Дмитрий Емельянов

Бастард Александра 2

Глава 1

// Часть 1 Первый шаг к трону

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец июля 318 года до н. э.

Уже прошло больше месяца с того дня, как Эвмен покинул Пергам, а я все еще нахожусь в «творческом тупике». Его отказ поломал всю мою стратегию, и что делать дальше, я пока ума не приложу. Без Эвмена заявлять о своих претензиях на трон было бы самоубийством! У меня недостаточно сил для военного противостояния ни с одним из нынешних игроков. Вся ставка была на грека и его войско, а теперь… Теперь я один против всех!

Какое-то время у меня еще есть в запасе. Пока «большие дяди» дерутся между собой, им не до мелких шалостей какого-то бастарда. Меня никто не тронет, по крайней мере, полтора-два года, пока Антигон не одолеет Эвмена. А вот после, когда Антигон вернется, он обязательно займется Пергамом и мной. Уж больно я засветился! Отодвинул его людей от власти в городе, набрал войско. Ему это не понравится, а противопоставить его силе мне будет нечего. Для того чтобы нанять достаточное войско за этот срок, у меня недостаточно средств, а про славу и авторитет и говорить не приходится! Самое печальное, что даже если я найду деньги, это не поможет! Кто пойдет под знамена какого-то мальчишки против таких гигантов, как Антигон, Птолемей, Селевк⁈ Да, никто!

Из-за этого понимания у меня постоянная апатия и депрессия. Ничем заниматься неохота, и, по большей части, я просто валяюсь в саду, бессмысленно пялясь в небо и пытаясь понять, что мне делать дальше.

Свою конную гипархию (отряд) я полностью сбросил на Энея, Экзарма и Патрокла и не появлялся в лагере со времени последних показательных маневров. Эней несколько раз приезжал, видимо, желая со мной поговорить, но я даже не принял его. Пока говорить не о чем, а видеть меня в таком расхристанном состоянии ему ни к чему.

Единственный, с кем я общаюсь, — это Гуруш. Хотя общением это назвать трудно. Он по привычке приходит, рассказывает мне последние городские слухи и сплетни, я молча выслушиваю, и он уходит. Вот и все общение.

Пожалуй, тут я слегка соврал! Кроме Гуруша есть еще один человек, который достает меня по несколько раз в день, — это, конечно же, моя «мамочка». Избавиться от ее удушающей заботы невозможно, как и ответить на ее каждодневный вопрос — ну что с тобой происходит, сынок⁈

Ведь не скажешь же ей, что, согласно официальной истории, жить нам с тобой осталось всего девять лет, а с учетом моей активной деятельности в последние годы, то, скорее всего, и того меньше. Если я что-нибудь не придумаю раньше, то нами обязательно займутся сразу же, как только разберутся с Эвменом, Олимпиадой и Роксаной.

«Девять лет — это ты загнул, — вновь вспоминаю про Антигона. — Нами займутся уже через два года!»

В этот момент слышу осторожные шаги и, не поднимая головы, определяю, что это Гуруш. У него такая походка, будто он все время подкрадывается к кому-то. Поначалу она меня жутко раздражала, как и сам Гуруш, но теперь я привык, и этот человек вместе со своей походкой уже не кажется мне таким отвратительным. В общем, воспринимаю его таким, каким его создал бог, с подобающим всякому смертному смирением.

Гуруш подошел к моему лежаку и безмолвно замер в шаге от меня. Еще одна дурацкая привычка, к которой мне пришлось привыкнуть.

— Ну что там в городе? — этим вопросом даю ему понять, что я знаю о его присутствии.

В ответ слышу гнусавый голос Гуруша.

— Желаю здравствовать тебе, юный господин!

На этом он замолкает, и я лениво взмахиваю рукой, мол, продолжай.

Гуруш тут же подхватывает:

— Сводная сестра ныне покойного Аристомена, покупая сегодня сливы, трепалась, будто ее двоюродный племянник Ксантей уехал в военный лагерь наемников, а жена Горация, того, что торгует медью, отвечала ей, будто ее сынок отъехал туда еще на прошлой неделе.

Гуруш продолжает перечислять какие-то имена, а я успеваю подумать: «А не тот ли это Ксантей, с которым у меня была стычка на стадиуме?»

Словно подслушав мои мысли, Гуруш вдруг вновь возвращается к Ксантию.

— Ты его должен помнить, юный господин! Он вел себя неподобающе во время вашей встречи на стадиуме и на приеме по случаю приезда Антигона.

«Значит, он! — Со злым удовлетворением вспоминаю, что тот утверждал, будто военная служба для тупых наемников. — Видать, все теплые места на гражданке закончились, раз он в армию подался!»

Пока я злословлю про себя, Гуруш вновь вернулся к прежней теме.

— Вчера про это же говорила и Антида, что недавно вышла замуж за Геронта, члена ареопага от клана Тарсидов. Мол, два ее брата тоже поехали в военный лагерь…

Тут надо сказать, что те две тысячи воинов, что Пергам нанял для Антигона, до него так и не добрались. Поскольку главный идеолог и инициатор их найма, Аристомен, нежданно покинул сей мир, то и отправка их затянулась. Следующее правительство Пергама с этим решением торопиться не стало, не желая в драке «слонов» вставать на чью-либо сторону. По этой же причине этот отряд не отдали и Эвмену, когда он был в городе.

Поначалу Антигон еще слал гонцов с требованиями отправить ему обещанный таксис (подразделение фаланги в 2048 воинов), но, так и не дождавшись, выступил со своим войском на восток без него. На этом вопрос решился сам собой: отправлять воинов стало некому, да и некуда. Где конкретно проходят боевые действия между Антигоном и Эвменом, никто не знал, а приходящие с востока известия все время менялись.

Так, очень приличный по нынешним меркам отряд в одну тысячу девятьсот фалангитов и сотню тяжелых гоплитов застрял в лагере у городка Гамбрий, что в четырех парасангах (около двадцати пяти километров) от Пергама. У некоторых членов ареопага была мысль его распустить, но тут мнение Совета разделилось, и к общему консенсусу так и не пришли. Многие посчитали, что военная сила в эти непростые времена будет для города не лишней, да и оставить вот так, вдруг, две тысячи головорезов без обещанного заработка было страшновато. Мало ли что им придет в голову! В общем, с роспуском отряда решили повременить, и так продолжается вот уже больше года! Наемное воинство лежит тяжелым бременем на казне города, но распустить его не хватает ни решимости, ни смелости.

Сейчас, слушая Гуруша, я вдруг задался вопросом: «А чего это богатенькая молодежь города потянулась в военный лагерь наемников, коих еще недавно искренне презирали?»

Ответа у меня не было, но тут из бубнежа Гуруша я выхватываю следующее:

— Еще! Сегодня мясник, коего зовут Диодор из Гераклеи, заявил в ссоре Ассару, сыну Нияза, что всем им, персам, скоро придет кирдык.

Эта фраза в моей голове тут же наложилась на предыдущий вопрос, и постепенно начала вырисовываться весьма мрачная картина.

Продолжая рассказывать, Гуруш добавил в нее еще черных мазков.

— Две кожевенные лавки, что на самом краю городского рынка, которыми владел купец Ариобарзан, стоят закрытыми третий день, и поговаривают, что он с семьей уехал из города. — Он закатил глаза, словно бы вспоминая. — А на днях я еще слышал, будто купца Ашшура, что торгует керамикой, сильно избили, а в кузнице Башара сегодня так и не развели огонь. Говорят, тоже уехал.

Перечисленных людей я знаю. Все они персы и верные сторонники нынешнего архонта, «моего дяди» Шираза.

'Что бы это значило? — вновь задаю себе вопрос, и ответ на него мне не нравится. Уж больно все смахивает на готовящийся погром персов.

В городе, где глава городской администрации и председатель высшего законодательного совета — перс, в такое плохо верится.

«Может, Гуруш сгущает краски, а мне просто во всем мерещится заговор? — отбрыкиваюсь от дурного предчувствия, но привычка в случае сомнений считать себя ближе к опасности все же берет верх. — Может и так, но спокойствия ради неплохо было бы проверить!»

Усиленная работа мозга и ощущение реальной опасности чутка разогнали апатию, и я прихожу к мысли, что надо бы сходить на рынок и проверить все самому.

Решив, поднимаюсь с лежака, на ходу размышляя, как бы это лучше сделать. Пока вижу только одну ниточку и потому переспрашиваю Гуруша:

— Как говоришь, зовут того мясника, что обещал персам кирдык?

— Мясника? — Гуруш с важным видом изображает работу мысли, но я знаю, что он все прекрасно помнит, но не может не растянуть это мимолетное ощущение собственной значимости.

Потакать его маленьким слабостям мне сегодня совсем не хочется, и я бросаю на него суровый взгляд.

— Мне повторить⁈

Память Гуруша в момент прозревает, и он выдает имя:

— Так это, Диодор из Гераклеи! В Пергаме не так давно, год или два всего.

«Надо бы поговорить с этим Диодором!» — решаю я и прохожусь взглядом по двору, надеясь увидеть хоть кого-нибудь, кто бы смог составить мне силовую поддержку. Ведь откровенничать с пятнадцатилетним юнцом солидный купчина вряд ли станет.

Никого подходящего не видно: все, кто помог бы мне в таком деле, сейчас в лагере.

«Туда с час пешком, или верхом — полчаса. — Поднимаю взгляд на солнце, прикидывая, какая сейчас часть дня. — Если послать гонца сейчас, то часа через полтора кто-нибудь уже вернется».

Еще один взгляд на небо говорит мне, что к этому времени будет уже конец дня и мясник может уйти с рынка.

«А где его потом искать? — Мысленно прикидываю перспективы. — Придется расспрашивать, а лишнее внимание привлекать не хотелось бы. Значит, надо будет ждать до утра!»

Я уже настроился, и откладывать на завтра мне не хочется, поэтому бросаю оценивающий взгляд на Гуруша.

«С силовым давлением он мне не поможет, но все ж таки взрослый мужчина!»

Отряхнув тунику, делаю первый шаг и киваю ему:

— Пошли что ли, покажешь мне этого Диодора!

* * *

В мясном ряду остро пахнет кровью и подтухшим мясом. Рой мух вьется над прилавками, терроризируя как продавцов, так и покупателей. Хотя и тех и других уже немного. Основная торговля идет с утра, а сейчас уже так, по мелочи. Остались лишь те, кто не распродался утром и все еще надеется впарить остатки.

Гуруш за моей спиной шепчет мне в ухо:

— Вон тот, здоровый, с черной бородой.

Смотрю в указанном направлении и действительно вижу в одной из лавок скучающего бородатого бугая. Изредка поглядывая на редких покупателей, тот сидит в тени навеса, а мальчонка лет десяти яростно отгоняет мух от выложенного товара.

Подхожу ближе и, остановившись перед прилавком, осматриваю куски мяса. Они уже немного обветрились, но на вид свежие, явно сегодняшнего забоя.

Взгляд бородача без малейшего интереса прошел сквозь меня и остановился на стоящем позади Гуруше.

— Чего тебе? — Мясник даже не оторвал задницу от деревянной колоды, давая понять, что не видит в этом странном чудаке покупателя.

Гуруш молчит, а я достаю из кошеля тетрадрахму и демонстративно кладу ее на край прилавка.

— Можем купить у тебя все, что осталось… — Оставляю предложение незаконченным и поднимаю взгляд на мясника.

При виде серебра тот сразу же оживился. Вскочив, он оттолкнул мальчонку в сторону.

— Так в чем же дело⁈ Берите, мясо свежее!

Его глаза мечутся с меня на Гуруша, не понимая, с кем ему вести дела. Гуруш, понятное дело, тут же запаниковал и впал в столбняк. Незаметно наступаю ему на ногу, мол, давай, не молчи. Пока мы шли сюда, я всю дорогу втолковывал ему, что, когда и как надо говорить. Он уверял меня, что все сделает как надо, но вот дошло до дела и…

Ойкнув от боли, Гуруш выдает своим писклявым голоском:

— Сегодня ты сказал Ассару, сыну Нияза, что…

Обрывая Гуруша на полуслове, здоровяк угрожающе рявкнул:

— Тебе что за дело⁈ Берешь мясо — бери, а нет…! Тогда проваливай!

Гуруш сразу же стушевался и забубнил совсем уж какую-то хрень.

— Я просто спросить. Ничего дурного! Что ты… — Под угрожающим взглядом мясника он совсем сник и окончательно замолк.

Делать нечего, вижу, что надо как-то брать разговор в свои руки. Демонстративно подкидываю монету в воздух и, поймав, открываю ладонь прямо перед носом мясника. Сей нехитрый маневр отвлек его от Гуруша и сконцентрировал все внимание на серебряном кругляше в моей руке.

Через мгновение он отрывает взгляд от серебра и поднимает его на меня. Тут я встречаю его вопросом:

— Хочешь, эта монета будет твоей?

Тот смотрит на меня сверху вниз, словно бы спрашивая: «Да кто ты такой⁈» Пару секунд меряемся взглядами, а потом он рычит:

— Чего надо?

Не реагируя на его грозный вид, спокойно задаю вопрос:

— Ты угрожал, что персам в городе скоро придет кирдык, почему?

Этот вопрос подействовал на мясника как красная тряпка на быка, и он злобно заорал:

— А ну, пошли вон отсюда!

Огромная волосатая лапа смела монету с прилавка и сбросила в грязь, а сам мясник разъярился еще больше и для пущей убедительности схватился за нож.

— Вон, я сказал!

Несмотря на грозный вид, в облике торговца чувствуется какая-то наигранность, поэтому его угрозы меня не пугают.

«Юпитер, ты сердишься, — значит, ты неправ! — Мрачно иронизирую про себя. — Беседа явно зашла в тупик из-за отсутствия весомых аргументов! Острие меча, упертое в брюхо этого бугая, сделало бы его куда сговорчивее!»

Будь со мной сейчас Эней или Экзарм, то те бы церемониться с мясником не стали. А нож в его руках стал бы лишь поводом применить силу. К сожалению, их здесь нет, и надо как-то изворачиваться самому.

Мрачно смотрю на побагровевшее лицо торговца, на мух, роящихся над кусками мяса, на мальчонку, от страха забившегося в щель, и не знаю, что делать дальше. Видно же, что мясник орет скорее от страха, чем от злости. Он чего-то боится! Боится настолько, что вон целую тетрадрахму смахнул как медный обол.

Тут мой взгляд упирается в упавший серебряный кругляш, и я вижу перепачканный грязью лик Великого Александра. Глядя на изображение своего мнимого отца, мне на ум приходит занятная мысль, которую я тут же претворяю в жизнь.

Изобразив искреннее возмущение, демонстративно округляю глаза.

— Ты что же это, собака, Великого царя в грязь! — Говорю негромко, но четко и с придыханием. Так, будто сам леденею от понимания содеянного кощунства.

Подняв голову, оглядываюсь по сторонам и повышаю тональность.

— Эй, стража! Сюда! — Кричу уже во весь голос. — Этот грек осквернил память Великого царя Александра!

Этим воплем я четко даю понять, в какую сторону будет направлено мое обвинение, и что оно не сулит мяснику ничего хорошего.

Наигранный гнев тут же слетает с лица торгаша, и появляется смятение. Вижу, что он обеспокоен моими обвинениями, но пока не понимает их сути. Наконец, проследив за моим взглядом, он перегибается через прилавок и видит монету, что он смахнул. Профиль царя смотрит на него из грязи, и теперь до него доходит, чем ему это грозит, если на это смотреть как на прецедент так, как я.

Первое, что ему приходит на ум, — это достать монету. Перегнувшись через прилавок, он тянется за ней, но длины рук ему явно не хватает.

Глядя на его старания, чутка повышаю голос.

— Стража, арестуйте этого человека за оскорбление царя!

Стражники еще не появились, но все ближайшие торговцы уже засобирались домой, от греха подальше! Мясник же, оставив бесплодные попытки достать монету, затравленно заозирался по сторонам.

Осознание грозящей ему кары отображается ужасом на его лице, и он умоляюще тянет ко мне руки.

— Тихо! Прошу тебя, тише!

Упираюсь в него требовательным взглядом, мол, ты знаешь, что мне надо. Под ним здоровенный мужик словно сжимается и шепчет, бросая по сторонам испуганные взгляды:

— Хорошо, я расскажу! Чего ты хочешь знать?

Повторяю свой вопрос, и он вытягивает шею, чтобы нашептать мне прямо на ухо:

— Мне сказали, что если я не хочу попасть под раздачу, когда будут резать персов, то должен заплатить сто драхм. Я заплатил, и я не один такой!

«Может, развод?» — приходит на ум первая мысль, но я знаю, что это не так. Это в нашем времени развелось всяких мошенников как грязи, а здесь с этим не забалуешь. Башку снесут на раз, потому и подобной шелупони здесь почти нет!

Поэтому задаю второй вопрос:

— Кому ты отдал деньги?

Еще раз оглядевшись по сторонам, мясник прошептал, почти прижавшись губами к моему уху:

— Тевтаму!

Это имя мне ни о чем не говорит, и на мой вопросительный взгляд тот поясняет:

— Это ближний человек Ономарха.

Вот теперь общая картина становится куда прозрачней.

«Ономарх пролетел на последних выборах, и это не дает ему покоя. После почти безграничной власти Аристомена его племяннику трудно смириться со второстепенной ролью. Он затеял переворот в городе, и, по-видимому, большая часть клана Тарсидов поддерживает его в этом. Они хотят сковырнуть моего „милого дядюшку“ Шираза с поста архонта, но подать это народу не как госпереворот, а как борьбу с возвратом персидского владычества. Не глупо! — Быстро прокрутив все это в голове, привязываю к нынешней ситуации. — Некто Тевтам пугает торгашей и выманивает у них деньги. Что это⁈ Ономарх таким образом собирает себе сторонников и дополнительные средства? Вряд ли, уж больно топорно и с риском раскрыть весь заговор. Скорее, этот Тевтам просто решил поднажиться на „праведном“ деле. Платить, чтобы не попасть в списки проскрипций, в этом времени дело обычное!»

В любом случае для меня это не важно. Главное в другом! Жадность Тевтама раскрыла мне готовящийся в городе переворот, и с этим надо что-то делать.

«Вот же какой неугомонный этот Ономарх! Его в парадную дверь не пустили, так он с черного хода лезет!» — мрачно нахмурив лоб, пытаюсь понять, как мне действовать в такой ситуации.

«Вариант первый и самый простой — пойти к Ширазу и все ему рассказать. — Начинаю быстро прокручивать варианты. — Что он сделает? Арестует Ономарха, начнет следствие? А доказательства⁈ Тут вам не застенки гестапо, пытать его не позволят остальные члены Совета, а без этого его вину не доказать. Прямых улик нет, только косвенные да слова вот этого мясника».

Прохожусь оценивающим взглядом по бородатой щекастой роже и понимаю, что он откажется от своих слов сразу же, как только его хорошенько прижмут.

«Тут, прежде чем действовать, надо подумать! — убеждаю самого себя, продолжая смотреть на бледное лицо мясника. — Перво-наперво, надо убедить этого жирдяя не трепать языком!»

Как это сделать? В поисках ответа прохожусь глазами по внутренностям лавки — ничего интересного, только мальчонка по-прежнему пялится на меня испуганно-любопытным взглядом.

Киваю на него, обращаясь к мяснику:

— Сын?

Тот безмолвно подтверждает, и я жестом маню мальчишку к себе:

— Подойди, подними монету!

Мальчишка юрко ныряет под прилавок и, утерев грязь с тетрадрахмы, кладет ее перед отцом. Мы с мясником оба смотрим на серебряный кругляш, и в полной тишине я достаю еще одну монету и кладу сверху. При этом добавляю в голос максимум таинственной угрозы:

— Про наш разговор — никому! Сболтнешь лишнего… — Замолкаю и демонстративно перевожу взгляд с отца на сына, а затем обратно. — Сам сдохнешь как собака и всю семью свою погубишь!

Глава 2

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец июля 318 года до н. э.

Ночной мрак накрывает Пергам, и город тонет в непроницаемой темноте. Нам, жителям двадцать первого века, привычным к уличному освещению, такое трудно представить: полностью темные улицы, где в безлунную ночь ты ориентируешься только по ощущениям, а высокие каменные заборы по обе стороны дороги делают городские кварталы похожими на подземный лабиринт.

Я иду вслед за Экзармом, за мной еще пятеро бойцов. Впереди нашего небольшого отряда Гуруш; он знает, куда нам идти, да и вообще ориентируется в темноте так, словно воспитан летучими мышами в какой-нибудь мрачной пещере.

Неожиданно Экзарм останавливается, и я тыкаюсь носом в его широкую спину.

— Что там? — встревоженно шепчу массагету, и тот бурчит мне в ответ.

— Кажись, твой малахольный потерялся!

Тяжело вздохнув, сдерживаю раздражение внутри себя: коли все так, как говорит Экзарм, то Гуруша сейчас лучше не трогать. Если начну ругаться, то он разнервничается, а в этом случае всё, пиши пропало, — Гуруш недееспособен.

Пока мы стоим, успеваю вспомнить, как после разговора с мясником я, не мешкая, отправил гонца к Энею с приказом немедля прибыть в поместье. Замаячившая на горизонте реальная угроза разом вернула меня к жизни. Депрессия испарилась, и вернулась жажда активной деятельности. К счастью, долго ждать себя грек не заставил и примчался уже к вечеру с Экзармом и полусотней всадников из илы Борея.

Тут следует сказать, что отряд из пятисот новобранцев, по-нынешнему гипархия, я разделил на пять ил, назначив командирами прежних илархов Эвдама, Андромена, Клита, Полисфена и Борея. Они были моложе многих своих подчиненных, но умения завоевывать авторитет им было не занимать. Тем более что в каждую новую илу я определил по два десятка ребят из той первой сотни, что занималась со мной с самого начала. Это сильно помогло в обучении и в поддержании порядка в подразделениях. Учиться всегда легче, если есть наглядный пример, как надо делать.

Полусотню тяжелой конницы я определил как отдельную илу, отдав ее под командование Зенона. В отличие от остальных, ему для поддержки досталось всего пятерка прежних друзей. Это совсем не потому, что я меньше ценил тяжелую конницу или Зенона. Так я поступил, просто исходя из имеющихся возможностей.

Как я уже говорил, эта ила набиралась из детей богатых родителей, способных оплатить дополнительное вооружение. Золотая молодежь, как известно, народец заносчивый, на других посматривающий свысока, и определять к ним парней из бедных семей значило заранее обречь этот отряд на внутренний конфликт. Мне это было ни к чему, поэтому я предпочел другой путь.

Я отобрал из ребят первой сотни тех, кто принадлежал к небогатым, но старейшим семьям Пергама, что пользовались в городе авторитетом. К ним относились с уважением как аристократия, так и беднота. Подчиняться такому командиру и таким десятникам богатым деткам было не зазорно, вот только в моей первой сотне из подобных парней был только Зенон и еще пятеро, больше не нашлось.

Прибыв в поместье и выслушав меня, Эней поначалу отнесся к моим словам с недоверием. Мол, на мятеж у Ономарха недостаточно сил. Горожане в большинстве своем смуту не поддержат, а другой воинской силы у него нет.

Тогда я напомнил ему про те две тысячи воинов, что нанимали для Антигона.

— Они все еще стоят лагерем у Гамбрия, а это всего в четырех парасангах от города. Если потребуется, то они могут быть в Пергаме уже через пару дней!

Эней, все еще сомневаясь, нахмурился.

— С чего бы таксиарху Гекатею выполнять указания Ономарха и идти против архонта?

Я сделал характерный жест пальцами.

— Возможно, деньги, а возможно, ему пообещали что-нибудь типа места в Совете. Ведь если вырезать наш клан, то мест в ареопаге освободится достаточно. — Подумав еще, добавляю. — Скорее всего, Ономарх не доверяет полностью Гекатею, и для контроля отправляет к нему своих преданных сторонников. Потому-то и поехали в лагерь наемников ребятки типа Ксантея.

Этот довод показался греку достойным внимания, и он начал воспринимать проблему более серьезно.

— Так что ты предлагаешь? — задал он наконец вопрос по существу, и я изложил ему свой план.

— Мы не знаем, на каком этапе сейчас заговор, поэтому ты, Эней, немедля возвращаешься в долину, усиливаешь охрану лагеря и посылаешь скрытую разведку к расположению наемников. Отныне необходимо контролировать все их передвижения.

Эней недовольно поморщился.

— А ты⁈ Не лучше ли предупредить Шираза, а тебе и Барсине переехать в долину, в наш лагерь.

На это я отрицательно замотал головой.

— Нет! Если заговор реален, то это непременно привлечет внимание заговорщиков, а мне хочется, чтобы они оставались в неведении.

Эней нахмурился еще больше.

— Если заговор реален, то промедление вдвойне опасно. Что если они начнут уже этой ночью?

Я в это не очень верю, но вероятность есть и такая. Поэтому упрямо поджимаю губы.

— Придется рискнуть!

Вижу, что Эней предпочел бы, наоборот, минимизировать риски, но пока я ждал помощи, у меня появилась идея, как не только подавить мятеж, но и выжать из него максимум пользы.

Для того чтобы не просто арестовать двух-трех заговорщиков, а полностью подавить в городе любое сопротивление действующей власти, — подумал я тогда, — надо дать костру мятежа разгореться, а потом раздавить безжалостной рукой. Тогда никто в Пергаме не посмеет даже пикнуть против Шираза, а значит и против меня!

«Зачем мне такая концентрация власти в Пергаме? Да все просто: я хочу прибрать к рукам те две тысячи наемников, что собрали для Антигона. Сегодня мне их не отдадут. Оппозиция в ареопаге сильна, и она тут же взбеленится — с чего это мы должны оплачивать амбиции персидского бастарда! И это еще мягко выражаясь!»

А вот после кровавого подавления силовой попытки захвата власти оппозиция заткнется надолго. Никто не посмеет и рта раскрыть, а с Ширазом, думаю, я договорюсь. Во-первых, он будет мне благодарен за спасение, а во-вторых, во избежание еще одного мятежа захочет избавиться от этих наемников поскорее.

Мое желание рисковать не понравилось Энею, но спорить со мной он не решился, а лишь запросил разъяснений.

— Хорошо, я сделаю, как ты говоришь, но объясни мне, зачем тебе оставаться в поместье?

Обрадовавшись, что Эней не стал упираться, я вкратце поведал ему о своих планах на эту ночь.

— Мы почти ничего не знаем о намерениях заговорщиков, но зато у нас есть имя доверенного человека Ономарха. Думаю, надо посетить его и расспросить хорошенько.

Разумность такого шага убедила Энея, но оставлять меня без присмотра ему все же не хотелось.

— Может, я пойду с тобой, а в лагерь поеду утром? — начал он, но я сразу же отрицательно замотал головой.

— Нет! Ты же сам говорил, что мы ничего не знаем о планах заговорщиков! Что, если они уже в пути и нападут на наших ребят в долине? Медлить нельзя, а в таком деле я могу положиться только на тебя!

Последняя фраза довершила дело, и возразить Энею уже было нечего. Он уехал обратно в лагерь, а мы с Экзармом, дождавшись темноты, двинулись на дело. Почти всю полусотню бойцов оставили в поместье охранять Барсину, а с собой взяли только пятерых самых толковых. Гуруш уже разведал, где живет Тевтам, и вызвался нас провести.

Когда уже выходили из ворот, из темноты вдруг выплыла Арета и заявила, что пойдет с нами. Посмотрев тогда на девчонку, я не смог сдержать улыбки. Из-под подола короткой туники торчат тощие ноги, губы упрямо сжаты, а из-за пояса высовывается рукоять большого кухонного ножа.

— Брысь! — шикнул на нее Экзарм, но этим Арету было не взять. Она отскочила в сторону и зло прошипела в мою сторону:

— Не возьмешь — я сейчас пойду и все госпоже расскажу, пусть спросит, куда это ее сынок собрался на ночь глядя!

Я знал, что она блефует. Никуда бы она не пошла! Во-первых, потому что закладывать не в ее правилах, во-вторых, Барсину она боится как огня, а уж разбудить госпожу посреди ночи — тут и говорить не приходится. Знал, но сделал вид, что поверил. Мне вдруг стало жалко девчонку. Она ведь занималась вместе с ребятами, ничуть не отставала, но потом, когда дело уже пошло всерьез, я решил, что не бабское это дело — война, и приказал Арету в отряд не брать. Она, конечно, обиделась, дулась сколько могла, но вот — не выдержала! Я ее понимаю: ей скучно и тоскливо. Она же почти четыре года, как пацанка, вместе со всеми, а теперь все ее ребята в отряде, а она… Что ей делать в поместье? Тесто месить, коров доить? Так она поди и не умеет. Стрелять из лука умеет, мечом, копьем владеет, а доить — вряд ли!

Посмотрев на недовольную мину Экзарма, я все же махнул рукой.

— Ладно, пусть идет! — И уже в сторону Ареты:

— Чтобы ни звука, и без команды ни шагу!

* * *

Гуруш наконец-то сориентировался, и мы двинулись дальше. Все дома обращены наружу либо глухой стеной какого-либо строения, либо высоким забором. Все одинаковые, как близнецы-братья, так что заплутать тут — дело нехитрое даже днем, а уж ночью и подавно. Я вообще удивляюсь, как еще Гуруш умудряется различать их в полной темноте.

Идем, по ощущениям, еще минут десять-пятнадцать и останавливаемся у высоких закрытых ворот.

Подхожу к Гурушу, и тот шепчет мне на ухо:

— Это здесь!

Сразу после разговора с мясником я поручил ему найти дом Тевтама, под любым предлогом зайти во двор и запомнить расположение помещений. Поэтому сейчас Гуруш показывает руками мне и Экзарму:

— По левой стороне перистиля (внутреннего двора) — хозяйственные помещения, а по правой — комнаты для рабов. У ворот — для простых рабов, а ближе к хозяйскому дому — для доверенных слуг.

Выслушав Гуруша, Экзарм переводит на меня взгляд: мол, начинаем или как? На всякий случай повторяю ему то, что уже говорил.

— Три человека — сразу в дом! Главная цель — Тевтам, живой и невредимый. Семью запереть в одной из комнат. Еще трое блокируют рабов. При оказании сопротивления — не церемониться! Мне нужно, чтобы все прошло тихо, без привлечения лишнего внимания!

Экзарм молча кивнул и указал на двоих парней:

— Вы со мной!

Троим оставшимся ткнул в возвышавшуюся над забором крышу барака:

— Там может быть пять-шесть рабов! Всех уложить мордой в пол! Если кто попытается бежать или кричать — кончать на месте!

После этого еще один взгляд на меня, и я подтверждаю:

— Давай!

Трое ребят тут же встали спиной к забору и, подставив руки, закинули наверх своих товарищей. Те, свесившись вниз, подтянули к себе оставшихся. Пара мгновений — и все шестеро уже внутри дома.

Арета рванулась было следом, но я резко хватаю ее за руку:

— Куда⁈ Ты со мной останешься.

Получаю в ответ гневную молнию ее глаз и, усмехнувшись, гашу протест одной фразой:

— Меня кто будет охранять⁈ Держись рядом и следи за всем!

— Говорю лишь для того, чтобы она не лезла в самую гущу, но Арета воспринимает мои слова серьезно. Застыв впереди меня, она вытащила из-за пояса нож и заозиралась по сторонам.

За высокими воротами дома по-прежнему стоит тишина, и это значит, что пока все идет по плану. Еще минут пять ожидания — и одна из створок начала открываться. На четверти пути она остановилась, и в щели показалась взлохмаченная голова одного из стрелков.

Узнаю в нем Диомеда, сына нашего арендатора. Парню сейчас восемнадцать, и со мной он уже почти четыре года.

Оглядевшись по сторонам, парень едва слышно произносит:

— Закончили! Экзарм сказал позвать тебя, Геракл!

Он отступил чуть в сторону, давая мне войти.

Арета гордо прошествовала первой, специально оттолкнув плечом Диомеда, — мол, не торчи на проходе. Я не мешаю ей самоутверждаться и, пройдя в приоткрытые ворота, быстро иду через двор к хозяйской части дома.

У самого крыльца оглядываюсь назад и обращаюсь к Диомеду и Арете:

— Дальше я сам, а вы останьтесь здесь и последите за двором!

Толкнув дверь, вхожу в приемную залу. Здесь уже не так темно, как на улице. В тяжелом бронзовом подсвечнике горят четыре свечи, хорошо освещая центр помещения. Там два моих бойца держат стоящего на коленях мужчину в длинной ночной рубахе и с большим кровоподтеком под левым глазом.

Экзарм стоит рядом, и, подойдя, я недвусмысленно киваю на пленника:

— Он?

Экзарм подтверждающе кивает:

— Да, это Тевтам, хозяин дома.

Подумав, он добавил еще:

— Его жену и еще двух баб, что были в доме, связали и заперли в спальне. Больше никого нет!

Тут он кивнул в сторону пленника и саркастически хмыкнул:

— Этот пытался брыкаться, пришлось угомонить!

На его довольный вид я не реагирую, а оборачиваюсь назад:

— Как прошло во дворе?

— Рабов согнали в сарай. Никто не дернулся. Там парни Диомеда за ними смотрят!

«Ладно, — окончательно успокоившись, проговариваю про себя, — вроде бы все прошло гладко!»

Подхожу к хозяину дома, и тот вскидывает на меня разбитое лицо:

— Я тебя знаю, ты ублюдок этой суки Барсины!

Удар рукояткой меча в голову тут же валит его на плиты пола. Я поднимаю укоризненный взгляд на Экзарма — мол, ничего не делать без команды, — и тот извиняюще разводит руками: прости, не сдержался!

Жду, пока пленник очухается. Рука у массагета тяжелая, и парням приходится самим поднимать и вновь ставить на колени не в меру болтливого хозяина дома.

Еще несколько секунд он в прострации, а потом вскидывает на меня окровавленное лицо и зло щерится:

— Тебе придется ответить за этот разбой! Совет спросит с тебя и с родственничка твоего Шираза!

Смотрю ему прямо в глаза и произношу уверенно и спокойно:

— Тебе не обо мне надо сейчас думать, а о себе и своей семье. Ответишь на мои вопросы — будешь жить, а нет…!

Не продолжаю, поскольку и так понятно, а Тевтам, опустив голову, бормочет:

— Чего ты хочешь знать?

