врачи, произвели на меня впечатление. Казалось, любой назовет причину моего несчастья. Я понимаю… на меня нашло затмение. Извините!

— За что? За то, что доверились нам?

— Да, — согласилась Венда.

— Как велика вероятность, что действительно ваша мать и бабушка, и вы сами являетесь причиной болезни и смерти?

— Очень велика, — тихо ответила Венда.

— А не выгоднее это совпадение отрицать?

— Мы и отрицали, и не верили. Только себе во вред.

— Ясно.

— Извините.

— Пожалуйста!

— Посоветуйте, что мне делать?

— Почему вы не доверяете микробиологам?

— Все-таки они не врачи. К тому же сам Суна порекомендовал обратиться в поликлинику, чтобы проверить простейшие версии. Мне сказали, что лабораторные исследования назначает участковый врач.

— Вы у него, насколько я понял, еще не были?

— Не была.

— Хм. — Психиатр наморщил лоб. — Боюсь, она вас снова направит ко мне. Вам не кажется?

— Кажется, — согласилась Венда.

— Хорошо. Я запишу в карточку свое заключение. Если все-таки она вас пришлет, буду говорить лично. Это вас удовлетворит?

— Да. Но все-таки что бы вы посоветовали делать дальше?

— Обратиться в какое-нибудь научное медицинское учреждение: в институт, специализированную клинику.

— А меня примут?

— Без направления участкового врача вряд ли.

— Ясно. Спасибо.

Из кабинета психиатра Венда вышла в хорошем настроении. Еще ничего не было ясно, даже сам путь выяснения проблемы не был известен, но ей стало легче хотя бы потому, что собеседник выказал заинтересованность, озабоченность. Она села возле кабинета участкового врача и безропотно прождала больше двух часов. Больных без номерка, ожидавших конца приема, оказалось целых пять.

Похоже, врач была из начинающих и своей манерой тщательно заполнять карточки больного напоминала робкую школьницу. Казалось, она и подумать не могла о том, чтобы прервать работу, прежде чем не примет всех пациентов. Номерки в регистратуре не выдавали скорей не потому, что врач отказалась бы принять, а потому, что таковы были правила.

Отложив в сторону медицинскую карточку предыдущего больного, она подняла неуверенный взгляд на пациентку.

— Пожалуйста, — сказала она и взяла карточку.

— Мне нужно направление на лабораторные исследования… — начала Венда.

— В первый раз? — спросила врач.

— Да.

— Из какой поликлиники?

Венда назвала район и добавила:

— В поликлинике я была всего один раз. Еще в школе. В деревне лечил местный врач.

— Хорошо, хорошо, — врач закивала головой. — На что жалуетесь?

Венда застыла. Молодая докторша держалась так робко, что пациентка с трудом подыскивала слова, чтобы начать этот тяжкий разговор.

— Сама я здорова, но представляю опасность для близких, — начала она. — Точно также опасными для своих родных были моя мать и бабушка. Очевидно, какое-то врожденное нарушение, и организм выделяет вредные для других химические соединения.

Вошла пожилая медсестра. Врач с тревогой взглянула на нее.

— У мамы и бабушки умирали мужья и дети, поэтому их, а заодно и меня прозвали ведьмами. Я не хотела быть свидетельницей смерти мужа, поэтому с первым мужем рассталась, как только он начал болеть. Сейчас тяжело болен мой второй муж, и я не знаю, что делать. Я боюсь идти домой. Мы заметили, что виновато наше дыхание, наша близость…

— А где же вы до сих пор жили? — вмешалась сестра. — В лесу, что ли?

— В Стричаве.

— Вы там лечились? А местный врач знает?

— Лечилась, но местный врач не знает. Думаю, что не знает.

— Хм. — Сестра пренебрежительно пожала плечами.

В глазах молодой докторши мелькнул страх и просьба о прощении. С каждой минутой она нравилась Венде все больше.

— Пожалуйста, принесите карточку Валдиса Дзениса! — обратилась врач к медсестре.

— А что это за больной?

— Это муж пациентки.

Сестра отправилась выполнять поручение без особой охоты. В дверях повернулась и наставительно произнесла:

— Придется отправить в пятнадцатый.

— Она оттуда, — сердито ответила врач.

Когда медсестра ушла, Венда продолжила рассказ.

Врач слушала внимательно, кое-что уточняла. Сестра принесла листок с записями о болезни Валдиса Дзениса. В карточку их еще не внесли.

— Грипп, — сказала врач. — На фоне повышенной восприимчивости организма. — Посмотрела на Венду, добавила: — Простуда.

— Какой вирус? — спросила Венда.

— Это не известно, — ответила врач.

— Значит, ручаться нельзя, что это грипп?

— Нельзя, — нехотя призналась врач. — У многих болезней похожие симптомы.

— Не могли бы вы направить меня в лабораторию?

— А что это вам даст? — засомневалась врач. — Ведь в школе, да и позже вам такие анализы делали?

— Да.

— Вам надо обратиться в научно-исследовательскую лабораторию, — порекомендовала врач.

— Да, — кивнула Венда. — Пожалуйста, напишите направление.

Врач вопросительно глянула на сестру. Та пожала плечами:

— Без главного врача нельзя.

Врач посмотрела на часы.

— Кажется, она еще здесь.

— У вас еще пять больных, — напомнила сестра. — Я после восьми уйду, работать не буду.

— Подождите! — бросила врач Венде и вышла.

Вернулась минут через пять.

— Мы можем дать направление, но лучше, если вы сами сначала сходите в какую-нибудь экспериментальную или клиническую лабораторию и договоритесь. Неизвестно, какие надо делать анализы, пусть они скажут, тогда я выпишу направление.

Венда согласно кивнула головой.

На следующий день она обошла все мало-мальски подходящие исследовательские учреждения, адрес которых отыскала в телефонной книге. Она не стала звонить и расспрашивать — не хотела, чтобы о ее намерениях узнал Валдис. Где она бывает, куда уходит, муж не интересовался. Одна лаборатория «не отвечала» теме, вторая занималась только острыми инфекционными заболеваниями. Чтобы это хождение не превратилось в длительную и бесплодную процедуру, Венда решила пойти в Центральный научно-исследовательский институт. Преодолев робость, она постучала в кабинет научного секретаря. Приняли ее вежливо и также вежливо отослали к некой пожилой женщине. Насколько можно было понять, к координатору научных исследований или нечто подобное.

За время хождений в поисках тех, кому можно было бы вручить свою нелегкую судьбу, Венда сделала некоторые практические выводы. То, что говорил один, никак не было абсолютной истиной. Второй зачастую опровергал слова первого. Саму проблему — наличие невероятной врожденной «ядовитости» — лучше было вначале вообще не упоминать, ибо это, если и не вызывало подозрений в ее умственном равновесии, рождало своеобразное чувство протеста, неприятия и даже недоверия со всеми вытекающими отсюда последствиями. Даже доброжелательно настроенные, пытающиеся ее понять начинали смотреть на нее с опаской и страхом. Страх она замечала и в деревне в глазах соседей, но там она к этому привыкла. Сейчас, в чужом городе, страх, написанный на лицах людей интеллигентных, она воспринимала гораздо острее и болезненнее. Возможно, всему виной были эти несколько счастливых месяцев, — Венда ни разу не натолкнулась на испуганный взгляд и просто от них отвыкла.

Во всяком случае, и с практической точки зрения не стоило акцентировать главное, лучше скрыть, поскольку все это требовало длинных объяснений, рождало ненужные вопросы, а у Венды времени не было.

Координатор исследований, кандидат наук, принадлежала к категории людей, которые привыкли говорить в основном сами, а не выслушивать собеседника.

— Скажите, ваша заявка на исследования включена в тематический план? — резко спросила она и, не дождавшись ответа, быстро заговорила о том, что институты имеют конкретный тематический план, который обязаны неукоснительно выполнять, темы распределены между отделами, лабораториями, что вносить в него изменения, по мнению большинства авторитетнейших лиц, можно только в случае чрезвычайной необходимости. Она добавила, что и сама двумя руками поддерживает такой порядок, ибо «этот порядок способствует решению комплексных, целенаправленных проблем, предоставляет сотрудникам возможность разрабатывать серьезные диссертации». Она, похоже, долго бы еще рассуждала в таком духе, если бы Венда не прервала ее, заметив, что объектом исследований является она, Вендига Дзенис.

— Как это понимать? — спросила несколько ошеломленная собеседница.

— Во мне есть какой-то вирус, который переходит только на тех, кто долго со мной живет, — сказала Венда, пытаясь заинтересовать сидящую перед ней женщину, отвлечь ее от чрезмерно обобщенных истин административного характера.

— Вирус? — спросила координатор.

— Да.

— Но вирусами занимается главным образом Институт микробиологии.

Женщина открыла было рот, чтобы выдать обширную информацию об этом институте, но Венда не дала ей начать.

— Они уже занимаются мной.

— Что же вам еще надо? — удивленно спросила медик. И Венда вынуждена была признать, что вопрос задан логичный, только тон, каким он был задан, исказил мысль.

— Они говорят: действие такого вируса может иметь тысячи последствий, и лучше всего объяснить и понять их можете вы — медики, — пояснила Венда.

— О, это да, — охотно согласилась координатор. — Биологи, слабо ориентируясь в элементарных вопросах медицины, зачастую могут наговорить такие чудеса… А вы уверены, что это вирус?

— Может и не вирус, — Венда опустила голову.

— А почему вы решили, что в вас сидит какая-то инфекция? Они ее открыли?

Умалчивать об истинной причине больше было нельзя. И в конце концов, кому же еще рассказать о своей страшной судьбе, как не координатору научных исследований?

Однако Венда говорила не долго. Ее рассказ прервала лавина вопросов, перемежавшаяся с пояснениями.

— В каком районе это произошло? Невероятно! Ни в Министерстве здравоохранения, ни в институте данных об этом случае нет. Все казуистические случаи тщательно регистрируются, информация организована прекрасно. Вы же понимаете, что мы научно-исследовательское учреждение, куда подобная информация поступает в первую очередь. Простите, но ваш рассказ похож на сказку. Фольклор. Может быть в какой-то глухомани, хотя в это не хочется верить, и существует легенда о женщинах-ведьмах, которые доводят до смерти мужей, но…

— Мой муж тяжело болен, — довольно резко прервала ее Венда. — Дорога каждая минута.

Собеседница была недовольна тем, что ее прервали, но доброжелательное выражение лица Венды ее успокоило и она продолжала делиться своими соображениями по поводу веры в существование ведьм. Венда из газет знала об обструкции, существующей в английском парламенте, и заглянув в словарь иностранных слов, выяснила, что это значит. Ей показалось, что обструкции сейчас подвергается она: обрушили на нее лавину слов, чтобы только не прояснилась истина.