«Ну вот, уже лучше!» — удовлетворенно хмыкаю про себя, а вслух задаю вопрос:

— Когда Ономарх хочет начать мятеж?

— Какой мятеж⁈

Тевтам пытается разыграть непонимание, но ему это плохо удается. Я вижу, что он врет, и говорю медленно, впечатывая каждое слово:

— Ответ неверный! Еще раз соврешь, и он, — киваю на Экзарма, — отрежет тебе палец.

Повторяю вопрос, и хозяин дома срывается в истерику:

— Я ничего не знаю, ни о каком мятеже! Я не понима…

Не давая ему закончить, Экзарм прижимает его ладонь к полу и одним ударом отсекает мизинец.

Тевтам закатывает глаза от боли, но дикий крик остается где-то внутри его утробы, потому что один из бойцов уже заткнул ему рот его же разорванной рубахой.

Отрубленный палец лежит на полу, из обрубка ручьём хлещет кровь, и её приторная вонь режет мне ноздри. Оживший кадр из фильма ужасов заставляет меня внутренне содрогнуться и почувствовать, как в животе булькнул рвотный спазм. С большим трудом, но всё же справляюсь и не даю ему вырваться наружу. Грозя хозяину дома, я никак не ожидал, что Экзарм воспримет меня буквально и, не задумываясь, приведёт угрозу в исполнение.

Сглотнув рванувшийся вверх комок, я старательно выравниваю дыхание и, стиснув кулаки, пытаюсь не опозориться и совладать с собой. В этом времени юноша, блюющий при виде крови, вызывает не сострадание, а презрение. Для меня это непозволительно. Будущий царь должен быть жесток до безжалостности, но справедлив! Таков идеал автократора этого времени, и мне надо соответствовать, если я хочу здесь выжить.

Желудок вроде бы удалось унять, но меня ещё потряхивает, а Экзарм хватает Тевтама за чёрные кудрявые волосы и поднимает ко мне искажённое болью лицо.

Мне уже почти удалось справиться с нервным шоком и тошнотой, и холодный рассудок вновь вышел на первое место.

— Он, — киваю на массагета, — будет резать тебя по частям, и ты всё равно скажешь мне правду! Только будет уже поздно: ты будешь не человеком, а безруким и безногим куском мяса. Зачем доводить до этого?

Даю ему прочувствовать весь ждущий его ужас и повторяю вопрос:

— Когда Ономарх хочет начать мятеж?

Побелевшее лицо Тевтама искажается судорогой. Капли пота, перемешиваясь с кровью, текут по его щекам, словно кровавые слёзы. Обрубок пальца лежит прямо перед ним в растекающейся луже крови, как подтверждение того, что всё будет именно так, как я обещал.

Несколько секунд молчания — и психика пленника не выдерживает:

— Хорошо! Я скажу! Я скажу вам всё!

Он ломается в одно мгновение, и мне уже почти не надо задавать вопросы:

— Завтра! Завтра ночью убийцы придут к тебе и к Ширазу! Это послужит сигналом, и тогда начнется резня всех персов в городе.

«Примерно так я и думал!» — делаю про себя пометку, а хозяин дома продолжает истерично выкладывать всё, что знает.

Мне лишь остается направлять его в нужное русло.

— Кто, кроме клана Тарсидов, участвует в мятеже?

— Не знаю… — начинает было тянуть Тевтам, но демонстративное движение руки Экзарма мгновенно освежает ему память, и он испуганно дёргается в сторону.

— Подожди, подожди! — отчаянно зыркнув белками глаз, Тевтам начинает нести всё, что приходит на ум. — Я как-то раз слышал разговор Ономарха с членами Совета, Диомедом и Леосфеном, мол, стратег Никанор обещает поддержку наемников, если Шираз с братьями к утру будут мертвы.

Хозяин дома ещё что-то рассказывает, а я уже мысленно намечаю план действий: дать им начать и встретить убийц у нас в поместье и в доме Шираза. Лишь только после этого спустить курок маховика репрессий. Ономарх и Никанор будут ждать известий от посланных убийц, а придём к ним мы! Сюрприз! Тогда им точно не отвертеться!

Эти мысли отвлекли меня, а испуганное блеяние пленника убаюкало бдительность не только Экзарма, но и держащих его бойцов. Поэтому мы все упустили момент, когда Тевтам рванулся вперёд.

Вырвавшись из рук охраны, он сбил меня с ног и одним прыжком подскочил к окну, ведущему во двор. Оно закрыто ставней, и Экзарм, кинувшийся было в погоню, остановился с мрачной усмешкой.

— Вот это ты зря затеял! — Массагет сделал уверенный шаг к Тевтаму, но тот, как был со связанными за спиной руками и кляпом во рту, так и кинулся на закрытую ставню. Та неожиданно распахнулась наружу, и наш пленник с шумом вывалился во внутренний дворик.

Экзарм на миг застывает поражённый, а у меня от злости вылетает ругательство:

— Твою ж мать!

Я знаю, что ворота открыты, все мои парни в бараке охраняют рабов. Значит, дорога к бегству свободна. Сейчас Тевтам выплюнет кляп и начнёт орать. В ночной тишине его крик обязательно услышат соседи, а значит, узнает и Ономарх. Тогда на внезапность рассчитывать не придётся.

Экзарм уже подбежал к окну, а снаружи вместо ожидаемых воплей Тевтама о помощи слышится лишь шуршание кустов и шум какой-то непонятной возни.

Не раздумывая, массагет ныряет в рамку окна, а застывшие на миг бойцы бросаются к двери. Еле сдерживая злое раздражение, иду вслед за ними, но не успеваю сделать и пары шагов, как все появляются снова, но уже с Аретой. Девчонка вся грязная и растрёпанная, а в правой руке у неё зажат окровавленный нож.

Кивнув на неё, Экзарм довольно скалится:

— Девка-то не промах! Зарезала бегунка нашего, как свинью!

— Теперь я вспоминаю, что оставил её с Диомедом на крыльце, и понимаю, что за возня была под окном.

Мой взгляд нацеливается на девчонку, а та сразу начинает оправдываться:

— А я что⁈ Свалился на меня как демон, а я одна! Диомед, как назло, своих пошёл проверить.

Глядя на её раскрасневшееся, украшенное огромным синяком лицо, я не могу сдержать ироничной улыбки.

«То же мне Немезида с фингалом!»

Глава 3

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец июля 318 года до н. э.

Подойдя к щелястой двери сарая, прикладываюсь глазом и смотрю на двор. Темно и пусто! На первый взгляд, все поместье безмятежно дрыхнет, но я знаю, что это не так. Вся дворня собрана в дальнем сарае, и вряд ли там хоть кто-нибудь сомкнул глаза. Разве что тот, у кого реально железные нервы.

Никому из рабов и вольнонаемных слуг ничего не объясняли, но всем и так все понятно. Раз с вечера в поместье появились вооруженные люди, а всю свободную обслугу загнали в сарай, значит, хозяева ждут неприятностей. А как известно, паны дерутся — у холопов чубы трещат! Тут разве уснешь!

Да, этой ночью мы ждем незваных гостей и хорошо подготовились к встрече. По периметру двора, на крышах всех строений, притаились мои стрелки, а в амбаре напротив ждет своего часа Эней с полусотней бойцов.

Я и еще два десятка парней под командой Зенона скрываемся на конюшне. Здесь же, в задней части, оборудовано место для Барсины и ее прислуги. Мы ждем прихода наемных убийц, и сколько их будет — неизвестно. Во избежание случайных жертв я приказал убрать со двора и из дома всех, включая и «мамочку».

Барсина недовольна, но сидит молча, потому как я предлагал ей уехать на время, но она не захотела. Как я ее ни уговаривал, она упрямо заявила, что без меня и шагу не сделает. Я поупирался, но вынужден был согласиться, потому как знаю: спорить с ней в таких случаях бесполезно — упряма, как ослица!

Тут надо сказать, что, когда я впервые услышал от Тевтама про убийц, то почему-то сразу представил себе крадущегося по коридору ниндзя. Правда, Эней быстро разубедил меня в этом.

— В таком подходе нет никакого смысла, — сказал он на мои предположения. — Никто не будет красться в темноте! Зачем? Ну сколько у вас в поместье охраны в обычные дни?

Грек спросил и сам же ответил.

— Два-три доверенных раба с тесаками! А у них⁈ Им проще послать пару десятков бойцов, полностью захватить поместье и делать тут всё, что заблагорассудится.

Такой вариант событий показался мне более логичным, и мы начали готовиться к настоящему вторжению. Кто знает, сколько их, действительно, нагрянет⁈

Шираза я не предупреждал заранее, чтобы он сдуру не наделал лишних телодвижений, и только к вечеру отправил к нему Экзарма с подробным письмом и десятком всадников. У главы клана Фарнакидов достаточно своих людей, но помощь в таких делах лишней не бывает.

«Надеюсь, он воспринял мое письмо всерьез!» — ворчу про себя, разглядывая двор.

Пока не вижу и не слышу даже намека на присутствие чужих, но ночь только началась, и все еще впереди.

Смотреть в темную пустоту мне быстро надоело, и я опускаюсь на корточки у соседней стены. Откинувшись спиной, прикрываю глаза. Наблюдателей и без меня хватает!

Чутка прикемариваю, но мгновенно просыпаюсь, как только рядом со мной присаживается Зенон.

— Что? — еле слышно шепчу в ответ на прислоненный к губам палец и слышу от него такое же шипение.

— Кажись, началось!

Аккуратно, стараясь даже не дышать, вновь подбираюсь к дверной щели и смотрю на двор. Сначала вроде бы ничего подозрительного не вижу, но тут слышу приглушенный шорох и, приглядевшись, начинаю различать темные силуэты у ворот.

«Ага, — успеваю сыронизировать про себя, — вот вам и ниндзя, а вы говорили, не будет!»

Темные тени уже подняли лежащий на створках запор, и в распахнутые ворота тут же устремились напрошенные гости.

Пытаюсь навскидку их пересчитать.

«Один, два, три…!» — раза два сбиваюсь, но с допустимой погрешностью останавливаю счет на тридцати пяти.

Одетые в темные плащи фигуры быстро бегут через двор к дому, блокируя все выходы из него и не отвлекаясь на другие помещения.

Численность врага меня успокаивает: ведь у меня под рукой, не считая стрелков на крышах, почти семьдесят бойцов. Едва успеваю об этом подумать, как из ворот появляется еще с десяток. Эти идут уже не таясь, с факелами в руках. Отсвет пламени играет на начищенной бронзе доспехов и шлемов.

«Вот это уже хуже!» — мрачно бормочу про себя.

Этот десяток явно из сотни наемных тяжелых гоплитов. Вояки опытные! В ночном плотном бою каждый из них стоит троих моих «необстрелянных» бойцов.

Вижу, как командир этой десятки осмотрелся по сторонам и тоже двинулся к дому. Его коринфский шлем, сдвинутый на затылок, говорит, что он не ждет боя прямо сейчас.

В дверь дома уже загрохотали удары, и я вглядываюсь туда, где, по-моему, должен находиться Эней. Грек командует всей обороной, и я ему полностью доверяю.

Проходит еще мгновение, и, словно услышав мое беспокойство, ночную тишину разрывает вопль боли. Схватившись руками за торчащую из горла стрелу, десятник гоплитов падает на землю.

Этот крик прозвучал как сигнал к атаке, и на головы незваных гостей со всех сторон посыпались стрелы. Рассыпанные по двору темные фигуры отчаянно заметались, ища укрытия от смертоносного дождя, а отряд гоплитов, наоборот, сжался в комок, как потревоженный еж. Ощетинившись копьями и закрывшись щитами, он приготовился встретить атаку противника, но Эней не торопится.

Обстрел врага продолжается, и если я сомневался в стойкости своих ребят в лобовой атаке, то в том, что они — лучшие лучники в этой части света, у меня сомнений нет.

Невидимые противнику стрелки выцеливают свои жертвы наверняка, и почти каждая стрела находит свою цель. Это наводит ужас на нападающих, и те, кто поближе к дому, пытаются укрыться от стрел внутри его стен.

Через минуту отряд темных плащей почти весь скрылся в доме, а вот гоплитам не так повезло. Они стоят посреди двора, и, даже закрывшись со всех сторон щитами, все равно несут потери. Им понятно, что надо срочно уходить с этого места: либо вперед к дому, либо назад к воротам. Вопрос только — как? Ведь у них уже один убитый и трое тяжелораненых. Их ведь не бросишь, а тащить с собой — пробел в обороне.

Обстрел не стихает, и понимание, что с каждой секундой раненых может стать еще больше, вынуждает гоплитов принять интуитивное решение. До самого ближайшего строения шагов двадцать пять-тридцать, и они начинают пятиться к нему, надеясь найти там укрытие.

Решение для них губительное, поскольку именно в этом амбаре прячется полусотня Энея.

Гоплитам остается шагов пять до закрытых ворот амбара, когда они распахиваются и оттуда выскакивает Эней во главе своих бойцов. Наемники — опытные воины, и броня у них покрепче, чем у моих парней, но эффект неожиданности и подавляющее численное превосходство делают свое дело. Удары сыпятся на тяжелую пехоту со всех сторон, и из семерых вояк в считанные секунды на ногах остаются лишь трое. Они бросают оружие, но по инерции еще один из них успевает получить удар мечом, прежде чем Эней останавливает избиение.

В скрытом резерве уже нет смысла, потому как бой стих, а остался только осажденный в нашем доме противник. Поэтому я резко распахиваю двери и выхожу во двор. За мной выбегают Зенон и его парни.

Тут же приказываю ему построить бойцов в три шеренги напротив входа в дом и приготовиться к бою. Пока ребята строятся, ору лучникам на крышах, чтобы они быстро спускались и брали под обстрел все окна и черный ход нашего дома.

Нам на руку, что каждый греческий дом, каждое поместье строится как крепость. По наружному периметру — только забор или глухие стены дома и других хозяйственных построек. Выйти из любого помещения через дверь или окно можно только во внутренний двор, а наружу — лишь через крышу. Только вот крышу надо сначала разобрать, а потом еще и прыгать с нее. Высоко, и вариант с удачным приземлением невелик. Тут же камни кругом!

Поэтому осажденным принять решение, что делать, непросто. Пробиваться? Так себе затея: сколько их и сколько нас. Бежать⁈ Я уже говорил — тоже не так просто, как кажется.

В общем, наши «друзья» промедлили с бегством, и это окончательно лишило их выбора. Отряд Энея закончил с гоплитами и присоединился к нам. Теперь наше численное превосходство такое, что позволяет мне послать отряд к обратной стороне поместья — единственному месту, где противник может попытаться сбежать через крышу.

С этого момента можно уже не торопиться, и я начинаю думать о том, что делать дальше. Быстро пересчитываю трупы в темных плащах, валяющиеся перед домом.

«Один, два… пять!» — вспоминаю, сколько я насчитал вначале, и делаю неутешительный вывод, что в доме засело около тридцати отчаянных головорезов, которым нечего терять.

Поворачиваюсь к мрачно смотрящему на дом Энею.

— Что будем делать?

Вместо ответа тот хмурит брови и говорит то, что и так понятно.

— Ежели штурмовать дом, то ребят своих немало положим! В темноте, в узких коридорах! Тут опыт нужен.

Я с ним полностью согласен, но и возможности брать крепость измором у нас нет. Время есть только до утра, иначе вся затея летит к черту.

Неожиданно мне в голову приходит идея, и, задрав голову, я кричу в окна верхнего этажа дома:

— Эй, вы там! Выходите, потолкуем!

Эней кидает на меня вопросительный взгляд, мол, о чем с ними говорить⁈ Не отвечая, киваю в сторону дома.

— Пойдем пообщаемся с незваными гостями!

Тут же, словно услышав меня, скрипнула дверь парадного входа, и на крыльцо вышли трое. Ничего не говоря, они застыли на крыльце темными фигурами.

Решительно иду к ним и по пути беру горящий факел у одного из своих бойцов. Эней шагает следом за мной, и мы останавливаемся в пяти шагах от крыльца.

Без лишних прелюдий я кричу стоящей там троице:

— Сдавайтесь! Вы же видите, сопротивление бесполезно!

В ответ прилетает довольно нагло и самоуверенно:

— Откройте нам проход к воротам, и мы уйдем! Так всем будет лучше! А нет — тогда заходите! Может, и одолеете, только знайте — ваших тоже поляжет немало!

Чувствуется, что они успели посчитать наши силы и понимают: для штурма нас маловато. Это укрепило их уверенность, как и то, что рано или поздно к ним должна подойти подмога, и ее надо просто дождаться.

Переглянувшись с Энеем, я окончательно утверждаюсь в принятом решении и, вместо ответа, размахнувшись, кидаю в окно горящий факел. Оттуда почти сразу же потянуло гарью, и, оттягиваясь назад, я кричу ошарашенной троице на крыльце:

— Либо сейчас вы потушите огонь и выйдете с поднятыми руками, тогда я обещаю всем сохранить жизнь, либо мы подожжем дом со всех сторон, и вы все равно выйдете, но тогда прощения вам уже не будет. — Для убедительности показываю на лежащие мертвые тела. — Вы еще им позавидуете, потому как ваш путь в царство Аида будет долгим и мучительным! Выбирайте!

На всякий случай быстро отходим назад, и я приказываю парням с факелами подойти ближе к дому. Те делают несколько шагов вперед, окружая дом огненным кольцом, а я вновь кричу осажденным:

— Считаю до десяти, потом пощады не ждите!

Тут же начинаю громко и отчетливо:

— Эна, Дио, Триа… — На цифре «экси» появился первый сдающийся и демонстративно бросил меч на мраморные плиты двора.

Я продолжаю считать, и на счет «эниа» выходят уже все двадцать девять человек. Мечи и ножи с металлическим лязгом валятся в кучу, а мои парни тут же начинают вязать пленных.

* * *

Спуск с горы упирается в зеленую равнину с домиками ферм, желтеющими квадратами полей и зеленью садов. Река Каик, поблескивая синей извилистой лентой, пересекает ее с севера на юг, добавляя в общий пейзаж еще большей безмятежности. Ничто не указывает на присутствие здесь каких-либо войск, и даже на дороге, что тянется через всю долину серой пыльной полосой, в этот час никого.

Именно на этот тракт и указывает мне сейчас Патрокл.

— Это единственный путь на Гамбрий, другого нет. — Он сдвинул шлем на затылок и почесал испещренный морщинами лоб. — Разминуться невозможно! Думаю, «наши друзья» скоро появятся.

Я молча киваю, думая о своем. Прошло всего два дня с той ночи, когда я чуть не спалил наш с «мамочкой» единственный дом. После того как повязали наемников, я допросил несколько человек, и из них выяснилась неприятная вещь: троих бойцов они отправили на ближайшую ферму за лошадьми, и те должны были подойти к поместью чуть позже.

Сомнений не возникало: раз эта заблудшая троица в поместье так и не появилась, то, скорее всего, они услышали шум боя и решили свалить от греха.

«Если они побежали в Пергам, — решил я тогда, — то Ономарх уже предупрежден о неудаче покушения, и взять его тепленьким не удастся».

Тем не менее я приказал Энею мчаться в город и арестовать, если удастся, Ономарха, Никанора, Эвита и еще десяток их самых ближайших сторонников. На двух последних у меня доказухи не было, но кто знает, что мне расскажут пленные. В таком случае, как вооруженный переворот, нейтральных людей не бывает, как и презумпции невиновности. После того, что случилось этой ночью, ареопаг вряд ли за них заступится. Если они не замазаны и доказать их причастность к мятежу не удастся, то потом отпустим. Пока же, как минимум, не будут мешаться под ногами. Да и другим членам совета наука — можно и самим на их месте оказаться!

К утру выяснилось, что Ономарху и Никанору удалось сбежать. Эвита взяли, но тот клялся, что знать ничего не знал. У Шираза эта ночь прошла не так удачно, как у нас, и, хотя нападавшим взять дом Шираза не удалось, там был настоящий бой с десятками погибших с обеих сторон. С рассветом сражение закончилось. Наемники отошли, а разгневанный Шираз устремился в город. Там тут же начались повальные аресты людей Ономарха и Никанора. Несколько десятков их сторонников бросили в темницу, а остальные члены кланов Тарсидов и Полиоркетов закрылись по своим домам и приготовились к дальнейшим погромам.

К полудню я сам приехал в Пергам с отрядом своих бойцов и уговорил разбушевавшегося архонта повременить с казнями. Ставить город на дыбы было не ко времени. Из допроса пленников выяснилось, что отряд наемников должен был выступить на Пергам уже в то утро. Сбежавшие Никанор и Ономарх, наверняка, устремились ему навстречу, и теперь там знают о том, что случилось в Пергаме. Захотят ли наемники идти на город, когда мятеж начался так неудачно? На этот вопрос ответа пока не было, но я не сомневался, что беглецам удастся уговорить Гекатея на захват Пергама.

Именно на это я и упирал в разговоре с «дядюшками» и другими старшинами клана Фарнакидов.

— При том разброде и шатании, что царят сейчас в городе, — резал я им правду-матку, — организовать отпор такой силе, как две тысячи наемников, практически невозможно. Никанор и Ономарх это знают и будут давить на сей факт, обещая воинам и их таксиарху всё что угодно, ведь терять им уже нечего, на кону стоит их жизнь.

Эти аргументы почти убедили Шираза и других унять свою жажду мщения и начать готовить город к обороне. Они все понимали правоту моих слов, но признать, что какой-то сопляк говорит дело, а они, умудренные опытом государственные мужи, поддались эмоциям, было нелегко.

Возразить мне им было нечего, и большинство угрюмо промолчали, лишь «братец» Фарнабаз не сдержался и запальчиво выкрикнул:

— Что ты раскомандовался⁈ Указываешь тут, что нам делать, а чего нет! Сам-то ты где этой ночью был? Когда мы сражались с мятежниками, тебя что-то видно не было! А сейчас примчался и жить нас учишь! Лучше скажи нам, где сейчас твои воины?

С кем он там сражался — не знаю, пусть это останется на его совести. Ни отвечать, ни тем более спорить с ним я не стал, а перевел жесткий взгляд на старшего Шираза.

— Советую вам все же прислушаться к моему совету и начать укреплять акрополь и завозить туда запасы. Я же со своим отрядом пойду навстречу наемникам и постараюсь их задержать. Это даст вам время подготовиться!

Сейчас, слушая Патрокла, я невольно улыбаюсь, вспоминая, как, переступив с ноги на ногу, Шираз утвердительно кивнул.

— Хорошо! Ты прав, Геракл, не время для разборок — надо готовиться к встрече врага. — Только сказав это, он помягчел лицом и протянул мне открытую ладонь. — Задержи их сколько сможешь!

В тот день, пока я общался с родней, Эней, Экзарм и Патрокл готовили наш отряд к выступлению. Так что, когда я вернулся в лагерь, всё было уже готово, и мы выступили немедленно. Первой ушла вперед разведка — два десятка всадников из илы Клита. За ними в конном строю — остальные шесть ил, а замыкающим двинулся караван вьючных лошадей с продовольствием на пять дней.

Почему на пять? Ну, сколько нашлось под рукой, то и взяли! Хотя, с другой стороны, если за пять суток ситуация не разрешится в нашу пользу, то, скорее всего, продовольствие нам уже не понадобится. Мертвым оно ни к чему!

Выдвинулись мы ближе к вечеру, а наутро пришло известие от разведки. Посыльный от десятника Дамиса сообщил, что наемники снялись с лагеря и пошли по основной дороге на Пергам. Сам Дамис остался там и продолжил вести скрытое наблюдение.

Тут же собрали совет, и Патрокл, как самый знающий эту местность, заявил:

— Эта дорога с Гамбрия на Пергам мне знакома. Я считаю — лучше всего встретить наемников в долине реки Каик, там есть брод; вот после переправы нам бы их и приголубить.

Эней и Экзарм молчаливо согласились с Патроклом, а я лишь одобрил общее решение.

— Добро, так и сделаем!

За полдня мы вышли к долине, и вот она — прямо перед нами. Навскидку — километров пять-шесть открытого пространства, а противника нигде не видно.

Я все еще всматриваюсь вдаль, словно надеясь получить там доказательство того, что мы не ошиблись с выбором места встречи. Ничего так и не увидев, поворачиваюсь к подъехавшему Энею, а тот, глянув на идущее к закату солнце, авторитетно изрек:

— Скоро вечер, а в темноте переправляться через реку никто не будет. Считаю, Гекатей выведет свое войско в долину утром, чтобы переправиться засветло. — Он еще раз посмотрел на солнце, потом на меня и добавил: — Нам бы тоже надо вставать на ночлег.

Глава 4

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец июля 318 года до н. э.

Солнце еще не поднялось над цепочкой гор на горизонте, когда дозорный уже разбудил меня.

— Вставай, Геракл! Наемники заходят в долину.

Вскакиваю как на пружине. Вокруг меня уже суета, посыльные снуют туда-сюда, а бойцы седлают коней и строятся по илам на опушке леса. Быстро цепляю пояс с мечом и беру в руки секиру.

Тут надо сказать, что с этим оружием я тренируюсь последние полгода. Почему я вдруг, так внезапно, решил дополнить свой арсенал? Да все просто! Как всегда, помог случай! На одном из занятий с катафрактами я в очередной раз не без гордости отметил, что моих всадников не пробить существующим ныне оружием. Подумав так, я тут же взглянул на ситуацию с другой стороны и спросил себя: «А чем ты будешь пробивать тех же тяжелых гетайров?» И тут мои знания военной истории подсказали, что в столкновении двух тяжело бронированных всадников лучшего холодного оружия, чем секира, придумано не было.

Поскольку такой тяжелый двухсторонний топор на длинной рукояти для местных — оружие непривычное, да и дорогое, я пока не включил его в стандартное вооружение.

«Для начала, — подумалось мне тогда, — попробуем в единственном экземпляре, а там видно будет!»

Сейчас, стоя в полном вооружении и с секирой в руках, я вскидываю взгляд в поисках Гуруша.

Он еще только подходит, держа в поводу двух лошадей — Софоса и Аттилу.

— Кого седлать, молодой господин? — с свойственной ему вальяжной медлительностью спрашивает он, и мне очень хочется дать ему затрещину.

«Его преподобие Гуруш интересуется! — со злым сарказмом передразниваю его про себя. — Кого седлать? А если бы сейчас реально каждая секунда была на счету⁈»

Вслух же только вздыхаю и киваю на молодого трехлетнего жеребца.

— Аттилу седлай!

Софоса отправлять в бой нельзя, он для этого слишком мудр и философски настроен. Другое дело — жеребец со странно звучащей для греко-македонского уха кличкой Аттила! Это я его так назвал, потому что он молод, горяч и зол как черт. Ему в драку самому хочется, даже понукать не надо. Аттила — чистокровный ахалтекинец, но рожденный в моей конюшне. Это тоже своеобразное достижение, стоившее мне немало сил и золота!

С того самого дня, когда мне повезло купить пару жеребцов этой породы, я ставлю только на их разведение. По сути, это единственная крупная порода лошадей в этом времени; все остальные, по меркам двадцать первого века, — какие-то недомерки, ростом с пони и выглядят как пони! Разве что арабская и нисейская породы еще недурны, но тоже уступают ахалтекинцам в росте. Я плачу втридорога за каждого чистокровного жеребца, и их везут специально для меня с восточного побережья Каспия, с того места, что когда-то назовут Туркменией.

Гуруш неторопливо, но обстоятельно седлает жеребца, а я, глядя на его размеренные движения, думаю, что надо бы взять в стремянные кого-нибудь поживее. Тут, правда, та же напасть, что и с Софосом. Аттила хоть и не философ, но капризов у него не меньше! Ему тоже не все равно, кто за ним ухаживает. Он с самого рождения признает только меня и Гуруша, и никого другого даже к стойлу не подпускает. Я же говорю, зол как черт!

Подумав, что Аттилу я ни за что не отдам и придется все же терпеть Гуруша, решаю не ждать и отправляюсь на своих двоих в поисках Энея или Патрокла. Нахожу их обоих стоящими у кромки леса.

Подхожу ближе, и после приветствий Эней показывает на противоположный край долины.

— Как я и говорил, Гекатей начал движение с рассветом.

Смотрю туда, куда он указывает, и вижу крохотные прямоугольники марширующей пехоты. Они выходят из леса на дальнем восточном склоне и движутся по дороге к реке. Лучи встающего солнца отражаются в начищенной бронзе, а поднятые вверх наконечники длинных пик плывут в облаке пыли, как торчащие вершины мертвого леса.

Я смотрю на них, а Эней продолжает:

— Думаю, нам надо выдвинуться к реке и атаковать, как только переправится первая синтагма. Скинем ее обратно в воду, и это надолго отобьет у воинов Гекатея желание перейти реку.

Пока грек говорит, я думаю о том, что он прав, только если главная и единственная цель для нас — задержать наемников. У меня же в голове крутятся совсем другие мысли.

«Вон шагает уже нанятое, вооруженное, но совершенно бесхозное войско! — говорю я себе, глядя вдаль. — Надо бы прибрать его к рукам! Но как⁈»

Я понимаю, что этим воинам, как и их командиру, много чего пообещали. Еще больше они рассчитывают получить, взяв Пергам на щит. Сейчас они ослеплены посулами и надеждами поживиться в захваченном городе; уговорить их вернуться к исполнению взятых на себя обязательств практически невозможно. Чтобы в головах этих воинов просветлело и появились трезвые мысли, одних слов маловато. Нужно задать им хорошую трепку, такую, чтоб проняло, чтоб до кровавых соплей, — тогда можно будет с ними разговаривать.

«Если загнать их на ту сторону реки, — продолжаю размышлять я, — то это их задержит, но в целом мало что изменит. Их вожди продолжат промывать им мозги, кормить обещаниями и призывать к походу на Пергам. Они начнут искать пути обхода, пробовать пробиться в лоб и так далее. Если им этого не удастся, то через какое-то время, когда им жрать станет нечего, они поймут, что сглупили. А если все же удастся прорваться⁈ Их больше, чем нас, в четыре раза; нам просто физически не уследить за всем. Какие-то отряды прорвутся, зайдут нам в тыл, и тогда придется отходить к Пергаму, а там уж запах близкой добычи окончательно сведет наемников с ума!»

Понимаю, что доводить до этого нельзя; наоборот, мне нужно, чтобы наемники как можно быстрее протрезвели и вспомнили о чувстве долга и обязательствах. То бишь о том, что служить надо тому, кто им платит, а платит им город Пергам, другими словами — «мой дорогой дядюшка» Шираз.

«Надо не просто остановить наемников, а устроить им настоящий разгром. — Ставлю окончательную точку в своих размышлениях. — Тогда осчастливленный город Пергам будет рад отдать мне остатки этого отряда, а я взамен пообещаю увести опасный контингент подальше от города. Думаю, пергамцы будут настолько рады избавиться от опасного соседства, что будут готовы даже доплатить за это!»

Эней уже закончил говорить, а я все еще молчу в задумчивости, и он трогает меня за плечо.

— Так что ты думаешь, Геракл?

Чувствую, что мое решение им не понравится, и тем не менее огорчаю их обоих.

— Я думаю, что мы не будем мешать и дадим им полностью переправиться на западный берег.

Эней впивается в меня непонимающим взглядом, и я разъясняю:

— Что сделает Гекатей, увидев на горизонте наши конные сотни? — спрашиваю я и устремляю взгляд на Патрокла.

Тот отвечает не думая:

— Выстроит фалангу так, как его учили. У него под рукой полноценный таксис в сто двадцать пять лохосов (лохос — ряд в шестнадцать воинов) — и сотня тяжелых гоплитов. Значит, построит фронт в семь синтагм (синтагма — квадрат 16 воинов на 16), а гоплитов отведет в резерв на правый фланг и будет ждать нашей атаки.

Бросаю довольный взгляд на Энея:

— Ну вот, что тебе еще надо⁈ Они будут стоять и ждать, а мы проделаем с ними то, что не так давно демонстрировали Эвмену.

Грек, нахмурившись, молчит, зато я слышу голос подошедшего со спины Экзарма:

— Я за!

Поворачиваюсь назад и упираюсь в сияющую физиономию массагета.

— Дозволь мне повести воинов! — Раскосые глаза массагета засветились беспощадной решимостью. — У меня давно уже руки чешутся!

Тут он зыркнул на Энея и Патрокла:

— Показать кое-кому, что такое настоящая конница!

Было понятно, что это привет из прошлого, и массагет имеет в виду всех греков и македонян вместе взятых. Македонец Патрокл тут же завелся в ответ:

— Видали мы вашу хваленую конницу в Бактрии! — Он вскинулся на Экзарма. — Бежали от нас как степные лисы!

— Да потому что… — взъярился навстречу массагет, но я жестко осадил и того и другого:

— Ну-ка, заткнулись оба! — Бросаю злой взгляд на обоих. — Пока вы служите мне, будьте добры уважать друг друга, а нет… так скатертью дорога! Я не потерплю свары в своем лагере!

Моя вспышка гнева произвела впечатление, и оба моих военачальника пристыжённо замолкли. Удовлетворившись их показным смирением, перевожу взгляд на Энея:

— Ну так что, ты согласен?

Тот задумчиво наморщил лоб и кивнул в сторону противника:

— У Гекатея опытные вояки, и их в четыре раза больше, а у нас — зеленая молодежь. Да и расстреливать соломенные чучела — это одно, а схватка с боевой фалангой — это совсем другое.

Я разделяю опасения грека, но кто не рискует, тот не… Поэтому беру палку и начинаю рисовать на земле:

— Согласен, риск велик, но мы сделаем вот так!

* * *

Первая конная сотня выкатилась из леса и так же неторопливой рысью двинулась в сторону реки. За первой илой пошла вторая, третья, и последней — шестой — тяжелая полусотня в полной броне.

Я еду впереди илы тяжелой конницы вместе с ее илархом Зеноном, Энеем и Патроклом. Экзарму, как он и просил, я поручил вести первую сотню и руководить всей атакой.

У противника нас сразу заметили, и там началась суета. Видно, что Гекатей не сильно утруждал своих бойцов тренировками, и до идеальной отлаженности перестроений им далековато. Правда, опыт берет свое, и неразбериха длится недолго. Три десятка всадников в блестящих доспехах определяют правый фланг, и о него начинают выстраиваться квадраты синтагм. Дело упрощает то, что походная колонна двигалась уже поделенной на отдельные лохосы, и командирам остается лишь перестроить растянувшуюся колонну в широкий фронт.

Экзарм следует строго оговоренному плану и ведет первую сотню неспешной рысью, давая противнику время спокойно построиться. Проходит навскидку где-то с полчаса, и пехотный таксис выстраивается по всем правилам македонской военной выучки. Четкие коробки синтагм растягиваются поперек долины, перекрывая почти треть неширокой низменности.

Я помню, что каждая синтагма — шестнадцать воинов по фронту и шестнадцать в глубину. Это упрощает подсчет, и я быстро пересчитываю плотные пехотные квадраты.

«Семь! — произношу про себя и, перемножив, получаю общую численность фаланги. — Тысяча семьсот девяносто два!»

Колонна моей конницы сильно растянулась, и Экзарм с первой илой уже в долине, а я с тяжелой полусотней еще на склоне. Зато отсюда сверху мне хорошо виден весь серый фронт фаланги, лес поднятых вверх копий и группа всадников на правом фланге. Над ним блестит позолотой значок таксиарха, показывая мне, где находится Гекатей.

За этой кавалерией, чуть позади фаланги, видна выстроенная в четыре шеренги сотня тяжелых гоплитов. Эта пехота, как и всадники, сильно отличается от общей серой массы фалангитов бронзовым блеском своих доспехов и шлемов.

«Итак, — мысленно поздравляю себя, — все как я и предполагал. Вот что значит таксиарх — настоящий македонец: ни малейшего отклонения! Классическое построение фаланги и мобильный отряд бронированной пехоты именно на правом фланге. Все как у Великого Александра! Кто ж спорит с Великими!»

Сейчас от нашей первой сотни до ближайшей шеренги наемников примерно шагов пятьсот. Экзарм по-прежнему идет рысью, и фаланга стоит довольно вольно; расстояние между фалангитами — примерно в два шага.

Прикидываю на глаз общий фронт противника, и получается где-то двести пятьдесят — двести семьдесят шагов. По обоим флангам до поросших лесом склонов — примерно такое же расстояние, но обойти их вряд ли удастся. Таксиарх Гекатей — опытный полководец и специально выбирает место, где справа от него змеится трещина оврага, а слева — заросли кустарника.

Отмечаю для себя разумность действий командира наемников, но сейчас это не имеет значения. Я не собираюсь охватывать их фланги; у меня совсем другая задумка, и мне видно, что Экзарм уже начал ее исполнение.

До противника остается шагов триста, и первая ила, вытянувшись в одну линию, останавливается. Вторая сотня выстраивается рядом, продолжая ту же шеренгу. Теперь фронт конницы примерно равен фронту фаланги. Третья и четвертая илы строятся в такую же линию, но в сотне метров позади первой. Пятая сотня встает еще на сто шагов дальше.

Я останавливаю тяжелую полусотню на небольшой возвышенности, что вспухла пологой волной примерно в версте от строя фаланги. Едва остановились, как трубач выдувает «готовность».

Это сигнал для Экзарма, и в подтверждение того, что он принят, от первой линии несется ответный протяжный вой трубы.

Атака! Атака! Призывно ревет труба, и первая линия с места бросает коней в галоп.

Конница с гиканьем и свистом несется на врага, с каждым мгновением наращивая темп. Грохот копыт сотрясает землю, а фаланга отвечает на него спокойным и уверенным смыканием рядов.

Над стройными рядами пехоты летит отрывистый двукратный звук рога, и…

Шрр! — прокатывается эхом по долине; это звук бокового шага почти двух тысяч людей. Шрр! — слышится еще один шаг, и вот уже все синтагмы слились в один сплошной фронт, а фалангиты застыли плечом к плечу.

Вновь боевой рог оглашает долину, и под грозный шорох опускаются длинные сарисы первых пяти шеренг. Всего на три счета фаланга сливается в единый монолит и ощетинивается, как дикобраз, непроходимым лесом смертоносных жал.

Вся эта грозная слаженность производит впечатление и словно бы насмехается над любым противником: «Мол, давай, попробуй, возьми нас!»

Пробить эту стену действительно невозможно: ведь каждого вражеского воина одновременно атакует сразу пять копий, и защититься от всех пяти разом невозможно. К счастью для нас, мы не собираемся взламывать этот строй.

Фаланга полностью приготовилась встретить несущуюся на неё конницу, а та стремительно приближается. Каждый всадник первой линии уже натянул тетиву и наложил стрелу. С двухсот шагов звучит команда Экзарма, и следует первый залп. Две сотни стрел идут по навесной траектории и падают смертоносным дождём куда-то в центр фаланги.

Крики раненых тут же оглашают долину, и я с некоторым злорадством отмечаю про себя: «Вот оно, слабое место фаланги! По краям она крепка как камень, а внутри — мягкая и уязвимая!»

И действительно, в македонской фаланге первые две шеренги имеют щиты, а все последующие — нет. Чтобы держать и орудовать шестиметровой сарисой, нужны обе руки; одной, точно, не справиться. Значит, щит держать нечем! Его даже на шею не повесишь — ведь строй очень плотный, а круглый македонский щит слишком большой и будет мешать действовать копьём.

За первым залпом пошел второй, но фаланга лишь плотнее сжимается, а раненых и убитых сменяют бойцы из задних рядов. Каждый воин в строю, стиснув зубы и выставив копье, ждет столкновения, примиряясь с потерями и готовясь принять удар. В этот момент они все думают только об одном — вот сейчас эти твари напорются на наши копья, и уж тогда отольются им наши слезы.

Оскалившись, жеребцы летят прямо на выставленные копья, и кажется, столкновение неизбежно, но вновь звучит труба, и вытянувшиеся в линию илы вздыбливают коней в тридцати шагах от фаланги. Озверевшие жеребцы скалят зубы и грызут удила, но слушаются своих седоков, а те продолжают стрельбу, но теперь уже выцеливая в упор первую шеренгу врага.

Вторая линия конницы останавливается по тому же сигналу трубы, выдерживая заданную дистанцию. Ее залпы идут уже навесом на задние шеренги фаланги.

Последняя линия, состоящая только из одной илы, встает еще чуть дальше и также навесом начинает засыпать внутренние ряды фалангитов. Такая расстановка в стиле слоеного пирога выбрана мной для того, чтобы стрелы летели по разным траекториям и было сложнее их отражать.

Смертоносный град сыпется на фалангитов, нанося весьма ощутимые потери, ведь, спасибо казначею Эвиту, на них почти никакой защиты, кроме шлема и льняного панциря. Первые три шеренги еще кое-как спасаются за своими щитами, но задним совсем худо. В таком плотном строю каждая стрела находит свою жертву. И пусть далеко не каждая убивает, но хоть какую-то рану да наносит.

Такое кровопускание уносит силы и выбешивает фалангитов, но что делать с этим, они не понимают. Команды на атаку нет, значит, надо стоять и просто умирать под вражеским обстрелом.

Не трубят же атаку, потому что их командир тоже не понимает, что предпринять. Всё, чему учили его учили, говорит: «Надо атаковать!» — но жизненный опыт подсказывает, что неразумно использовать резерв в самом начале сражения. К тому же атаковать сотней пехоты пять сотен конницы — это чистое самоубийство. Я прямо чувствую, как он скрежещет зубами и не может ни на что решиться.

Поскольку на поле боя ничего не меняется, делаю вывод: Гекатей выбрал ожидание, мол, должны же у них закончиться стрелы! К сожалению для него, в этой игре козыри тоже на нашей стороне.

Даже не торопясь, мои стрелки опустошили колчаны за пять-шесть минут, и стрельба затихла. Стоящие в строю фалангиты вздохнули было с облегчением, но радость их была недолгой. На их глазах пять всадников с каждой илы развернули коней и погнали их к моей импровизированной ставке. Здесь, за строем тяжелой конницы, стоят вьючные лошади с полными мешками стрел.

Получив по паре мешков, всадники тут же поворачивали обратно. Там каждый из них проехался вдоль строя своей сотни, раздавая стрелы своим товарищам. Всё это происходит на глазах у стоящих и истекающих кровью фалангитов. Они видят неторопливые и уверенные действия моих стрелков, и каждое из них говорит им: даже не надейтесь, что всё закончилось, всё еще только начинается!

Выдержать такое психологическое давление непросто, а когда в тебе ещё торчит обломок стрелы, то крайне непросто. За пять-шесть минут мои всадники выпустили по фаланге пятнадцать тысяч стрел, и, несмотря на такой расход, мы преспокойно заполняем колчаны по новой. Заполняем уверенно, без суеты, словно мы готовы обстреливать их бесконечно, и это, вместе с собственным бессилием, доводит фалангитов до исступления. Ведь даже если кто-то не ранен, то всё равно рядом с ним стоит истекающий кровью товарищ, и это давит на психику, крича: «Следующий — ты!»

Наверное поэтому, едва вновь полетели стрелы, как Гекатей не выдержал и повёл свою гвардию в атаку.

С правого фланга противника рванулись вперёд три десятка всадников в блестящих доспехах, а вслед за ними двинулись и стройные шеренги тяжелых гоплитов.

Этот бронированный кулак устремился смять стрелков первой линии, но те прыснули от него в стороны, словно стайка мелкой рыбешки от зубастой акулы. Увлечённые азартом всадники в начищенных панцирях погнались за беглецами, разгоняя по пути вторую и третью линии. Успех окрылил атаку, но догнать она никого не смогла. Лошади у меня лучше, да и стоящий в стременах всадник управляет конём быстрее и маневреннее. Мои стрелки играючи ушли от атакующей кавалерии, а та в азарте погони совсем забыла, что гоплиты в броне и с тяжелыми щитами так быстро бегать не могут.

Со своей высоты вижу, как три десятка тяжелой конницы противника всё больше и больше отрываются от своей пехоты, а выдохшиеся шеренги гоплитов уже окончательно перешли на шаг.

Всадники с высокими гребнями на шлемах, опьянённые успехом, мчатся прямо на меня. Впереди всех в красном плаще, скорее всего, Гекатей, за ним его оруженосец со штандартом. До них, навскидку, уже шагов триста пятьдесят, и я поворачиваюсь к стоящим за моей спиной катафрактам.

— Ну что, друзья! — встречаю горящие нетерпением глаза и кричу так, чтобы меня слышали все. — Пришло ваше время показать всем, чего вы стоите! В атаку!

В ответ Зенон выхватил из ножен саблю и вдруг выкрикнул совершенно неожиданный для меня клич:

— За царя! За Геракла! — Сверкнув высоко поднятым клинком, он пришпорил коня и рванул с места в карьер.

— За Геракла! — Бросая коней в галоп, вся ила подхватила клич своего командира.

Разворачиваясь лавой, полусотня пошла навстречу противнику и, налетев на него лоб в лоб, прошлась по панцирному десятку как коса по зелёной лужайке. Столкнувшись копье в копье, упирающиеся в стремена катафракты даже не почувствовали настоящего сопротивления. От их ударов вражеские всадники валились на землю, как соломенные чучела на учениях.

Тут ведь как: два всадника, атакуя друг друга, должны рассчитывать свой удар так, чтобы не только поразить врага, но и самому не слететь с лошади. Ведь отдача прямо пропорциональна силе удара. В таком бою, при всех прочих равных условиях, выигрывает всегда тот, кто уверенней держится в седле. У него удар и вернее, и сильнее, да и сам он устойчивее на лошадиной спине. Поэтому стоящий в стременах всадник, подпертый высокой лукой седла, имеет огромное преимущество перед просто сидящим на лошади человеком. Примерно как стоящий во весь рост боец перед противником, ползающим перед ним на коленях.

Со своего места я вижу, как после столкновения только тройка вражеских всадников осталась в седле. Эти трое сразу же попали в полное окружение, и удары посыпались на них со всех сторон. Вот уже только один пышный гребень виднеется среди моих стандартных шлемов, но и он долго не продержался. Мгновение — и последний тоже повалился в истоптанную копытами траву.

Пока шло столкновение конницы, шеренгам гоплитов пришлось развернуться вдоль строя, дабы не оставлять у себя в тылу расступающихся перед ними стрелков. Стремительность движения и постоянные маневры полностью поглотили внимание тяжелой пехоты, и воины даже не заметили, как в одно мгновение была смята прикрывающая им фланг конница. Они осознали это только тогда, когда им в тыл ударила тяжелая кавалерия катафрактов.

Едва это случилось, как отступавшие перед ними стрелки развернулись и накинулись на них со всех сторон. Бой мгновенно принял совсем другой оборот, и бронированная пехота завертелась, как раненый буйвол в окружении стаи волков. Удары длинных кавалерийских пик посыпались на сжавшиеся в круг шеренги, и гоплиты начали нести прямо-таки катастрофические потери. К их чести, они всё же не дрогнули, а сохранили строй. Сжавшись в комок, они укрылись за щитами и ощетинились жалами копий. Из плотного строя пехоты в стрелков полетели дротики, и впервые с начала боя я увидел, как падают с коней мои бойцы.

«Это уже лишнее!» — бормочу про себя и командую трубить отбой.

Глава 5

Сатрапия Геллеспонтская Фригия, город Пергам, конец июля 318 года до н. э.

Вой трубы заставляет стрелков прекратить кошмарить гоплитов и отойти на безопасное от их дротиков расстояние. Остаток тяжелой пехоты все еще в кольце моих всадников, но побоище прекратилось.

Разгром трех десятков «храбрых рыцарей» и сотни гоплитов произошел так быстро, что фаланга не успела даже тронуться с места. Ее командиры, не получив от Гекатея прямого указания атаковать, предпочли не спешить и упустили момент, когда еще могли помочь своим. Ситуация же на поле боя изменилась так стремительно, что бросаться в атаку теперь стало для них уже и неразумно, и крайне рискованно.

Пускаю Аттилу вперед, и застоявшийся жеребец берет с места в карьер. За мной срываются с места Эней с Патроклом и трубачом. Мы вчетвером мчимся через все поле, а надрывный вой трубы по-прежнему выдает «отбой». В этот момент взоры почти трех тысяч человек устремлены на нас.

Пролетаю мимо своих стрелков, мимо окруженных гоплитов и правлю прямо к фаланге. Сейчас этот ощетинившийся сарисами строй представляет для меня главную ценность. Я по-прежнему хочу переманить этих людей на свою сторону.

Вздыбливаю жеребца в пяти шагах от линии выставленных копий и кричу так, чтобы меня услышало как можно больше воинов:

— Ваши командиры вас обманули! Завлекли блеском золота, и вы поддались уговорам. Поддались и забыли о клятве, что давали городу Пергаму, нанимаясь служить ему. Это преступление заслуживает смерти!

Мои слова наемники встретили гулом неодобрения, но я перекрикиваю его:

— Заслуживает смерти! Но у вас есть шанс получить прощение! — Выдаю все возможные децибелы, благо голосом мое новое тело не обижено. — Те, кто вас обманул, лежат мертвыми!

— Вон там! — тыкаю рукой туда, где была разгромлена конница Гекатея. — Им нет оправдания, и воздалось по заслугам! Вы же можете еще спастись!

Беру краткую паузу и в наступившей тишине слышу нервное дыхание тысяч людей.

— Я прощу всех, кто поклянется служить мне и перейдет в мое войско!

Выкрикнув, смотрю на направленные в меня наконечники копий и вижу, как они медленно поднимаются вверх.

«Это хороший знак!» — иронично усмехаюсь про себя, но в это время кто-то из первых рядов вдруг выкрикивает:

— А ты кто⁈

По нацеленным на меня любопытным взглядам вижу, что вопрос животрепещущий. Ведь действительно, меня никто не знает в лицо, да и в целом мало кто обо мне вообще слышал.

«Что ж, — мысленно перехожу свой рубикон, — пора выходить из тени!»

Решив, кричу прямо в лица стоящих передо мной воинов:

— Я, Геракл, сын и наследник Великого Александра! Я тот, с кем тень моего умершего отца говорит каждую ночь! Мой Великий отец направляет меня, и именно он говорит мне сейчас: прими этих заблудших воинов в свое праведное войско, и они будут служить тебе верой и правдой!

Смотрю на слегка ошалевших от моих слов фалангитов и даю им время на осмысление. Между чем и чем надо выбирать, для них очевидно: либо пойти служить этому странному парню, называющему себя царем и сыном Александра, либо продолжить бой, в котором, кроме смерти, ничего не ждет.

По уставившимся на меня глазам вижу, что большинство сделало правильный выбор, и кричу им требовательно и жестко:

— Так вы готовы служить мне так же преданно, как моему отцу⁈

Я намеренно связываю себя с памятью Великого Александра, и мой ход приносит свои плоды. Сначала из строя донесся одинокий выкрик:

— Готовы!

Он, как камушек, покатившийся с горы, увлек за собой других, и вот уже из разных мест длинного строя слышатся крики:

— Готовы! Готовы! — Они не затихают, а множатся, и вскоре вся фаланга орет в один голос: — Готовы!

В этот момент очень вовремя и умело подстраивается Эней. В унисон с общим ором он кричит:

— Слава Александру! Слава царю Гераклу!

Этот вопль тут же подхватывает все шестнадцать шеренг фаланги:

— Слава Александру! Слава царю Гераклу!

* * *

Главная площадь Пергама заполнена народом так, что яблоку некуда упасть. Люди заняли не только саму площадь, но и крыши всех соседних домов. Мальчишки оседлали заборы и деревья, и все устремили свои взгляды на помост у здания ареопага. Сегодня — день казни, и все самое интересное будет происходить здесь.

Я стою вместе с Барсиной, «сводным братом и дядьями» на крыльце здания Совета. Перед нами полтора десятка широких мраморных ступеней, ведущих прямо к помосту, а за спиной — высокие колонны портика. На шаг позади нас выстроились остальные члены ареопага. Всего в Совете сейчас тридцать четыре члена; двух новых представителей еще не выбрали, а прежние, вон, стоят на эшафоте. В разорванных и грязных хитонах они жмутся друг к другу, бросая на толпу умоляющие взгляды.

Ономарх, Никанор и еще трое их сподвижников выжили в столкновении с катафрактами. Выбитые из седла, они получили лишь незначительные травмы и были пленены моими стрелками. Их судьба до вчерашнего дня была под вопросом, как и судьба таксиарха Гекатея. Жаркие дебаты в Совете велись с самого утра до полудня. Оба клана — Тарсиады и Полиоркеты — старались как могли отстоять своих вождей, но, как говорится, горе побежденным!

После неудачного покушения Шираз устроил Пергаму изрядное кровопускание. Его люди хватали на улицах города всех, на кого падало хоть малейшее подозрение. Естественно, члены противостоящих кланов были тут в числе первых. Пока не трогали лишь членов Совета, хотя ниточек, ведущих к кое-кому из них, хватало. Этот аспект довлел над вчерашним собранием, как Дамоклов меч, потому-то противникам Шираза так и не удалось заблокировать его требование о смертной казни для мятежников.

В истории города это беспрецедентный случай, ведь до сего дня члены ареопага считались неприкосновенными. Каждому члену совета Тридцати шести была гарантирована полная неподсудность, на это и упирали многие депутаты. Шираз же утверждал, что попытка убийства избранного архонта и мятеж — проступок, подрывающий саму основу государства, и потому наказание должно быть максимально суровым.

Решение о казни далось депутатам нелегко, ведь все понимали, что такой прецедент в будущем может коснуться каждого из них. Они пытались затянуть дело, находили множество юридических неувязок и вообще совали палки в колеса правосудия как могли, но… Все они знали: Шираз сейчас в такой силе, что в споре с ним главное — не переусердствовать, а то ведь легко можно пересесть с судейской скамьи на скамью подсудимых.

Гекатею повезло больше остальных: он хоть и нарушил клятву и участвовал в мятеже, но, к счастью для него, он не был пергамцем. К нему Шираз не испытывал такой укоренившейся ненависти, как к своим землякам. К тому же таксиарх наемников был македонянином, и за его казнь рано или поздно пришлось бы отвечать, особенно в случае победы Антигона. Все это прекрасно понимали, и Шираз в том числе, поэтому в отношении Гекатея ограничились изгнанием с вечным запретом на возвращение в Пергам.

Сейчас я смотрю на эшафот и среди прочих приговоренных нахожу еще одно знакомое лицо. Это Ксантей! Тот самый парень, что когда-то на стадиуме напал на меня сзади. Глядя на его белое, испуганное лицо, я не испытываю ни радости, ни злорадства. Скорее — жалость и подспудное чувство вины. Не я приговорил его к смерти, не я толкнул его на мятеж, но ведь если бы я не организовал убийство его отца, бывшего архонта Аристомена, то, скорее всего, он бы сейчас не дрожал от ужаса в ожидании казни.

Подумав об этом, я вдруг впервые усомнился в правильности своих поступков.

«Ведь, по сути, это я обрек этого паренька на смерть! — всплывают в голове мрачные мысли. — Совсем ведь юный пацан. Всего на пару лет старше меня!»

Зная, куда могут завести подобные рассуждения, пытаюсь пресечь их на корню и накидываюсь на себя со злым сарказмом.

«А что ты только об этом парне слезу пустил⁈ Чего ты не вспомнишь тех, кого положили на поле боя твои стрелки? В этом тоже ты виноват! — на этом яростно ставлю окончательную точку. — Сейчас время такое: либо ты, либо тебя! Если тебе так жалко чужой крови, то чего тянуть, чего ждать еще девять лет! Покончи с собой прямо сейчас и пусть все идет как идет! Только ведь ты знаешь: крови от этого меньше не станет! Еще тридцать лет будет идти война! От Египта до Босфора, от Вавилона до Афин люди с остервенением будут резать друг друга, проливая реки своей и чужой крови!»

Вспышка злости на самого себя подействовала отрезвляюще, и, полностью успокоившись, я иронично хмыкаю.

«Не бери на себя слишком много, дружище! Как говорят мои сегодняшние современники, — жизнь и судьба человека в воле Олимпийских богов! Вот и руководствуйся этим. Каждый из смертных — лишь песчинка в безжалостных жерновах судьбы! Будь тверд и иди к своей цели, а боги посмотрят на тебя с Олимпа и решат, помогать тебе или нет!»

Тут я вдруг по-настоящему задумываюсь.

«Иди к цели! А какова она — моя цель⁈ Ради чего я тут так яростно барахтаюсь⁈ Ради того, чтобы выжить? Ради того, чтобы стать царем или властителем какой-нибудь сатрапии, где никто не смог бы до меня дотянуться? А может, мне просто нравится власть и чувство превосходства?» — пытаюсь честно ответить на эти вопросы и вдруг понимаю, что это все не то, и если уж вступать в борьбу по-настоящему, то надо ставить перед собой другие, более высокие цели.

«А что⁈ — подначиваю самого себя. — Слабо тебе осуществить мечту Великого Александра и создать царство-цивилизацию от Адриатики до Индийского океана⁈ Да, чего уж там мелочиться! Сейчас такие возможности, что хоть весь Старый Свет можно под одной рукой собрать!»

Тут мои фантазии понесли меня совсем уж в облака, и, прогоняя морок, я мотнул головой.

«О чем ты, черт возьми⁈ — опять накидываюсь на себя. — Не надо витать в эмпиреях! У тебя земля горит под ногами, а ты тут замки из песка строишь! С кем ты собрался завоевывать свое царство, если даже с наемниками еще вопрос до конца не решен?»

Тут надо сказать, что да, проблем у меня по-прежнему вагон и маленькая тележка! Те наемники, что де-факто перешли на мою сторону после битвы у реки Каик, все еще де-юре принадлежат Пергаму, поскольку именно город их нанимал и по-прежнему платит им жалование.

Взять их на свой кошт я не могу. Моих финансов едва хватает на содержание пятисот всадников, и еще тысячу восемьсот пехотинцев мой бюджет точно не осилит. Раньше мне не приходилось задумываться, чего стоит государству армия, и только сейчас я осознал всю соль известной поговорки: хочешь разорить небольшую страну — подари ей крейсер! Флот, к счастью, мне кормить не надо, но и без него я уже в долгах как в шелках.

При всем том, что денег у меня действительно нет, мое желание удержать в своих руках таксис наемников никуда не делось. Как развязать этот непростой узел? Покручивая раз за разом в голове этот вопрос и напрягая извилины, я так и не нашел на него ответа, зато вдруг вспомнил кое-какие подробности из тех фильмов о войнах диадохов, что я просмотрел накануне своей «смерти». Эти так удачно всплывшие воспоминания вдруг натолкнули меня на мысль, как с имеющимися у меня силами заставить всех, в том числе и Эвмена, увидеть во мне главного претендента на трон.

Неожиданное открытие окончательно вывело меня из того «творческого тупика», в коем я находился после отказа Эвмена признать меня царем и наследником Александра. Воспрянув духом, я словно разом поумнел, и в моей голове сразу появились мысли, как не только разрулить ситуацию с наемниками, но и совместить ее решение с моим «гениальным» планом по выходу на главную арену борьбы. Об этом как раз я и собираюсь поговорить с Ширазом сразу после казни, когда он, удовлетворив свою жажду мести, чуть-чуть расслабится.

Обдумывая все это в голове, внешне храню на лице полную невозмутимость и продолжаю посматривать то на эшафот, то на разгоряченную толпу. Мой взгляд скользит по возбужденно-разгоряченным лицам собравшихся на площади людей и ни в одном из них не находит ни малейших признаков скорби или строгой торжественности, подходящей к такому трагическому случаю, как казнь. Наоборот, люди на площади находятся в каком-то радостном ажиотаже, словно они собрались здесь на концерт или футбольный матч. Это касается не только мужчин, но и женщин и даже детей; все застыли в нетерпеливом ожидании — ну, когда же, когда!

«И ведь часть из них принадлежит к тем кланам, чьих вождей собираются казнить!» — недоумевающе иронизирую я.

Эта кровожадность претит мне как человеку двадцать первого века, пресыщенному развлечениями и с пиететом относящемуся к человеческой жизни. Я же нынешний, живущий в этом мире уже больше пяти лет, смотрю на подобную экзальтацию с пониманием. Человек в этом мире относится и к жизни, и к смерти по-другому. Жизнь слишком коротка, и нет никакой уверенности в завтрашнем дне. Сегодня ты богат и знаменит, а завтра твой город захватили враги, и ты уже мертв или чей-то раб. Все зыбко, как на болоте, и никакой страховки!

Отсюда — пренебрежение к жизни и почитание смерти. Все ритуалы держатся на смерти и пролитии крови, и к ним люди привыкают с детства как к развлечению. К тому же с развлечениями здесь беда: ни кино, ни театра, ни скоморохов каких-нибудь! Тот амфитеатр, что будет украшать развалины Пергама в нашем времени, еще не построен, так что казнь для местного населения — это в первую очередь зрелище, завораживающий душу ужастик. Страшный, но такой притягательный! А то, что на эшафоте вожди их клана… Ну что ж, такова их судьба! Значит, так пожелали Олимпийские боги! Не нам ведать волю богов!

Я не любил фильмы ужасов в своем времени и здесь бы не стал смотреть, но, как говорится, положение обязывает. Мое нежелание присутствовать при казни врагов будет расценено как слабость. Даже моя «дорогая мамочка» не поняла бы, откажись я прийти сюда.

Неожиданно народ на площади загалдел и стал тесниться, образуя проход. Бросаю туда взгляд и вижу здорового мужика в кожаном фартуке и с топором на плече. То, что это палач, не вызывает сомнений. Он идет по очищенному для него проходу, и люди по сторонам жмутся в толпу, дабы ненароком не коснуться его.

Это — пример ханжества и лицемерия греческих полисов. Палач — человек уважаемый, но жить в черте города ему запрещено! Жители платят ему очень хорошие деньги, но знаться с ним никто не хочет, и даже прикоснуться к нему считается дурной приметой. Мол, человек он хоть и полезный, но все ж таки исчадие ночи и слуга Аида!

Палач гордо прошествовал сквозь толпу и неторопливо взошел по ступеням на эшафот. Сняв топор с плеча, он провел большим пальцем по лезвию и, демонстрируя его остроту, показал всем кровавую полосу на пальце. Толпа приветственно взревела, одобряя профессионализм палача, а тот, поклонившись народу словно артист, повернулся в нашу сторону.

Его вопросительный взгляд нашел Шираза: мол, можно начинать или как? Одобрительный взмах руки архонта подтвердил: давай!

Тут же два гориллоподобных помощника палача выступили вперед, а пугающие глаза их начальника пробежались по приговоренным. Под их давлением те опустили головы, стараясь не встречаться с жутковатым взглядом. Они инстинктивно сжались в один, объятый ужасом, комок, а палач кивнул на Ксантея:

— Начнем с этого!

Помощники шагнули к парню, а тот, вдруг не выдержав, грохнулся на колени и жалобно заскулил:

— Пощадите! Я же ничего… Пощадите!

Не слушая эти причитания, служки схватили парня за руки и потащили к плахе. Его босые ноги безвольно застучали по доскам настила, а причитания превратились в истерический вой:

— Неееет! Пустите меня! Нееееее!

Этот душераздирающий вопль тут же заглушило веселое улюлюканье и презрительные насмешки толпы. В сторону эшафота полетели огрызки яблок и комья земли.

— Умри достойно, сопляк! Не позорься! — выкрики летят в Ксантея, но тот их даже не слышит, продолжая истошно вопить.

Его мольбы и крики нисколько не трогают народ на площади, и, даже более того, под насмешливый крик «Глянь, он же обделался!» ближние ряды зашлись громким хохотом.

Мне все это кажется жутковатым театром абсурда, а само зрелище производит гнетущее впечатление, но я вынужден терпеть.

«Что-то с этими людьми не так, — бормочу про себя, — у них напрочь отсутствует сострадание!»

Крики парня, видимо, надоели палачу, и он грозным рыком поторопил своих помощников. Те сразу ускорились и, бросив парня на колени, придавили его голову к плахе. В то же мгновение неумолимо взлетел топор, и отчаянный крик оборвался. Голова Ксантея покатилась по помосту, а толпа, восторженно ахнув, тоже затихла.

В наступившей тишине палач указал на Никанора, но того тащить не пришлось. Он сам подошел к колоде и, откинув волосы с шеи, положил на нее голову.

Топор сверкнул еще раз, и дальше уже все пошло спокойно и без эмоций. Видимо, вопли Ксантея подействовали на остальных, и, взяв волю в кулак, они решили не позориться перед толпой.

* * *

Казнь уже закончилась, и толпа понемногу расходится. Члены Совета тоже неспешно покидают здание ареопага. Обмениваясь довольными впечатлениями, Шираз с братом все еще стоит перед ступенями крыльца, и я решаю, что сейчас самый удобный случай.

Подойдя к нему, чуть склоняюсь к его уху и шепотом даю понять, что мне надо с ним поговорить. Тот немедленно оставляет брата и, покровительственно взяв меня под руку, отводит в сторону.

Сделав пару шагов, он оборачивает ко мне свое довольное лицо:

— Я слушаю тебя, дорогой племянник!

В свои пятнадцать с половиной лет я весьма высокого роста и смотрю на своего дядю немного сверху вниз.

Изобразив полную беспечность, спрашиваю его о семейных делах, о состоянии его пострадавшего от налета поместья и прочей ерунде. И только в последний момент, как бы невзначай, задаю интересующий меня вопрос:

— А что там с наемниками? Как ареопаг решил поступить с ними?

Мое любопытство не испортило Ширазу хорошего настроения, но по своей скупердяйской привычке отвечать он не торопится.

— А что? — Шираз бросил на меня вопросительный взгляд. — Какое тебе дело до наемников?

«Это уже наглость! — возмущаюсь про себя. — Я разбил их в поле, мои воины охраняют их лагерь, а вы, значит, вот как…!»

Терпеть подобное отношение я не намерен, о чем прямо и заявляю.

— Ты прав, дядюшка, никакого! — жестко встречаю его насмешливый взгляд. — Сегодня же прикажу снять охрану с их лагеря и пусть идут куда хотят!

Без малого две тысячи вооруженных и голодных бездельников в округе города — это серьезная опасность, с которой Пергаму будет очень нелегко справиться. Делать этого я не собираюсь, но беззастенчиво блефую, и раздраженный огонек в глазах моего «дорогого родича» подсказывает мне, что блеф удался.

— Не горячись, Геракл! — Шираз придерживает мою показную попытку уйти. — Ну что ты такой обидчивый!

Он изобразил примирительную улыбку:

— Мы в Совете посовещались и решили распустить наемников. Чего зря тратить деньги!

Вот теперь я изображаю крайнюю озабоченность:

— Не слишком ли вы торопитесь? Такое решение точно приведет к недовольству наемников, а возможно, и к бунту. — Делаю паузу и в сомнениях качаю головой. — Не просто вам будет подавить новый мятеж без меня!

— Почему без тебя? — Шираз не смог сдержать эмоции, демонстрируя искреннее изумление.

Отвечаю ему с полнейшей невозмутимостью:

— Потому что я вместе со своими всадниками покидаю Пергам в ближайшее время. Я решил примкнуть к войску Эвмена, а он сейчас, по слухам, где-то далеко на востоке.

— Погоди, погоди! — не скрывая волнения, затараторил Шираз. — Зачем спешить? Ты же нас всех подставляешь! Нам сейчас не до наемников! Дай бог с недовольством в городе совладать!

Он уставился на меня своими маслянистыми восточными глазами:

— Подожди несколько месяцев! Обстановка в городе успокоится, а потом можешь идти куда хочешь.

«Грубо, но зато честно! — иронизирую про себя. — Мавр сделает свое дело, и может убираться на все четыре стороны!»

Держу паузу, словно бы обдумываю слова дяди, а потом порчу ему настроение прямым отказом:

— Нет, ждать нельзя! У Эвмена дела складываются неважно, и я могу опоздать с помощью!

Шираз раздраженно взмахнул рукой:

— Да сдался тебе этот грек! Здесь в Пергаме вершится судьба твоей семьи, а ты…! Какое тебе дело до разборок диадохов!

Впиваюсь жестким прищуром в его лицо:

— Если бы мой дед и твой отец рассуждал так, как ты сейчас, то он никогда не стал бы знаменитым Артабазом, а наш род не владел бы сейчас пятой частью всей пахотной земли в Пергаме. — Вижу, что уязвил Шираза, и дожимаю: — Отсиживаться в тиши не всегда безопасней, или ты забыл, с кем разговариваешь и чей я сын⁈

Пережидаю секундное замешательство Шираза и меняю выражение лица на мягкую улыбку:

— Но в одном ты прав, о семье тоже забывать не стоит! Поэтому у меня есть предложение, как одним ходом решить сразу обе проблемы.