— Скажите, пожалуйста, — прервала она поток красноречия, — есть ли кто-нибудь, кто бы заинтересовался этим невероятным, но существующим на самом деле фактом?

Собеседница оценивающе посмотрела на Венду:

— Знаете, к нам приходят разные люди. Один предлагает живую воду, которая излечивает все болезни, второй изготавливает в своей личной лаборатории универсальные лекарства от рака и требует от нас положительного официального отзыва… — Она продолжала перечислять чудеса, а Венда в это время напряженно думала, какими же словами переубедить сидящего напротив врача, как доказать ей свою умственную полноценность.

— Простите! — снова перебила ее Венда. — Где лаборатория, которая работает с вирусами, ферментами, гемоглобином?

— Такой темой, которая нужна вам, никто не занимается, — ответила собеседница.

— А может быть, кто-нибудь возьмется добровольно? — заметила Венда.

— Кто это возьмется? Темы разработаны и утверждены. Вы не имеете ни малейшего представления о научной работе. Одну какую-нибудь тему, и так бывает, разрабатывают целые научные коллективы. Каждый заинтересован в том, чтобы закончить свою тему. Ни один из тех, кто стремится достичь чего-нибудь в жизни, не возьмется за столь туманное, фантастическое исследование. К тому же, насколько я понимаю, нет ничего конкретного, все опирается на воображение. Тему даже сформулировать невозможно. Как же ее включить в план?

— Может быть вне плана? — спросила Венда, чувствуя, что где-то в глубине разрастается незнакомое ей чувство мрачного нетерпения. Мать и бабушка всегда учили ее выдержке и терпению — главному оружию в их борьбе за человеческие сердца. Но, кажется, терпению приходит конец, ибо оно теряет всякий смысл. Если погибнет Валдис…

— Вне плана? — переспросила женщина. — Мы не справляемся и с плановыми…

— А разве допустимо в науке такое жесткое планирование? — не сдавалась Венда.

— Жестко планировать нельзя, — согласилась женщина. — У нас динамичное планирование. Только в вашем случае, как я уже сказала, даже тему нельзя сформулировать. Все в тумане, все в тумане…

— Господи! — Венда схватилась руками за голову. — Неужто это действительно никого не интересует? — Она кусала губы, пытаясь сдержать слезы.

Координатор оттаяла.

— Обратитесь к микробиологам, которые вас знают! — посоветовала она. — Пусть они официально подтвердят необходимость исследования. Тогда мы сумеем оформить эту тему.

Венда чувствовала, как от частого повторения слова «тема» голова у нее начинает разрываться от боли. «Похоже, что и слова могут убить, — мелькнула мысль, — если их повторять бессчетное число раз.» Где-то она вычитала, что бесконечное монотонное повторение слов и фраз, особенно в минуты, когда человек настроен на что-то радостное, бессознательно вызывает всплеск отрицательных эмоций.

Она так бы и ушла от координатора, ничего не добившись, не поняв, почему ее с таким рвением отталкивают, если бы до нее не дошли вдруг слова, которые она восприняла, как чудо:

— Зайдите в лабораторию рядом, может быть, действительно кто-то вами заинтересуется. — Помолчав и, видно, что-то взвесив, она добавила: — Но лучше не говорите, что вы от меня.

Венда медленно открыла дверь лаборатории, полагая, что здесь все точно так же, как у доктора Суны: длинные, длинные коридоры, за которыми начинаются лаборатории, где ведутся практические исследования. А тут она сразу натолкнулась на внимательный, устремленный на нее взгляд.

— Простите! — сказала она.

— Пожалуйста, пожалуйста! — Мужчина встал, церемонно поклонился. — Проходите!

Он был в сером костюме, лет пятидесяти.

— Чем могу служить? — спросил он и подал Венде старомодный серый стул, протерев его предварительно полотенцем. — Пожалуйста, садитесь!

Венда села, тяжко вздохнула. Но это был вздох облегчения.

— Я Вендига Дзене… — начала она.

— Янис Савицкий, — поклонился ученый.

— Мой муж Валдис Дзенис тяжело болен, — продолжала Венда. — Я утверждаю, что болезнь его на девяносто девять процентов вызвана моим присутствием. Я, моя мать и бабушка представляем собой своеобразный генетический феномен, который вызывает у людей смертельное заболевание…

— Простите! — Ученый встал. — Я возьму бумагу и карандаш. — Тут же вернулся и сказал — Пожалуйста, продолжайте!

Доктор медицинских наук Савицкий четыре месяца назад был «переведен на полставки», поскольку «не цопал в институтские планы». Работать он продолжал, конечно, так же, как и раньше, — полный рабочий день. Ирония судьбы заключалась в том, что именно он открыл эффективный метод, позволяющий дифференцировать раковые и здоровые клетки организма, и метод этот имел неоценимое значение не только для медицины. О своем открытии он сообщил на одном из совещаний в Москве, но до сих пор его открытие не было запатентовано.

Венда рассказала о своих предках, об их судьбе, о смерти мужей и детей, о бесплодии женщин. Ученый торопливо записывал, казалось, стенографировал, время от времени задавал уточняющие вопросы. К рассказу Венды он отнесся с абсолютным доверием и неподдельным любопытством. Но внезапно застыл. Карандаш остановился на полуслове, лицо стало невыразительным.

— Вы были у психиатра? — спросил он.

— Да, — ответила Венда.

На лице ученого отразились растерянность, разочарование.

— Не беспокойтесь! — воскликнула Венда. — Я не сумасшедшая. Мой муж — химик. Образцы моего дыхания, кожи и крови исследовали Екаб Меллезер и Роланд Суна из института биологии. Я вам скажу телефон доктора Суны, позвоните и выясните, чтобы вас не мучили сомнения.

— Пожалуйста! Назовите телефон, — сказал Савицкий и вытащил из кармана записную книжку.

Венда назвала номер.

Однако Савицкий записывать не стал, только сравнил с номером, который имелся у него. Венда продолжала:

— Вы обязательно должны поговорить с доктором Суной, чтобы исследования вести параллельно. Простите, что я вас поучаю, но времени очень мало.

— Обязательно побеседую с доктором Суной, — заверил Савицкий.

— Спасибо!

— А что вы хотите сейчас?

— Чтобы вы взяли образцы.

— А до завтра подождать не можете?

— Завтра я весь день на работе.

Ученый вопросительно посмотрел на нее.

— Простите! — очнулась Венда. — Я договорюсь на работе, попрошу, чтоб меня подменили.

— Видите ли, — сказал Савицкий, как бы извиняясь, — я не знаю, с чего начинать, что уже сделали микробиологи, какие версии они выдвинули. Таким образом, поспешность может стать тормозом. Ведь и в жизни так бывает, не правда ли?

— Да, — согласилась Венда. Сердце сжалось при мысли, что еще один день будет упущен. Время буквально таяло — как снег под лучами солнца. Завтра пятница. За ней два страшных, бессмысленных дня, когда человек оставляет все свои дела, и только атомы не перестанут кружиться и микроскопические существа продолжат свою запланированную гнусную работу.

— Не бойтесь, — сказал Савицкий, как будто прочел ее мысли. — Если появится необходимость и не будет технических препятствий, буду работать и в субботу, и в воскресенье. Дело, видите ли, в том, что не всегда удается вовремя получить питательные среды, индикаторы, словом, все необходимое. И не бюрократия тут виновата. Практически один день ничего не решает. Теоретически — да. Надеюсь, сегодня вечером мне удастся заказать часть материалов.

Венда с некоторым удивлением восприняла все эти объяснения, похожие больше на оправдание.

— А направление из поликлиники не нужно? — спросила она.

— Какое направление? — спросил Савицкий.

— Ну, официальная просьба, чтоб вы взяли меня на исследование, — пояснила она.

— Не знаю, — ответил Савицкий. И добавил — В этой области я многого не знаю.

Венда припомнила недавний разговор с координатором по науке — о темах и продвижении в жизни. Посмотрела на ученого и едва заметно улыбнулась. Совершенно очевидно, что этому человеку ничего неизвестно не только о направлениях, но и о способе продвижения в жизни.

— Чтобы исключить излишние разговоры и любопытство, я дам вам лабораторный индекс В-1, вашему мужу — В-2,— пояснил Савицкий. — Не возражаете?

— Нет, — помотала головой Венда.

— Надеюсь, что эти индексы возьмет и Суна.

Венда едва заметно кивнула.

Когда она вышла на улицу, ей ужасно хотелось плакать.

ПРОЩАЛЬНЫЙ ЗВОН

Ученые видоизменили питательные среды и индикаторы, разрезали на микротоме образцы клеток эпителия и засушенной крови Венды, жили в ожидании новых специальных питательных сред из других лабораторий, обсуждали результаты, изучали новейшую зарубежную информацию о путях транспорта низкомолекулярных информативных белков из одного организма в другой, и на все это требовалось время. Шли дни, уходили недели. Надо было запастись терпением, изучать, исследовать, подвергнув пациента смертельной опасности, или уменьшить опасность, доказав необходимость переливания пациенту крови, таким образом перечеркнув все предыдущие исследования.

Дискуссии. Борьба мнений. Хаос. Плодотворный с точки зрения науки хаос, раздражающий человека несведущего, вызывающий беспокойство у всех, особенно у того, кто делит мир только на белое и черное.

А в это время Валдис, вернувшийся после болезни в лабораторию, попытался спасти перестоявшие субпродукты синтеза. Проще, конечно, их выбросить, но само время могло внести коррективы, выявить неожиданный фактор, требующий нового истолкования.

На одной бутылочке почему-то не было наклейки. Валдис безуспешно пытался вспомнить, что в ней может быть. Очевидно, уже за несколько дней до приступа болезнь давала о себе знать — никогда, ни разу такого брака он не допускал.

Имант внимательно понаблюдал за Валдисом и, зная его взрывчатый характер, наконец несмело заметил:

— Ты словно побывал в когтях у смерти.

В другой раз Валдис ответил бы на это шуткой, колкостью. Но он только бросил долгий пытливый взгляд на Иманта и вздохнул. Подумал об умершем муже Сакристины Репниеке, который в свое время тоже пыхтел и вздыхал, как загнанная лошадь.

— Проклятая рассеянность! — сказал он. — Полуторамесячный труд коту под хвост!

— Лично я считаю, что ты прекрасно можешь обойтись без дополнительных исследований, без этого аналога, — высказал свое мнение Имант. — Плюнь ты на это и подведи, наконец, черту под диссертацией! Чем толще будет твоя диссертация, тем выше требования к другим. Коллеги не скажут тебе за это спасибо.

Валдис открыл было рот, чтобы возразить, но не нашел в себе ни сил, ни желания. Удивительно, но в этот момент он как бы почувствовал себя другим человеком, представил состояние тех, кто никогда не обладал столь бешеной энергией, как он. И слова Иманта сразу приобрели иной смысл. Действительно, ведь все должны «остепениться», что даст возможность человеку создать семью и, не испытывая материальной нужды, заниматься научной работой, которая нужна народу, а повышенные требования могли вызвать совершенно противоположный эффект. «Если в сектор для прыжков в высоту пускать только тех, кто сразу же может преодолеть, скажем, метр сорок, сектор зарастет травой», — подумал он. Физическое бессилие изменило взгляд на жизнь, взгляд на мир.

— Ты не думай, что я пытаюсь кое-как слепить свою диссертацию. Требования возросли давным-давно, только не знаю, кто от этого больше выиграл, — чернорабочие науки или ловкие оформители.

Валдис еще раз устало взглянул на коллегу. Прежде подобные проблемы его не интересовали. Для него, здорового, энергичного, подобные «мелочи» просто не существовали. Он был убежден, что настоящий ученый преодолевает все преграды, обойдет всех «оформителей», даже не взглянув на них. И вот сейчас он изменил свою точку зрения.

— У тебя что-то капает, — сказал Имант.

— Спасибо! — сказал Валдис и поморщился. Перевел разговор на повседневные проблемы. — Сколько декапептидов сделал?

— Два с половиной.

— О чем говорили на коллоквиуме?

— Американцы синтезировали новый аналог ангиотензина.

— Какова активность?

— Ничего особенного. Было бы что-нибудь выдающееся, не печатали бы, тут же запатентовали.

— Да, последнее время мы тоже стали умнее.

— Существуют свои законы природы. Хочешь не хочешь, хорошо это или плохо, изволь подчиняться.

— Ты стал философом, — сказал Валдис.

Имант сидел на скамеечке перед вытяжным шкафом и стеклянной палочкой тщательно перемешивал серовато-коричневую жидкость в круглой колбе.

По внутренней трансляции женский голос третий раз повторил:

— Товарищ Дицманис, зайдите в свою комнату!

— Лариса сказала, — заговорил Имант, — что подлинная эмансипация наступит только тогда, когда каждая жена в любое время сможет вытребовать своего мужа с помощью такого громкоговорителя.

— Не наговаривай на Ларису! — сердито оборвал Валдис. Он держал в руках открытую бутылочку без пробки и с удовольствием вдыхал запах эфира. Никогда раньше он не испытывал к нему пристрастия. А сейчас он даже не мог объяснить, почему открыл бутылочку с эфиром, поскольку работа этого не требовала. На столе стоял прибор, измеряющий точку плавления вещества. Надо было при помощи капиллярной стеклянной трубочки набрать требуемое вещество, вставить в патрубок прибора, включить нагрев, а самому сквозь увеличительное стекло наблюдать за процессом и за термометром. Валдис посмотрел на прибор и понял: он нарочно тянет, отдаляет начало напряженной работы, потому что где-то в подсознании жила уверенность в том, что сегодня работу эту он выполнит неточно.

Тишину в комнате нарушали только звяканье стеклянной посуды и бульканье наливаемой жидкости, скрип стульев.

— Послушай! Кто оставил открытой дверцу холодильника? — спросил вдруг Имант и захлопнул ее.

Валдис сидел, наморщив лоб, и молчал, делая вид, что занят. Имант нарочито развязным голосом сказал:

— Вероятно, Лариса.

— Лариса не виновата, — мрачно ответил Валдис.

— Ну как же не виновата? Утром она взяла ДТТ.

— Лариса не виновата, — повторил Валдис.

— Плохо.

— Почему?

— У тебя исчезло чувство юмора и память.

— Может быть, — холодно согласился Валдис.

И хотя день показался нелегким и работа не шла, вечером Валдис чувствовал себя вполне терпимо. Венды, как всегда в последние дни, дома не было. Валдис поел и лег на диван с газетой. Через пять минут он уже спал. Проснулся, когда вернулась Венда.

— Прости! — он извинился перед ней, разделся и снова завалился спать. Все предыдущие ночи он мучился без сна и сейчас, после тяжелого рабочего дня, заснул без сновидений. Однако наутро проснулся с головной болью.

Венда по-прежнему спала на раскладушке в кухне.

Валдис изредка заговаривал о том, что пора ей перейти в комнату, но жена отказывалась так твердо, что он боялся еще раз напоминать об этом.

На следующий день работать он не мог. Взвешивание, выпаривание, фильтрование и кристаллизация — все вдруг показалось ему ненужным, бессмысленным и даже противопоказанным для его жизни.

В обеденный перерыв он столкнулся с коллегой из лаборатории органического синтеза, где велось изучение органических макроструктур и составных генома, в том числе плазмид. Упоминание о плазмидах обострило его внимание. К сожалению, коллега не был сторонником популяризации науки. Когда Валдис заговорил о статье в журнале «Знание — сила», коллега высокомерно присвистнул и пояснил, что по крайней мере лет десять не читает научно-популярные журналы. И тут с Валдисом стало твориться что-то необъяснимое. Его захлестнуло чувство собственной неполноценности, и ко всему примешивалась мысль о проклятье жены. Это было ужасно, но справиться со своими чувствами он не мог. Увидев, как изменилось лицо Валдиса, коллега заторопился, отговорившись занятостью, и быстро пересек огромный вестибюль с пальмой, росшей в деревянной четырехугольной кадке.

«Информативные белки! Информативные белки!» — стучал в голове глупый, сумасшедший дятел.

Однако разговор этот всколыхнул в нем желание самому докопаться до истины. Конечно, желание наивное, глупое, но он снова потерял покой. Судя по всему, беда была совсем близко. Ждать ее сложа руки казалось мучительным.

После обеда он отправился в библиотеку. На сей раз дело пошло быстрее — кое-какие навыки у него уже были. Просмотрел всю информацию — а ее с лета скопилось довольно много, — она еще раз подтвердила известные выводы, появилось и кое-что новое. Важнейшее он выписал: «Провирусы, то есть встроенные в клетку вирусы, повышают иммунитет к инфекциям, вызванным сходными вирусами». Под этой фразой он написал: «Есть люди, обладающие иммунитетом чуть ли не ко всем болезням. Не значит ли это, что они носители врожденных провирусов? В наших краях был старик, который ни разу в жизни не болел. Стоило ему первый раз заболеть, он тут же умер. Этим можно объяснить, почему не болеют сами ведьмы». Выписка: «Обмен генетической информацией возможен и в том случае, если вирус — бактериальный, а клетка — человек». Комментарий: «Значит, виноваты могут быть не только клетки самой кожи, но и микроорганизмы, обитающие на коже, слизистой, а также информативные белки». — «Микробы обладают специальным механизмом для восприятия существующих в естественной среде геномов (ДНК)». Комментарий: «Ясно. Никакой проблемы в передаче информации ДНК близким. Может быть, поэтому муж и жена к концу жизни обретают такое сходство».

Так ничего и не выяснив, понапрасну потратив время, поздно вечером, усталый, раздраженный и мрачный, он вернулся — домой, поел и тотчас же пошел спать. Однако сон не шел. Голова была ясной. Где-то глубоко внутри незаметно начал вертеться ротор турбины. Звенели и вибрировали ее лопасти. Валдис прислушивался к шуму, предупреждавшему об опасности, но был бессилен что-либо сделать. Заснул он под утро, когда за окном начинался новый день.

Проснулся в середине дня. Была суббота. Светило яркое январское солнце. Небо было голубым, ясным, словно его промыли в ацетоне. Все вокруг на мгновение показалось ему удивительно прекрасным — как кадр из кинофильма, не имеющего с действительностью никакой связи. Взявшись за руки, они шли с Вендой по белому, выпавшему за ночь снегу и ни один не догадывался, что это последняя совместная прогулка в их жизни. Валдис чувствовал себя неплохо, только ломило спину где-то над крестцом и от дневного света болели глаза.

Венда по-прежнему избегала близости с Валдисом. Спала на раскладушке в кухне, утверждая, что ей удобно и все это выглядит даже несколько романтично. Валдис не стал с ней спорить, решив запастись терпением и дождаться момента, когда вернется утраченное, неподдающееся определению настроение, которое расцвечивает жизнь в радужные тона, придает решимость и твердость. Однажды он заметил, что ходит согнувшись, опустив голову. Подошел к зеркалу и внимательно осмотрел себя. Осанка не изменилась, однако ощущение сгорбленности не проходило. Возможно, виной всему было состояние подавленности, угнетенности. Он надеялся, что после этой прогулки что-то изменится в лучшую сторону.

Ночью Валдис проснулся от тупой боли в животе и в спине. Начало болеть еще во сне. Боль усиливалась, сон как рукой сняло, и вдруг набатным колоколом загудело в голове. Валдис поворочался, надеясь, что ему станет легче, если он изменит позу. Однако облегчения не наступило. Боль не отпускала и, как казалось, совершенно не зависела от положения тела. Первое, о чем он подумал: облучился, так как совсем недавно пользовался в лаборатории радиоактивными элементами. Мысль, конечно, была фантастическая. «А ощущение точно такое же, словно я стоял в активной зоне нейтронного взрыва.» Случалось, и это было известно, что облучившиеся сходили с ума. Внезапно он поймал себя на мысли о том, что Венда, именно Венда, ее тело — самый настоящий генератор радиоактивности. К счастью, у него достало силы воли отогнать эту безумную мысль.

Промучившись полчаса, он решил все-таки вызвать скорую помощь. Боль по своей интенсивности не шла ни в какое сравнение с зубной болью, которую он считал самой ужасной.

Через десять минут машина приехала. Валдис, одетый, сидел на стуле. Бледный, хмурый — вот и все признаки болезни. Венда вела себя как обычно — спокойно и деловито.

Ему сделали какой-то укол. Дали таблетку но-шпы.

— Очевидно, сильнейший спазм почек, — предположил врач. — Если через несколько часов не пройдет, поезжайте в больницу!

— Две недели назад у него был сильнейший приступ лихорадки, — заговорила Венда. — Отвезите его, пожалуйста, сегодня! Мне страшно.

Было около шести утра. Венда проводила мужа до больницы. Валдис переоделся в больничную одежду, и санитарка протянула Венде одежду мужа, объяснив, что на складе, мол, она помнется, да и пропахнет. Венда отказалась. Санитарка пожала плечами.

По дороге в палату Валдис чувствовал себя вполне терпимо, и пожалел, что согласился остаться в больнице. И только, когда лег, понял, что в сущности ничего не изменилось. Спина болела по-прежнему, начинало подташнивать.

Через полчаса он сходил в туалет и его вырвало. Лоб покрылся испариной. Стало легче. Незадолго до обеда он почувствовал себя вполне здоровым и обратился к врачу с просьбой выписать его домой. Голова была удивительно ясной, ему хотелось двигаться, что-то делать. Он шутил и смеялся. Врач обещал после осмотра отпустить его домой.

Через два часа, когда Валдис вторично обратился к медикам с просьбой выдать ему одежду, ему было сказано, что на утро назначен целый ряд анализов, об этом уже предупреждена лаборатория и знает главный врач больницы.