В глазах Шираза промелькнул интерес, и я излагаю свой план:

— Я мог бы забрать наемников с собой на восток и тем избавить тебя от лишней головной боли, но… — для убедительности изображаю характерный жест пальцами, — на все нужны деньги!

Едва до моего дядюшки доходит смысл того, на что я намекаю, как он взрывается возмущением:

— Уж больно ты ушлый, племянничек! Хочешь заполучить целый таксис фалангитов, а платить за него предлагаешь мне?

— Так ведь ты сам сказал, что мы одна семья! — усмехнувшись, возвращаю ему его же аргумент. — И вот еще что! Ты подумай о будущем. Например, о том, кем станет твой племянник, если Эвмен возьмет верх благодаря моей помощи.

Делаю многозначительную паузу — мол, дальше сам додумывай. Хочешь ты быть родным дядей царя со всеми вытекающими привилегиями или нет!

Слежу за мимикой Шираза и читаю на лице лишь сомнения. Зная его расчетливый, но опасливый характер, я почти уверен, что сейчас он думает не о победе, а о том, что будет, если его племянник проиграет и как это отразится на нем.

Излучая уверенность, пытаюсь рассеять его опасения:

— Для тебя никакого риска! Если что не срастется, так наемников нанял не ты, а твой предшественник! А то, что они ушли со мной, так в этом опять же Никанор и Ономарх виноваты со своим мятежом.

Кивая на мои слова, Шираз вдруг зыркнул из-под кустистых бровей:

— А деньги⁈ Ты же ведь ради них тут стараешься! За деньги-то с меня спросят!

Изображаю на лице ироничный скепсис:

— Сейчас в городе такой бардак, что недостачу в девять талантов золота ты легко спишешь на Никанора, мол, это он уплатил наемникам за год вперед, чтобы поднять их на мятеж. С него-то уже не спросишь!

Заговорщицки улыбаюсь Ширазу, а тот раздраженно ворчит:

— На все-то у тебя ответ есть! А расплачиваться за твои забавы мне придется!

Несмотря на злое ворчание, я уже вижу, что внутренне он согласился, и позволяю себе немного иронии:

— Не тебе, а городу Пергаму!

Глава 6

Сатрапия Сузиана, конец ноября 317 года до н. э.

Прикрыв ладонью глаза, смотрю в даль. До самого горизонта стелется бескрайняя равнина, и лишь где-то там, на самом краю, в парящей дымке высится горная гряда.

Словно услышав мой невысказанный вопрос, проводник Сердар тычет в ту сторону.

— То горы Загрос, за ними Мидия и Персида, а там…! — Он махнул рукой на юг. — Город Сузы.

Провожу взглядом за его рукой и кроме бесплодной голой равнины вижу лишь горный хребет в туманной дымке жаркого марева. Проводник же, погладив длинную седую бороду, поясняет:

— Отсель Сузы не увидишь. Дня три-четыре пути.

Похлопав Софоса по холке, уже собираюсь тронуться дальше, как замечаю появившиеся на горизонте едва различимые черные точки. Щурясь, пытаюсь их рассмотреть и через несколько секунд уже могу различить растянутую цепь лошадей и верблюдов.

Показываю на них Сердару.

— Кто это там?

Прищурившись, тот долго всматривается в даль и наконец выдает:

— Купец! — изрекает он безапелляционно и тут же уточняет: — Торговый караван идет.

Молча соглашаюсь с его мнением и, глянув на клонящееся к горизонту солнце, определяю, что караван движется с юго-востока.

Получается, что купцы идут с тех мест, куда мы направляемся, и в голове сразу же появляется здравая мысль:

«Хорошо было бы пообщаться с караван-баши и узнать новости!»

Мы в пути уже чуть больше трех месяцев, позади почти две тысячи верст. Идем скрытно, большие города обходим стороной. Поэтому с информацией у меня не очень хорошо, а услышать новости о последних событиях было бы весьма кстати.

Повернувшись к дремлющему в седле Экзарму, тыкаю его в бок камчой. Вздрогнув, тот вскидывает на меня испуганный взгляд раскосых глаз.

— А…! Чего⁈

Выглядит он в этот момент крайне забавно, и, с трудом сдержав улыбку, показываю ему на караван.

— Пошли десяток бойцов, пусть пригласят купцов к нашему очагу.

Массагет понятливо кивнул и резко развернул своего коня. Вижу, как он подъехал к иларху первой сотни, и уже через мгновение группа стрелков помчалась в сторону каравана.

Хранивший до этого молчание Эней многозначительно глянул на заходящее солнце.

— Скоро вечер! Караван доберется до нас уже в сумерках. Если хочешь их дождаться, то надо вставать на ночевку уже сейчас.

Тоже бросаю взгляд на светило и прикидываю, что часа два можно было бы еще двигаться. Я спешу, и терять время зря не хочется, но своевременная информация дорогого стоит.

«Ничего, потом нагоним!» — решаю про себя и даю добро.

— Хорошо! Пусть разбивают лагерь, будем ночевать здесь.

Ткнув кобылу пятками, Эней тронулся к стоящей в ожидании войсковой колонне, и там сразу же началась привычная суета. Таксиарх указал место каждой синтагме, и вырастающие как грибы палатки начали выстраиваться в четкие линии, а весь лагерь — укладываться в почти идеальный прямоугольник. Конница расположилась чуть в стороне от пехоты, и в их лагере такой строгости в линиях уже нет. Не до того! Там все внимание — лошадям: расседлать, накормить, напоить, а затем стреножить и пустить на вольный выпас, чтобы к утру лошадки были готовы к новому дневному переходу.

С удовлетворением отмечаю, что Эней, как всегда, первым делом озаботился безопасностью. Конные разъезды ушли вперед, а по периметру выставлены дозоры.

«Это правильно! — отмечаю про себя. — Береженого бог бережет! Есть ли противник поблизости или нет, а расслабляться нельзя никогда».

Глядя на четкие действия своей маленькой армии, я невольно вспоминаю, каких сил и нервов мне стоило собрать ее.

Тогда, после нашего разговора на ступенях ареопага, Шираз три дня хранил молчание, и эти дни прошли в томительном ожидании. Лишь только когда в лагерь приехал «мой сводный братец» Фарнабаз, я вздохнул с облегчением.

Прошло уже больше года с того момента, а я все еще помню, как подумал, увидев его:

«Пусть глава семейства не пожаловал собственной персоной, но раз хоть кого-то прислал, значит, предложение принято; вопрос только в цене!»

Чего хочет Шираз за финансирование теперь уже моих наемников, мне еще предстояло выяснить, но уже было ясно — торг начался, и первый ход моим оппонентом сделан. Прислав не принимающего решения, но любимого племянника, Шираз словно бы говорил: твое предложение мне мало интересно, но из уважения к моей сестре и твоей матери я не отказываю сразу.

«Восток — дело тонкое! — довольно усмехнулся я, встречая Фарнабаза. — Ничего, я готов поторговаться!»

Исходя из той же восточной хитрожопости, «мой сводный брат» начал издалека, мол, ему интересно, как тут у нас всё устроено, и, если что, то никто его не посылал, а приехал он сам по своей инициативе. Я тоже торопить события не стал, принял его со всем почтением и с совершенно искренней радостью. Поводил по лагерю, дал поглазеть на тренировки наёмников, на отработку слаживания пехотных синтагм с конными илами.

Тут надо сказать, что Фарнабаз ненамного старше меня, ему около двадцати одного. Я никогда не интересовался у Барсины, сколько точно, но уверен — не больше. Юноша он неглупый, но один существенный недостаток у него есть — он молод и плохо контролирует свои эмоции. Рассматривая упражнения пехотинцев и всадников, он даже не попытался скрыть тот восторг, что испытывает, глядя на воинов и их боевое искусство.

С первого взгляда мне стало ясно, что он, как и любой юноша всех времен и народов, мечтает о воинских подвигах и славе.

«Почему же тогда он до сих пор трётся в Пергаме, а не скачет в составе гиппархии гетайров при каком-нибудь диадохе?» — спросил я себя и сразу же вспомнил высказывание Шираза о том, что война — дело неблагодарное, и умные люди самоутверждаются не на поле брани, а на политическом поприще. Ещё я вспомнил, что у Шираза нет своих детей, и, по сути, он воспитал «подброшенного» ему племянника как родного сына.

«Вот как? — сделал я однозначный вывод. — Налицо конфликт поколений. Шираз любит Фарнабаза как настоящий отец, и он против того, чтобы тот встал на военную стезю».

Быстро прикинув, как можно это использовать, я повел Фарнабаза на поле, где тренировалась полусотня — тетрархия — катафрактов. Огромные лошади и сияющие бронированные всадники могли произвести впечатление на кого угодно, а уж мечтающего о подвигах юношу так просто заворожили. Пока он, открыв рот, смотрел, как те сбивают копьём нанизанные на колья тыквы и рубят на полном скаку плетёные чучела, я заронил в его голову опьяняющую идею.

— Ты прекрасно смотрелся бы в строю этих героев, — шепнул я ему между делом. — Мы все будем только рады, если ты присоединишься к нам!

Потом я ещё долго расписывал ему, каких высот мы обязательно достигнем, если будем держаться вместе, и какая неземная слава ждёт каждого из героев, вставшего под мои знамёна. Это решило дело, и я получил Фарнабаза со всеми потрохами. Он так увлекся, что даже забыл, зачем, собственно, его посылали ко мне. Пришлось напомнить.

Он уже уезжал, когда я поинтересовался:

— Так чего же хотел твой дядя и наставник?

— Ааа! — чуть растерянно улыбнулся Фарнабаз и, чуть замявшись, добавил: — Он просил ненароком сказать тебе, что его устроит двадцать пять процентов.

Это обычный процент для банков этого времени, но я рассчитывал на намного меньший. Как-никак родня! В тот день я немного расстроился. Деньги, конечно, всего лишь деньги, но и без этих расходов у меня долгов хватало. Правда, расстраивался я недолго. На следующий вечер приехал уже сам Шираз, и по его рассерженному виду я сразу понял, что любимый племянник устроил дома акт неповиновения.

Мой план сработал на все сто. Фарнабаз категорически заявил своему опекуну, что хочет пойти ко мне в гетайры, и никакие доводы, угрозы и мольбы не смогли изменить его решения. В конце концов Шираз уступил и, приехав ко мне, сразу начал с того, что у Фарнабаза всё должно быть самое лучшее.

— Лучший конь, лучшее оружие, доспех тоже самый лучший! — начал азартно перечислять Шираз, сразу напомнив мне моего армянского друга из прошлой жизни.

Сдержав улыбку, я произнес серьезно и убедительно:

— Всё будет, как скажешь, но за пять процентов!

Шираз нахмурился, грозно поиграл бровями и всё-таки сбросил свой процент в половину.

— Пятнадцать, и ты лично гарантируешь мне, что с мальчиком ничего плохого не случится!

«Вообще-то мальчику лет больше, чем мне!» — иронично подметил я, но вслух продолжил играть по правилам:

— Шесть процентов, и можешь считать, что Фарнабаз даже со двора не уходил.

В общем, потратили еще часа два, но все-таки сошлись на девяти процентах на три года! Цифра меня вполне устроила, и уже на следующий вечер в поместье прибыл караван из пяти мулов, гружёных золотом. Как-никак почти двести тридцать пять килограмм в звонкой монете и слитках.

После этого уже ничто не мешало исполнению моего плана, и первым шагом на этом пути был переход из Пергама на восток, к границе Мидии и Персии, то есть в юго-западный район современного Ирана. Путь неблизкий, и к нему надо было подготовиться.

В первую очередь требовалось узаконить то, что уже де-факто состоялось. Так что я пригласил в лагерь жрецов храма Зевса, и перед походным алтарём Громовержца и Вседержателя каждый воин принёс мне присягу на верность. Торжественно и соблюдая все формальности ритуала, жрецы громогласно пообещали кару небесную и гнев всемогущего бога тому, кто предаст клятву. По лицам своих бойцов я прочёл, что потратился не зря и церемония произвела нужный эффект. Одно дело — дать клятву человеку, кем бы он ни был, а другое — богу; тут ответственность совсем другого порядка.

После ритуала присяги перед строем всего войска я назначил Патрокла таксиархом пехотного таксиса, Экзарма — гипархом всей моей конницы, а Энея — соматофилаком, то есть другом и телохранителем. Знаю, звучит сложно и для русского уха неприятно, но не генералом же его назначать. Не поймёт мое греко-македонское воинство! Кто-то может подумать: а не пожадничал ли я чина для своего лучшего друга, ведь он, вроде бы, и так был телохранителем! Сразу скажу — нет! Соматофилаков в македонской армии Великого Александра числилось всего семь, а позже — восемь. Все они были не просто телохранители, а высшие чины армии, по-нашему — не ниже командующего корпусом. Я же оставлял Энея возле себя не только главой службы безопасности, но и начальником своего штаба, то есть вторым после меня человеком в армии. На этом новом посту я первым же делом поручил ему закупить провиант, гужевых лошадей, верблюдов и всё прочее, что понадобится для перехода в несколько месяцев.

И вот чуть больше трёх месяцев назад я во главе корпуса из одной тысячи семисот девяносто двух бойцов пехоты и пятисот пятидесяти всадников выдвинулся на восток. В кратчайшие сроки я намеревался достичь района Габиена, что где-то на юге сатрапии Мидия. Там, исходя из того, что я помнил по фильмам «Войны диадохов», должна была разыграться финальная сцена борьбы между армиями Антигона и Эвмена. По моим весьма приблизительным прикидкам выходило, что надо преодолеть почти две с половиной тысячи километров. Соответственно, кратчайшие сроки выливались в месяцы непростого марша по пустынной и гористой местности.

Поход длится вот уже три месяца, и пока график движения выдерживается и запас времени еще есть. Та дата трагической гибели Эвмена, что отложилась в моей памяти, приходится на конец зимы — начало весны будущего года. Точного числа я не помню, но даже если считать по минимуму, то у меня есть еще три месяца. Правда, впереди горный хребет Загрос и около пятисот километров пути, но после пройденных двух тысяч это кажется не таким уж и страшным.

У меня как не было тогда, так и нет до сих пор четкого плана действий. Что я буду делать, где, как? Все детали размыты, а есть только цель — спасти Эвмена и заполучить его войско в своё распоряжение. На все прочие вопросы я отвечаю себе одной фразой:

«Не паникуй раньше времени! Упремся — разберемся!»

Поэтому сейчас, глядя на медленно приближающийся караван, я тешу себя надеждой, что новая информация поможет мне разобраться в обстановке и принять правильное решение.

* * *

Костер еле теплится желтовато-оранжевыми языками пламени. Дров мало — тут вам не бескрайние русские леса! Пустыня, мать её!

За своё предыдущее путешествие из Вавилона в Пергам и за нынешние три месяца я притерпелся к суровым условиям этого времени, но, честно скажу, постоянное ощущение песка на зубах и немытое месяцами тело не доставляет мне никакого удовольствия.

Рядом со мной, с одной стороны, сидит Эней, с другой — Экзарм. Напротив — наш гость, караван-баши, и с ним юноша лет семнадцати. Все мы молча смотрим на огонь, и со стороны кому-то могло бы показаться, что люди просто собрались погреться перед сном.

Подбросив дровину в костер, поднимаю взгляд на старшего из гостей. Карие, уставшие глаза на высохшем, как у мумии, лице, давно не стриженая седая борода и торчащий орлиный нос. Намотанный на голову платок, явно, был когда-то белым, но сейчас серовато-грязный, как и длинная, до пят, рубаха, в которую он одет.

Все ступени восточного гостеприимства уже пройдены. Гостей расположили на отдых, накормили, напоили и спать уложили! Только после этого караван-баши позвали к моему костру.

Сейчас, глядя ему в глаза, я вижу, что он немного успокоился и осознал: грабить и убивать его здесь не собираются. А то, когда караван только входил в лагерь, у него был вид человека, уже попрощавшегося с жизнью.

Я тогда ещё подумал:

«Видать, бойцы Экзарма перестарались с приглашением!»

Ещё несколько секунд сидим в тишине, а потом я задаю первый вопрос:

— Как зовут тебя, достопочтенный караван-баши?

В ответ тот приложил ладони к сердцу и склонил голову.

— Моя мать дала мне имя Джамасп, хотя люди уже давно называют меня Самум.

Прозвище никак не вяжется с деятельностью караван-баши, и я высказываю недоумение.

— Самум — это шквальный ветер пустыни. — Впиваюсь в лицо гостя подозрительным взглядом. — Такое прозвище больше подходит воину, чем мирному купцу.

В глазах гостя вспыхнуло уважительное удивление.

— Юный стратег не только мудр, но и образован! Он видит то, что невидимо глазу.

Я никак не реагирую на лесть, и тот добавляет:

— Да, когда-то я был воином, служил царю Дарию, но после поражения у Гавгамел попал в плен. Там, в числе многих персидских воинов, я дал клятву не поднимать оружие против Македонии, и Великий Александр помиловал меня. С тех пор я мирный купец, а прозвище осталось прежним, хотя теперь я сажусь на коня только чтобы провести караван от Персеполя в Сузы и дальше на запад. Три дня назад мы вышли из города Сузы и идем на Вавилон с грузом шерстяных тканей, слоновой кости и пряностей. — Тут он бросил на меня заинтересованный взгляд. — Не желает ли юный стратег приобрести что-нибудь?

Не отвечая, перевожу разговор на интересующую меня тему:

— Что слышно в Персеполе и Сузах о войне между Антигоном и Эвменом?

Мой гость тут же попытался отвертеться:

— Я мирный человек и давно уже не интересуюсь войной и политикой. Кто такие эти Антигон и Эвмен? Я не знаю, меня больше волнует цена на…

Обрываю его на полуслове:

— Я тоже человек мирный, если меня не злить. — Упираюсь в лицо купца жестким взглядом. — Всем будет лучше, если я не буду повторять свои вопросы дважды.

— Не надо, не надо повторять! — опустив глаза, купец сразу же начал отрабатывать назад. — Я все понял и готов услужить юному господину!

Он нервно сглотнул слюну и начал говорить:

— Пусть юный стратег не серчает на меня, если что не так! Я не могу отвечать за правдивость чужих слов, но раз господину интересно, то расскажу все, что слышал на базарах и улицах городов.

Он на мгновение задумался, а потом сразу продолжил:

— На рынке Персеполя был слух об одном сражении, но не знаю, то ли это, что интересует тебя, господин?

Молча киваю ему, мол, рассказывай, и гость продолжает.

— Говорили, что где-то в середине этого лета войско одноглазого македонца хотело переправиться через реку Копрат, что в четырех днях пути от города Сузы. Когда значительная часть воинов была уже на восточном берегу, вдруг появились отряды грека и напали на них. Нападавших было намного больше, и они перебили всех переправившихся воинов на глазах у одноглазого и его войска.

Замолчав, Джамасп посмотрел на меня, чтобы оценить реакцию. Жестом показываю ему: «Продолжай!» — но тот разводит руками:

— А что ещё… По слухам, не сумев переправиться, одноглазый повёл своё войско на север, в Мидию. Это всё!

Сведения купца совпадают с тем, что я знаю из истории, и это хорошо. Это значит, что всё идет так, как должно, а значит, и то событие, к которому я стремлюсь, тоже должно произойти в положенном месте и в положенное время.

Купец продолжает молчать, настороженно посматривая на меня, мол, мне нечего больше добавить. Это странно, потому что к этому времени, согласно моим данным, уже должно было состояться еще одно сражение.

Утаивать от меня эту информацию купцу вроде бы ни к чему, поэтому я вновь давлю взглядом на гостя:

— Напряги память, Джамасп! Ведь не может быть, чтобы ты знал о том, что было полгода назад, и ничего не ведал о совсем свежих событиях.

Вижу, что мой гость действительно напрягся и пытается вспомнить. Его чуть растерянное выражение лица говорит, что память ему ничего не подсказывает. Это странно, ведь должно было произойти первое генеральное сражение между армиями Антигона и Эвмена. Если его не было, то это повод напрячься!

«Неужели изменения истории таки начались? — в голове вспыхнула тревожная мысль. — Тогда надо пересматривать всю концепцию моих действий и не лезть так оголтело головой в петлю!»

В моих глазах гость читает скрытую угрозу, и на его лице вновь появляется выражение с трудом сдерживаемого страха.

— Я прошу юного стратега поверить мне, — начинает он оправдываться, — но я действительно ничего больше не…

В этот момент юный спутник караван-баши вдруг наклоняется к его уху и начинает что-то быстро шептать. При этом напряженные черты лица Джамаспа расслабляются, и у него непроизвольно вырывается вздох облегчения.

Еще пара мгновений, и, удовлетворенно кивнув, тот вновь прижал ладони к сердцу.

— Ради Великих богов, прости меня, юный стратег! — Склонив голову, он изобразил глубокое раскаяние. — Последние дни перед выходом из города Сузы я приболел, и всеми делами заправлял мой сын Оксатр.

Затем он рассказал мне, что буквально за день до того, как они покинули Сузы, в город примчался гонец с печальной вестью. По слухам, он привез второй жене сатрапа Антигена трагическую новость о гибели ее сына в бою.

«Антиген, Антиген…! — Напрягаю память, вспоминая все, что я о нем знаю. — Это тот самый диадох, что первым нанёс Пердикке предательский удар кинжалом, за что был одарен победителями сатрапией Сузиана. В идущем сейчас конфликте он на стороне Эвмена!»

Прокрутив все это в голове, бросаю требовательный взгляд на замолчавшего перса:

— Что еще слышал твой сын?

— Еще раз повторюсь, что это всего лишь слухи! — Джамасп решил лишний раз подстраховаться. — Я не ручаюсь за их правдивость, но люди говорили, будто сын сатрапа получил смертельную рану в бою между полководцами Великого Александра.

— Где это случилось? — задаю самый интересующий меня вопрос.

То, что это бой между армиями одноглазого Антигона и Эвмена, у меня нет сомнений. Значит, время и действующие игроки согласуются с той Историей, что я знаю. Осталось выяснить только место.

Караван-баши обернулся к сыну, и тот вновь склонился к его уху. Пара мгновений, и Джамасп неуверенно произнес:

— Где-то на границе Мидии и Персиды. Мой сын слышал упоминание области Паретакена.

Прозвучавшее название вмиг сняло с меня напряжение и сомнения последних дней. Место и время первой битвы между Антигоном и Эвменом полностью совпадало с известной мне Историей, и это означало, что я могу рассчитывать на то, что нужное мне событие обязательно произойдет вовремя и там, где ему и положено случиться.

Следующая глава открывает платный раздел второй книги. Буду искренне благодарен каждому, кто решит поддержать мое творчество и продолжит чтение. Ваша поддержка очень важна для меня! Спасибо, что читаете!

Глава 7

Сатрапия Сузиана, конец ноября 317 года до н. э.

Отпущенный караван-баши, не уставая почтительно кланяться, скрылся в темноте, а я продолжаю сидеть и смотреть на тающие язычки пламени в гаснущем костре.

Разрушая мой настрой на внутреннее уединение, Экзарм сунул палку в угли и разворошил их. Воздух вокруг в момент наполнился едким дымом, заставив меня зажмуриться.

Бросаю на массагета недовольный взгляд, а тот лишь непонимающе разводит руками.

— А чего⁈ Зябко ж! — Он бросил взгляд на вспыхнувший с новой силой огонь.

Объяснять массагету про настроение и особые струны души — дело неблагодарное, и я с безнадегой машу на него рукой, мол, делай что хочешь! Экзарм — дикий сын степей и фаталист до мозга костей. Размышлять о будущем, думать о завтрашнем дне — это не для него. Что будет, то будет — на все воля Великого Неба! Главное, чтобы сегодня была еда, вода и четкое осознание своего места. В его понимании, он — командир конницы будущего царя, и ему этого вполне достаточно. Других вопросов ко мне у него нет.

Совсем другое дело — Эней. Грек всегда смотрит в завтрашний день, анализирует все мои поступки и слова. Вот и сейчас он наверняка пытается понять, к чему это я так настойчиво выспрашивал купца.

Скосив взгляд в сторону Энея, вижу застывший в его глазах вопрос, но не тороплюсь пояснять. Раньше времени никто не должен знать, куда конкретно мы движемся и что собираемся делать. Во-первых, потому что я сам еще не определился, во-вторых, — в целях конспирации, в-третьих, — я, как и всякий моряк, немного суеверен.

Всё сказанное вслух, считают нынешние греки, слышат Олимпийские боги, а они, как известно, завистливы и коварны. Им страшно не нравится, когда смертные строят планы на будущее, и нагадить возгордившимся людишкам считают за должное.

В прошлом, или в будущем — сейчас даже трудно определиться, как сказать лучше, — я был атеистом, но теперь поневоле приходят в голову совсем другие мысли. А кому не придут в моем положении? Ведь я уже почти шесть лет нахожусь в чужом теле, в далёком и чуждом мне мире. Хотя нет, насчёт чуждого слегка приврал!

Конечно, в первый год было нелегко, и если бы мне тогда предложили вернуться, то рванул бы не задумываясь. Сейчас уже такой уверенности нет. То ли привык, то ли глобальность цели захватила сознание, но спроси меня сегодня: «Хочешь вернуться?» — и я как минимум задумаюсь. Да, я оставил в своём времени дом, семью и очень скучаю! Порою бывает так невыносимо тоскливо, что хоть вой, но кризисы проходят, а каждодневная рутина засасывает. С каждым днём здесь я всё больше и больше обрастаю привязанностями и обязательствами. К амбициозным замыслам прибавляется чувство долга. Как я могу всё бросить в одночасье, когда тысячи людей поверили мне, поставили на меня всё, включая и свои жизни? Это же предательство!

А Великое царство, как быть с ним⁈ Я уже свыкся с мыслью, что это мой уникальный шанс, дарованное именно мне право сделать что-то великое, что никому и никогда не удавалось! Объединить народы и страны Европы и Азии в одно государство, прекратить бесконечные войны, сделать жизнь людей в этом времени если не счастливей, то хотя бы безопасней!

Шаг за шагом посторонние мысли занесли меня так далеко от реальности, что я даже разозлился на себя.

«О чём ты вообще⁈ Тебе кто-нибудь предлагает вернуться? Нет! Тогда нехрен и мозги себе засирать! Займись лучше делом, а нет — так спать иди, завтра вставать чуть свет!»

В унисон с моей мысленной экзекуцией в реальности звучит голос Энея.

— Я вот внимательно слушал твой разговор с купцом и так и не понял: ты узнал от него что хотел или нет?

Молча киваю, мол, да, узнал, но Эней не отстает.

— Не хочешь поделиться своими планами? — Его взгляд уперся мне в лицо. — Раньше ты доверял моим советам, может, и сейчас что дельное подскажу.

Я понимаю, Эней обижается на меня. Ему, как и всем, известно только одно — мы идём на помощь Эвмену, и у него масса вопросов, на которые я не отвечаю.

Услышав слова грека, Экзарм тоже навострил уши и напрягся. Он хоть вопросов и не задаёт, но любопытства никто не отменял.

Пока я раздумываю, как бы мне усидеть на двух стульях — и Энея не обидеть, и не рассказать ничего, — тот продолжает допытываться.

— Со слов этого перса я понял, что с лета Эвмен с Антигоном уже два раза встретились на поле боя. — Не спуская с меня глаз, грек начал говорить, словно бы рассуждая с самим собой. — Если в первом бою победа явно осталась за Эвменом, то во втором случае непонятно. Я всё ждал, что ты спросишь: кто же вышел победителем? Но нет, ты даже не поинтересовался. Почему?

Эней смотрит на меня с ожиданием, а я думаю в этот момент о том, что лопухнулся.

«Надо было беседовать с караван-баши тет-а-тет, тогда бы и вопросы неудобные никто не задавал!»

Я молчу, а грек всё накручивает и накручивает.

— А вдруг Эвмен уже разбит! Тогда мы лезем прямо в пасть льву. У Антигона войско в десять раз больше, он нас раздавит как муху!

Вижу, отмолчаться не удастся, и останавливаю грека.

— Ну, хватит, а то ты сейчас совсем нас похоронишь! — Пытаюсь улыбкой смягчить резкость слов и продолжаю. — Не спросил, потому как знаю доподлинно: Эвмен жив, войско его не разгромлено, а в последнем сражении явного победителя не было.

Я произнес это с такой уверенностью, что даже Экзарм не утерпел:

— Откуда ты знаешь?

В тон ему звучит и недоумение Энея:

— Если ты всё знаешь, тогда зачем пытал перса?

Нахмурившись, понимаю, что без тени «отца» из этой ситуации не выпутаться. Сначала изображаю небольшую стеснительную заминку, а потом, словно решившись, выкладываю:

— Вы знаете, что дух моего отца, Великого Александра, ведет меня к трону. Предупреждает и направляет! Еще в Пергаме, в самом начале пути, он указал мне, что в сражении при Паретакене Эвмен не сумеет удержать победу и потому в следующей битве проиграет. Случится это на севере Персиды, в местечке Габиена.

Смотрю на ошарашенные лица своих товарищей и добавляю:

— Поэтому мне так важно было узнать место сражения. Теперь слова отца подтвердились, и значит, нам следует идти в эту самую Габиену.

— Ух ты! — Это всё, что смог выдавить из себя Экзарм.

А Эней после минутного молчания недоуменно воскликнул:

— Хорошо, что тень Великого Александра посещает и наставляет тебя. Только мне непонятно! Если ты всё знал, то почему мы сейчас здесь? Разве не следовало поторопиться и успеть к сражению в Паретакене, когда Эвмен, по словам твоего отца, был близок к победе? Возможно, наш маленький отряд стал бы той каплей, что позволила бы ему разгромить Антигона. Ведь ты этого хотел⁈

Не дожидаясь моего ответа, он продолжил так же эмоционально:

— А сейчас что, ты ведешь нас в Габиену, где Эвмена ждет поражение? В чем смысл, объясни?

— Да…! — поддакнул греку Экзарм и уставился на меня прорезями своих узких глаз.

Вздохнув, я поднял на Энея усталый взгляд.

— Мне не нужна победа Эвмена, — четко впечатываю каждое слово. — Мне нужен сам Эвмен и его войско! Чувствуете, в чем разница?

Грек задумчиво наморщил лоб, а Экзарм простодушно выпалил:

— Не! Не чувствую!

Массагет даже повел носом, и я не могу сдержать улыбки.

— Вот помогли бы мы Эвмену победить при Паретакене — и что? Получили бы от него спасибо, а плоды этой победы достались бы сыну Роксаны и Олимпиаде. Он дал им клятву верности и воюет за их интересы! Воюет не за меня, а за малолетнего царя Александра IV!

Экзарм вновь не сдержал возмущённого недоумения:

— Если он против тебя, Геракл, тогда зачем нам вообще ему помогать?

В повисшей на мгновение тишине впечатываю каждое слово:

— В случае его победы — незачем! — Сказав, медленно перевожу взгляд с Экзарма на Энея. — А вот в случае поражения — есть смысл!

Грек пытается возразить, но, опережая его, я продолжаю свою мысль:

— И смысл есть только в одной ситуации: если мы появимся в тот роковой момент, когда Эвмен будет уже отстранён от командования, но ещё не казнён! Придём, подавим бунт и спасём его от предательства и смерти! После этого у него не останется другого пути, как объявить меня царём и единственным наследником Великого Александра.

Эней молчит, а Экзарм возмущённо забубнил:

— Уж больно ты мудрено задвигаешь, Геракл! Я совсем запутался! Кто там кого отстранит, кто казнит, непонятно! — Он бросил взгляд на молчащего грека, а потом вновь на меня. — Может, вообще плюнуть на этого Эвмена! На кой ляд он нам сдался⁈

Вижу, мои слова лишь внесли путаницу в головы ближайших соратников, но разжёвывать им всё до деталей мне не хочется. События могут не совпасть в точности с тем, что я знаю из истории, и тогда мой авторитет провидца сильно пошатнётся уже на начальном этапе. Мне это не нужно, и слова массагета дают мне прекрасную возможность закончить разговор, ничего более не объясняя.

Хмурю брови и надеваю на лицо гневную маску.

— На кой ляд он нам сдался! — зло бросаю я Экзарму и с сарказмом обвожу рукой спящий лагерь. — Действительно, у нас же здесь стотысячное войско, чего нам бояться! Всех разгоним, разгромим! Эй, Антигон, Птолемей, Кассандр! Прячьтесь по норам, я иду!

Массагет сразу же стушевался.

— Да чего я сказал-то? Чего! — забубнил он, но я не унимаюсь.

— А может, Экзарм приведет нам своих земляков? Сотни тысяч свирепых степных воинов, что пройдут победным маршем по Ойкумене и посадят меня на трон! — упираюсь взглядом в поникшего степняка. — Так что, приведешь земляков-то?

Тот совсем смущенно прячет глаза, стараясь не смотреть на меня.

— Как я могу! Я простой воин, не царь и не вождь!

— Не можешь, так и не лезь! — полностью отрезаю я. — Иди за своим царем и верь, что он приведет тебя к победе! Что он знает, как лучше!

Моя последняя фраза вдруг обрадовала Экзарма, и он радостно ощерился.

— Так я и верю! Я за тобой и в огонь, и в полымя! Чего ты расшумелся! — В отсвете костра блеснули его белые зубы. — Ты только скажи, кого рубить, я за тебя не пощажу ни своей жизни, ни чужой!

Это как раз то, что мне сейчас нужно, и с довольной улыбкой я хлопаю массагета по плечу.

— Верь мне, и победа будет за нами, а ты станешь самым известным массагетом во всей Ойкумене!

Тот радостно лыбится мне в ответ, и мы оба поворачиваемся к греку. В наших взглядах столько ироничной подначки, что тот растерянно разводит руками.

— А чего вы на меня смотрите? Я же не спорю, да и громких слов говорить не умею. Прикажет Геракл идти на Габиену — пойду! Прикажет спасать Эвмена — спасу или погибну! — Он смущённо взмахнул рукой. — Да ты и сам знаешь, Геракл, чего говорить!

Я впервые вижу Энея таким эмоциональным и, скажу честно, меня этот момент тронул до глубины души. Ведь только что два самых близких мне человека без пышных слов и апломба, но с впечатляющей искренностью признались, что готовы идти за мной до самого конца.

Словно прочувствовав торжественность момента, мы втроём замолчали, но эту величественную минуту неожиданно испортило бесцеремонное вторжение Ареты.

— Я вам тут вина горячего принесла, — появившись из темноты, она прошла к костру и подала мне чашу с разбавленным вином.