— Но зачем? — не отдавая себе отчета в услышанном, запротестовал Валдис.

— Нам сказали, что вы поймете это лучше нас.

— Ясно, — сказал Валдис. Не было сомнений — подключились Екаб и Роланд.

— Хорошо, — врач улыбнулся и добавил. — На время исследований вам присвоен индекс В-2. Запомните, чтобы не было недоразумений!

В МИРЕ БЕЛЫХ ХАЛАТОВ

Валдис лежал в четырехместной палате — в комнате с высокими потолками. Первый день ему пришлось провести в коридоре — больница была переполнена. Затем его перевели в палату, на половину состоящую из тяжелобольных. Возле их кроватей всю ночь горел свет.

В больнице знали, что Валдис — ученый, им интересуются микробиологи и лаборатория научно-исследовательской клиники, и потому обращались с ним почтительно. Дежурный врач несколько раз извинялась, что его поместили в палату, где ночью горит свет и стонут больные. Валдис, впервые оказавшийся в больнице, посчитал, что это типичная, нормальная обстановка, ему даже в голову не приходило высказывать недовольство тем, что кто-то стонет, что горит свет. Больница есть больница, здесь, он считал, люди борются со смертью, поэтому всякое возможно и ничему удивляться не следует.

Когда через день его перевели в удобную четырехместную палату, «исследовательский объект В-2» не испытал ни радости, ни восторга. В восьмиместной палате он познакомился с шофером автокрана с прооперированной почкой. Тот оказался человеком терпеливым — три дня после операции лежал на спине не двигаясь. Когда ему разрешили повернуться, пережил минуты светлого счастья, одаривая им всех вокруг, словно это был эликсир здоровья. Жесты этого человека, манера разговаривать, невозмутимость и оптимизм грели Валдиса, как греет усталого путешественника костер. В то же время его смущала подчеркнутая скромность шофера, которая подрезала крылья, принижала цель. Эти два чувства — неприятие и симпатия — боролись в нем. Тем не менее рядом с этим человеком Валдис чувствовал себя хорошо, казалось, даже дышать легче.

Когда Валдису предложили перейти в девятую палату, первое, о чем он подумал, — там не будет шофера, который рассказывает о своих детях, о своей всезнайке-теще, о приятеле, который трижды подавал заявление в загс, но до свадьбы дело так ни разу и не дошло.

— Там вам будет спокойнее, — сказала старшая сестра.

«Не нужна мне тишина», — подумал Валдис.

В девятой палате рядом с ним лежал спесивый рыжий гражданин, тощий и нервный. В первый день он перебросился с Валдисом несколькими словами. Да и остальные были не похожи на тех, из восьмой. Замкнутые, высокомерные. Один не отрываясь читал книги, газеты, журналы или же слушал спортивные новости и музыку, нацепив наушники.

Чтобы не нарушать сложившейся в палате обстановки, Валдис замкнулся в себе. Сделать это было нетрудно, поскольку мысли о диссертации и проблема аналогов его не оставляли. Размышлял он и о бессмысленно проведенных здесь минутах, часах и днях.

Венда присылала ему апельсины, яблоки и записочки. Она спрашивала, что принести, и написала, что врач запретил ей видеться с мужем. Она согласна с мнением врача, просит не беспокоиться и понять старания и цели медиков. Валдис, конечно, понял. Протест вызывала в нем только вынужденная пассивность. Он чувствовал себя совершенно здоровым. Его раздражало состояние безделья. По-прежнему казалось, что где-то глубоко в нем вертятся тяжелые колеса, отчего все внутри вибрирует. «Совсем как в турбинном зале электростанции», — эта мысль его неотступно преследовала.

В тот день у Валдиса почему-то поднялась температура. Он с удивлением смотрел на свинцово-синюю черточку, не понимая, каким образом она остановилась возле отметки тридцать семь и шесть.

Поднял вытянутую руку. Пальцы слегка дрожали.

«Такой режим может угробить человека», — подумал он, сам не зная, что ему хотелось бы делать в эту минуту. После приступа лихорадки даже стены собственной квартиры казались ему отвратительными. И мысли о лаборатории тоже больше не радовали его. Еще совсем недавно при одном только воспоминании о колбах и шкафах его охватывало предвкушение радости, однако сейчас все воспринималось иначе.

Ночью ему не спалось. Сосед, книжный червь, видно, неудачно лежал и во сне громко дышал. Вдохнет неслышно, а выдыхая, запыхтит как моторчик: «пух-пух-пух-пух». Валдис прислушался к себе. Где-то внутри — под ложечкой, в голове, в позвоночнике, вибрируя от напряжения, по-прежнему вертелась турбина. Он вытянул руки над одеялом. В полумраке с трудом можно было различить, дрожат пальцы или не дрожат. Лично ему казалось, что не дрожат. А внутри все также крутились турбинные лопасти. Он натянул одеяло на голову, но сон не шел. И оттого, что он не мог заснуть, нервничал еще больше. Чудовищная турбина начинала вертеться быстрее, и сон становился еще недостижимее.

Где-то под утро, еще не было семи, он вздремнул, но сестра уже разносила градусники, и о том, чтобы поспать, не могло быть и речи.

Валдис пощупал живот. Он был твердым и болезненным. «Черт побери! Будто железа наелся!»

Мелькнула мысль, а не попроситься ли ему обратно в палату, где лежал шофер автокрана. Раз уж он некий специальный объект В-2, просьбу его должны уважить. Некоторое время он совершенно серьезно обдумывал целесообразность этого требования. В итоге верх одержали присущие ему скромность и скепсис.

Незадолго до обеда Валдис решил заняться гимнастикой — ему казалось, что неприятное ощущение в животе вызвано неподвижностью.

К сожалению, из этой затеи ничего не вышло.

— Великий спортсмен, — с иронией произнес книгочей, чтобы слышал и Валдис. Очевидно, прыгающая тень мешала книжному червю разглядывать буквы. Валдис еще пару раз помахал руками и залез под одеяло. Дрожь внутри не прекращалась.

«Надо сделать что-то из ряда вон выходящее, — подумал Валдис. — Пробежать километра три или подраться с этим ядовитым книжным червем».

— Что с вами? — спросил рыжий сосед.

В первую минуту Валдис даже не понял, о чем его спрашивают. Может быть, интересуется, о чем он думает? Глядя на недоуменное лицо Валдиса, сосед переспросил:

— Чем болеете?

— А черт его знает! — презрительно бросил Валдис, пытаясь разрядить сгустившуюся атмосферу. — Какое-то воспаление почек или спазм.

— А почему же вас сюда положили? — спросил сосед с превосходством знающего человека.

— Не знаю, — ответил Валдис. — А вас?

Сосед присвистнул и вздохнул.

— Операция? — Валдис решил проявить настойчивость. Он был не из болтливых, но сейчас хотел знать и о чужом горе, чтобы перестать думать о своем.

— Нет! Хватит! Хватит с меня! — раздраженно ответил сосед. Понятно было, что на сей раз он сердится на болезнь, в худшем случае на врачей, но не на человека, задавшего ему вопрос. Валдис осмелел.

— У вас было много операций?

Выдержав ради приличия паузу, сосед ответил подчеркнутым тоном:

— Пять.

«Избави бог! — подумал Валдис. — Вот уж действительно несчастный человек, как говорится, профессиональный больной».

После обеда профессионал рассказал ему, что жена его работает главным врачом в сельской больнице. Судя по всему, он был безмерно горд положением жены. Оперировали у него, и не раз, и в разных больницах, лимфоузлы; удалены метастазы. Он показал Валдису небольшие шрамы на лбу, под мышками, около шеи, в паху и в других местах.

— Да в придачу еще химия и облучение, — продолжал он. — Нервы ни к черту. Лучше уж конец. Если бы не лечился, пять лет уже гнил бы…

Валдису хотелось заткнуть уши. Этот человек был комок нервов. Валдис смотрел на его желчное, изможденное и одновременно надменное лицо, и его начала бить дрожь. К сожалению, остановить поток саморазоблачений не представлялось возможным.

К вечеру температура у Валдиса подскочила до тридцати восьми и трех десятых. Врач впервые прописал ему лекарство, похоже, аспирин. Опять наступило полное безразличие.

Ночью он пропотел и утром на градуснике было тридцать пять и шесть. Дрожь турбины как будто притихла, но он лишился последних сил. С трудом сел в постели. Не пошел умываться. Отказался от обеда. Одно прикосновение ложки или вилки к губам вызывало тошноту. Пришел врач.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо.

— Плохая кровь. Смотрите не простудитесь!

К нему стали ходить врачи. Расспрашивали, записывали. К апельсинам, которые Венда прислала, он не притронулся — сам процесс еды превратился в мучение. Временами горло сжимали спазмы, и он не мог проглотить ни кусочка. Вместе с силами исчезли и мысли о работе. Это его устраивало. Усохший, с впавшими глазницами, он чувствовал себя почему-то гораздо легче, чем накануне.

— Тобой святой Петр интересуется, — не раз повторял сосед.

Валдис не верил своему искромсанному соседу, однако сказанное все-таки подействовало и он вышел из себя:

— Вы толуолсульфонат фенилаланина-бензилэфира, — сказал он.

— Что-о? — удивленно спросил сосед и больше о смерти не заговаривал.

Когда пришел Екаб, Валдис и на лице друга прочел ту же мысль: положение серьезное. Спросил о Венде.

— Сейчас о Венде тебе знать ничего не надо, — ответил Екаб. — Вот когда выздоровеешь, спрашивай, сколько душе угодно.

— Хорошо, — согласился Валдис.

Через несколько дней он впал в полубессознательное состояние. Температура все время держалась ниже нормы. Стимуляторы не помогали, словно шприц наполняли дистиллированной водой.

Внезапно, без предупреждения, начался приступ «последних укреплений».

Дважды ему переливали кровь.

Вскоре после этого, как узнал он потом, исчезли введенные антитела.

Впоследствии, в результате сложных и длительных исследований, выяснилось, что во время кризиса окончания нервов, возможно, были блокированы какими-то химическими веществами. Во всяком случае в лимфе больного было обнаружено вещество, которое деактивировало пути прохождения нервных сигналов. Само вещество выделить не удалось. Большинство ученых склонилось к мысли, что это мог быть вторичный белок, выработанный организмом в ответ на сильный раздражитель, которому накануне подверглась нервная система больного. Что для нервной системы явилось первичным раздражителем, осталось неясным.

Доктор Роланд Суна и Екаб Меллезер ввели экстракт из крови Валдиса морским свинкам. Одна из десяти через шесть часов погибла. Остальные вели себя обычно.

Лабораторные исследования не выявили никаких существенных отклонений в лимфе, крови и слюне больного, за исключением характерных для обычного ослабленного организма.

Больше недели целая группа врачей боролась за жизнь Валдиса Дзениса. Резкое улучшение наступило после повторного введения активированного кислорода. Однако никто не взял на себя смелость утверждать, что именно этот фактор оказался решающим, возможно это была чистая случайность, последнее звено в цепочке предпринятых мер, которое и спасло молодого ученого от смерти — обычного решения всех сложных проблем.

Сам Валдис долго не мог участвовать в обсуждениях. Он еще раз пережил состояние смертельного ужаса на грани какого-то бредового состояния. Казалось, вот-вот остановится сердце. Дважды испытал приступ удушья — когда с него снимали кислородную маску. И лишь спустя несколько недель после кризиса, когда уже вовсю светило мартовское солнце, он осознал, что с ним происходило и как близок он был к смерти.

Все, что было связано с Венд ой, потеряло остроту, казалось, на прошлое наброшено белое покрывало, которое лучше не поднимать, чтобы не воскресить опасные воспоминания. Не раз приходила в голову мысль спросить у Екаба, который часто его навещал, где Венда, как ее дела, но подступавший откуда-то, из самых глубин сознания холод заставлял его молчать.

— А шофер автокрана уже ушел? — спросил он как-то у санитарки.

— Какой шофер? — удивилась женщина.

— Шофер автокрана, из восьмой палаты, — повторил Валдис. — Он давно ушел?

— Шофер?

— Да.

— А как он выглядел?

— Небольшого роста, добродушный такой, с темной бородкой.

— Нет, — женщина задумчиво покачала головой. — С тех пор как я здесь работаю, не было таких.

— А давно вы здесь?

— Да уж больше месяца. Вас-то я хорошо помню. Когда я пришла, вас возили на эти процедуры, куда полумертвых возят…

— Ясно, — кивнул Валдис.

— А он что, должен вам остался или еще что?

— Я остался ему должен, — улыбнулся Валдис.

— Ну так ничего. Придет, если надо будет, — успокоила его женщина.

— Не придет.

Санитарка пожала плечами и потащила за собой по полу тряпку. На пустые разговоры не было времени.

Многие больные жаловались на скуку, мечтали поскорее попасть домой. Валдис подобного желания не испытывал. Наоборот, он боялся момента, когда придется надеть свою обычную одежду, шагнуть за больничный порог, принимать решения, что-то делать.

Соседи по палате, которые сменились уже не раз после прихода Валдиса, больше не расспрашивали его о болезни: Валдис избегал о чем-нибудь рассказывать, ибо малейшее напряжение вызывало у него головную боль. Однажды он провел кошмарную ночь — перед ним, как кадры из какого-то безумного фильма, прошла вся его болезнь. Самочувствие наутро было отвратительным: досаждала физическая слабость, сердце сжимал страх при мысли, что все может повториться. Откуда-то издалека временами долетал гул этой чудовищной турбины.

Пришли врачи, тревожно посовещались. До Валдиса доносились ничего ему не говорящие термины, обрывки слов: оксиуридин… ферон. Они перекликались с химией, всколыхнули воспоминания о безумной погоне за истиной, желание докопаться до которой вынудило преодолеть барьер специализации.

Все это снова выбило его из колеи. Что предпринять? Как жить дальше? Сможет ли он работать в лаборатории? Пептиды его больше не интересовали. Более того, он испытывал к ним отвращение. «Что мне делать? — в отчаянии думал он. — Примут ли меня, химика, на ДРУГУЮ работу? Другой специальности у меня нет. И буду как рыба, выброшенная на лед».

Выздоровление шло медленно. Случай с ночными кошмарами насторожил врачей, заставил продержать Валдиса в больнице еще две недели.

— Какой диагноз мне выставили? — спросил Валдис у Екаба.

— Диагнозов хоть отбавляй. Почки не в порядке. Нервы не в порядке. Гайморит. Поджелудочная железа пошаливает…

— Что еще?

— Общая слабость. Что-то еще, не помню, надо заглянуть в историю болезни.

— Чего улыбаешься?

— Ты ведь знаешь, мое мнение очень часто отличается от мнения врачей.

— Но здесь, насколько я понимаю, работают люди с головой.

— Верно. Только диагнозы они ставят медицинские.

— А ты какой диагноз поставил?

— Ученые диагнозов не ставят. Они выдвигают гипотезы.

— Разница всего лишь в названии, не больше.

— Нет. Почки у тебя действительно барахлили, нервы тоже. Все это абсолютно верно. Только я думаю.

— Что же ты думаешь?

— Знаешь анекдот о технике из ЖЭРа, который не мог подать заявление в ЗАГС?

— Ну?

— Не мог потому, что работник ЗАГСа стояла в очереди и ждала кассира, которая ушла на почту и ждала почтальона, которая сидела в ЖЭРе и ждала техника, который ушел в ЗАГС.

— Ясно.

— Белки — носители информации, похоже, сыграли с тобой точно такую же шутку, только на гораздо более серьезном уровне.

Валдис коротко рассмеялся.

— Как же я выберусь из этого заколдованного круга?

— Ты думаешь, что ты здоров? — пристально посмотрел на него Екаб.

— Как дела у Венды? Она.

— О Венде ты не имеешь права думать!

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

В первое мгновение Венду больше всего потрясло, что в больнице не приняли яблоки и апельсины. Ее присутствие, возможно, противопоказано Валдису. Но почему запретили принимать фрукты?

Она не помнила, как вернулась домой. В троллейбусе какая-то женщина долго и надоедливо за что-то ее ругала. Венда слышала и понимала, но за что та ругает ее, сообразить не могла. Может быть, когда троллейбус притормозил, она нечаянно наступила женщине на ногу? Какая же это мелочь по сравнению с тем, что ее сейчас волнует! И вообще, разве можно подобные вещи сравнивать?

— Хорошо, — вдруг произнесла Венда. — Я — корова, только прошу вас, пожалуйста, замолчите!

В жизни Венда не позволяла себе говорить так грубо.

Женщина засопела и умолкла.

Войдя в дом, Венда минут пятнадцать неподвижно стояла и смотрела в окно. Менялось только выражение лица, отражавшее внутреннюю бурю: ожесточение сменялось беспомощностью, глубокое отчаяние — ненавистью, а то вдруг озарялось нежностью.

Не снимая пальто, она позвонила Екабу. Его не оказалось дома. Было всего пять часов. Она позвонила доктору Суне на работу. Девушка, которая ходила за ним, сказала, что лаборатория закрыта. Венда сняла пальто, села на диван. Нашла телефонную книгу, позвонила Суне домой.

— Здравствуйте! Позовите, пожалуйста, доктора Суну.

— Венда? Мы ждали вас… Я — жена Роланда Суны. Как у вас дела?

— Постепенно возвращаюсь к действительности.

— Как вас понять?

— Несколько месяцев я верила в то, что я обыкновенный человек. И вот это кончилось. Мне бы только очень хотелось услышать правду от доктора.

— Хорошо. Я сейчас его позову.

Когда в трубке раздался голос доктора, Венда грустно и горько улыбнулась.

— Я ждал. Вас не было дома, — оправдывался доктор. — Вам объяснили, почему не приняли передачу?

— Да. Микробиологи запретили.

— То, что я вам расскажу, не принимайте за конечную истину. Еще многое неясно.

— Эти ваши слова тоже правда. — Венда вздохнула.

— Да. — Доктор смущенно кашлянул.

— Так скажите мне все как есть! — попросила Венда. — Сделайте это из уважения к моей судьбе!

— Постараюсь, — пообещал доктор. Голос его дрогнул. — К сожалению, все это только гипотеза. Вполне вероятно, что в клетках вашего организма размножается какой-то вирус, возможно своеобразный штамм вируса птиц. Определить его пока не удалось. Но, судя по всему, это какая-то его модификация. Он ли является причиной болезни Валдиса, тоже неясно. Можно только гадать о механизме его воздействия. Вчера мы убедились, что часть антител, обнаруженных в крови Валдиса, возникли в ответ именно на этот вирус. К тому же некоторые признаки заставляют думать, что у него нарушен механизм межклеточной информации. Такое состояние чрезвычайно опасно, и проникновение новой группы вируса чревато риском для жизни. Уровень сопротивляемости организма достаточно высок, но нельзя с уверенностью сказать, когда, в какой момент наступают необратимые изменения.

— Я понимаю, доктор Суна. Вы, может быть, и не поверите, что еще до свадьбы я нечто подобное предполагала. Это какие-то таинственные вирусы.

— Учтите, что это все лишь рабочая гипотеза. На сей раз, несомненно, более вероятная, чем другие. Кстати, один вопрос.

— Да, пожалуйста!

— Ваша мать, бабушка, прапрабабушка злоупотребляли алкоголем?

— Нет, что вы!

— Вы уверены?

— Постойте! А это не мог быть… мужчина?

— Отец?

— Прапрапрадед.

— Да, теперь вспоминаю. Все началось с появления музыканта-пьяницы. Вы это имеете в виду?

— Да.

Доктор помолчал.

— Видите ли, моя теория такова: алкоголь как гистаминный регулятор способствует проникновению безвредных штаммов вирусов в более глубокие клеточные слои. Этого достаточно, чтобы невозможное в обычных условиях стало возможным. Реактивные вещества, возникающие в результате воздействия то ли алкоголя, то ли продуктов его распада или простого раздражения, начинают действовать как информативные белки.

— Да, об этом я знаю. Все ясно. В свалившемся на нас несчастье виноват музыкант, — печально согласилась Венда.

— Вполне вероятно. Только одно уточнение. Почему организм первой матери не сумел очистить кровь эмбриона от вируса? Ее иммунная система безусловно справилась с вирусом.

— Я знаю, откуда это противоречие, — сказала Венда.

— Откуда?

— Мать моей бабушки стала представлять опасность для других, в том числе и для своей матери, только в тринадцать лет, когда заразилась сама.

— Верно! Екаб говорил мне об этом. Замечательно! Картина проясняется. Но… Если…

— Замечательно, — грустно повторила Венда.

— Простите!

— Ничего. Тем лучше. По крайней мере, я уверена, что вы говорите правду.

— А не уверились заодно и в том, что ученые — люди бессердечные?

— Нет. Я так не думаю.

— Держитесь, Венда. Если бы жена не подслушивала, я признался бы вам в любви. Все, кто вас знает, любят вас. Честное слово!

— Спасибо на добром слове. Не в любви дело — ее мне хватает, речь идет о жизни.

— Это так. Только жаль, что вы все воспринимаете так трагично. Наши женщины обычно предпочитают легкую, ни к чему не обязывающую любовь, бегут от жизни. Вам не кажется?

— Кажется. Но на сердце от этого не легче. До свидания!

Она положила трубку и сказала сама себе: «Все ясно!» Закрыла лицо руками, как в ту далекую светлую ночь, когда познакомилась с Валдисом. По щекам текли слезы. И тут под сердцем шевельнулось дитя.

— Вот и ты! Вот и ты! — шептала она.