Никто её не звал, вина не заказывал, и проявлять инициативу в её обязанности не входит, но втолковать это Арете просто нереально. С той памятной ночи, когда она в одиночку справилась с вывалившимся на неё Тевтамом, она при мне — кем-то вроде адъютанта, прислуги и заботливой мамаши в одном лице.

Как так случилось? Да всё просто! Тогда, обрадованный тем, что беглец не поднял тревогу, я захотел наградить девчонку, но та повела себя странно.

Отведя мою руку с серебряной монетой, она вызывающе заявила:

— Денег мне не надо, а хочешь наградить — так возьми к себе!

Экзарм было цыкнул на неё за наглость, но мне в тот момент хотелось быть великодушным, и я остановил его.

— Да кем же я тебя возьму? — с ироничной усмешкой спросил я, и Арета сразу обрадовалась, будто я уже согласился.

— Да кем угодно! Я всё могу! За лошадьми могу ходить, готовить, стирать! Писать умею, Эней меня научил! — она вскинула умоляющий взгляд и добавила: — У тебя же только этот твой дурачок бесполезный! Возьми, а!

Удивительное смирение Ареты меня тогда слегка удивило. Раньше за ней такого не замечалось. Чаще хотелось дать ей по загривку или прищемить излишне длинный язык, чем похвалить за покладистость. Потом уже я спросил у Энея, что случилось с его протеже и какое чудо превратило её из чудовища в пай-девочку. Грек улыбнулся и раскрыл тайну.

— Она просила меня взять её в войско, а я отказал, — он тяжело вздохнул. — Не бабье это дело — война!

Помолчав, Эней всё же добавил:

— Ты уж извини, но чтоб она не доставала меня, я на тебя всё свалил! Мол, я всего лишь слуга государев. А брать или не брать в войско решает только царь!

Я тогда даже вскипел про себя: «А предупредить меня недосуг было!» Вслух же выговаривать Энею не стал, тот уже и сам понял свой промах. Арета — девушка упорная и отступать не любит. Она поняла всё по-своему, а то, что Эней впервые назвал меня царём, сильно впечатлило девушку. Её активная и деловая натура тут же наметила для себя новую стезю для самоутверждения.

Этот разговор случился чуть позже, а той ночью я этого, конечно же, не знал. После всплеска адреналина и нервного стресса хотелось быть добрым и щедрым. К тому же мне, пожилому человеку, трудно отказать ребёнку в незначительной просьбе. Поэтому я взял да и согласился.

— Ладно, — бросил я ей, — будешь при мне адъютантом!

Кто такой адъютант, естественно, никто не знал, но это было и неважно. Ключевыми словами там были «ладно» и «при мне». Если честно, то я и сам плохо представляю, в чём заключаются обязанности адъютанта! Это немедленно вылилось в склоку. Круг обязанностей Ареты не был чётко очерчен, и она не преминула этим воспользоваться. С самого первого дня она начала расширять круг своих прерогатив и влезать на «территорию» Гуруша. Тому с наглой девицей, конечно же, было не справиться, но на его сторону неожиданно встал Софос. Обычно смирный и философски настроенный конь отказался менять привычного ему неторопливого Гуруша на слишком уж шуструю Арету. Он заартачился и даже куснул девушку, не подпуская к себе. Тут уж до меня дошло, что пора вмешаться. Софос для меня больше чем конь, он мой друг, и его предпочтения мне куда важнее человеческих страстей. Поэтому Арета была немедленно выдворена из конюшни, а Гуруш вернулся туда триумфатором.

После этого я провёл жёсткий водораздел. Канцелярия, оружие, одежда — это Арета. Всё остальное — за Гурушем. Проведённая мною граница на время притушила экспансию неугомонной девчонки, но, как я вижу сейчас, ненадолго.

Подача еды и напитков — обязанность Гуруша, и то, что делает сейчас Арета, — это нарушение статус-кво. Я понимаю, чего добивается девчонка. Чем больше её вокруг меня, тем выше её статус у окружающих. С её точки зрения — разумно, а вот мне это зачем?

Я всё понимаю, но разбираться сейчас мне неохота! Только что закончился непростой разговор, и уставший организм требует покоя.

«Да бог с ней! — мысленно машу рукой на Арету. — Гуруш сам виноват! Нечего спать, когда господин ещё бодрствует!»

Думаю, на это и делает расчёт Арета, появившись сейчас с подносом и бокалами. Ночь, после эмоционального разговора промочить горло — самое то, а тут она… В нужное время и в нужном месте! Не то что этот увалень Гуруш!

Я почти уверен, что она так и думает, ставя своей задачей сначала оттеснить от меня слуг, а потом уж и… Кто знает, какие высоты ей снятся!

«Вот только одна неувязочка, милая дама! — с улыбкой иронизирую про себя. — Все твои шалости шиты белыми нитками, потому как на них смотрит не шестнадцатилетний юнец, а уже повидавший жизнь дядечка!»

Вздохнув, смотрю, как Арета, поставив поднос на землю, нагнулась за бокалами. Её короткий хитон в этот момент задрался, оголив стройные загорелые ноги почти до самых трусиков, если бы они на ней были. Чувствую, что я пялюсь на её ноги, и ничего не могу с собой поделать, а пробудившаяся эрекция доказывает мне, что в этот момент гормоны и тестостерон юного организма берут верх над моим стариковским сознанием.

«Чёрт! — понимаю, что краснею и от этого злюсь ещё больше. — Хорошо, что хоть ночь и никто этого не видит!»

Выпрямившись, Арета подала бокалы Энею и Экзарму. Уважительно поклонившись, она подняла поднос и степенно, как воспитанная девушка, удалилась. И всё бы ничего, но, прежде чем исчезнуть в темноте, она обернулась и стрельнула в меня лукавыми глазками, словно бы говоря: «Я знаю, что ты пялился на мой зад!»

Большое спасибо всем, кто купил подписку!

Глава 8

Сатрапия Персида, область Габиена, 14 марта 316 года до н. э.

Раздвинув ветки кустарника, смотрю на долину Габиена. Отсюда, с высоты, открывается поистине панорамный вид на небольшую плодородную область, зажатую между горами и пустыней Деште-Кевир. На запад видны уже оставшиеся позади горы Загрос, а на северо-восток тянутся пологие холмы, поросшие островками редкого леса.

Мой наблюдательный пункт находится на восточном склоне горной гряды, и отсюда мне отлично видна ложбина между двумя холмами, на которой выстроены две армии. Одна — Антигона, а другая — Эвмена. Отсюда, сверху, боевые порядки обеих армий кажутся похожими как близнецы-братья. По флангам собраны темные массы конницы, в центре вытянутой полосой блестят ровные квадраты пехоты, а впереди, вдоль всего фронта, ломаная линия стрелков вперемешку с мощными силуэтами слонов. Видно, что обе стороны готовы к бою и войска застыли в ожидании сигнала к атаке.

Сзади мне в ухо бормочет Экзарм:

— Вон там слева у Антигона мидийская конница. Я с ними хорошо знаком!

В тон ему вторит Патрокл:

— А в центре у него наши стоят.

Под «нашими», как я понимаю, он имеет в виду македонцев. Против фаланги Антигона напротив стоит фаланга Эвмена, но, как я знаю, не они будут решать исход битвы. Одним успех принесет конница, а другим — аргираспиды (серебряные щиты — гвардейское подразделение ветеранов). Последние, несмотря на свои заслуги, со знаком минус.

Обернувшись к Патроклу, показываю на фронт войск Эвмена:

— А где у него стоят серебряные щиты?

— Да вон! — Сверкнув единственным глазом, тычет он пальцем. — Вон там, левее фаланги. У грека там ударный кулак из аргираспидов и гипаспистов. — Чуть приглядевшись, он добавил: — А Антигон вон, на правом фланге, с сыном Деметрием. Там у них собрана лучшая конница.

Глядя на расположение войск на поле, уже сейчас могу сказать, что оно практически соответствует тому, что мне известно. Значит, я могу надеяться, что и в дальнейшем ход битвы пойдет в полном соответствии с историей.

Отсюда мне не виден лагерь Эвмена, но я знаю, что он с другой стороны холма, примерно в пяти стадиях (одном километре) от выстроенной линии войска. Он является нашей главной целью, и вчера на совете мы всё обсудили.

Тогда, при свете свечи, я видел, что на моё заявление, будто мидийская конница Антигона захватит лагерь аргираспидов, у всех троих моих полководцев просто зудело спросить: «Откуда ты знаешь?» Никто из них вопрос так и не поднял, и это был хороший знак! Они предвидели мой ответ и приняли его без сомнений! Верят ли они в моё общение с духом покойного Александра или нет — неважно! Главное, пока мои предсказания сбываются, такое объяснение их вполне устраивает.

— Итак, — нарисовал я на земле круг, — это холм. Лагеря Эвмена и союзных ему сатрапов стоят вот здесь, на южном склоне, а боевые порядки войск выстроены на другой, северной стороне. Этот фланг Эвмен доверил сатрапу Бактрии Филиппу; против него стоит его страшный недруг и бывший сатрап Мидии Пифон.

Подняв голову, я нашёл глазами Энея и иларха разведсотни Клита.

— Всё верно? Я ничего не пропустил?

Оба подтверждающе кивнули, и я нарисовал жирную стрелку.

— Вот так мидийская конница Пифона обойдёт левый фланг Филиппа и выйдет к лагерю аргираспидов. Они захватят его и попытаются, пока идёт бой, вывести добычу к себе в тыл. Наша цель — перехватить их и отбить у мидийцев трофей.

Задача была понятна, а место боевых действий знакомо. Мы здесь уже не первый день. Передовые дозоры вышли к долине Габиены с полмесяца тому назад, а основные силы разбили лагерь в ущелье чуть выше в горах. К счастью, ни Эвмен, ни Антигон не ждали удара с этого направления, и всё внимание уделяли только друг другу. Это позволило мне держать в секрете своё присутствие вот уже больше двух недель.

Скрывать столько времени две с половиной тысячи человек и почти полторы тысячи лошадей — дело не из легких. Всех их надо кормить, чем-то занимать, дабы у бойцов не было времени на глупые мысли и недовольство. Тут я руководствовался напутствиями римских полководцев, утверждавших, что когда легионер не воюет, он должен работать, работать и работать. Поэтому мои бойцы, кроме круглосуточного дежурства, всё это время строили стены на входе и выходе из ущелья, укрепляли сам лагерь, доставляли продовольствие с другой, западной стороны гор. В общем, я занимал парней как мог, но горное ущелье — далеко не то место, где можно расположиться с комфортом. Сыро, не переставая дуют ветра, холодно и промозгло. Тут хоть и юг, но зима всё же на дворе!

Все эти житейские неудобства плюс тяжелая работа плохо влияли на настроение воинов; к тому же у них еще не окрепла беззаветная вера в удачу своего полководца, то бишь в меня. Это тоже в минус! Да и поход уже длится больше четырех месяцев, и люди задаются вопросами: куда идем, зачем, что нас ждет впереди? Пока шагали на марше, так не до того было, а как встали — так дурные мысли полезли из всех щелей.

Я это к тому, что когда разведка донесла, что армии Эвмена и Антигона идут на сближение и сражение вот-вот состоится, я искренне обрадовался. Дальнейшее ожидание грозило мне всплеском недовольства, а гасить его было нечем.

Первым хорошую новость принёс всё тот же десятник Дамис из илы Клита. В первое боевое крещение моей конницы именно эта ила вела разведку и показала себя с хорошей стороны: вовремя обнаружила противника, скрытно вела его и ничем себя не выдала. Так что я решил: что хорошо, то менять не стоит! С того дня Клит и его парни полностью отвечают за дальние дозоры и разведку.

Так вот, три дня назад Дамис сообщил, что передовые отряды Антигона вошли в Габиену и внезапно напали на войско, двигающееся к главному лагерю Эвмена. Этим бедолагам грозил полный разгром, но Эвмен вовремя успел перебросить к месту боя подкрепления и тем спас их от гибели и позора.

Что меня всегда удивляло в военной истории древности — это совершённо непостижимая беспечность полководцев. Вот и в этот раз, слушая доклад Дамиса, я мысленно взорвался:

«Ну вот, кто объяснит мне, как такое возможно⁈ У них противник под носом, а они шагают как на параде! Это что — идиотизм, фатализм или ещё какой — изм?»

Про этот случай я помнил из истории и знал, что под атаку Антигона угодили отряды сатрапа Индии Эвдама, и их спасение помогло Эвмену хотя бы на время консолидировать своё разношёрстное войско.

А войско его, действительно, мало соответствовало тому, что принято называть организованной боевой единицей. Вся армия Эвмена состояла из войск отдельных сатрапов так называемых верхних сатрапий, то есть самых восточных из завоёванных земель, таких как Персида, Мидия, Бактрия, Сузиана, Гандара-Индия и ещё нескольких. Плюс к ним у него было ещё около двух тысяч аргираспидов — так называемой пехотной гвардии Александра Македонского.

Все они расположились одним громадным табором вдоль южного склона холма. Причём каждый сатрап встал отдельным лагерем, демонстрируя свою независимость и самостоятельность. Эдакое вавилонское столпотворение, где воины из разных лагерей не могли с уверенностью даже опознать друг друга. Так что неудивительно, что мои разведчики практически беспрепятственно доходили до самых лагерных костров, и никто их не останавливал. Иногда им даже удавалось поговорить с воинами Эвмена. Так выяснилось, что его люди вообще плохо представляют, за кого и за что воюют. Одним просто посулили денег, других согнали насильно, третьих набрали из дружин подвластных племён. Последним вообще было до фени, с кем воевать, лишь бы была добыча.

Слушая эти рассказы, я лишь качал головой, недоумевая про себя:

«Даже удивительно, как это Эвмен в такой кампании сумел продержаться так долго!»

Ни дисциплины, ни общих целей, ни единого командования! В довершение к этим сведениям я знал из прошлого, что собравшиеся здесь сатрапы отказались подчиняться Эвмену как главнокомандующему. Они полностью проигнорировали указ Полиперхона и Олимпиады о назначении того стратегом всей Азии. Дабы удержать сатрапов вокруг себя и не дать им разбежаться, Эвмену пришлось придумать коллективное командование. Каждое утро все полководцы крупных соединений собирались у него в шатре и решали, как будут действовать в этот день. В общем, у батьки Махно порядка и то было больше!

Голос Энея отвлек меня от размышлений.

— Антигон начал первым! — негромко произнес грек, и я перенес все внимание на поле боя.

Там правый фланг Антигона ожил, и передовые отряды кавалерии двинулись вперед! Вскоре, набирая ход и растекаясь лавой, пошли в атаку и большие массы конницы. По данным разведки, всю легкую кавалерию Антигон доверил сыну Деметрию, а себе оставил только агему (личная конная гвардия царя или полководца) из четырех сотен тяжелых всадников.

Отмечаю хорошую выучку конницы Деметрия, которая, порубив по ходу лучников, просочилась сквозь редкий строй слонов и ударила по запаздавшим с атакой сотням персидского сатрапа Певкеста. У того с выучкой оказалось из рук вон плохо, и «гордые» всадники Персиды бросились бежать, даже не оказав серьезного сопротивления.

— Да уж, — озадаченно отреагировал стоящий рядом Эней, — начало для Эвмена, прямо скажем, неудачное.

Это видно уже всем, поскольку бегство Певкеста буквально ополовинило весь левый фланг Эвмена. Тот, надо отдать греку должное как стратегу и воину, не запаниковал в такой критической ситуации, а сам возглавил контратаку.

На фланге завязалась упорная сеча, а чуть правее центра, обходя македонскую фалангу, ударили аргираспиды. Их атака пришлась на ряды пантодапов (иррегулярное, набранное отовсюду ополчение) и буквально разметала их. Даже отсюда, издалека, хорошо видно, что спаянные мастерством и выучкой ветераны буквально рвут на части плохо вооруженных новобранцев.

— Один, один! — оценил происходящее Патрокл, а я лишь молча покачал головой.

Не всё было так очевидно. Слоны с обеих сторон завязли в боях между собой, словно позабыв, для чего их сюда вообще привели. Проломившие центр Антигона аргираспиды сильно оторвались от своих, тогда как их левый фланг проседал под давлением конницы противника.

Несмотря на отчаянное сопротивление всадников Эвмена, численное превосходство кавалерии Деметрия давало себя знать. И это ещё не вступала в бой агема тяжёлой кавалерии самого Антигона.

Мысленно отмечаю все эти моменты, как и то, что главная пехотная сила обеих сторон — фаланги — до сих пор стоят без движения. Оба полководца держат их как крепости, цементирующие весь фронт и не позволяющие врагу развить свой тактический успех.

В этот момент Экзарм касается моего плеча.

— Смотри, смотри! Пошли!

Я уже и сам вижу, что мидийская конница Пифона пошла в атаку. Основная ее масса связала боем слонов и кавалерию противника, тогда как треть, скрываясь за облаком поднятой пыли, пошла еще левее, обходя закипевшее сражение.

Оборачиваюсь к Экзарму и ограничиваюсь одним словом:

— Пора!

Тот тут же бросается к лошади и одним прыжком взлетает в седло. Перед тем как пустить коня в галоп, он поймал мой жесткий взгляд и довольно оскалился:

— Все помню! Все сделаю как надо!

Бросив последний взгляд на поле боя, вижу, что осторожность Эвмена взяла в нем верх и он уже трубит отступление.

«Что ж, разумно! — мысленно одобряю действия грека. — Отойти, перегруппироваться и с утра начать все по-новой!»

Подумав так, тут же добавляю со злым сарказмом:

«Вот только для разумной стратегии нужна настоящая армия, а не этот сброд!»

Жестом подзываю Арету, и она подводит мне Атиллу. Для предстоящих дел нужен злой жеребец; философ и умняш Софос не подходит, так же как и Гуруш. Поэтому в стремянных сегодня Арета, и она прям светится от счастья.

Запрыгивая в седло, не могу не проворчать про себя по-стариковски:

«Чего ты радуешься-то, дура! Вот башку тебе срубят…!» — Не продолжая мысль, тыкаю Атиллу пятками и срываюсь с места в галоп.

За мной сразу же пристраиваются Эней, Патрокл и тетрархия (полусотня) охраны из илы Борея.

* * *

Не останавливаясь, скачу мимо выстроенных синтагм наёмников. Пехота стоит в боевом порядке с самого утра и уже притомилась. Поэтому моё появление воспринято с оживлением: раз Геракл приехал, значит, скоро начнётся!

Краем глаза вижу, как Патрокл придерживает коня и спрыгивает на землю. К нему сразу же подбегают два хилиарха с докладом. (Хилиарх — командир хилиархии — подразделения в четыре синтагмы. Полный состав хилиархии — 1024 воина.)

«Вот, видишь, всё идёт хорошо! — мысленно успокаиваю взвинченные до предела нервы, попутно отмечая, что конница уже начала выдвигаться. — Экзарм молодчина! Теперь главное, чтобы всё получилось!»

Не снижая хода, гоню Атиллу на вершину холма и спрыгиваю с седла. Эней спешивается вслед за мной, и Арета сразу же принимает у нас поводья лошадей.

Сейчас мы на вершине холма, что в десяти стадиях (около двух километров) южнее лагеря армии Эвмена. Для большего понимания скажу, что это уже на другом фланге и глубоко в тылу идущего на северной стороне холма сражения. С этой позиции самой битвы не видно, зато отлично просматривается огромный лагерь союзных Эвмену войск. Там пока всё тихо и спокойно, но стоящий в воздухе гул и висящее над горизонтом облако пыли напоминает каждому о зыбкости бытия и идущей совсем рядом кровопролитной битве.

Даже отсюда из общей массы всевозможных шатров, шалашей и навесов можно легко выделить ставку главнокомандующего. Она окружена ровными рядами белых палаток — это расположение аргираспидов. Тут чувствуется порядок и старая школа.

Вся остальная часть южного склона выглядит не так образцово. Светло-серые пятна шатров и палаток разбросаны хаотичными пятнами, словно весь холм засижен огромной стаей чаек.

Сам бой, идущий на противоположном склоне, меня уже не интересует — его финал я знаю. Сейчас всё моё внимание приковано к лагерю аргираспидов. Он — самый крайний в длинной, вытянувшейся с запада на восток полосе палаток. Спутать его с другими невозможно, и не только по ровным, как по линейке, рядам. Гораздо больше на этот момент выделяет его начавшаяся в лагере суматоха и первые пожары.

Это совершивший фланговый обход отряд мидийской конницы напал на лагерь Эвмена. Из того, что я знаю, сейчас наступил самый роковой момент идущего сражения и вообще всей военной кампании, которую когда-нибудь потомки назовут Второй войной диадохов.

Именно на происходящие сейчас события я сделал свою главную ставку. Наступил, можно сказать, момент истины! Либо у меня получится то, что я задумал, либо… Об этом даже думать не хочется. Плана «Б» нет

Я подготовился к этому моменту как мог. Вся моя пехота и конница еще затемно покинули ущелье и стремительным маршем выдвинулись к новой позиции. Чтобы нас не обнаружили, пришлось проделать немалый крюк. От предгорий, где мы скрывались, надо было обойти лагерь Эвмена и выйти к нему уже с юго-восточного фланга. В целях конспирации все это пришлось проделать ночью, а марш войсковых колонн в ночных условиях таит в себе массу неприятных сюрпризов. Именно поэтому во все времена опытные полководцы стараются его избегать.

В темноте очень высок риск растерять свои подразделения. Кто-то остановился, потерял из виду впереди идущих, а затем свернул не туда. Хорошо, если одно подразделение, а если за ним последовали другие… И вот к утру у вас часть войска здесь, другая там, и пока всех собрали, эффект неожиданности потерян, а то и того хуже!

Результат ночных переходов удивлял, порою, даже в двадцатом веке, что уж говорить про нынешние условия. Дорог нет, компаса нет, других ориентиров тоже не видно, поскольку темень — хоть глаз коли. Поэтому я дал указание разведке неоднократно проделать этот путь в светлое время, а в день перед выходом расставить метки и дозоры.

Все это я подробно растолковал Клиту, и он выполнил приказ безукоризненно. Этим парнем я, вообще, доволен! Ему всего девятнадцать, а придирчивости и внимательности к мелочам не занимать. То, что в этом времени взрослеют намного раньше, не секрет, но Клит по своей врожденной осторожности и педантичности даст сто очков вперед любому своему одногодку.

Отбросив посторонние мысли, всматриваюсь в даль и вижу, как часть напавшей на лагерь аргираспидов конницы сгоняет пленников к восточной окраине. Другие же яростно добивают защитников лагеря, тогда как большинство жителей разбегается кто куда, оставляя мидийцам свои шатры на разграбление.

Обороняющие лагерь аргираспиды — это в основном раненые и больные из тех, кто не смог принять участие в битве. Они отчаянно сопротивляются, но их осталось уже совсем немного, а подкрепление с других лагерей не торопится прийти на помощь.

Все это дает мидийцам время буквально зачистить лагерь аргираспидов. Они торопливо собирают все самое ценное из шатров, включая женщин и детей. Добычу грузят на лошадей, а полон гонят своим ходом в пустыню.

Рассматривая этот грабеж, мне вдруг вспоминается, что ту кавалерию, что напала сейчас на лагерь аргираспидов, некоторые источники называли тарентийской.

«Мидийцы не могут быть из Тарента, — мысленно фиксирую несоответствие, — ведь Тарент — город на юге Италии!»

Оборачиваюсь к Энею и задаю ему этот вопрос.

Не отрывая взгляда от разгромленного лагеря, тот в двух словах объясняет:

— В Таренте есть своя военная школа и прекрасная легкая кавалерия. Слава этой школы широко известна по всей Элладе, поэтому у македонян вошло в обиход называть тарентийской любую легкую конницу, вооруженную метательными дротиками или луками.

Объяснение меня полностью удовлетворяет, и я возвращаю взгляд к идущему сражению. Там оставшиеся в остальных лагерях воины наконец-то пришли в себя и выступили для отпора нежданному противнику. Совместными усилиями они стали выдавливать чужаков со стоянки аргираспидов. Мидийцы, особо не сопротивляясь, начали отступать, в то время как их соратники уже успели угнать полон и добычу далеко в солончаковую пустыню.

Вижу, что союзники не стали преследовать отступающего врага. У них для этого нет достаточного количества конницы, да и особого желания тоже. Тащиться в пустыню и погибать ради чужого добра желающих мало.

Оставшихся в живых аргираспидов слишком мало для самостоятельного преследования, и без поддержки других лагерей им остается лишь, сжав кулаки, смотреть, как оставленное на их попечение имущество и жены товарищей уплывают в чужие руки.

Глядя на это, стоящий рядом со мной Эней почти с завистью пробурчал:

— Знатно поживились варвары! У серебряных щитоносцев добра немало. Александр частенько жаловал своих любимцев.

Ничего не отвечая, слежу за отходящими мидийцами. Те не рискуют возвращаться к своим тем же путем, что и пришли. Они сильно наследили, отягощены добычей и теперь, явно, опасаются, что их перехватят. Как и всякий на их месте, они решили действовать наверняка: отойти в пустыню настолько далеко, чтобы потеряться из виду, и уж затем безопасно вернуться к своим.

Пока все идет так, как я и предвидел, исходя из своих прошлых знаний, настоящей диспозиции и логики. Поэтому там, в пустыне, Экзарм уже ждет ничего не подозревающих грабителей, и дело остается за малым — перехватить их и по возможности уничтожить. Хватит ли у Экзарма для этого сил? Вопрос, на который может дать ответ только время!

Пытаюсь навскидку прикинуть численность отряда мидийцев, и выходит семь-восемь сотен легкой конницы.

«У Экзарма всего пять с половиной! — Нервно закусываю губу. — Справится ли он⁈»

У меня есть все основания рассчитывать на это. Во-первых, мои бойцы вооружены на порядок лучше; во-вторых, внезапность! Оба фактора на моей стороне!

Глава 9

Сатрапия Персида, область Габиена, 15 марта 316 года до н. э.

Пламя костра сгущает ночной мрак, высвечивая только сидящие у огня фигуры Энея и Патрокла. Я могу лишь позавидовать их спокойствию, ибо не в состоянии усидеть на месте. Нервное ожидание изматывает душу, заставляя ходить туда-сюда, как зверь в клетке. Известий от Экзарма до сих пор нет, и ждать с каждой минутой становится все труднее и труднее.

«Да черт побери! — крою про себя массагета. — Где его носит⁈ Уже давно все должно было закончиться!»

Вдруг мое ухо улавливает еле слышный топот копыт. Он становится все явственнее и явственнее, и уже нет сомнений — звук приближается. Еще несколько секунд, и окрик часового останавливает всадника. Ночная мгла не дает мне рассмотреть того, кто подъехал, но знакомый рык Экзарма ставит в моих сомнениях точку.

— Экзарм к Гераклу, срочно! — слышится из темноты, и я бросаю нервный взгляд на Энея, словно ища моральной поддержки. «Какую новость принес массагет⁈» — проносится у меня в голове. Грек отвечает невозмутимым выражением лица, и мне сразу становится немножечко стыдно.

«Учись, как надо себя вести на людях, — мысленно бросаю справедливый укор, — и бери пример!»

Выдохнув, мгновенно убираю с лица выражение напряженного ожидания и даже сажусь к костру. Почти сразу же из темноты появляются два стрелка охраны и Экзарм. На лице массагета — кровь, а одежда вся в пыли. Это плохой знак, и я внутренне сжимаюсь в предчувствии дурных новостей.

Жестом отпускаю стрелков и поднимаю взгляд на Экзарма.

— Ну что, говори⁈

Бледное, окровавленное лицо массагета вдруг растягивается в довольной усмешке.

— Порвали мидийцев в клочья!

Не выдержав, вскакиваю и подбегаю к нему.

— Ах ты, черт! Молодчага! — Обхватив широченные плечи степняка, обнимаю его как родного.

Выплеснув так долго сдерживаемые эмоции, отстраняюсь и уже говорю более спокойно:

— Ну, давай, садись к костру, рассказывай, как все прошло.

Экзарм не торопится, наслаждаясь минутой своего триумфа, и я даю ему время на это. Патрокл и Эней тоже ждут, не подгоняя товарища.

Через пару мгновений он все же начинает.

— Все было так, как ты, Геракл, и говорил! Мидийцы вышли прямо на нас. Я на вершине холма распластался, смотрю. Мои бойцы внизу, за холмом! Те нас не видят! — начал он сумбурно. — Подходят ближе, вижу. Впереди сотни три, за ними обоз, следом конных поболе. В общем, воев немало! Полон, в основном, бабы, их гонят пехом.

Тут он глянул на меня хитрым глазом.

— И вот здесь я себе думаю: Геракл сказал — полон и добычу забрать, а мидийцев всех положить, чтоб никто не ушел! Как такое сотворить, коли их боле, чем нас? — Он довольно ощерился. — Думал, думал и вот что решил! Позвал Зенона и приказал ему атаковать своей тетрархией катафрактов прямо в лоб.

Сделав паузу и переведя дух, он затараторил вновь.

— Солнце уже к закату. Броня на всадниках Зенона не отсвечивает, а полусотня ужалась в плотном строю так, что мидийцы их не испугались, а наоборот, развернулись и пошли на них лавой. — Экзарм закатил глаза, словно смакуя момент. — Тут я посылаю две илы с одной стороны и три с другой в обхват. Мидийцы уже столкнулись с катафрактами Зенона и поняли, что лопухнулись. Те их рубят как капусту, только клочья летят.

Экзарм блеснул белками глаз и хищно оскалился.

— В общем, мидийцы прыснули в стороны и тут же напоролись на наших стрелков. Тоды они в бега, а мы за ними. Со стороны лагерей нас поболе, прорваться тута сложнее, так мидийцы в пустыню поворотили. Тогда я охрану у полона выставил, а сам за паскудниками в погоню. Покосили мы их славно, а ушел кто, али нет — не знаю, не скажу!

Массагет замолчал, довольно поглядывая то на меня, то на Энея, но грек ему тут же настроение подпортил.

— Ты-то чего погнался за беглецами? Ты гиппарх или боец простой? — Эней сурово глянул на разом притихшего массагета. — Твое дело было гонца к нам отправить, а не по пустыне коней гонять. Время уходит, мы тут ждем известий, а он…

Кладу руку на плечо грека, останавливая поток упреков.

— Ладно! Сейчас не время для разборок! — И, уже повернувшись к Экзарму, спрашиваю: — Где сейчас полон и твои всадники?

Обрадовавшись, что упреков больше не будет, тот махнул в темноту.

— Да, там! Стадиев десять отсель!

Оценив направление его руки, быстро прикидываю про себя: «Он показывает на северо-восток! Значит, до лагеря аргираспидов примерно столько же. С учетом того, что женщины измучены и голодны, примерно на час ходу».

От лазутчиков, посланных следить за лагерем Эвмена, недавно был гонец. Он сообщил, что к вечеру бой закончился ничем. Эвмен, опасаясь окружения своих успешных частей в центре, приказал отступать к вершине холма. Этот маневр оказался очень своевременным, и Антигон не сумел воспользоваться своим преимуществом на правом фланге.

Наступающий вечер развел стороны до утра, и Эвмен отвел свои войска в лагерь. Там аргираспиды узнали о нападении и подняли бучу. Я могу их понять: ведь они потеряли все, что нажили за десять лет походов с Великим Александром. Тут банковских ячеек нет, ценности сдать на хранение некому! Ветераны возили все свое с собой, как улитки — домик, включая жен и детей. Теперь большая их часть на старости лет осталась без всего. Нам в двадцать первом веке не понять весь ужас, что охватил этих людей. Несмотря на то что это были закаленные боями и невзгодами воины, они сломались! Потеряв надежду на безбедную старость, они просто обезумели и перестали доверять даже здравому смыслу.

Из прошлой жизни я знал, что Эвмен уговаривал их не поддаваться панике, мол, потери Антигона в десять раз больше и завтра с утра они разобьют его и все вернут, но воины не верили. Паника и дух мятежа вырвались на волю! Они обвиняли Певкеста в том, что тот струсил и сбежал с поля боя, Эвмена в том, что он обманул их и завел в ловушку, а Филиппа в том, что пропустил мидийцев!

Командиры аргираспидов Антиген и Тевтам, вместо того чтобы попытаться успокоить своих воинов, лишь подлили масла в огонь. Антигон уже давно втайне подсылал им своих людей с деньгами и уговорами перейти на его сторону. До сего момента они сомневались, но сейчас, глядя на хаос в лагере, решили, что пора. В их руках буря недовольства в один миг превратилась в открытый мятеж. Обвинив во всём Эвмена, они указали разбушевавшимся ветеранам самый простой выход — давайте пошлем гонцов к Антигону и попросим его вернуть нам наше имущество и семьи! Убитые горем воины дрогнули и прогнулись под гнетом обстоятельств. Они арестовали Эвмена и послали гонца к Антигону. Какое условие Одноглазого он привезет, я знал, — выдать Эвмена!

Сейчас, в очередной раз прокрутив все это в голове, решаю, что пора действовать.

«До утра посол Антигона с требованием головы Эвмена прибудет в лагерь аргираспидов, — быстро пытаюсь совместить свои знания с реальной обстановкой. — Значит, и нам пора выступать! Пока доберемся… Тут главное — не опоздать!»

* * *

Уже издали видно, что в лагере царит полный хаос. Мелькание горящих факелов накладывается на общий гомон и крики. Тревожное ржание лошадей и фон пылающих костров лишь дополняют картину.

Придержав Атиллу, склоняюсь к выступившему из предрассветного полумрака лазутчику.

— Говори! — подстегиваю его первое замешательство и слышу шепот в ответ.

— Посол от Антигона недавно прибыл. Ехали не таясь; я слышал, как сопровождавшие называли посла Никанором.

«Никанором, так Никанором!» — мысленно перехожу свой Рубикон и взмахом руки даю знать Энею и Экзарму: поехали!

Трогаю коня. Впереди еду я, Эней и Экзарм. За нами — Зенон и десяток катафрактов из его тетрархии. Следом плотной стайкой — около тридцати освобожденных пленниц, и замыкающей группой — остальные четыре десятка тяжелых всадников Зенона.

Остальную конницу и пехоту под командой Патрокла я оставил буквально в трехстах шагах от лагеря. Предрассветная мгла пока скрывает их от случайного взгляда, но они готовы войти в расположение аргираспидов по моему сигналу.