— Вот и ты! Вот и ты! — передразнили за стеной — то ли радио, то ли телевизор.

Она села на раскладушку, на которой спала и после ухода Валдиса в больницу, и долго, неподвижно смотрела в окно. Она сидела и думала о жизни, от которой хотела убежать, поверив уверениям Валдиса, что проклятье, тяготеющее над ведьмами, — выдумка. Сон растаял. Щемяще-сладкие воспоминания о последних месяцах жизни проплывали перед ней как нечто нереальное, никогда не существовавшее. Она совсем было уже почувствовала себя обыкновенной, нормальной женщиной, уже видела своих четырех сыновей, загорелых мальчишек, гоняющих мяч по белому песчаному пляжу, как две капли воды похожих на Валдиса — таких же деятельных, честных, отзывчивых. Настолько поверила в будущее, что даже стала откладывать деньги.

Венда умела владеть собой. Вот и снова пришел этот час, когда надо выбирать: кончилась серьезная, настоящая жизнь, которая предстала перед ней как чудесная сказка — недоступная для нее обыкновенная человеческая жизнь, к которой многие относились так легкомысленно, растрачивали на пустяки, а то и вовсе презирали, не сознавая ее цены, потому что ни разу не переступали черту отверженности. Они не в силах были понять, как прекрасны отпущенные им дни и ночи, как мелки все их беды, даже их боль и отчаяние. Мелки — другого слова Венда подобрать не могла. Мелки были даже войны и голод, любые несчастья, даже нормальная смерть любимых и торжество подлецов. Все это было мелкое зло, ибо принадлежало жизни. Она, Венда, молодая ведьма, была отторгнута от всего, повисла над черной пропастью, отмеченная судьбой и полная надежды и веры в то, что наступит конец проклятью.

— Библия лжет! — вдруг громко крикнула она. — Почему проклятье затронуло и пятое поколение? Ведь я пятое поколение! Библия тоже лжет! Проклятье должно было прекратиться в четвертом поколении. Почему перешло и на пятое?

Из-за стены ей ответил ненатуральный голос певицы:

— Вот и ты! Вот и ты!

Венда встала, взглянула в зеркало. На нее смотрела красавица ведьма из Стричавы — молодая ведьма, которая вышла замуж за ученого, надеясь таким образом разорвать заколдованный круг, вырваться из мира предрассудков, стряхнуть якобы внушенную самой себе веру в проклятье…

Она глухо рассмеялась и вдруг впервые в жизни уловила в чертах своего лица нечто дьявольски зловещее. Точно такое же выражение Венда подмечала на лице бабушки, когда та, думая, что ее никто не видит, углублялась в себя и начинала что-то бормотать себе под нос, и не предполагая, что маленькая внучка следит за ней. В те мгновения, когда Венда замечала на лице бабушки этот отблеск чувства, которое та обычно скрывала, сердце ее замирало от страха и гордости. Взгляд бабушки темнел, становился зловещим, отражая какие-то мрачные глубины подсознания, чем Венда в душе гордилась. Да, ее бабушка самая настоящая ведьма. И вот сейчас этот зловещий отблеск лег и на ее лицо.

— Я вернулась в действительность, — сказала она самой себе и закрыла лицо руками. По щекам текли слезы. «Отчего же ты плачешь, ведьма?» — спросила она себя. И сама же ответила: «Захотелось, дурочке, ох, как захотелось, жить по-человечески». Она посмотрела на свою талию. Коснулась живота руками. Он заметно округлился.

Венда встала, привела себя в порядок. Движения стали решительными, целенаправленными. Она разыскала сберегательную книжку. Двести десять рублей. Да в кошельке шестьдесят семь. Да зарплата, которую она еще не получила. Всего наберется около трехсот пятидесяти. Достаточно, чтобы начать новую жизнь.

Она вышла из квартиры. Бегом сбежала по лестнице. Сосед с пятого этажа, поднимавшийся ей навстречу, остановился и с сожалением посмотрел ей вслед.

Она села в трамвай, пробила билет, улыбнулась женщине, которая ее нечаянно толкнула, и застыла. Лицо озарилось мечтательной улыбкой, но никто, ни один человек не смог бы сказать, что творится у нее в душе — ведь она была ведьма, с детства приученная ладить с людьми, ибо это была единственная возможность преодолеть отчуждение.

Минут через двадцать она уже сидела и писала заявление: «От Дзенис Вендиги Яновны. Прошу уволить меня в связи с переменой места жительства».

На ступеньках сидела серая с белыми пятнами кошка и тщательно умывалась. При звуке шагов она насторожилась и так и застыла с поднятой лапкой.

— Киска! Кис-кис-кис! — ласково позвала Венда и погладила пушистую шерстку. Кошка мяукнула и выгнула спинку. «В этом доме живут хорошие люди, — решила Венда. — Где люди злые, там и кошки пугливые».

В вестибюле она встретила Риту, коллегу по работе, с которой успела подружиться. Без всякого вступления, даже не поздоровавшись, она сказала:

— Во мне живет вирус, смертельный для всех, с кем я долго общаюсь. Муж при смерти. Ты считаешь, я правильно сделаю, если навсегда уеду?

Рита смотрела на Венду ничего не понимая.

— Так говори — ехать или нет? — не отступала Венда. Взгляд ее, как обычно, был доброжелательным.

— Я ничего не понимаю, — ответила Рита. На лице ее отразился страх.

— Я ведьма, — серьезно сказала Венда. — Проклятая. Все мужья моей матери и бабушки умирали от вируса, который размножается в клетках нашей кожи. Понимаешь? Все без исключения за год отправились на тот свет. Вот потому я и ухожу от мужа. Поняла? Я правильно сделаю?

— Ну ты подумай что говоришь! — Рита умоляюще сложила руки.

— Я говорю самую настоящую правду.

Девушка ошеломленно смотрела на Венду.

— Откуда ты знаешь? — наконец, спросила она.

— Это открыли микробиологи.

— О господи! — выдохнула Рита.

— Так я правильно поступлю, если уеду? — не сдавалась Венда, — посоветуй же!

— М-м-м! — промычала Рита и утвердительно кивнула головой.

— Тем, кто станет меня искать, посоветуй этого не делать.

— М-м-м! — Рита снова кивнула.

— Можно я тебя в лоб поцелую?

— М-м-м!

Губы Венды дрогнули. Она снова была как натянутая струна, как в ту, уже далекую летнюю ночь. Коснулась губами лба подруги. Улыбнулась.

— Тебя поцеловала настоящая, признанная наукой ведьма. Вот мое заявление об увольнении.

— М-м-м! — снова кивнула Рита и из глаз ее закапали слезы.

— Зря ты плачешь, — холодно сказала Венда. Выпрямилась, улыбнулась. — Будь счастлива!

— Постой! — позвала ее Рита.

Венда остановилась.

— Ты что, сошла с ума? — робко спросила подруга.

— Да, было такое, — Венда кивнула и улыбнулась своей очаровательной улыбкой. — Было. Теперь снова все в порядке. Ах! Не надо было мне ничего говорить. Начнешь другим рассказывать, примут тебя за сумасшедшую, посчитают суеверной дурой. Будь счастлива!

Входная дверь с шумом захлопнулась. А Рита продолжала стоять, не зная — верить или не верить. Венда — всегда такая отзывчивая, доброжелательная, простая… и вдруг… Венда — ведьма? Венда — сумасшедшая? Что стряслось? От волнения девушка снова заплакала. Проходившие мимо оглядывались на нее в недоумении.

Венда спешила, шла опустив голову и глядя на носки своих желтых ботиночек. Реакция Риты до конца открыла ей глаза. В этом мире места для нее нет. Это совершенно ясно.

Каблучки постукивали по тротуару, покрытому тонким снежком. Молодая полная женщина орудовала метлой и деревянной, обитой полоской жести лопатой. Прогрохотал по рельсам трамвай. Раздался тоненький мальчишеский голосок: «Мама, я хочу клюшку!»

По небу плыли редкие розовеющие облака. Серебристый вечерний свет прозрачным покрывалом укутывал город. «Ах, этот серебристо-розовый магический свет! — горько думала Венда. — Он несет с собой только обман и мучения. Не лучше ли было бы жить, не забывая о своем проклятье, укрывшись броней, прослыв знахаркой и ведьмой? О господи! Что теперь со мной будет? Ведь еще девчонкой, прочитав Чернышевского, я поняла, что нельзя показывать свет тому, кто не в силах его достичь. Что я с собой сделала? Какая ужасная ошибка! Непоправимая! Я больше никогда не смогу жить спокойно, все, что я узнала, разбередило мою душу. Если бы люди поняли, что наивность и незнание — величайшее богатство, бесценное сокровище! Поняли бы это и мама, и бабушка!»

Мысли ее вертелись вокруг одного. Каждая попытка проникнуть в жизнь, приносила им, проклятым, все новые страдания, наносила все новые раны. Почему мама и бабушка так стремились добиться признания среди людей, зачем учили ее умению нравиться людям, если все равно стена оставалась непреодолимой? Откуда это мучительная тяга к недостижимому? невозможному? Разве ж и так груз проклятья был недостаточно тяжел, чтобы еще взваливать на себя новые заботы и страдания? Венда, отточившая свой ум в этой полуосознанной борьбе за место под солнцем, внезапно увидела обратную сторону усилий матери и бабки, которые до сих пор были для нее непререкаемым авторитетом. Они-то ее, эту сторону, по каким-то причинам увидеть не сумели или просто не придали ей серьезного значения.

В сердце копилась горечь и недовольство матерью и бабкой. Они уступали место какому-то боязливому преклонению. Венда не осмеливалась осуждать мать и бабушку — они боролись за жизнь, как умели, боролись и за ее жизнь. И Венда пока не знала, как поступить: вообще не открывать своему сыну (Венда почему-то была уверена, что родится мальчик) блеск чужого, недостижимого мира или просто предупредить его о границах возможного? Ее разуму открылись новые горизонты, и это поддерживало в ней жизнь, спасало от отчаяния — самого, может быть, страшного чувства, которое несло проклятье. Сама она не сознавала, насколько изменилась за эти месяцы, не в состоянии была это оценить.

Не отдавая себе отчета, она купила автобусный билет в Стричаву. Доехала трамваем до дома. Поднимаясь по лестнице, не в силах была думать, что делает это в последний раз. На лестничной площадке стояли детские санки, она здесь их часто видела и уже решила, что сыну купит такие же.

Тихо скрипнув, открылась дверь.

Сняв пальто, Венда подошла к кухонному шкафчику, достала бутылку молока, отпила несколько глотков. Чувство тошноты прошло. Достала чемодан, раскрыла. Вынула из шкафа одежду, бросила ее на диван, встала перед ним на колени и принялась разбирать. Выпорхнула моль и принялась летать по комнате, выписывая замысловатые зигзаги.

Раздался телефонный звонок.

— Товарищ Дзенис?

— Да.

— Я получил ваше заявление.

— Да.

— Значит, на следующее дежурство вы уже не придете?

— Не приду.

— За деньгами и трудовой книжкой приходите послезавтра!

— Простите! А вы не могли бы выслать мне все это по почте?

— Куда?

Венда назвала адрес.

— Загадочная вы женщина. Как с другой планеты, — сказал капитан и в голосе его засквозили нотки восхищения и сожаления.

Венда снова занялась чемоданом. Цветок, который летом она привезла с собой, поставила на подоконник.

Из соседних квартир вскоре стали доносится обычные вечерние звуки — люди возвращались с работы. Венда задвинула чемодан в угол и села к письменному столу. Надо написать письмо. Не шевелясь, она просидела полчаса, пока, наконец, не преодолела себя. Неизвестно было, когда Валдис вернется из больницы. Вернее, было неизвестно, вернется ли он вообще. Венда сидела за столом и кусала губы, она понимала свою роковую роль в судьбе Валдиса и упрекала себя, что решилась на отъезд с таким опозданием.

Тщательно сложила письмо, сунула в конверт. Надписала: «Ученому Валдису Дзенису», вложив в это слово любовь, разочарование, иронию. Встать не было сил. Она думала о Валдисе, когда писала: намеренно сухо, сдержанно, чтобы облегчить ему минуту расставания. На это ушло много сил. Она сидела полуприкрыв глаза, бездумно перелистывая лежавшие на столе журналы, повертела в руках повестку из Фундаментальной библиотеки Академии наук с просьбой вернуть книги. Неожиданно внимание ее привлекла фраза: «Доказано, что состояние безысходности отрицательно влияет на тимус — главный секреторный орган иммуносистемы». Она не заметила, как глаза ее побежали по строчкам, пропуская слова и фразы, выискивая касающуюся ее информацию между строк — информацию о безнадежном исходе, о леденящих днях и ночах, которые ждут ее в будущем.

СМИРЕНИЕ

Из больницы Валдис вышел в начале мая. Ему дали еще две недели на восстановление сил. Он слонялся без дела по улицам, читал, ходил в кино, в театр, побывал даже в цирке. В солнечные дни уезжал загорать на взморье в Вецаки.

Но мысли о том, что он изменился, что он не похож на себя прежнего, его не оставляли. Где-то в глубине сознания что-то перегорело, зияла чернота, которая, казалось, никогда не зарастет молодой нежной травой.

Он тратил на пустяки когда-то драгоценное время. Пугала сама мысль о возвращении в лабораторию, он оттягивал момент, когда хочешь ты или не хочешь, а придется заняться пептидами. Но стоило ему только подумать о Венде, как откуда-то из глубины сознания наплывали мрачные воспоминания. И он трусливо отгонял их от себя.

Однажды в электричке, которая везла его на взморье, он увидел женщину, поразительно похожую на Венду: такие же волосы, губы, такое же чувственное лицо. Рядом с ней стоял молодой красивый мужчина. В волнении Валдис стремительно рванулся к двери, надеясь избежать встречи, мучительного объяснения и кто знает чего еще. Он выскочил в тамбур и уже открыл дверь, собираясь пройти в соседний вагон, как сквозь перестук колес до него вдруг дошла мысль: ведь Венда ждет ребенка, его сына! Эта мысль перевесила страх перед неожиданной встречей. Женщина ничуть не была похожа на беременную.

Стараясь не привлекать к себе внимания, отворачивая лицо, Валдис стал осторожно пробираться к стоящим, в гуле голосов пытаясь поймать ее голос. Ему казалось, что по голосу он жену узнает обязательно. Он уже стоял шагах в четырех от женщины, как вдруг она неожиданно повернула голову. Отвернуться он не успел. Сердце, казалось, вот-вот перестанет биться.

Женщина, так разительно похожая на Венду, посмотрела ему в глаза. Равнодушно, незаинтересованно. Это была не Венда. Голубовато-серые глаза окружены морщинками, лоб уже и не такой красивый, как у Венды.

Но Валдис смотрел на нее, как завороженный, не отводя глаз, вызывающе, так что женщина не выдержала, смутилась и покраснела. Но Валдис на этом не успокоился. Он решил подойти и спросить, не знает ли она что-нибудь о его жене, которую зовут Вендига и которая так похожа на нее. Казалось совершенно невероятным, что столь похожие люди ничего друг о друге не знают.

Однако он все-таки сумел победить минутное затмение, верх взял здравый смысл.

На завтра ему предстояло выйти на работу, но он не смог себя побороть и поехал в институт микробиологии.

— Где Венда? — запальчиво спросил он у Екаба.

Друг изучающе смотрел на него.

— Хочешь встретиться?

Валдис молчал.

— Хочешь прочесть ее прощальное письмо?

— Да, хочу, — ответил Валдис.

Екаб достал бумажник, вынул сложенный вчетверо листок, развернул, разгладил его и протянул Валдису.

И Валдис стал читать:

«Если останешься жив, прости меня! Мне следовало давно все понять, спуститься на землю. К сожалению, эти счастливые месяцы отняли у меня разум и волю. Теперь я поняла, что самые мучительные страдания приносят человеку (если меня можно считать человеком) несбывшиеся мечты. Эти душевные муки не выразить словами, о них невозможно рассказать. К сожалению, именно это мы дарим своим друзьям.

Но я справлюсь с собой. Возвращаюсь к действительности. Не ищи меня! Поставь на мне крест! Спасибо за… Не могу подобрать слова. Я буду скитаться по свету, и никто не узнает, что я проклята. Это самый надежный способ исчезнуть. Может быть, все странники — носители такого же зла. Никто ведь не знает.

Твоя красивая ведьма Венда.»

И вдруг перед ним как живая предстала Венда — ее движения, очертания ее тела, ее голос, словно она стояла посреди комнаты и вопросительно, ожидающе смотрела на мужчин.

— Она уехала к матери? — спросил Валдис.

— Ты прочел письмо до конца? — вопросом на вопрос ответил Екаб.

— До конца.

— Она просит ее не искать.

— Я понимаю.

— Хорошо, если ты понял. Она чрезвычайно опасный биологический экземпляр…

— Как ты говоришь о человеке! — вспыхнул Валдис.

Екаб отвернулся и замолчал.

— Прости! — Валдис уже остыл. — Только пожалуйста, никогда не говори больше так!

— Ты не совсем здоров. Нервишки шалят, — спокойно ответил Екаб.

Вошел доктор Суна.

— Он собирается искать Венду, — пожаловался Екаб.

Суна втянул левую щеку, отчего стал похож на человека, у которого болят зубы, и удивленно произнес:

— Ах, вот как!

— Письмо я оставлю у себя, — сказал Валдис.

— Оно тебе и адресовано, — кивнул, соглашаясь, Екаб.

— Тебя спасло чудо и современная медицина.

— Виновата Венда?

— По-моему, сомнений не осталось. — Глаза Суны потемнели — точно такие же глаза были однажды у Сакристины.

— А что это было в конце концов?

— Пока все осталось на уровне гипотезы.

— Все еще гипотезы, — выдохнул Валдис, еле шевельнув губами.

— Даже строение атома — модель гипотетическая.

— А может, во всем виновата моя нервная система? — предположил Валдис. — Перенапряжение. Я ведь очень много работал.

— Это, конечно, сыграло свою роль, — спокойно согласился Суна.

— Так причина в другом?

— Безусловно.

— Так в чем же? Говорите!

— Какой-то неизвестный штамм вируса.

— Какой? Да говорите же! Это точно?

— Нет, далеко не точно. Известно только, что тебя в критический момент спас пять-йод-два дезоксиуридин, замедляющий развитие вируса герпеса. Возможно, это какая-то модификация вируса герпеса. Может быть, вирусы герпеса активизировались в ослабленном организме… — медленно говорил Суна.

— Последнее, кстати, наиболее вероятный вариант, — добавил Екаб. — Ослабленный организм утрачивает способность к сопротивлению.

— Возбудителя установить не удалось, — продолжал Суна и наморщил лоб. — Организм мог выработать интерферон и другие, более простые вещества. Тем более, что мы не пользовались индикатором… Возможно, лимфоциты — ингибиторы…

— Да говорите вы человеческим языком! Я ничего не понимаю! — воскликнул Валдис. — Мне кололи интерферон?

— Кололи, но он бесследно исчез: то ли распался, то ли дезактивировался, — пояснил Екаб.

— Может быть, его не узнали клетки-информаторы, — добавил Суна. — Конечно, могли быть и другие причины. Скажем, продукты распада лекарственных веществ или нечто подобное. При делении клетки объем информации громаднейший — хватит заполнить несколько томов энциклопедии. Так что при всем желании выяснить за несколько месяцев, где произошел сбой, невозможно.

— Насколько я понял, вам Венда нужна? — заметил Валдис.

— Безусловно, — подтвердил Суна.

Екаб смутился.

— Если ему так хочется, пусть ищет, — сказал Суна.

— А где мне ее искать?

Вместо ответа Суна развел руками.

— Ты все-таки не забывай ее просьбу, — напомнил Екаб. — Она не из тех женщин, кто капризничает по пустякам.

— Неплохо было бы помнить, что на стадии выздоровления, в которой ты находишься, она для тебя может представлять опасность, — снова заговорил Суна. — Очевидно, она является носителем штамма вируса, который способен размножаться только в ее организме, а попадая в чужеродную среду, вырабатывает информативные белки, разрушающие процессы обмена и иммунную систему. Вначале организм сопротивляется вирусу и чужеродным веществам, проходит время, и он устает, после чего возникает кризисная ситуация. Вполне вероятно, присоединяются и какие-то дополнительные факторы, один из них — перенапряжение нервной системы, так сказать, в сексуально-психологическом аспекте, и роль этого фактора существенна.

— Во всяком случае, любить красавицу намного утомительней, чем жить с обыкновенной женщиной, — не утерпел Екаб. — За все приходится платить, не правда ли?

— Да, — нехотя согласился Валдис. — Получается, что крестьяне не ошиблись?

— К сожалению, — Суна сдержанно улыбнулся.

— Крестьяне — люди дотошные, въедливые. Крестьяне не дураки, — сказал Екаб. — Думают медленно, зато основательно. И ярлык суеверия их не пугает.

— Я съезжу к матери Венды, — решил Валдис. — Вы не возражаете?

Екаб молчал.

— Пусть едет, — сказал Суна. — Пусть повидаются, поговорят, никому вреда это не принесет.

— Возможно, — протянул Екаб и повернулся к Валдису — Вид у тебя вполне бодрый. Можешь снова смело получать некоторую дозу В-2.