Из почти тысячи пленённых мидийцами женщин я приказал взять с собой только тридцать. Выбрали тех, что покрепче, а остальных оставили в наскоро разбитом лагере в пустыне.

Почему не всех? Да потому, что я рассчитывал предоставить неоспоримое доказательство своих слов об освобождении пленниц и имущества аргираспидов, но не отдавать все сразу. Просто отмерил количество на глаз, чтобы выглядело убедительно, но в то же время не сильно замедляло нас излишним количеством измотанных пленниц.

Неспешно въезжаем в лагерь, и на нас не обращают ни малейшего внимания. Все спешат на центральную площадь, и мы, до смешного органично, вливаемся в общий поток. Где-то впереди слышатся громкие крики и светится зарево от множества костров и факелов.

Я уже въезжаю на забитую воинами площадь, когда изумленный крик привлекает к нам всеобщее внимание.

— Фарон! — вскрикивает одна из женщин, узнавая в толпе своего мужа, и тот, обернувшись, не справляется с нежданной радостью.

— Леонтия! — Огромный бородатый мужик в льняном панцире бросается к нам и подхватывает свою подругу на руки.

— Леонтия! — орёт он во всё горло и крутит её, словно бы демонстрируя своё счастье товарищам.

Всё внимание других воинов тотчас же переключается на женщин, и к крикам бородача присоединяются ещё десятки обрадованных воплей. Они накладываются на счастливый вой бывших пленниц, и обе стороны бросаются навстречу друг другу. Одни ищут своих жён, другие — мужей; все орут, не слушая других, и в этом безумном столпотворении я продолжаю своё неспешное движение к центру площади.

Атилла недовольно прядет ушами и скалит зубы. Столько людей и так близко будят в нём ярую злость и желание взбунтоваться. Жестко натягиваю поводья, одновременно поглаживая своего любимца по гриве.

— Тихо, тихо, Аттила! — успокаиваю жеребца. — Это всё добрые люди! Слегка заблудшие, но ещё не совсем потерянные!

Мы выезжаем в центр лагеря в тот момент, когда общий ажиотаж слегка успокаивается, и всё внимание переключается на нас.

Я вижу трёх человек в дорогих формованных под мужской торс панцирях и Эвмена со связанными за спиной руками. Этих троих я не знаю, но Эней уже шепчет мне в ухо.

— Тот, что слева, с орлиным носом, — это Антиген; крепыш рядом с ним — Тевтам. Оба они — командиры аргираспидов! Старик справа — Никанор… — Он чуть помялся, но всё же добавил. — Этого почти не знаю, вроде бы у твоего отца флотом командовал когда-то.

«Так, — мысленно делаю свой вывод, — парламентёром Антигон выбрал умудрённого опытом старика, дабы сделка, не дай бог, не сорвалась!»

В отличие от той Истории, что мне известна, сейчас Антигон не знает, что случилось с его отрядом, и уж тем более не держит в плену жён и имущество аргираспидов.

«И тем не менее, — продолжаю про себя, — получив весть о том, что Эвмен арестован, он всё же посылает за ним своего человека. Мол, если уж они такие олухи, то почему бы не разыграть их втёмную!»

Немая сцена от нашего появления прерывается носатым Антигеном.

— Кто ты такой? На каком основании…

Не даю ему закончить и выдаю громко, на всю мощь своих лёгких:

— Я, Геракл, старший сын и наследник Великого Александра!

Уж чем-чем, а голосом мое новое тело не обижено, и взрослый уверенный бас разносится по всей площади. Рефреном ему катится всё дальше и дальше удивлённый гул.

— Геракл, Геракл… сын Александра!

Нервно дернув головой на гул площади, Антиген вдруг презрительно скривил рот и вскинул на меня уничижительный взгляд.

— Что надо здесь сыну персидской шлюхи?

Толпа вокруг затихла, и все, кто слышал, уставились на меня, ожидая, чем я отвечу на прямое оскорбление.

Такого поворота я ожидал и, даже более того, именно к такой реакции и готовился. В наступившей на мгновение тишине трогаю пятками Атиллу, и тот делает два шага вперёд. Теперь Антиген прямо под моей правой рукой; он смотрит на меня с вызовом, мол, ну что ты пялишься на меня, щенок!

Я делал это тысячу раз, стоя на месте и на полном скаку. Делал уверенно и точно, без дрожи и тени сомнения! Вот только тогда я рубил лозу, а теперь передо мной стоял живой человек, и все инстинкты во мне встали на дыбы, блокируя сознание и наливая руки свинцом. В этот миг перед глазами всплыло лицо Экзарма и его слова — может, я всё-таки? Первый раз всегда непросто!

Да, то был великий соблазн — переложить на другого грязную работу, а самому остаться в «белых перчатках». Не скрою, очень хотелось так и поступить, но я знал, что надо всё сделать самому. Такой уж век, нельзя здесь по-другому! Уважать не будут, коли не сдюжишь! В эти века царь сам ведёт в атаку воинов, что называется, впереди всех на лихом коне, и на оскорбления тоже должен отвечать сам!

Тогда на слова массагета я покачал головой и вымученно улыбнулся.

— Спасибо, дружище, но я сам!

И вот он, момент, решающий всё! Смогу ли я быть таким, как они, или…!

«Никаких „или“! — подстёгиваю себя. — Тогда незачем было и начинать!»

Снизу на меня презрительно смотрит горбоносое лицо. Антиген готов к вызову. Он уверен, что я не посмею ничего сделать, ведь кругом тысячи его бойцов. Его руки сложены на груди, а губы кривятся в презрительной ухмылке.

Стиснув зубы до судороги, рычу на себя:

«Ну что же ты, давай! Отступать некуда!»

Выдохнув, с силой сжимаю веки, а руки заученно делают привычную работу. В один миг длинный клинок вылетает из ножен и с оттяжкой обрушивается на голову Антигена.

Крик боли разрывает уши, а жуткий запах крови врезается в ноздри. Аттила бешено вздымается на дыбы, а в моих распахнувшихся глазах — только скрюченное на земле тело и кроваво-красная лужа.

Я ещё в шоке и лишь краем глаза вижу, как Тевтам выхватил меч.

— Ах ты…! — Он было кинулся на меня, но острые копыта вздыбившегося Атиллы не дают ему подойти.

Тевтам отшатнулся, и в тот миг дротик, брошенный рукою Энея, пробил ему горло прямо над кромкой панциря.

Всё это пронеслось буквально за пару мгновений и для всех остальных выглядело совсем не так, как для меня. Для меня словно полжизни промелькнуло, а для толпы на площади — лишь краткий миг. Миг, в котором Антиген что-то выкрикнул, а я в ответ рубанул его мечом. Ещё один миг — и рядом с лежащим телом упал пронзённый дротиком Тевтам.

Всё, занавес!

С трудом справляюсь с Атиллой, а недовольный гул войска уже пошёл по площади. Быстро перестроиться с отчаянного горя на радость и предвкушение счастья легко, а вот обратно — уже труднее. Так уж устроена человеческая психика, особенно когда это происходит в течение нескольких минут.

Задние ряды аргираспидов, что не видели момента убийства, тревожно переспрашивают передних:

— Что там? Что случилось⁈

А те просто в шоке и не знают, как реагировать на произошедшее и что отвечать.

В этот момент Экзарм спрыгивает на землю и парой ударов рассекает путы, связывающие Эвмена. Растирая затекшие руки, грек вскидывает на меня вопросительный взгляд. Он старается держать лицо и не показывать, насколько он ошеломлён, но его вопросительный взгляд просто кричит: «И что дальше⁈»

Не отводя глаз, бросаю ему с максимальной уверенностью в голосе:

— Что за бардак у тебя творится, Эвмен! Царь в лагере, а никто не трубит построение. Разве так встречают законного царя⁈

Впиваюсь ему в лицо, ибо сейчас — момент истины! Признает Эвмен меня царем или нет! Я знаю, что грек принципиален до глупости и может выкинуть фортель. В этом — беда и ценность этого человека. Получив от него клятву верности, ты можешь быть уверен: он будет стоять на ней до конца!

Он поклялся Олимпиаде отстаивать интересы её внука, Александра IV, вот только та уже проиграла, и он это знает. К этому времени «эпирская ведьма» уже сдалась Кассандру, а войска Полиперхона разгромлены. До казни Олимпиады осталось несколько месяцев, и де-факто Эвмен может считать себя свободным от клятвы. Вопрос только — захочет ли⁈

Эвмен всё еще стоит неподвижно, и я читаю на его лице чудовищную внутреннюю борьбу. Желая решить её в свою пользу, бросаю в игру свой последний козырь.

Вскинув руку в светлеющее небо, я повышаю голос:

— Сейчас мой отец смотрит на тебя, Эвмен, и ждёт от тебя исполнения своей воли. Я — его посланник на земле! Я несу его слово и дело! Ты со мной⁈

Вижу, что призыв услышан, и взгляд Эвмена взметнулся к небесам. Его губы пробормотали что-то невнятное, а после он обернулся к своей палатке.

— Трубач! — Его взгляд выцепил прячущегося за шатром парня. — Чего спишь! Труби построение! Сам разве не видишь — царь в лагере!

Паренёк среагировал мгновенно и, приставив к губам длинную трубу, выдул из неё пронзительный и надрывный вой.

Глава 10

Сатрапия Персида, область Габиена, 15 марта 316 года до н. э.

Чуть меньше двух тысяч аргираспидов выстроены на центральной площади лагеря в один длинный прямоугольник. Я еду вдоль строя, и Аттила зло косится на крепких бородатых мужиков, поедающих меня глазами.

Всё, что они думают обо мне, я читаю на их лицах, и общий смысл укладывается в одну некомплиментарную для меня фразу: «Мальчишка совсем зелёный, не потянуть ему!»

Моему телу сейчас семнадцать лет, и для своего возраста я выгляжу крепким развитым парнем. Высоким, с накачанной мускулатурой и волевым выражением лица. Последнее, хвала небесам, досталось мне в наследство, а от себя могу добавить к этому набору большой жизненный опыт, умение руководить людьми да общие знания, что ещё хранятся в моей памяти.

Невысокая оценка моей персоны македонскими ветеранами ожидаема, и опыт прожитых лет подсказывает мне, что во многом эти бородатые ветераны правы — могу не потянуть! Психологически, этически, морально и ещё бог знает как! Тяжкий груз полнейшего расхождения моих устоявшихся принципов с тем, с чем приходится сталкиваться каждый проведённый здесь день, давит подспудной ношей.

Вот сейчас я еду вдоль строя, смотрю на лица людей, а передо мной уже вновь вырастает этически неподъёмная проблема.

Все эти воины, что стоят передо мной, — преступники! По всем законам: по человеческим и божьим! Они предали своего командира, подняли на него руку, нарушили клятву, данную богам! За это наказание только одно — смертная казнь! И это решение должен принять я!

«Хотел быть царём! — саркастически издеваюсь над самим собой. — Так хлебай дерьмо полной ложкой! Царь — это не только мягкие перины и паштет из соловьиных языков, царь — это судья и прокурор в одном лице! Тяжела шапка Мономаха!»

Мой взгляд цепляется за бородатые хмурые лица, и я осознаю, что проблема не одна, а целых две. Во-первых, приговорить к смерти две тысячи человек — не муху прихлопнуть; а во-вторых, чтобы это была казнь, а не бойня, приговорённые ветераны должны принять от меня наказание и посчитать его справедливым!

Чтобы аргираспидам было легче смириться с неизбежным исходом, вся площадь уже окружена моими воинами. Как и задумывалось, они подтянулись, пока ветераны радовались спасению имущества и глазели на разборки с Антигеном и Тевтамом. Так что к моменту, когда затих вой трубы, на главной и самой широкой дороге лагеря уже выстроилась тетрархия катафрактов, а все другие улочки перекрыли плотные шеренги моих наёмников.

Огромные кони в белых попонах, закрытые шлемы гоплитов и опущенные для атаки копья сейчас убедительно показывают: мы растопчем любого, кто воспротивится царской власти! Я очень надеюсь, что до стычки дело не дойдет, но у моих воинов уже есть приказ в случае неповиновения похоронить любую попытку ветеранов пробиться к своим щитам и копьям.

Сигнал трубы застал аргираспидов врасплох, и они, повинуясь многолетней выучке, выстроились к смотру как были, в одних туниках и хитонах. У большинства при себе лишь ножны с коротким пехотным мечом, а это не самое грозное оружие аргираспидов. В первую очередь они славятся непревзойденным владением щитом и копьём.

Перед глазами плывут лица суровых воинов, и я вдруг осознаю, что их подспудное сомнение «не потянет» в данной ситуации приобретает двойной смысл.

«Не хватит духу на казнь или не хватит авторитета, чтобы командовать этими ветеранами? — с мрачной иронией задаю я себе вопрос, и ответ приходит сам собой. — Одно вытекает из другого! Спущу одно вопиющее преступление — и авторитета уже не завоевать никогда! Смогу совершить правосудие — и тогда уже никто не упрекнет меня юным возрастом!»

Под жестким давлением логики и обстоятельств защита моей воспитанной духом гуманизма натуры начала давать сбои. Я чувствую это уже по тому, что мой взгляд непроизвольно начинает искать подходящую кандидатуру для психологического воздействия.

Мне надо, чтобы стоящие передо мной воины приняли мое право судить и добровольно согласились с вынесенным приговором. Убедить человека пойти на смерть, даже если он в полной мере осознает свою вину, — дело почти безнадежное! Понимание этого заставляет меня не торопиться.

Я уже проехал почти половину строя. В воздухе практически осязаемо висит тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь храпом Аттилы и цоканьем его копыт. Это накалившееся до предела напряжение вдруг обрывается выкриком откуда-то из задних рядов:

— Так что, где наше добро и остальные жены⁈

Вижу, что этот вопрос волнует ветеранов сейчас больше всего, и повышаю голос так, чтобы меня слышали все:

— Ваши жены в безопасности, а деньги и прочее добро — в полной сохранности!

Гул радостного одобрения встречает мои слова, но я тут же порчу им прилив оптимизма.

— Но прежде чем вы получите обратно жен и детей своих, нам с вами надо решить один очень важный вопрос!

В этот момент я вижу того, кого искал. Это воин с седой шевелюрой и грустным пониманием в глазах. Два серебряных браслета на его правой руке говорят мне, что это как минимум синтагматарх (командир синтагмы — отряда в 256 воинов).

«По-нашему, капитан и командир роты! — мысленно оцениваю звание воина. — Значит, знает, что такое ответственность, не понаслышке, да и по глазам видно, что степень вины своей и товарищей осознает и стыдится».

Спрыгиваю с коня и неспеша подхожу к седому воину.

— Как зовут? — спрашиваю, глядя ему прямо в глаза.

— Аттал! — произносит он, буравя меня исподлобья.

Не отводя взгляда, проявляю искренний интерес.

— Давно ли тянешь солдатскую лямку, Аттал?

— Начинал простым фалангитом еще у отца покойного царя Александра.

Уголки его губ дрогнули ностальгической улыбкой, и тогда я вворачиваю вопрос, от которого он болезненно морщится.

— Как поступил бы мой дед Филипп, если бы вы при нем устроили подобное непотребство? — Чтобы не было недопонимания, обвожу взглядом освобожденного Эвмена и оставшихся в живых его ближайших телохранителей. — Что сделал бы он с вами за то, что вы собирались выдать своего полководца врагу⁈

Ветеран ведет вслед за мной взглядом, но на вопрос не отвечает, и я продолжаю давить, повышая и повышая надрыв.

— А мой отец, царь Александр, как бы он поступил с вами за подобное клятвоотступничество и предательство?

С каждым словом я все накаляю градус, упирая на немыслимость содеянного ими преступления.

Понурив голову, воин молчит, и я дожимаю.

— Ну, а сам ты что думаешь? Чего вы достойны?

Уперев глаза в землю, ветеран не в силах произнести вслух то, с чем уже смирился в мыслях. Я это вижу, но мне нужен его прямой ответ, и я захожу с другой стороны.

Вскинув руку к небу, я призываю в свидетели богов.

— Посмотри на меня, Аттал! — перехожу почти на крик и обвожу гневным взглядом весь строй. — Посмотри и ответь мне честно, ведь сейчас на тебя смотрит не только я! На тебя смотрит повелитель богов и громовержец Зевс, смотрит отец мой, великий Александр! Сможешь ли ты покривить душой перед ними⁈ Если нет, то скажи всем нам, чего достоин воин, предавший своего стратега и выдавший его врагу!

Я замолкаю, и тишина стоит такая, что шёпот Аттала слышен по всем рядам аргираспидов.

— Смерти! — произносит он и, словно облегчив душу, вскидывает голову. Затем, уже с большей убежденностью, произносит громко и твёрдо: — Каюсь! Безбожную мерзость мы сотворили! Каюсь и вину свою сознаю! Пощады не прошу, казни, царь, коли провинились!

С тем же жёстким выражением лица позволяю себе лишь одобрительный кивок, мол, всё честно сказал, как и подобает ветерану Великой армии.

В повисшей над площадью мёртвой тишине мой голос звучит безжалостно, словно удар карающего топора.

— Верно сказал Аттал! Каждый из вас знает, что за такое преступление нет и не может быть прощения! Измена должна быть наказана! — Прохожусь по смотрящим на меня лицам гневным взглядом и продолжаю уже с обвиняющей торжественностью: — За предательство клятвы, данной перед богами Олимпа, за проступок, несовместимый с честью македонского воина, я, старший сын и наследник Великого Александра, царь Македонии и всего необъятного царства от Эллады до Индии, приговариваю таксис аргираспидов к смертной казни!

Вздох отчаяния и возмущения прокатывается над рядами ветеранов, и ему тут же отвечает угрожающий лязг щитов и шорох опускаемых копий. Катафракты и шеренги гоплитов изготовились к атаке, демонстрируя, что лучше с достоинством принять неизбежное, чем бессмысленно бросаться под копыта коней и на копья тяжёлой пехоты.

По моему знаку на центр площади вытащили три колоды, а рядом с ними встали экзекуторы из наёмников. Для такого дела отобрали специально тех, у кого удар поставлен безукоризненно и точно.

Горизонт уже побагровел предрассветными лучами, и я вижу бледные и осунувшиеся лица ветеранов. Все они как заворожённые следят за действиями палачей, принимая свою вину и кару без ропота и с фатальной неизбежностью.

Глядя на это, я не могу внутренне не содрогнуться, а на ум приходит известная истина:

«Король не тот, у кого сила, а тот, у кого право!»

Раскаяние и признание вины даёт мне право карать. Хочу ли я этого? Точно могу сказать — нет! Возможно ли в данной ситуации обойтись без казни? На это могу лишь повторить — нет! Казнь — необходимый атрибут этого времени, где гуманизм и всепрощение воспринимаются как слабость. А слабому власть и порядок в этой стае не удержать!

«Царь милует за службу и казнит за предательство! — бормочу про себя. — Хочешь быть царём, так не гнись под бременем власти!»

Я уже убедил себя, что казнь необходима и неотвратима, но убивать почти две тысячи человек я не собираюсь. В моём видении этого момента я почему-то не сомневался, что, едва я объявлю о казни, как меня тут же начнут уговаривать не рубить сплеча. Мне казалось, что Эней или Патрокл обязательно заступятся за своих земляков и попросят проявить милосердие. В ответ я смягчусь, мы посоветуемся и отправим на плаху десять-пятнадцать самых отъявленных смутьянов — и тем ограничимся.

Сейчас же я с тревогой смотрю на то, что приготовления к казни уже почти закончены, а никто и не думает вступаться за приговорённых. То ли тяжесть содеянного так повлияла на Энея и Патрокла, то ли я переоценил их симпатии к своим землякам, но ни тот ни другой не проявляют ни малейшего желания просить меня о снисхождении.

Поглядывая на своих друзей-воспитателей, начинаю уже всерьёз нервничать.

«Твою ж мать! Ну давайте уж! — Чувствую, как холодная капля пота потекла по спине. — Вы же ведь не взаправду⁈»

Пытаюсь найти в глазах своих соратников хоть каплю сострадания, но вижу там только полное одобрение моих действий. С леденящим душу ужасом осознаю неизбежное. Я только что приговорил две тысячи душ к смерти, и дело неудержимо катится к тому, что я, человек двадцать первого века, вот-вот стану виновником массовой казни. И никто и никогда уже не снимет с меня ответственности за содеянное!

Ситуация тупиковая! Отработать назад самому — значит проявить мягкотелость и потерять лицо! Своими руками закопать то, ради чего, собственно, всё и затевалось.

В каком-то ступоре перевожу взгляд с экзекуторов на строй опустивших головы ветеранов и пропускаю тот момент, когда ко мне подошёл Эвмен.

— Позволь мне сказать, царь! — Грек второй раз, теперь уже по своей воле, назвал меня царём, и необычность этого выводит меня из прострации.

Киваю ему, мол, говори, и Эвмен бросает взгляд на строй аргираспидов.

— Они провинились, и вина их безмерна, но я прошу тебя о мудрости и милосердии! Не все из них виновны в равной степени, но весь таксис совершил преступление и подлежит наказанию. В такой дилемме правосудию трудно найти верный путь, и потому, я думаю, может, не стоит тебе карать всех одной мерой. Ведь мы не знаем, кто из них первым нарушил клятву, а кто лишь по слабоволию пошёл за остальными! Для смертного сей груз слишком уж тяжел! Может, пусть лучше боги примут сие непростое решение и сами выберут тех, кто виновен, а остальным справедливый царь Геракл позволит искупить свою вину на поле боя!

От этих слов у меня чуть слеза не выкатилась из глаз.

«Ну слава богу! — выдохнул я про себя. — Хоть один гуманист в этом мире нашёлся!»

Мне уже понятно, что та краткая заминка, что заставила меня остановиться, не ускользнула от внимания проницательного грека. Он увидел мои душевные терзания, понял и пришёл на помощь! Я ещё не совсем осознал, что предлагает грек, но уже само прошение о помиловании позволяет мне выдохнуть с облегчением.

Почти с умилением смотрю на Эвмена, а тот продолжает:

— Казни каждого десятого из них по жребию! Божий промысел сам выберет виноватого, а остальные искупят вину свою кровью и служением тебе, Геракл!

Он ещё говорит, а мой энтузиазм уже серьёзно поугас. Я рассчитывал в воспитательных целях отправить в царство Аида максимум двадцать душ, а грек предлагает мне то, что когда-то в Риме будут называть децимацией.

Решать надо быстро, на раздумье совсем не осталось времени, и я бормочу про себя:

«Двести — не двадцать, но и не две тысячи!» Мысленно смиряясь с неизбежным, принимаю предложение Эвмена и вновь обращаюсь к строю ветеранов:

— Тот, кого вы предали и хотели отдать врагу, лучше вас! Он щедрее и милосерднее! Эвмен просит меня пощадить вас, неразумных, и из любви к нему я меняю своё решение!

Выдохнув и вновь набрав полные лёгкие воздуха, выдаю на полную мощь своего голоса:

— Из таксиса аргираспидов будет казнён каждый десятый, а остальным будет возвращено всё имущество, и жёны, и дети их! Всем помилованным я предоставлю право искупить свой тяжкий грех в бою! Да будет так, и пусть боги решают, кому жить, а кому умереть!

Несмотря на то что своим приговором я обрёк каждого десятого из них на смерть, по шеренгам ветеранов прокатился гул одобрения. Негромкий, нечёткий, но ясно дающий понять: большинство воинов принимают наказание как должное и благодарны мне за возврат имущества.

Дальше процессом уже занялись Эвмен и Патрокл. Прямоугольник перестроили в десять шеренг, и старший из первого ряда вышел вперёд. Походный жрец Эвмена протянул ему мешок, и тот запустил туда руку.

Пот обильно потек по лицу ветерана, и прежде чем вытащить метку, он выдохнул и воздел глаза к небу. Ещё миг — и он показал на раскрытой ладони белый камень, означающий жизнь и прощение.

Вскинув руку вверх, он продемонстрировал его своему десятку, и тот ответил ему гробовым молчанием, как и весь остальной строй аргираспидов. В этом веке приветствуется сдержанность, считается, что излишняя радость смертных раздражает олимпийских богов. Волю богов смертные должны принимать со смирением и покорностью!

Второй десятник тоже вытащил белый камень, а вот третьему не повезло. Тут, к чести ветеранов, надо сказать, что никто из них не дрогнул и никого из десяти не пришлось тащить. Каждый вышел сам, попросил прощения у олимпийских богов, у меня и у Эвмена, а затем встал на колени и, убрав волосы с шеи, положил голову на плаху.

Первым это сделал тот, кто вытащил роковой жребий. Взмах топора, звук глухого удара — и отрубленная голова покатилась по утрамбованной земле. Палач вскинул взгляд — следующий, а его подсобник поднял с земли голову и, показав её мне, бросил в плетёную корзину.

Зрелище как завораживающее, так и жуткое. Одна за другой падают отрубленные головы, и кажется, этой сцене из ада не будет конца. Будь у меня хоть малейшая возможность покинуть место казни, я бы уже ушёл. Только нет у меня права на подобное послабление самому себе. Я эту кашу заварил, мне и хлебать её до дна!

К счастью, всё в этом мире когда-нибудь заканчивается — и плохое, и хорошее. Последний чёрный камень вынут из мешка, и последнюю отрубленную голову палач бросил в корзину.

Казнь закончена, и надо бы что-то сказать, но у меня пересохло во рту и, вообще, нет ни сил, ни желания шевелиться.

«Сейчас бы залечь где-нибудь в тихом месте, — появилась в голове мечтательная мысль, — свернуться калачиком, никого не видеть и не слышать!»

Бросив на меня понимающий взгляд, Эвмен взял всё на себя. Обернувшись к строю, он оповестил всех о том, что каждый казнённый будет похоронен без почестей, но с достоинством, как и подобает воину Македонии.

Слышу ещё, что он обещает от себя лично выделить семьям казнённых два таланта золотом, ибо те приняли на себя казнь за вину всего таксиса аргираспидов. Ветераны слушают его молча, но одобрительно и с изрядной долей облегчения. Казнь закончена, а они живы и скоро увидят своих жён, детей и имущество.

Глядя на это, мне становится легче, и, постепенно приходя в себя, я даже позволяю себе немного иронии.

«Как быстротечна наша память, когда мы стремимся забыть плохое! В этом беда и спасение человечества!»

Закончив речь, Эвмен перевёл на меня взгляд, безмолвно спрашивая, можно ли распускать воинов. Подтверждаю правильность этого решения и даю знак экзарху, мол, пусть везут в лагерь женщин и имущество аргираспидов, что до сих пор ожидает в пустыне.

«Хотя многие из них уже никогда не увидят своих мужей!» — Подумав об этом, вдруг упираюсь взглядом в посла Антигона, Никанора. Тот стоит под присмотром двух моих стрелков и выглядит, прямо скажем, неважно. Его лицо отражает чёткое понимание своей судьбы. После всего увиденного у Никанора нет иллюзий насчёт собственного будущего.

Стараясь, чтобы мой шаг выглядел чётким и твёрдым, не торопясь, подхожу к нему. Никанор держит мой взгляд, не отводя глаз, словно бы говоря этим: «Я старый боец, много повидавший на своём пути! Я не боюсь смерти!»

Найдя глазами Энея, киваю ему на посла:

— Верни Никанору коня и людей! Пусть убираются туда, откуда пришли!

Жёсткие складки на лице Никанора чуть расслабляются от понимания, что смертная чаша его миновала. Он склоняет голову в знак благодарности и хочет что-то сказать, но я не даю ему этого сделать.

— Пустое, не трать слов! Иди и передай Антигону, что у него есть время до завтра! Если к рассвету он преклонит колени предо мной и повинится в делах своих непотребных, то обещаю простить его! А коли нет, то пощады не будет! Войско его будет разгромлено, а сам он будет казнён!

Глава 11

Сатрапия Персида, область Габиена, 15 марта 316 года до н. э.

Солнце уже поднялось над горизонтом, прогоняя вместе с ночной темнотой и кошмар недавней казни. Утренние лучи, словно бы призывая поскорее всё забыть, осветили место трагедии. В свете дня оно, и правда, выглядит уже по-другому. Темные ряды воинов не давят своей массой, а воздух не пропитан угрозой и страхом. Центральная площадь лагеря пуста: тела казненных уже убрали, а бурые пятна от впитавшейся крови засыпали свежим песком.

Я не спал всю прошедшую ночь, но, на удивление, сна ни в одном глазу. Стресс хоть и отступил, но в крови столько адреналина, что, даже будь у меня возможность кемарнуть часок, я все равно бы не заснул.

Мой взгляд реагирует на крики и перемещается к шатрам ветеранов, где царит радостная суета встречи. Большой караван из женщин, вьючных лошадей и повозок только что вошел в лагерь и был тут же захвачен счастливой круговертью. Объятия, поцелуи, снова объятия и поиск среди общей поклажи своих, уже казалось, потерянных вещей.

Глядя на все это, появляется ощущение, что ужас минувшей ночи был давным-давно или, вообще, не в этой жизни, а ведь аргираспиды распущены по палаткам всего час-полтора назад!

Конечно, если присмотреться, то можно найти и зареванные лица тех женщин, чьи мужья были казнены, но то ли они прячутся, то ли радость сама по себе более яркая, чем горе. Потому как, по ощущениям, в той какофонии звуков и человеческой суеты больше чего-то праздничного, чем пережитого ужаса и страданий.

«То ли психика нынешних людей куда более устойчива к стрессу, — мысленно пытаюсь объяснить себе эту картину, — то ли сама природа человечества такова! Живи, пока живется, и не думай ни о горе вчерашнего дня, ни о зыбкости завтрашнего! Только так ты можешь быть счастлив!»

Возвращаю свой взгляд обратно и натыкаюсь на усталые лица товарищей. Они ждут моих дальнейших указаний, и я легко читаю на лице Энея невысказанный вопрос — что дальше⁈ Зато в глазах Экзарм и Патрокла никаких вопросов, только острое желание пожрать и завалиться спать.

«Не выйдет, друзья мои!» — иронично хмыкаю про себя и нахожу взглядом Эвмена.

— Пошли всем сатрапам приказ, — произношу в четкой и безапелляционной форме, — немедленно прибыть сюда в лагерь для совета и обсуждения дальнейших действий.

На мое указание тот чуть замялся, и, заметив это, я бросаю на него вопросительный взгляд.

— В чем дело, Эвмен? Что-то не так?

В ответ на это на лице грека появляется выражение неловкости.

— Дело в том, мой царь, если я прикажу сатрапам явиться, — он сделал особое ударение на слове «прикажу», — то уверен, половина не придет из принципа. Каждый из них считает меня не вправе им приказывать.

Для меня эта ситуация не новость! Я знаю о ней из прошлой жизни, и именно поэтому хочу покончить с этой разлагающей неопределенностью как можно быстрее. Воевать с Антигоном, когда у тебя полководцы делают все, что взбредет им в голову, невозможно. Вчера сатрап Персиды Певкест просто взял и оставил свой фланг, отказавшись подчиняться приказам Эвмена, а сатрап Бактрии Филипп, по глупости или по нерадению, допустил обход мидийцев и захват имущества аргираспидов.

Еще планируя свое появление в лагере Эвмена, я четко представлял, что после мятежа «гвардейцев» вторая по уровню угрозы проблема — это своеволие сатрапов. И с этой угрозой необходимо разобраться не менее жестко и убедительно, чем с ветеранами.

Как это сделать, чтобы в результате разбора не остаться в одиночестве? Один в поле не воин, а вся сила короля в поддержке его баронов! Невозможно давить на людей, от которых ты напрямую зависишь! Они это знают и беззастенчиво пользуются!

Эвмен, явно, не нашел ответа на этот вопрос! Опасаясь, что недовольные сатрапы уведут свои войска, он пошел на навязанное ему коалиционное командование, которое в конце концов привело его к гибели. Если бы я не вмешался, конечно!

Прокрутив эту мысль в голове, я вдруг до боли отчетливо осознал: это конец эпохи! С того момента, как я не позволил убить Эвмена, той истории, которую я знал, больше не существует, а мой дар «предвидения будущего» как неоспоримое преимущество над противником утерян навсегда.

«Жаль, конечно, но не беда! — стараюсь подбодрить самого себя. — С этим козырем рано или поздно все равно пришлось бы расстаться! К счастью, это далеко не все, что у меня есть! Багаж из общих знаний человека двадцать первого века всегда со мной, и отнять его можно, разве что, вместе с головой!»

Немного подумав, я нашел еще один повод не зацикливаться на потере.

«Как бы история ни поменялась, люди-то здесь останутся прежними! — с удовлетворением отмечаю еще один плюс. — Значит, и та оценка главных действующих лиц, что дали им современники и последующие историки, останется верной. Я ее знаю, и это козырь, да еще какой! По сути, это равносильно тому, что в моем времени меня бы допустили к файлам личных дел всех командующих вражеской армии!»

Вижу, что Эвмен по-прежнему ждет реакции на свои слова, и, улыбнувшись своим мыслям, даю ему совет на все времена.

— Боишься, что не явятся по приказу, тогда попроси их вежливо, но так, чтобы ни у кого не было ни единого шанса отказаться!

* * *

В центре большого шатра Эвмена стоит некое подобие стола, на котором из песка сооружен макет этой части долины Габиены. Вокруг этой импровизированной карты столпился весь цвет нашего войска: ближе к столу — сами сатрапы, за ними — их ближники и телохранители. Все с оружием, открыто демонстрируя, что тут никто никому не доверяет.

Эвмен стоит у стола, скрестив руки на груди, я же держусь в тени. Мой наблюдательный пункт — в дальнем темном углу шатра, откуда мне прекрасно видны все участники совещания, а вот меня рассмотреть непросто. Тем не менее, я постоянно ловлю на себе заинтересованно-любопытствующие взгляды и уверен, что большинство присутствующих, хотя бы в общих чертах, но уже наслышаны о случившемся ночью.

«Они знают обо мне, но у них не было времени все обдумать, — мысленно оцениваю ситуацию, — и уж тем более прийти к какому-то коллективному решению!»

Именно поэтому я и собрал их здесь сразу же после казни аргираспидов. Можно сказать, поднял с постели, не дав возможности ни пообщаться друг с другом, ни обдумать все обстоятельно.

Внимательно вглядываясь в напряженные черты, перевожу взгляд с одного лица на другое.

«Пока они каждый за себя, у меня еще есть шанс превратить этот змеиный клубок в совет верноподданных и преданных полководцев! Задача номер один — не дать им сговориться, иначе не я буду диктовать условия, а они мне!»