Валдис еще раньше твердо решил, что обязательно навестит мать и бабушку Венды. Это надо было сделать не только из простого любопытства, не только ради Венды, не только… Ему казалось, что Валла и Сакристина гораздо легче перенесут несчастье, если узнают, что отношение его, Валдиса, к Венде не изменилось, что он хочет знать о ней все. Он выполнит просьбу Венды, не станет ее искать, но она должна знать, что имей он на то разрешение, обязательно стал бы ее разыскивать.

Валдис был уверен, что живущие в уединении женщины обрадуются его приходу, да и самому ему хотелось еще раз побывать в тех местах, где они ходили вдвоем с Вендой, опьяненные страстью, счастливые, где он пережил самые прекрасные минуты в своей жизни.

В половине первого он уже был на месте. Был солнечный майский день. Цвела черемуха, цвели яблони. Автобус укатил по грунтовой дороге, оставив за собой клубы пыли. Края придорожной канавы желтели одуванчиками. Со стороны леса легкий ветерок донес запах болотной ржавчины. И ему сразу вспомнился день, когда год назад он приехал на свадьбу Екаба и шел по дороге, огибавшей с севера Железную гору, где находился дом Венды, — и тогда ветер донес до него такой же запах. Но тогда он не знал ни Венды, ни ее родных. Он тогда вообще ничего не знал. Он был беспечен и свободен как птица, его даже несколько тяготила собственная свобода, он даже испытывал чувство какой-то неприкаянности, ненужности. Да, в те дни он готов был взвалить на себя любую тяжесть, да хоть тяжесть всей земли.

Через болото вела тропинка. По ней они с Вендой шли лишь однажды — когда уезжали в Ригу. Он шагал по обочине, внимательно вглядываясь в начинавшие распускаться и оттого кажущиеся желтоватыми березы, — искал тропинку. Венда когда-то говорила, что этой тропкой ходит каждый день, — если не на работу, так на почту или в магазин обязательно.

Навстречу шел мужчина в серых джинсах и серой с черным козырьком фуражке и в упор смотрел на Валдиса. Взгляд неприятный, липкий. Лицо человека показалось Валдису знакомым. Тыльной стороной ладони Валдис вытер внезапно взмокший лоб и тогда только вспомнил этого человека. Это же тот самый, кто на свадьбе Екаба назвал его ведьмаком. Валдис улыбнулся, собрался было поздороваться, но на лице мужчины отразился вдруг такой ужас, что Валдис поперхнулся и не смог произнести ни слова. Он опустил голову и молча прошел мимо. Вскоре заметил тропинку, ведущую в лес. Она заросла травой, очевидно, в этом году ею пользовались гораздо реже. «Ну, конечно, Венда здесь больше не ходит», — подумал он и оглянулся. Мужчина все так же стоял на дороге и смотрел ему вслед. Сердце Валдиса почему-то сжалось.

Вид старых елей, среди которых изредка светились березки, привел его в равновесие. Валдис бездумно шел по дороге, не думая о том, куда она его выведет, не заблудился ли он. Судя по всему, когда-то ею широко пользовались — там и сям встречались полусгнившие части телег, стволы ближайших к дороге деревьев хранили отметины проезжавших телег.

Закуковала кукушка. Не умолкала долго, обещая длинную безбедную жизнь. «Какая же она все-таки обманщица, а люди верят», — подумал Валдис и в этот момент обнаружил, что стоит на опушке леса. Перед ним простирался луг, на другом краю которого виднелся дом Сакристины, доставшийся ей по наследству от мужа — столяра и плотника Репниека. Возле дома по-прежнему высилась ель, ветви которой поросли омелой. Валдис повернул голову. Где-то здесь должна быть тропинка, по которой они с Вендой пришли сюда впервые. Он шел, гонимый любопытством, в надежде разгадать тайну.

Валдис сделал несколько шагов и стал глазами отыскивать корову, которая обычно паслась возле дома.

Внезапно что-то его насторожило. Он остановился и стал внимательно вглядываться в дом. Сомнения усиливались: что-то было не так, как обычно. Что-то изменилось, но что — сразу понять он не мог. Он двинулся вперед, глядя под ноги и подыскивая подходящие для встречи слова, которыми он начнет нелегкий разговор, и вдруг понял, откуда возникло это странное чувство. В боковых окнах не было стекол, а в торцовом окне, которое открылось глазам по мере приближения к дому, не было и оконной рамы. На него смотрели черные провалы оконных проемов.

Ноги налились свинцом. Он продолжал идти, но с каждым шагом все медленнее и медленнее, пока не остановился. «Теперь понятно, откуда это непривычное ощущение, — подумал он и сердце снова сжалось. — Почему, почему они ушли? — шептал он, подходя к двери. — Ведь их на сей раз никто не гнал. Жили бы себе и жили до самой смерти».

Валдис дотронулся до серой отполированной прикосновениями дверной ручки, открыл дверь. На него смотрело неведомое. Он вспомнил рассказ о матери Сакрис-тины, которая не смогла оставить свой дом и повесилась на дверном косяке. Надо надеяться, Сакристина не повторила этой ошибки своей матери. Валдис оглянулся. Огород заброшен, во дворе никаких следов людей. Значит, ушли давно, может быть еще зимой.

«Раз вся беда в вирусах, можно смело заходить», — подумал он и шагнул через порог. В плите были выломаны дверцы и колосники, не осталось ни одного круга. На полу кирпичи, поленья, куски глины. В комнате стояла кровать, на ней матрац с накиданным тряпьем. В углу — засохший «священный» цветок. В дальней, маленькой комнате, где умирали мужья ведьм, кровать тоже осталась, и она была застелена какими-то тряпками. Рядом валялись палки, куски глины. Внезапно Валдису пришла в голову безумная мысль: Венда оставила ему письмо или какой-нибудь другой знак. Он приподнял оторванный край обоев, заглянул на шкаф, перетряхнул накиданные на кровати тряпки. Нет, никакого знака не было, и если говорить серьезно, глупо было и надеяться. Валдис взглянул в окно. Из лежавшего на кровати тряпья вылетела моль и, трепеща крылышками, выписывая немыслимые зигзаги, вылетела в окно. «Моль — разносчик плазмидов, — подумал Валдис. — Все поиски ни к чему. Решение загадки — моль».

Осмотрев дом, Валдис зашел в сарай. На своем прежнем месте лежал огромный магнит, прозванный холостяком Репниеком монстром. Возвращаясь, Валдис чуть не наступил на гадюку. Разбуженная весенним солнцем, она слепо водила головой в поисках того, кто закрыл от нее солнце. Валдис взял прислоненную к стене сарая палку, намереваясь убить змею, но раздумал — а что если она стережет дом? И в конце концов это тоже жизнь. Хоть и опасное для человека, но живое существо. В заброшенных домах обычно поселяются змеи, должно быть, это их долг.

Валдис обошел дом вокруг, остановился возле яблонь. Это были молодые деревья, посаженные, очевидно, ведьмами. Глубоко вдохнул напоенный ароматом цветущих яблонь воздух и вытер повлажневшие глаза. Вид покинутого дома всегда вызывает чувство тоски и безысходности.

Вспомнились слова Екаба о научном суеверии — в наши дни явлении более опасном, чем обычное суеверие, главным образом потому, что сопровождается оно высокомерием и самодовольством.

Мать Сакристины, Сакристину и маленькую Валлу изгнали власти, ни от кого не скрывавшие своих намерений, своего отношения к женщинам. Неужто и он, Валдис Дзенис, изгнал из собственного дома Венду, ее мать и бабушку?

Он остановился, оглянулся вокруг. Где они могут быть, куда уехали? И у соседей спрашивать бесполезно. Нельзя забывать и о просьбе Венды. В первую же их встречу Венда намекнула об этом, но тогда он не послушал ее. Он еще раз поднял глаза на ели, поросшие ведьмиными метлами, и зашагал через мостик в лес. И по этой дороге они с Вендой однажды ходили.

— Венда-а! — крикнул он во весь голос.

В лесу дважды отозвалось эхо. Он оглянулся.

На гребне холма в небо тянулись вековые ели, на склоне зеленели хлеба, нет, в этом году там клевер. Черными провалами окон зиял дом, построенный холостяком Репниеком, который пятьдесят лет назад приютил изгнанниц, предоставил им ночлег и теплый очаг. И вот снова дом опустел — их снова прогнали, но на сей раз сделал это человек образованный, якобы добрый и честный молодой ученый Валдис Дзенис. И помощники его не были подкуплены, как те, в Тарзской волости. Екаб, Роланд, и он, Валдис, которого отыскала сама Венда, — все они руководствовались самыми благородными чувствами, а результат оказался такой же. С точки зрения морали это даже страшнее, так как у женщин отнята последняя надежда. И вину их уменьшило лишь одно — никто не повесился на дверном косяке. А тогда осталась висеть Илга. Кажется так звали мать Сакристины.

Валдис остановился на полянке, где они с Вендой первый раз поцеловались. Среди молодых елочек желтел свежий могильный холмик с крестом.

— Ну, Валдис Дзенис! — внезапно услышал он свой собственный голос. — Судьба все же повторилась. Это могила Сакристины. Не веришь? Возьми лопату, раскопай! Ты же ученый, ты обязан все знать досконально. Раскопай, идиот, пощупай косточки!

Он понял, что делать этого не станет.

Хватит. Пора поставить точку.

В тот же самый день и в тот же час где-то далеко-далеко, на широкой равнине, откуда виднелись покрытые снегами гряды гор, освещенные жарким весенним солнцем появились две симпатичные женщины, говорившие по-русски с явным латышским акцентом. Та, что помоложе, была так очаровательна, что во время первой же встречи колхозный агроном, исполнявший обязанности председателя колхоза, не мог отвести от нее глаз. Охотничья собака, лежавшая под столом, стала принюхиваться, суетилась и рычала, чего обычно за ней не водилось. Агроном прикрикнул на нее и любезно улыбнулся. Подумал: «Вероятно ревнует, глупая. Чем еще объяснишь?»

1981

Сканирование — FireVaran DjVu-кодирование — Беспалов

Content

Маулиньш Янис Ведьма

Янис Маулиньш Ведьма

НА СВАДЬБЕ БУДЕТ МОЛОДАЯ ВЕДЬМА

СРЕДИ РОЩ И ХОЛМОВ

ДИСКУССИЯ О ВЕДЬМАХ

ИСПОВЕДЬ

ПОЛУНОЧНЫЕ ТЕЛЕФОННЫЕ РАЗГОВОРЫ

ЛИХОРАДОЧНЫЕ ПОИСКИ

ЛЮБОВЬ

ШАБАШ БЕЗУМНЫХ

ПЕРВОЕ НАУЧНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

ФАНТАЗИЯ И ФАКТЫ

ПЕРВЫЙ НОКДАУН

ЧЕРНЫЕ МОЛНИИ

ХОЖДЕНИЯ ПО МУКАМ

ПРОЩАЛЬНЫЙ ЗВОН

В МИРЕ БЕЛЫХ ХАЛАТОВ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

СМИРЕНИЕ