Все сатрапы уже собрались, но Эвмен по-прежнему молчит, и общий гул голосов нарушает недовольный бас высокого бородача с мясистым носом.

— В чем дело, Эвмен? Мы все пришли сюда не для того, чтобы слушать твое молчание. Если тебе нечего нам сказать, то мы можем обойтись и без тебя. У каждого из нас гораздо больше прав на командование войском!

Склонившийся к моему уху Патрокл тут же прошептал:

— Певкест, сатрап Персиды!

Чуть киваю, подтверждая, что понял. Я сам просил Патрокла обозначить для меня, кто есть кто.

В это время Певкест бросил надменный взгляд на грека и, не давая тому ответить, добавил:

— Если тебе нечего сказать, то я предлагаю немедленно сняться с лагеря и начать отход на юг, в Персию! Там мы сможем добыть продовольствие и восполнить потери.

Его сразу же поддержал крепыш с большими залысинами, коего Патрокл назвал сатрапом Кармании Тлеполемом.

То, что Персида и Кармания находятся к югу от нашего сегодняшнего положения, дает мне право безмолвно позлословить:

«С этими все ясно: своя рубашка ближе к телу! Оба стремятся обезопасить себя и свои владения».

Этот нехитрый ход тотчас же раскусили и другие участники совета.

— На юг отходить нельзя! — громко возмутился квадратный коротышка. — Никакой поддержки мы там не найдем. Отступать надо на восток, на Бактрию и Дрангиану.

— Эвдам! — шепчет мне Патрокл. — Сатрап Индии! Ему отход на восток сулит куда большую выгоду.

Голос Эвдама немедленно поддержали властители названных им провинций, и мой одноглазый друг тычет в них пальцем. Бактрия — это Филипп, а Дрангианой правит Стасандр.

Новое направление тут же вызвало недовольство сатрапов севера Эвтидема и Стасанора. Эти двое, повышая градус накала, потребовали отхода в Гирканию и Согдиану.

Спор все разгорается и разгорается, и Патрокл продолжает называть мне каждого из сатрапов, едва тот открывает рот. Их так много, что я уже запутался, но это и неважно. Я уже давно определился, с чего и с кого мне следует начать. Осталось только дождаться подходящего момента.

Царящий в шатре гвалт не стихает, а только усиливается. Никто никого не слушает, а, наоборот, лишь старается перекричать друг друга. Я терпеливо жду, не вмешиваясь в перепалку, и только когда, наоравшись, сатрапы начинают затихать, выхожу вперед, прямо в яркое пятно света, бьющее из-под поднятого полога.

Теперь меня видно всем, и я жестко бросаю прямо в устремленные на меня взоры:

— Господа, пока вы еще не разбежались кто куда, как тараканы, позвольте вас спросить. Почему? — Делаю подчеркивающую паузу и продолжаю. — Почему вы так стремитесь избежать битвы? Давно ли македонцы стали трусами, боящимися сражений?

Вокруг меня сразу же загудело возмущение, негодование, а Певкест с вызовом вскинул на меня взгляд.

— Да кто ты такой, чтобы упрекать нас, мальчишка⁈

Это как раз то, чего я ждал, и отвечаю, глядя ему прямо в глаза:

— Я старший сын и наследник Великого Александра! Царь Македонии, Эллады и всей Азии!

На мои слова тот скривился, словно сжевал пол-лимона, и процедил сквозь зубы:

— Значит, все-таки правда! Антиген и Тевтам мертвы, а все эти глупые россказни про царя — не выдумка!

В наступившем затишье все просто пялятся на меня, не зная, как реагировать, и Певкест вновь находится первым.

Его рот кривится в презрительной усмешке.

— Кто дал тебе право, сын наложницы, называть себя царем? Насколько я помню, собрание достойнейших исключило тебя из числа наследников. Наши…

Не дав ему закончить, резко обрываю на полуслове:

— Не полководцам выбирать царя! Лишь боги дают это право! Меня назвал царем не ты, Певкест! И не вы…! — Повышая голос, обвожу взглядом собравшихся. — Меня назвал царем мой отец, Великий Александр, и Отец всех богов Зевс-Амон-Ра, Громовержец и Вседержатель!

— Много слов! — вновь кривится Певкест, обводя взглядом шатер. — Мы все были у смертного одра царя, но не слышали твоего имени, Геракл. Совет диадохов выбрал царей, и это Александр и Филипп Арридей!

Теперь уже я растягиваю губы в презрительной усмешке.

— И где же эти цари, Певкест⁈ Кто уважает этих царей? Может быть, Антигон, загнавший вас в эту пустыню? А может, Птолемей, примеривающий царскую корону у себя в Египте? Или Кассандр? Злобный сынок ополоумевшего к старости Антипатра!

На мои слова в шатре наступила тишина, нарушаемая лишь громким дыханием присутствующих. Пользуясь этим, я добиваю их еще одним козырем.

— Филипп Арридей уже мертв! Его, как вы наверняка знаете, убила моя бабка Олимпиада! Ей тоже уже воздалось по грехам ее! Кассандр, пусть никогда не будет ему покоя в царстве Аида, уже умертвил ее вместе с Роксаной и моим названым братом Александром.

Я знаю, что Роксана и ее сын еще живы, но нисколько не смущаюсь этого. Ведь это даже не ложь, а лишь маленькое преувеличение! Всего-то на семь лет! Ведь все равно это случится!

Здесь и сейчас уличить меня во лжи некому. Слухи о пленении Олимпиады и Роксаны с сыном уже дошли до войска Эвмена. Еще раньше пришла новость о смерти царя Арридея и его жены Эвридики. Так что мои слова ложатся в благодатную почву, ибо ни у кого здесь нет сомнений в том, как поступит Кассандр с плененной Олимпиадой и ее царственным внуком. Именно из-за этих новостей разброд и шатание в войске Эвмена достигли своего апогея, ведь те, за кого они воевали, уже проиграли! Так за кого им биться сейчас?

Все это я читаю в глазах сатрапов и даю им ответ на этот вопрос.

— Отчаявшаяся душа моего отца, глядя на эти преступления, взывает о мщении! Чудовищные злодеяния бывших друзей не позволили ей найти покой в царстве Аида. Дух Великого Александра явился ко мне и призвал под свои знамена! «Сядь на трон, мой сын, — приказал мне отец, — возьми бразды правления в свои руки, покарай виновных и воздай по заслугам верным соратникам моим!»

Теперь не слышно даже сопения набившихся в шатер людей. Все, замерев в ожидании, слушают меня, и я продолжаю:

— И тогда я сел на коня, призвал с собой самых верных друзей и примчался к вам, дабы спросить…! — Тут я впиваюсь гневным взглядом в Певкеста. — Спросить со всех, но в первую очередь с тебя, Певкест! Почему ты, доблестный когда-то воин, опозорил свое имя и сбежал вчера с поля боя?

Такой резкий переход от патетики к обвинению заставил Певкеста отшатнуться, и я пользуюсь этим.

— Тебе стыдно и страшно, Певкест, потому что ты поддался на уговоры Антигона! — Я не знаю этого точно, но уверен, что воин, не побоявшийся когда-то прыгнуть за стену города маллов, вряд ли бы испугался всадников Антигона.

Забегавший взгляд сатрапа Персиды лишь подтверждает мою догадку, и я уже открыто бросаю ему обвинение:

— За сколько ты продал своих товарищей, Певкест? Сколько заплатил тебе Антигон? — Тот ошарашенно не находит слов, и я не даю ему возможности оправдаться. — Или нет⁈ Он ничего тебе не заплатил, а лишь пообещал⁈ И ты, как слабоумный дурачок, поверил обещаниям прожженного обманщика Антигона⁈

Эти насмешливые предположения я вворачиваю специально, ибо еще неизвестно, что хуже для македонянина: предательство или глупая доверчивость.

Певкест, наконец-то, очухался, и его лицо побагровело от гнева.

— Да как ты смеешь, щенок, обвинять меня в таком…! — Он обвел глазами собравшихся, но не нашел среди них поддержки. Его вчерашнее бегство у многих вызвало вопросы.

Увидев это, он еще больше ополчился на меня.

— Такие обвинения смываются кровью! — Его рот искривился от ненависти, а я отвечаю ему ледяным спокойствием.

— Сдай свой меч, Певкест, и я обещаю тебе суд скорый, но правый!

Мои слова заставляют его злобно ощериться, а двух его телохранителей — шагнуть вперед.

— Меч тебе! — Вытащив из ножен ксифос, Певкест протянул его мне отточенным острием вперед. — На! Иди, попробуй возьми!

Я делаю шаг вперед, прямо навстречу блестящему лезвию, и… в этот момент выражение лица Певкеста вдруг меняется. Вместо злобного предвкушения на нем появляется удивленная растерянность. Из уголка его рта вытекает тоненький ручеек крови, и властитель Персиды медленно опускается на колени. Его руки уже не в силах удержать меч, но я не даю ему упасть. Перехватив его из рук умирающего, бросаю на Экзарма одобрительный взгляд.

За миг до этого, пока Певкест вместе с телохранителями пожирал меня глазами, массагет беззвучно подошел к ним со спины. Его выверенный удар пришелся точно в печень, а тонкий, как жало, клинок без труда прошел под боковым ремнем кожаного панциря.

Именно его след я вижу сейчас на распластавшемся мертвом теле, но отвлекаться нельзя. Промедление сейчас смерти подобно! Отрываю взгляд от расплывающейся лужи крови и вцепляюсь глазами в телохранителей.

Упустив момент покушения, те запоздало схватились за рукояти мечей, но на их руках тут же повисли мои воины. Ближайшие сатрапы и свита шарахнулись в стороны, а те, что стояли подальше, еще не поняли, что произошло.

В этой повисшей на миг тишине я перевожу взгляд на побелевшее лицо второго человека в армии Певкеста. Это Феспий, и за те без малого пять месяцев, что мы шли сюда, я пораспрашивал о нем. Все, что я услышал, характеризовало его как умного и бесстрашного человека. Грек на македонской службе, убежденный сторонник идеи Великого Александра о едином царстве без границ и расовых предрассудков. Самостоятельно выучил персидский язык и оказывал на Певкеста огромное влияние, склоняя сатрапа к примирению с местным персидским населением.

Перевернув меч рукоятью вперед, протягиваю его ему со словами:

— Теперь ты, Феспий, сатрап Персиды!

Моя рука на мгновение зависает в воздухе, и я повышаю голос, усиливая давление:

— Царь оказывает тебе доверие, Феспий! Прими его с благодарностью и покорностью!

Мы смотрим друг другу в глаза, и оба понимаем, что надо сделать. Мой обжигающий взгляд говорит ему: «Опустись на колени и прими меч! Это твой единственный шанс не только остаться в живых, но и продолжить все те преобразования, над которыми ты так упорно трудился в последние годы».

Я вижу, что он это понимает, но мучается дилеммой. Встать на колени, простить убийство сатрапа и друга, не позволяет ему дух эллина. Вот только он давно уже живет в Персии и насквозь пропитался нравами этой страны, которые шепчут ему на ухо: «Ничего страшного в этом нет! Зачем умирать? Ведь преклонить колени перед царем — не позор, а привилегия!»

Эти несколько мгновений мне кажутся вечностью, ведь сейчас — переломный момент. Уступит этот, в общем-то, малоизвестный грек — и все остальные сатрапы не пойдут на открытую конфронтацию, а нет…! Тогда уж, мама не горюй!

Я держу в уме самые разные варианты, но точно знаю одно: если я не добьюсь от всех сатрапов полного подчинения и признания царем, то выпускать их отсюда нельзя. Уж лучше иметь дело с обезглавленным и непонимающим, что происходит, войском, чем с осмысленным сопротивлением.

После сегодняшней ночи во мне многое изменилось, и понятно почему. Когда по твоему приказу и у тебя на глазах убивают почти двести человек, такое не проходит бесследно для человеческой психики. Думаю, это отражается во всем: во взгляде, в голосе и даже в мыслях. Как и то, что я все уже для себя решил: либо эти люди, что толпятся сейчас в шатре, признают меня царем, либо они перестанут существовать.

Эта решимость, по-видимому, так ясно читается в моих глазах, что смотрящий в них Феспий понимает — это не блеф! От него сейчас зависит, зальется этот шатер кровью или нет!

Давление на него так высоко, что он не выдерживает. Медленно, не отводя глаз, Феспий опускается на колени и протягивает ко мне руки.

— Благодарю тебя, царь Геракл, за милость и доверие! Клянусь служить тебе верой и правдой, да будет порукой тому Зевс-Громовержец!

Вкладываю в его руки меч и обвожу взглядом замерших сатрапов.

— Там, за холмом! — показываю рукой на запад. — Стоит армия узурпатора Антигона! Он — враг! Не только мой, но и каждого Аргиада! Он — ваш враг! Если вы сегодня уступите, то завтра потеряете все! Антигон заберет у вас ваши дома, ваших жен и ваши жизни! Я вижу это так же ясно, как видит будущее душа моего отца, Великого Александра!

Нахожу взглядом низкорослого сатрапа Индии и впиваюсь в него горящим взглядом провидца.

— Тебя, Эвдам, твой одноглазый приятель зажарит живьем! Ты ведь знаешь, как он тебя ненавидит!

— А вы…! — Поочередно перевожу взгляд с одного сатрапа на другого. — Сказать вам, что ждет каждого из вас в случае победы Антигона?

— Тебя, Стасандр! — тыкаю пальцем в сатрапа Дрангианы. — Одноглазый циклоп тоже казнит!

Мой пророческий голос заставляет того вздрогнуть, а я уже обращаюсь к другому.

— Тебя, Стасанор, он лишит сатрапии и всего имущества! Ты закончишь свой путь изгоем, куда беднее, чем начинал свой путь на Восток!

Не давая перевести дух ошарашенным слушателям, перехожу к сатрапу Гиркании.

— С тобой, Эвтидем, у Антигона давние счеты, а ты ведь знаешь — одноглазый ничего не забывает и не прощает!

Тут, словно озаренный внезапным видением, поворачиваюсь к сатрапу Кармании.

— А вот тебя, Тлеполем, Антигон пощадит и даже не лишит сатрапии! — Вперившись в того подозрительным взглядом, добиваю. — Не скажешь нам, почему? Может быть, ты уже сейчас договариваешься с одноглазым и сдаешь ему своих товарищей!

Честно говоря, я не помню участи никого из них, кроме Эвдама, но это и неважно. Выдаю на-гора все, что приходит в голову, и вижу, что добиваюсь желаемого. Мое пророчество произвело эффект разорвавшейся бомбы, и едва наметившийся единый фронт противодействия в один миг разметало на части. Нелегко стоять в одном строю тому, кто знает, что его ждет смерть, с тем, кому можно не беспокоиться о своем будущем.

Упреки сыпятся на Тлеполема со всех сторон, и каждый тычет ему прошлыми обидами и прегрешениями. Стасанор уже ругается с Эвдамом, вспоминая дела минувшие и кто из них больше насолил Антигону.

За пару мгновений еще недавно стоявшая гнетущая тишина сменяется на такой разноголосый гам, что мне становится ясно: я добился чего хотел! Певкеста никто не вспоминает, хотя его мертвое тело все еще лежит на земле в назидание остальным. Все озабочены лишь своей собственной судьбой, и я готов предложить им решение, способное их спасти.

Бросаю взгляд на Эвмена, и тот громогласно призывает к молчанию:

— Тихо, господа! Прошу тишины, друзья мои! — Его трубный бас пробился сквозь гул голосов, и продолжил уже в наступившей тишине: — Наш единственный и законный царь Геракл хочет обратиться к своим сатрапам!

Теперь уже десятки глаз нацелились на меня, и я начинаю говорить, держа всеобщее внимание:

— Я знаю, вы все умные люди и понимаете, что я — единственное ваше спасение! Я — последний шанс, коий даруют вам Олимпийские боги, и горе вам, ежели вы отринете этот дар! Великий Александр, обласканный отцом своим Зевсом-Вседержателем, послал меня спасти вас и Великое царство! Он прощает вам грехи ваши и все еще верит в то, что вы, непревзойденные воины Македонии и Эллады, остались его верными соратниками и друзьями! Докажите это! Докажите это прямо сейчас!

Закончив, перевожу взгляд на Эвмена — «мол, продолжай», — и тот подхватывает со всей торжественностью.

— Друзья мои! В этот тяжелый и трагичный для Великого царства момент я призываю вас последовать воле покойного царя нашего, Александра, и присягнуть на верность сыну его, Гераклу!

Сказав это, он, подавая пример, опустился на колени.

Вытащив меч, Эвмен протянул его мне:

— Царь Геракл! — произнес он, смотря мне прямо в глаза. — Прими от меня сей меч как символ нерушимой клятвы верности и преданности! Клянусь, не щадя жизни своей, служить тебе и призываю Великих богов в свидетели этой клятвы!

Принимаю из его рук оружие и, показав блестящий клинок всем собравшимся, возвращаю Эвмену:

— Принимаю твою клятву и в знак милости своей возвращаю тебе этот меч, дабы мог ты нести по земле слово мое и власть мою!

После этого Эвмен поднялся и встал рядом со мной. Вся эта сцена — не экспромт, я обсудил ее с Эвменом заранее, и коленопреклонение тоже. Грек сомневался в его необходимости, но я настоял. Мне было известно, что македоняне и греки относились к персидской привычке чуть что бухаться на колени с презрительным пренебрежением, но то было давно. Сейчас все эти стоящие передо мной македонские полководцы сами не чураются персидских традиций и требуют от своих подданных всего того, в чем упрекали когда-то чужих царей и сатрапов.

Мне нужно их полное признание моих прав карать и миловать каждого, и другого способа получить его я не вижу.

Эвмен уже несколько мгновений стоит возле меня, а никто до сих пор не последовал его примеру. Это нехорошо, и я слегка подстегиваю процесс.

Объект тоже уже выбран — это Стасандр! По словам Эвмена, он самый слабовольный из всех сатрапов, к тому же его сатрапия Дрангиана настолько бедна и малолюдна, что он смог привести с собой лишь несколько сотен плохо вооруженных воинов.

Выцепив глазами прячущееся лицо, я лишь жестко произношу его имя:

— Стасандр!

Все остальное делает мой требовательный тон и взгляд. Теперь, после того как его имя произнесено, он уже не один из многих — он в одиночестве. Ему даже кажется, что вокруг него образовалась пустота и все бросили его. В одиночку он не решается противостоять моему давлению, ведь все еще валяющийся труп Певкеста напоминает всем о бренности бытия.

Для пущего эффекта в этот момент, демонстративно гремя оружием, вокруг шатра смыкается кольцо гоплитов. И эта последняя капля решает все!

Сделав шаг вперед, Стасандр опускается на колени и протягивает мне свой меч. Я слушаю слова клятвы и в то же время слежу за остальными сатрапами. То, что я вижу, позволяет мне выдохнуть с облегчением. В глазах каждого из них я нахожу подтверждение тому, что все они уже согласились и признали меня своим царем!

Глава 12

Сатрапия Персида, область Габиена, 16 марта 316 года до н. э.

Придерживаю Атиллу, и тот, недовольно фыркая, бьёт копытом. Не обращая внимания на его капризы, жёстко натягиваю узду, а сам поворачиваюсь к Эвмену.

— К несчастью для себя, Антигон упорствует в гордыне своей! — говоря, бросаю взгляд на строящиеся у подножия противоположного холма войска. — Ну что ж! Поражение в бою — лучшее средство от самонадеянности!

Демонстрирую абсолютную уверенность в победе, и Эвмен поддерживает меня.

— Да ниспошлёт нам свою милость Зевс Громовержец! — Он вскинул глаза к небу, словно направляя свои слова прямо к адресату.

Мой взгляд всё ещё держится на плотных рядах противника, и я вижу, что Антигон решил не менять диспозицию на сегодняшнее сражение.

«Если позавчера она принесла удачу, то зачем сегодня придумывать что-то новое!» — оцениваю про себя примерный ход мыслей Антигона и продолжаю рассматривать его порядки.

Восемь таксисов выстроились в одну длинную фалангу с явным делением на два кераса (крыла). Правое своим флангом опирается на чисто македонский таксис, а левое — на таксис, набранный в Великой Фригии и других, давно подвластных Антигону областях. Эти два подразделения из опытных и проверенных в деле бойцов цементируют остальные шесть таксисов, собранных из народов самых разных уголков необъятного царства и обученных на скорую руку македонскому строю.

Этот единый прямоугольник справа поддерживают чуть оттянутые назад две синтагмы (синтагма — 256 воинов) греческих наёмников, а слева — хилиархия (4 синтагмы) гипаспистов.

«С греко-македонцами приятно иметь дело, — мысленно иронизируя, подсчитываю порядки неприятеля, — всё чётко и строго! Считать — одно удовольствие!»

Вижу, что правый фланг Антигон вновь оставил за собой и сыном Деметрием. Здесь у него почти пять тысяч всадников, из них две агемы (кавалерийский отряд полководца) личной гвардии папаши и сынка.

«Это не менее восьми сотен панцирной кавалерии!» — делаю для себя вывод и перевожу взгляд на другой край вражеского войска.

Тут тоже без изменений! Пифон и его азиатская кавалерия. Навскидку около четырёх тысяч, но прилично вооружённых из них не более пяти сотен.

Впереди всего фронта вытянулась тонкая линия пеших лучников и пращников. Местами её разбавляют мощные фигуры боевых слонов, но их немного. Сходу могу насчитать не более тридцати.

Примерно такую же расстановку сил противника давал Эвмен еще вчера вечером на совете и предлагал нам тоже повторить диспозицию позавчерашнего дня. Я же, глядя на расставленные фигурки слонов, пехотинцев и всадников, предложил ему поменять предложенную диспозицию.

Взяв несколько костяных слоников, что были ровно размазаны вдоль всего нашего строя, я переставил их с левого фланга на правый.

— Предлагаю, — я показал на стоящую против этого фланга конницу, — усилить наше правое крыло и раздавить кавалерию Пифона.

Эвмен нахмурился и начал объяснять мне, как умудренный опытом и терпением педагог туповатому ученику.

— Одних слонов для этого будет недостаточно! Чтобы рассчитывать на такой результат, надо усилить легкую бактрийскую конницу тяжелой и…

Не дав ему закончить, одобрительно прерываю его.

— Все верно! Поэтому ты со своей агемой и всей персидской конницей встанешь здесь, за слонами. — Взяв несколько фигурок всадников, я также переставил их с левого фланга на правый.

Эвмен неодобрительно качнул головой, и я доставил к поставленным фигуркам еще одну коняшку.

— Ладно, добавим тебе еще и агемы других сатрапов!

Тут грек смягчился.

— Ну хорошо! Этими силами мы Пифона раздавим, но ведь так мы оголяем наш левый фланг.

Он взглянул на меня, словно бы спрашивая: «Что ты на это скажешь?» — и тогда я ткнул пальцем в то место, откуда я только что забрал все фигурки.

— Здесь встану я со своей конницей! — и, улыбнувшись, добавил: — Плюс бактрийцы и согды, что проспали вчера обход мидийцев. Их с правого фланга переместим ко мне на левый.

Эвмен с сомнением покачал головой.

— И ты думаешь, что сдержишь атаку слонов и лучшей конницы Антигона только со своей агемой?

— Не с одной, — тут же парировал я, — а вместе с бактрийско-согдианской конницей Филиппа и Стасанора.

Грек лишь развел руками.

— При всем уважении…! — Он глянул в сторону названных мною сатрапов. — Я никого не хочу обидеть, бактрийцы и согды — всадники отменные, но, давайте начистоту, стойкость в бою не их отличительная черта. Преследовать бегущего — это они завсегда, а лоб в лоб — нет, этого они не любят! Тут даже сомнений нет, развернутся еще до столкновения и разбегутся как тараканы!

Краем глаза вижу, как Стасанор попытался было возразить, но более умный Филипп попридержал его, мол, не лезь, интересно, как наш новоявленный царь вывернется.

Это был яркий пример того, что мне до сих пор не доверяют и лишь ждут момента, когда я оступлюсь. Уверен, в тот момент на совете все сатрапы сразу подумали: «Юный царь лопухнулся по незнанию, и сейчас, когда Эвмен ткнул его носом, он начнет отрабатывать назад». Только я им такого удовольствия не доставил.

Из своей прошлой жизни я знал о сильных и слабых сторонах противостоящих армий, и у меня уже давно созрел план на эту битву. Было очевидно, что Антигон не потерпел позавчера поражения только благодаря успешным действиям своей тяжелой конницы и бегству Певкеста в самом начале сражения. С сатрапом Персиды я уже разобрался, осталось — кавалерия. Как быть с ней, у меня было представление, но раскрывать свои планы прямо там, на совете, я не собирался. Кто его знает, насколько чуткие у Антигона уши!

После слов Эвмена я лишь глубокомысленно усмехнулся.

— Если мы знаем о тяге бактрийцев драпать при первом удобном случае, то это уже не наша слабость, а наше преимущество, надо только правильно свои знания использовать!

Фраза прозвучала впечатляюще и, хотя так ничего и не объяснила, зато дала всем повод подумать о том, что я знаю что-то такое, чего они все не знают. Сознаваться в своем непонимании желающих не нашлось, и дальше мне уже было легче настоять на своем видении.

Дольше всех сомневался Эвмен, но и его я уверил, что смогу сдержать натиск Антигоновской тяжелой конницы, а для победы этого будет достаточно, поскольку с предложенной мною расстановкой наш перевес на правом фланге и в центре был очевиден.

Тот совет закончился лишь глубокой ночью и вымотал меня окончательно. Вообще, вспоминая вчерашний день, могу сказать, что это был самый длинный, самый нервный и самый насыщенный событиями день в моей жизни. Как прошлой, так и настоящей!

Вспоминая сейчас, даже не верится, что я всё это выдержал! Ведь до этого вечернего совещания была бессонная ночь, до предела нервное утро и бесконечный, бесконечный день.

Успев до полудня принять присягу верности от каждого сатрапа, я приказал им построить войска к смотру. Приказал и сразу же столкнулся с тем, чего в армии, по моему мнению, быть не должно вовсе.

Сатрап Гиркании Эвтидем встретил мой приказ плохо скрытым бурчанием, мол, люди устали, чего их тревожить зазря, коли завтра снова в бой.

Он это брякнул на автомате, по прежней привычке оспаривать любое предложение Эвмена. Раньше это делалось им для того, чтобы показать свою значимость и независимость, но в тот момент его бурчание прозвучало как вызов лично мне, и все остальные сатрапы мгновенно навострили уши, ожидая мою реакцию.

В навалившейся тишине Эвтидем мгновенно осознал, что дал маху, и теперь придётся принимать на себя все риски первопроходца, тогда как другие, тихонечко посмеиваясь над его глупостью, посмотрят со стороны, чем всё закончится. Дать заднюю ему уже было не с руки, и он просто замер, уставившись мне в лицо хмурым взглядом.

Для меня спустить подобное означало получить в дальнейшем тот же саботаж, что имел Эвмен. Позволять такого нельзя было категорически, и отучить перечить царю следовало сразу и безоговорочно.

Глядя на Эвтидема в тот момент, я лихорадочно решал задачу, как это лучше сделать. Казней и смертей для одного дня было уже предостаточно, да и не настолько я кровожаден, чтобы казнить за одно только сомнение.

Пауза затягивалась, а я всё не мог решить, как мне поступить, пока мой взгляд не упёрся в стоящего рядом с Эвтидемом пожилого перса. В памяти услужливо всплыли слова Патрокла, когда он указывал на него: «Фратаферн, бывший сатрап Парфии!» После последнего раздела царства в Трипарадисе сытного места сатрапа ему уже не досталось, и сейчас он — гиппарх (командует конницей) у сатрапа Гиркании.

Этот миг помог мне найти ответ, и я перевёл взгляд с Эвтидема на перса. Глядя тому прямо в глаза, я произнёс негромко, но жёстко и безапелляционно.

— Раз Эвтидем устал и хочет отдохнуть, то я отстраняю его от командования. С сего дня ты, Фратаферн, командуешь всем войском Гиркании, а после битвы посмотрим… — Сделав многозначительную паузу, я добавил: — Может, у благородного Эвтидема нет сил и на управление сатрапией.

Должен сказать, что получилось неплохо: я вроде бы лишил Эвтидема должности, а вроде бы и нет! Командовать войском он уже не мог, но отличиться в бою и доказать свою преданность и полезность у него возможность осталась.

«Докажет, — подумал я тогда, — оставим его руководить сатрапией. А нет — тогда ау! Пусть вон Фратаферн подвизается!»

После такого поворота никто больше вопросов не задавал, и где-то к полудню всё тридцатитысячное войско выстроилось ровными прямоугольниками на равнине сразу у южного склона холма.

Кто-то может спросить, для чего мне потребовалось всеобщее построение? Отвечу, что целей у меня было несколько. Во-первых, я хотел показать войску себя, дабы каждый воин не только слышал о том, что у него теперь новый царь, но и знал меня в лицо. Если вы думаете, что это неважно, то заблуждаетесь!

Тут действует тот же принцип, что и на восточном рынке, где у вас в первую очередь спрашивают имя, откуда родом и прочее. Вы раздражаетесь — вот же торгаш-прилипала, — а на деле вы сталкиваетесь с выкованной тысячелетиями психологией! Сказав своё имя и прочее, вы как бы вступаете в диалог. Вы невольно, и совершенно вопреки своим желаниям, становитесь ближе с продавцом, и вам труднее ему отказать, ведь не чужой же человек! То же самое и с полководцем: если воины видели и знают его в лицо, то он словно бы роднее становится, и им уже труднее его подвести. Особенно если он им ещё и симпатичен! Вот эту симпатию я и намеревался завоевать.

Во-вторых, мне было недостаточно клятвы верности только сатрапов, и я собирался принять её у всего войска. Это было, если уж не нечто новое, то точно необычное. В верности царю клялись полководцы, покорённые властители, выборные послы, а вот чтобы войско целиком — я такого примера не припомню. Армия могла приветствовать своего царя, одобрять его действия или нет, но клятву верности от всего воинства получить было проблематично.

Сложность заключалась в самой процедуре. Ведь не будешь же вызывать каждого воина и ждать от него клятвы. Насколько это затянется⁈ Да и что за клятву он будет произносить, на каком языке, каких богов призывать в свидетели? Сложностей не перечесть! Можно, конечно, просто проехаться перед строем и потребовать клятвы от всех разом. Выкрикнуть громко и грозно:

— Клянётесь⁈

Войско недружно ответит — клянёмся! И что⁈ Будет это хоть что-нибудь значить⁈ Будут ли после этого воины сражаться за меня как за себя? Думаю, вряд ли!

Размышляя об этом вечерами у походного костра, я нащупал другое решение. С этой целью я неоднократно и дотошно выпытывал у Энея, чем живут греческие наёмники на службе у македонских сатрапов. О мечтах ветеранов-македонян я подолгу беседовал с Патроклом, как и о том, какими мыслями заняты головы простых крестьян, что насильно согнаны в македонское войско. С Экзармом же разговоры шли о желаниях степняков в македонской армии.

В общем, ко вчерашнему смотру я представлял себе самые востребованные пожелания почти всех подразделений своей армии и собирался этим воспользоваться.

Для этого, правда, пришлось подождать. Сатрапы сумели построить свои войска только после полудня. Длинный фронт пехоты и конницы вытянулся вдоль склона холма, когда солнце уже начало клониться к закату.

Ещё с час ушло на приём докладов о готовности от всех военачальников, и только после этого я тронул Атиллу вдоль строя. Сразу за мной двинулись два знаменосца: один — с золотым двухглавым орлом на позолоченном шесте, а другой — с красным знаменем, на котором также золотом был вышит орёл с двумя повёрнутыми в разные стороны головами. За ними, также по двое в ряд, поехали сатрапы — верхом на лучших своих скакунах и в сияющих парадных панцирях и шлемах. Замкнула этот парадный строй тетрархия катафрактов.

По моему замыслу, все эти орлы и закованные в броню всадники в начищенных доспехах должны были стать первым и самым доходчивым аргументом, убеждающим каждого воина в царской мощи и непобедимости.

Тут надо сказать, что красное знамя с вышитым орлом стоило мне таких денег, что даже вспоминать не хочется. Точно не дешевле золотого орла, так что позволить себе такие игрушки я мог только в единственном экземпляре.

Оба этих символа отлили и выткали ещё в Пергаме специально для этого случая. Я не знал тогда, воплотится мой замысел в реальность или нет, но понимал, что потом будет сделать нечто подобное невозможно, и постарался подготовиться заранее. Представляя себе этот день, я думал о нём так долго и так часто, что выстроил его в своих мыслях буквально по часам. Не всё вышло так, как я задумал, но в целом первоначальная цель была достигнута. Сатрапы приняли меня как царя.

«Что дальше, — как сказал бы Эней, — чего стоят их клятвы⁈» Тут я не строил и не строю иллюзий, а отдаю себе отчёт в том, что клятвы предаются этими людьми на раз. Стоит мне оступиться — и все разбегутся как мыши, а первая проверка уже завтра! Завтра меня ждёт битва с Антигоном, и она станет решающей! Одолею Антигона — значит, будет у меня будущее, а нет — тогда всё зря! Все мои усилия пойдут прахом, и чтобы этого не случилось, мне нужна верность не только полководцев, но и простых воинов. Мне надо, чтобы они поверили в меня. Поверили, что я не выскочка не на один день, а всерьёз и надолго!

Для этого я и берёг в обозе «красное пролетарское» знамя и золотого орла, ибо считал и считаю, что символы для воина значат очень много. Красное и золотое — кровь и золото! Эти два цвета будоражат воображение, будят грёзы и демонстрируют богатство и силу. Символы, слова, убеждённость и психологию — всё это я собирался бросить в бой в тот день, дабы заставить моё разношёрстное воинство поверить в себя.

И это была третья цель, ради которой я затеял тот смотр: убедить всех вместе и каждого воина в отдельности в том, что это не они нужны мне, а я им! Что только я способен дать им то, о чём они мечтают, и только со мной у них вообще есть будущее. Задача непростая, но я знал, что только в том случае, если мне удастся её решить, можно будет надеяться на верность этих людей.

Вчера, двигаясь вдоль строя, я ни о чём таком уже не думал; всё шло изнутри само, словно мои прошлые мысли настоялись на том диком адреналине, что кипел у меня в крови с самого утра. Я был настолько заряжен, что мне было всё равно, перед кем выступать; я был готов нести слово своё хоть войску, хоть бессловесному стаду.

Первыми по ходу стояли плотные шеренги греческих наёмников. Их было немного, не больше двух тысяч, но каждый из них стоил своих денег: хорошая броня, шлемы, щиты и опыт сражений с любым противником.

К ним я обратился на греческом:

— Братья-эллины! Я не буду говорить вам о вашей великой миссии спасти гибнущее царство, я лучше спрошу вас: хотите ли вы к зрелым годам иметь свой дом, рабов, жену и достаток?

Ответом мне послужило гробовое молчание, и я повысил голос:

— Так хотите или нет?

На это уже послышался нестройный, но положительный гул:

— Дааа! Кто ж не хочет!

Не давая этому гулу утихнуть, я бросаю прямо в плотные ряды гоплитов:

— Тогда вам надо держаться меня, потому что я могу вам это дать! Потому что я обещаю вам, что ни на один день ваше жалованье не будет задержано, и за каждого погибшего бойца вы будете получать как за живого!

Это было ново, и воины не сразу осмыслили то, что я им говорил, а я уже накидывал им ещё плюшек:

— А ещё, други мои, обещаю, что едва взойду на отцовский трон, как каждый из вас получит сверх договора ещё по пятьдесят драхм серебром!

Вот тогда эти слова, наложившись на дошедший наконец смысл предыдущих, вызвали у воинов настоящий рёв восторга.

— Алалала! — уже дружно загремело мне в ответ, и тогда я потребовал отдачи.

— Всё это будет, если завтра вы одержите победу! Клянётесь ли вы биться за меня так, как сражались за моего отца! Клянётесь ли богами Олимпа в верности своему царю Гераклу!

Тут грянуло дружно и оглушающе:

— Алалала! Клянёмся!

— И пусть Зевс-Громовержец станет свидетелем вашей клятвы! — Я потребовал поручительства, и строй гоплитов ответил полным согласием.

— Клянёмся! И пусть покарает нас Зевс-Вседержатель, ежели порушим слово своё!

Такой ответ меня удовлетворил, и я двинулся дальше вдоль строя.

Следующим стоял персидский таксис нового сатрапа Феспия. Это были воины, попавшие в армию в принудительном порядке. Племена кассеев и тапуров платили дань сатрапу Персиды воинами, и каждый год старейшины отправляли в армию своих соплеменников.

Этим я пообещал, что в первый же день, когда стану царём, отпущу домой всех, кто захочет уйти, и уйдут они не с пустыми руками.

— Добычи у каждого из вас будет столько, — кричал я в выпученные на меня глаза, — что даже дочери ваших вождей посчитают за честь выйти за вас замуж!

Дав им переварить эту мысль и представить себя возвращающимися с добычей в родное селение, я прокричал, задорно улыбаясь во всю ширь:

— А вы ещё выбирать будете, какая из них покрасивее!

Это совсем расслабило парней, и на моё требование клятвы весь строй дружно проорал:

— Клянёмся! Клянёмся!

За персами стояли уже знакомые мне аргираспиды. Эти помнили о ночной казни и встретили меня, мягко говоря, сдержанно. Они мрачно зыркали на меня исподлобья, пока я не пообещал то, о чём каждый из них мог только мечтать:

— В день, когда царский венец коснётся моей головы, я отпущу вас на покой и дам лучшим воинам мира по сто плетрон (около 10 гектар) пахотной земли в том месте Ойкумены, в каком они пожелают!

Чтобы каждый из ветеранов осознал стоимость подарка, я продублировал им ещё раз:

— Если выборные люди от вас придут и скажут, что серебряные щиты хотят землю в Элладе, — будет им в Элладе! Ежели во Фригии, — то будет во Фригии! Где пожелаете, там и будет вам земля!

Одобрительный гул встретил мои слова, и это было уже более чем достаточно. Эти бородатые мужи были скупы на эмоции.

Так, двигаясь вдоль строя, я обещал и обещал. Одним — одно, другим — другое. Дойдя до степняков и увидев, с какой завистью они смотрят на Атиллу, я посулил им столь славную добычу, что каждый из них сможет вернуться домой на таком же скакуне, как у меня.

В общем, в тот день я сорвал горло, обещая и требуя обещаний взамен, но к концу добился того, чего хотел. Каждый воин в том строю отчётливо осознал, что получить обещанное он сможет только с меня и только тогда, когда мой зад опустится на трон Македонии.

Смогу ли я выполнить свои обещания? Этот вопрос меня тогда мало заботил. Смогу — обязательно выполню, а нет — так увы! В любом случае, это когда ещё будет, и кто из стоявших в том строю доживёт до этого дня!

Глава 13

Сатрапия Персида, область Габиена, 16 марта 316 года до н. э.

Дав последнее напутствие, отпускаю Эвмена и, не трогаясь с места, дожидаюсь, пока его агема (личный кавалерийский отряд полководца) займет свое место позади плотных рядов конницы.

Здесь, на нашем правом фланге, под командой Эвмена сосредоточена большая часть всей конницы — около четырех тысяч! Из них почти тысяча — это легкая персидская кавалерия под началом только вчера назначенного сатрапа Персиды Феспия.

Термином «легкая» я означаю для себя то, что из защиты у них — лишь кожаные нагрудники, шлемы и круглые небольшие щиты. Вооружение — копья, дротики и короткие мечи, и лишь у немногих есть весьма посредственного качества луки! Бронзовая броня только у личной агемы сатрапа Феспия, а это не больше полутора сотен.

Лошади практически у всех невысокие и коренастые. Это основная местная порода, так называемая мидийская или нисейская. На ней сидит большая половина как нашей, так и Антигоновской конницы. Исключение составляют лишь фессалийские и тарентийские всадники. У них лошадки своей породы, но те уж совсем низкорослые и больше смахивают на пони, чем на нормальную лошадь.

У остальных сатрапов, что стоят здесь с Эвменом, качество конницы примерно такое же, как у Феспия, только числом поменьше. Их здесь еще четверо с отрядами от четырехсот до шестисот всадников. Все примерно так, как и было в прошедшей позавчера битве, только теперь Эвмен со своей агемой стоит позади всех, как заградотряд, дабы никому не пришло в голову повторить «подвиг» Певкеста. Это на всякий случай! Хотя не думаю, что хоть кто-то решится на подобное бегство, — участь Певкеста послужила всем хорошим уроком.

Здесь же, на правом фланге, сосредоточены и шестьдесят боевых слонов. Это почти две трети от общего количества. Остальные двадцать девять боевых единиц выстроены вдоль пехотного строя вперемешку с пешими лучниками. Мой левый фланг, как я и просил, оставили без элефантерии.

Эвмен занял свою позицию, и я тыкаю Аттилу пятками. Жеребец недовольно фыркает и идет шагом вдоль пехотного строя. По обе стороны и на лошадиный корпус позади следуют два знаменосца. Золотой орел грозно смотрит на выстроенные шеренги, а багряное знамя полощется на ветру, как призыв к битве.

Ровные квадраты синтагм встречают нас приветственным кличем.

— Алалалала! Слава царю Гераклу! — разносится над полем громкое эхо, и это тоже психологическое воздействие на противника — пусть знают, что они воюют против своего царя.

В пехоте у нас приличное преимущество над Антигоном. Против его восьми у нас десять таксисов, а также дополнительные отряды греческих гоплитов и гипаспистов на флангах.

За центр я спокоен. Агираспиды устроили позавчера кровавую баню пехоте Антигона, и сегодня их таксис стоит в середине фронта. Именно там, где у нашего противника самое слабое место.

Неспеша проезжаю на свой фланг и занимаю место во главе тетрархии катафрактов. Сегодня я сознательно уступил место главнокомандующего Эвмену, а сам встал во главе ударной конницы. Это не потому, что я не верю в свои таланты полководца, — скорее, дело не в этом! Я абсолютно убежден, что в своей первой битве мне надо показать всем, что бесстрашием и удачливостью я не уступаю своему «великому отцу»! Это не прихоть, не победа мальчишеского тела над моим холодным разумом — это необходимость! Такое уж время мне досталось: царь должен идти в атаку впереди всех и вести за собой своих воинов. По-другому тут нельзя, не поймут!

Мои защита и оружие ничем не отличаются от мною же заявленного стандарта для катафрактов. Льняная стеганая куртка, железная кольчуга с койфом и рукавами, сверху на это надет бригантный доспех. Шлем, кольчужные чулки, наплечники и прочее — как у всех; единственное отличие — это уже не секира, а тяжелая булава.

Почему я поменял секиру на булаву? Тут ответ простой: я не воин средневековья, и все знания у меня сугубо теоретические. Мой выбор — это опыт проб и ошибок! Пару раз на тренировке я заехал по мишени плашмя так, что секира, провернувшись, чуть не выскользнула из руки. После этого у меня появились первые сомнения, а когда топор застрял в щите и я не смог его вытащить на ходу, тут уж я твердо сказал себе:

«Э, нет! Так не пойдет!»

Получалось, для того чтобы быть абсолютно уверенным в правильности удара, секиру желательно было держать двумя руками, а для всадника это неприемлемо. Поэтому, поразмыслив, я пришел к простому выводу: ударному оружию лезвие не нужно вообще. Зачем, когда вся его мощь в силе удара и весе?

«Тогда надо попробовать что-то типа булавы! — решил я, покопавшись в памяти. — С ней все равно какой стороной бить. У шара все стороны равны!»

Тогда же по моей просьбе кузнец Евдор отлил мне железную рукоять длиной в четырнадцать палайст (это около метра) и насадил на нее шипастый шар весом в семь мин (примерно 3 кг). Я покрутил этой булавой и остался доволен, но Эней отнесся к моей инновации скептически, сказав, что этакой тяжелой железякой я много не намахаю. Поначалу я не поверил, но первая же тренировка показала, что грек прав. Пять-десять минут — и рука начинала отваливаться. Пришлось вновь идти к Евдору. Рукоять укоротили до двенадцати палайст, а вес навершия уменьшили до четырех с половиной мин (около двух килограммов). Такой размерчик подошел больше, и дальше все пошло уже по накатанной.

Сейчас, стоя впереди тетрархии катафрактов и сжимая в правой руке рукоять булавы, я готовлюсь к самой банальной лобовой атаке тяжелой конницы без всяких там хитростей и засад. Кто-то может спросить, как же так: столько лет готовился к одной тактике, а в первом же серьезном сражении выбрал совсем другую⁈ Почему вместо заманивания и обстрела, чему сам же и учил парней все эти годы, я бросаю их сходу в лобовую атаку?

На это у меня есть ответ. Проблема в том, что для безнаказанного обстрела пехоты, тактического отступления перед контратакой вражеской конницы и дальнейшего ее разгрома нужна одна мелочь — подавляющее преимущество в кавалерии. К сожалению, здесь и сейчас у нас не только его нет, но, даже наоборот, у Антигона чуть ли не на треть больше конницы. В таких условиях прежняя тактика невозможна, и надо подстраиваться к преобладающим обстоятельствам.

Отбрасываю лишние сейчас мысли и, поправив ремень шлема, окидываю взглядом выстроенные вокруг порядки. Впереди меня — тысяча бактрийских всадников Филиппа, а позади — пять с половиной сотен моей, так сказать, личной конницы. Чуть правее стоит еще конная тысяча — это согдийцы сатрапа Стасанора.

В резерве я оставил таксис своих наемников. Их мне не видно, но я знаю, что их плотные шеренги занимают позицию позади и чуть левее конницы.

Позавчера битву начал противник, но сегодня я решил не отдавать ему инициативу. Подаю знак, и протяжно-тревожный вой трубы застывает над полем битвы. Ему отвечают трубачи Антигона, но первые пять бактрийских сотен Филиппа уже пошли в атаку.

Задача у них проста и сложна одновременно. Они должны взять на себя слонов и увести их с поля боя. «Увести с поля боя» — это как раз простая часть, а сложная, в первую очередь для их полководца, заключается в том, чтобы после этого маневра его «отважные всадники» сохранили боеспособность, а не разбежались кто куда.

Вчера на совете Филипп заверил меня, что выполнит все, что ему поручат, и его бактрийцы не подведут. Сейчас, вспомнив об этом, я бормочу про себя: «Посмотрим», — а мой взгляд продолжает следить за рассыпавшейся кавалерийской лавой.

Слонов у Антигона намного меньше, чем у нас, и здесь, на нашем левом фланге, их всего девять штук. Опустив головы и грозно выставив бивни, они двинулись навстречу атакующей коннице, а вслед за ними пошло и прикрытие из легких фессалийских всадников.

Расстояние между нашими порядками и противником — тысяча-тысяча сто шагов, и уже с середины бактрийцы начали нахлестывать коней, разгоняя атаку на максимум. Слоны и кавалерия врага ответили им яростным ревом и тоже дали «полный ход»!

Где-то шагов за сто стало заметно, что бактрийцы начали притормаживать, явно опасаясь не успеть с маневром. Меньше всего им хотелось попасть под лобовой удар, и уже на пятидесяти шагах они полностью развернулись на сто восемьдесят градусов.

Своим парням за такой слишком очевидный и заблаговременный маневр я поставил бы «неуд», но бактрийцам прощаю. Главное, что они выдерживают поставленную задачу и, забирая все больше и больше влево, уводят за собой слонов и фессалийцев.

Внимательно наблюдаю за этим срежиссированным бегством и вижу, что бактрийские всадники полностью успокоились. Почувствовав, что преследователи не могут их настичь, они позволили им сократить дистанцию до двадцати-тридцати шагов. Такая работа бактрийцам привычна, и в игры с минимальным уровнем риска они готовы азартно играть.

Первый эшелон атаки уже отчетливо отвалился влево, и взмахом руки я отправляю в бой следующие пять сотен бактрийцев. С гиканьем и свистом они разворачиваются лавой и несутся на противника.

Слежу за противоположной стороной и вижу, что встречать эту атаку собрался уже Деметрий. Его агема в три сотни гетайров начинает неспешно разгоняться, а вслед за ней пристраиваются и остатки фессалийской конницы. Навскидку определяю, что вся эта конная масса потянет тысяч на полторы.

Сближение конницы идет на полных скоростях, и бактрийцы, как и в первый раз, с большим запасом разворачиваются в бегство. Так же, как и предыдущая волна, они сразу же начинают забирать влево, но вот преследовать их я уже не позволяю.

Взмахнув тяжелой булавой, ору во весь голос:

— За мнооой!

Аттила срывается с места в галоп, а сзади вместе с грохотом копыт накатывается грозный рев моих всадников:

— За царяяя! За Гераклааа! Алалалала!

Бактрийцы уже отвалили в сторону, и прямо передо мной — светло-желтая пустынная равнина и стремительно растущая в размерах конная лава противника. Вся видимость мгновенно сужается до прорези в шлеме, а в голове — лишь взрыв адреналина и рычание проснувшегося во мне дикого предка.

Полностью отпускаю контроль сознания, отдаваясь инстинктам и рефлексам, вбитым в меня учителями.

Дальше все полетело уже на сверхскоростях! Бах! Принимаю на щит смертоносное острие копья, а Аттила встречает вражеского жеребца грудь в грудь. Мелькают конские копыта, и лошади вздымаются на дыбы. Аттила выше и мощнее врага, и тот отваливается в сторону. Его всадник, с трудом удержавшись в седле, прикрывается щитом, и я со всей дури впечатываю в него свою булаву.

Удар настолько силен, что просто сметает противника с лошадиной спины. Я не смотрю, что там с ним дальше, а раскручиваю свое грозное оружие. Хрясь! Оно врубается в лошадиный череп, и замахнувшийся на меня македонянин пропадает вместе со своей рухнувшей лошадью.

С остервенением крушу направо и налево, не заботясь о защите. Ее обеспечивают три моих телохранителя и Зенон! Они принимают почти все летящие в меня удары, но кое-что все-таки достигает цели. Вот что-то грохнуло в щит! Еще раз, а следом острие копья чиркнуло по пластинам панциря, чуть не развернув меня на девяносто градусов. Уверен, без стремян и седла я точно бы не удержался, а так все удары оставляют на мне лишь синяки и кровоподтеки, но не приносят непоправимого ущерба.

Тетрархия катафрактов врубилась в строй гетайров и буквально развалила его пополам. Я вижу, что те, хоть и пытаются что-то сделать, но ужас уже начинает проникать в их сознание. Они гнали трусливо убегающего врага, а наткнулись на монстров, что крушат их направо и налево.

И это так! Лошади моих катафрактов прилично выше, чем у всадников Деметрия, плюс высокие седла, плюс стоящие в стременах воины в своей многослойной броне! Все это делает их похожими на огромных мифических титанов, которых невозможно убить ни копьем, ни мечом!

Вслед за катафрактами в пробитую брешь идут мои стрелки, расширяя прорыв и опрокидывая разрезанные фланги гетайров вместе с фессалийцами. Последние вообще не готовы к такой мясорубке; они, как и тарентийцы, горазды пострелять издалека, побросать дротики и свалить, а тут такое!

Те льняные и кожаные панцири, что одеты на них, могут защитить от скользящего удара копья или меча, но в плотной сече против рубящей тяжелой сабли они бессильны. Тем более что с высоты своих коней мои всадники рубят фессалийцев почти как пехоту — сверху вниз и с потягом. Даже бронзовые шлемы не спасают врага: после такой контузии они уже не способны усидеть на лошади и валятся на землю.

Рыча как дикая зверюга, Аттила рвется вперед, кусая и лягая стоящих перед ним лошадей, а я обрушиваю свою булаву, не глядя и не целясь. Куда бы она ни попадала, она все равно либо уносит чью-то жизнь, либо сбрасывает всадников под копыта коней.

Чувствую, что количество пропускаемых ударов возросло, а отбитая левая рука уже еле держит щит. Улучив момент в этом бешено-кровавом водовороте, бросаю взгляд вправо и вижу только Зенона. Поворачиваю голову влево — никого из своих!

— Чёрт! — чертыхаюсь в голос, понимая, что слишком увлекся.

Насколько далеко — неизвестно, ведь назад-то не обернешься! Враг впереди, слева и справа! Он хоть и шарахается от меня, но всё равно норовит ткнуть копьём издали.

«Раз сзади не бьют, значит, тыл всё же прикрыт! — успокаиваю себя, но всё же придерживаю Аттилу. — Коли оторвался не фатально, то надо просто притормозить и подождать своих!»

Мысль здравая и как раз вовремя, потому как вижу, что неприятеля прибыло. Это вступила в бой агема Антигона и весь резерв его конницы. Теперь врага стало почти в четыре раза больше, чем нас, и Антигон разумно решил взять мою конницу в клещи. Его тяжелая кавалерия пошла в лоб, дабы поддержать сына, а вся прочая, растянувшись по фронту, пытается охватить нас с флангов.

Всё это я предвидел, и именно для этой минуты остались в резерве пехотный таксис наёмников и согдийцы Стасанора.

Мысленно адресую свой посыл Патроклу и сатрапу Согдианы:

«Ну, давайте, парни, не подведите!»

Может, почувствовав мой призыв, а скорее, здраво анализируя обстановку на поле боя, и Стасанор, и мой одноглазый учитель двинули свои отряды на врага почти одновременно. Согдийская конница встретила охват моего правого фланга, а пехота Патрокла — левого.

Теперь соотношение сил практически выровнялось, и весь фронт на нашем левом фланге на мгновение замер. Зато вот центр и правый фланг, наоборот, только-только начали входить во вкус.

Если бы я мог взлететь как птица, то увидел бы, что, несмотря на то что у меня на фланге рубилово уже давно в полном разгаре, в центре пехота до сих пор топчется на месте. Обе фаланги все еще не вступили в бой, наблюдая за схваткой слонов и перестрелкой легкой пехоты и лучников.

На правом крыле дело обстоит получше: там наши шестьдесят слонов опрокинули сопротивление двенадцати слонов противника и вломились в ряды его конницы. Чтобы уменьшить потери, Пифон приказал своим всадникам рассредоточиться, чем не преминул воспользоваться Эвмен.

Сжатый кулак из пяти агем всех подчиненных ему сатрапов ударил в образовавшийся прорыв. Тяжелая конница прикрыла с тыла атаку элефантерии, и противостоять этому у Пифона было нечем. Его агему попросту смяли превосходящие силы, а растянувшиеся ряды мидийской конницы атаковала кавалерия персидского сатрапа Феспия.

Левый фланг Антигона затрещал по всем швам и срочно потребовал подкрепления, но помочь ему было некому. Сам Антигон в это момент рубился с моими катафрактами, а все его резервы были уже брошены в бой. Даже те слоны, что с частью фессалийской конницы так азартно преследовали бегущих бактрийцев, и то не могли им помочь. Потому что им самим ударила в спину вторая волна отступающих бактрийских всадников и неожиданно для себя из догоняющих они вдруг превратились в преследуемых.

Там, вдали от общего боя, образовался свой отдельный фронт, поскольку превосходящие по численности бактрийцы в ближний бой не лезли, но и выйти слонам и фессалийцам из внезапно образовавшейся ловушки не давали.

Всё это я мог бы увидеть, если бы вдруг превратился в птицу, но без крыльев у меня оставалась лишь возможность отчаянно махать булавой и верить, что всё идёт так, как задумано.

Подождав, пока ко мне и Зенону пробьётся подкрепление, я вновь бросаю Аттилу вперёд. Сил осталось немного, и надо потратить их с максимальной отдачей. Стоять на месте нельзя, поскольку таранный удар тетрархии катафрактов задаёт тон всему моему флангу. Таран идёт вперёд — и все остальные давят; таран останавливается — и весь фланг буксует.

Взятый в самом начале темп оказался слишком высок для меня, но это я чувствую только сейчас. Булава поднимается вверх всё труднее, а дыхание становится всё чаще и тяжелее. Частота моих ударов редеет с каждой минутой, а сердце в груди, наоборот, бухает всё сильнее и чаще.

Рыча и скаля зубы, я заставляю себя отвлечься от мыслей о парализующей усталости.

«Ну что, не просто быть героем⁈ — подначиваю самого себя. — А ты думал как! Не будь девчонкой, не сдавайся! Вспомни, у Жанны д'Арк секира была любимым оружием, и ничего, она не плакала и не скулила как ты!»

Злость помогает отвлечься, и я с новой силой кидаюсь в бой. Хрясь! Мой удар проломил чей-то череп, а щит принял атаку меча с другой стороны. Вражеский меч настырно бьёт снова и снова, норовя обойти щит, но Аттила, словно понимая логику боя, крутанулся как бес и подставил врага под удар моей правой руки.

Вновь взлетела булава и — хрясь! — впечатываясь в щит, снесла врага с лошади!

Сражение на моём фланге топчется на месте, но я знаю, что время работает на нас. Пока мы вяжем боем лучшую конницу Антигона, его центр и левый фланг отступают под натиском превосходящих сил. Уже вступили в бой аргираспиды и буквально разорвали середину вражеской фаланги, а Эвмен со слонами и тяжёлой конницей из агем сатрапов обратил в бегство кавалерию Пифона.

Я вижу самого Антигона и его сына, но прорваться к ним у меня уже нет сил. Я всё ещё на острие атаки, но почти не двигаюсь вперёд, а тетрархия катафрактов, сжавшись вокруг меня в плотный треугольник, рубится со всей антигоновской агемой.

К счастью, наш противник тоже не из железа. То, что творится у них на другом фланге и в центре, давит на психику, надрываясь в сознании оскаленным, кричащим ртом.

— Обходят! Обходят, гады!

Их полководец тоже понимает, что продолжение боя грозит ему полным окружением. Антигон видит, что битва уже проиграна, и сколько бы он ни рубился здесь, на своём фланге, центр и противоположное крыло уже не спасти.

Ещё несколько мгновений яростной сечи — и я слышу протяжный вой трубы. Это Антигон трубит отступление: он ещё хочет спасти своё войско, отойти и перегруппироваться.

На это я лишь рычу про себя:

«Ну нет! Я с тобой тут бесконечно возиться не собираюсь!»

Мне уже видно, что разорванная в центре фаланга противника отступает, а конница Пифона попросту бежит, оголяя тыл всего войска. Это победа, и сейчас, во что бы то ни стало, надо развить этот успех и не дать Антигону организованно отойти и закрепиться в лагере.

Взмахиваю булавой и ору во всё горло:

— За мной! Ураааа!

Аттила бросается вперед, как настоящий демон войны, и мой бронированный клин впивается в отступающего врага, обращая его в паническое бегство.

Глава 14

Сатрапия Персида, область Габиена, 17–18 марта 316 года до н. э.

По краям большого шатра, несмотря на открытый полог, прячется сумрак, и только в центре, где горят свечи в четырёх бронзовых подсвечниках, достаточно света, чтобы осветить лица собравшихся здесь людей. Сейчас в моём шатре собраны все полководцы и сатрапы как моего, так и ещё недавно вражеского войска.

Да, вчера Антигон был полностью разгромлен! И пусть ему, Деметрию и ещё немногим его приспешникам удалось уйти с несколькими сотнями самой преданной кавалерии, всё равно это был полный и безусловный разгром. Фаланга противника была окружена и после предложения о сдаче, не особо раздумывая, перешла на мою сторону. Большая часть мидийской и прочей конницы тоже сдалась на милость победителя вместе с оставшимися в живых слонами.

Преследовать бегущего Антигона и остатки его войск я отправил Феспия со свежими частями персидской конницы. Своих стрелков в преследование я не пустил, полагая, что самые преданные воины в это неспокойное время будут более полезны в лагере. Кто-то должен охранять юного царя, то бишь меня. Мало ли что придет в голову всем этим людям, что теперь окружают меня. С виду они все вдруг стали милые и пушистые, а что там внутри — один бог знает! Я ни на миг не забываю про участь царя Филиппа, убитого приближённым телохранителем, смерть «своего отца» и будущее убийство Селевка человеком, клявшимся ему в преданности и почитании.

Тем же вечером я устроил смотр всем перешедшим на мою сторону войскам, и все эти сдавшиеся синтагмы, илы и тетрархии принесли мне клятву верности. Та лёгкость, с которой люди, ещё вчера яростно сражавшиеся против меня, выразили готовность теперь убивать по моему приказу, породила у меня тревожные мысли.

«Как мне быть с этими „псами войны“, которым всё равно, за кого воевать? — спрашивал я себя, идя вдоль строя сдавшихся воинов. — Завтра, не дай бог, оступлюсь я, и они вновь переметнутся к моим врагам!»

Мысль об этом грызла мой мозг, рисуя грядущие неприятности, но в отсутствие понимания, как это можно исправить, приходилось мириться и принимать сей факт как неизбежность.

«Это войско вроде бы огромно, — вздохнул я в тот момент, — но оно как капитал на фондовом рынке: вроде бы есть, но в один миг может исчезнуть, как и не было никогда!»

Так я шёл вдоль строя и капризно ворчал, хотя знал, что на тот момент всё это было незначительной мелочью, а главное заключалось в том, что я победил на поле боя и вся эта огромная армия признала меня царём. Впервые имя Геракла прозвучало на весь мир и не просто как имя незаконного сына Великого Александра, а как имя царя и повелителя, как минимум, всей восточной части Великого царства.

Сегодня с утра я собрал своих новых и старых полководцев как раз по этому поводу. Мне нужно услышать мнение всех этих в одночасье ставших важными для меня людей о том, что делать дальше. Преследовать ли Антигона и идти на запад, подчиняя оставшиеся сатрапии своей власти, или остановиться, закрепиться на этой части Ойкумены, усилить армию, подтянуть финансы и, наконец, дать шанс мятежным властителям покаяться и присягнуть мне на верность без войны и потерь.

У меня было своё мнение на этот счёт, но сначала я хотел услышать, что думают об этом все эти люди, что теперь называют меня царём.

Первым высказался лишь вчера назначенный сатрапом Мидии Фратаферн. Сразу же после битвы я отметил геройские действия Эвтидема и вернул ему командование его же согдийскими войсками. Фратаферну же в награду за лояльность и преданность новому царю, то бишь мне, я доверил навести порядок в Мидии. Эта сатрапия до сих пор была под управлением брата Пифона, сторонника и добровольного помощника Антигона. После нашей победы такое положение дел было уже недопустимо и требовало срочно определить туда нового сатрапа.

Я остановил свой выбор на персе Фратаферне как на человеке, опытном в управлении провинцией, а главное — менее способном на предательство. Не потому, что он такой честный, а потому что с македонянами и греками ему, персу, точно не по пути. К тому же ещё с прошлых времён у Фратаферна сохранились хорошие связи с мидийской элитой, что давало надежду на бескровную смену власти в Экбатанах.

Видимо, решив, что поход на запад более всего соответствует моим интересам, Фратаферн поспешил встроиться в ещё не озвученное мною решение. Горячо и эмоционально он предложил немедленно начать преследование Антигона, дабы не дать тому времени на сбор и подготовку нового войска.

Неожиданно для меня перса поддержали почти все сатрапы так называемых верхних провинций. Иначе говоря, все владетели восточной Азии дружно дали мне понять, что желают скорейшего переноса театра военных действий на запад, подальше от своих сатрапий.

«О как! — иронично хмыкнул я про себя. — То есть когда враг стоял у ворот, вы все хотели отхода поближе к своим границам, а как угроза вторжения миновала, так мнение сразу же изменилось!»

Их мотивация мне понятна: пока армия стоит на твоей земле, так и убытки — тоже твои. Лучше уж перенести войну на запад; там и добычи можно будет больше собрать, и траты на провиант лягут уже на чужие плечи.

Спокойно пережидаю многословие Эвдама и Стасанора, а потом перевожу взгляд на Эвмена:

— Ну, а ты что думаешь?

Собрав на лбу глубокие морщины и глубокомысленно помолчав, грек неожиданно нарушил дружное единодушие предыдущих ораторов.

— Мне кажется, — начал он, осторожно поглядывая на меня, — нам не стоит торопиться. Поход на Запад — слишком серьёзная военная кампания, чтобы начинать её без надлежащей подготовки.

Он замолчал, следя за моей реакцией, и я понимаю почему. Слушая один за другим призывы к немедленному походу, он решил, что это неспроста, что в этом единомыслии просматривается моё подспудное давление. В его понимании, я — горячий и пылкий юноша, желающий немедленного преследования Антигона, и ему очень не хочется в одиночку противопоставлять своё мнение моему.

То, что он, несмотря на такое понимание ситуации, всё же решился сказать «нет», дорогого стоит. Талантливый и умный человек ценен уже сам по себе, а если он ещё и способен высказать своё мнение в любых условиях, то ценен вдвойне.

Ничего не отвечая Эвмену и храня на лице полнейшую невозмутимость, поворачиваюсь к Энею:

— Твоё мнение?

Это первое собрание высших чинов, на котором присутствует Эней, и он слегка робеет. Ему, некогда простому фалангиту, неуютно в присутствии стольких аристократов и полководцев.

«Ничего, ничего, дружище! — мысленно поддерживаю друга. — Это только поначалу трудно! Не успеешь и глазом моргнуть, как привыкнешь!»

Вижу, что Эней не торопится начать по той же причине, что и Эвмен, и даже расстраиваюсь.

«Да что же вы все обо мне так плохо думаете-то! — в сердцах даже слегка раздражаюсь. — Когда это я поступал необдуманно, полагаясь лишь на эмоции⁈»

Мой жёсткий взгляд требует ответа, и Эней всё же решается.

— Я согласен с Эвменом! Спешить с походом не нужно! Война предстоит долгая, и к ней надо хорошенько подготовиться.

Чуть кивнув ему, обвожу взглядом всех собравшихся. Вижу напряжённые, раскрасневшиеся лица, но не тороплюсь. Мхатовская пауза в этой части драмы как нельзя кстати.

Я думал над этой проблемой всю последнюю ночь и рад, что те, на кого я рассчитывал прежде всего, не подвели меня. Не поддались общему стремлению потрафить юному царю, а остались верны своей рассудительности и логике. Действительно, бросаться сейчас в погоню за Антигоном было бы опрометчиво.

Я не питаю иллюзий и прекрасно понимаю, что все эти сатрапы, что сейчас ратуют за немедленное преследование Антигона, при малейших трудностях так же легко поменяют своё мнение. Сейчас они называют меня царём, а при первой же неудаче припомнят мне всё: и казнь Антигена, и убийство Певкеста, и ещё бог знает что! Делать ставку на их армии было бы верхом глупости! Нет сомнений, что при нынешнем раскладе то подчинение сатрапов, которого мне удалось добиться, продлится недолго. Как только они сговорятся у меня за спиной, почувствуют мою зависимость от их армий и преданности, то тут же начнут выкручивать мне руки. В лучшем случае ограничатся требованием преференций, а в худшем — могут пойти и на открытое неповиновение.

На таких подданных опираться нельзя! Чтобы идти на запад и чувствовать себя более-менее уверенно, мне нужна своя армия; и теперь, когда у меня есть материал, мне требуется только время, чтобы вылепить из него то, что я хочу видеть. Только так и никак иначе! Без надёжной армии, без достаточного количества денег, без уверенности, что в тылу мне не ударят в спину, поход на запад имеет все шансы закончиться катастрофой.

Кто-то может сказать, что пока я тут готовлюсь, Антигон тоже сидеть без дела не будет. Он соберёт новое войско, потребует помощи от союзников, и нас встретит новая сильная армия. Ну что ж, посмотрим, у кого лучше получится! К тому же есть и ещё один фактор. До Великой Фригии, основной базы и сатрапии Антигона, моё войско будет шагать полгода минимум. За это время противник всё равно успеет подготовиться, тогда как я подойду туда с уставшей за время похода армией, без денег и, вследствие этого, с кучей противоречий и неразрешимых проблем.

Дождавшись, когда напряжение в шатре достигнет пика, объявляю своё царское слово:

— Господа, моё решение таково! Идём в Сузы! Там армия остановится для дальнейшей подготовки Западного похода!

Почему я выбрал именно этот город? Да всё просто! Сузы, столица некогда мощного государства Элам, — это один из трёх городов в этой части Азии, где «мой великий отец» хранил награбленную за десять лет похода добычу. Всё, что он захватил в двух персидских столицах, Пасаргадах и Персеполе, было сначала вывезено в Экбатаны и Сузы, а после войны перемещено в одну царскую сокровищницу в Сузах.

Там, по моим подсчётам, должно быть около двухсот талантов золота, что равносильно двум тысячам талантов серебра! Это на сегодняшний день очень и очень немалая сумма. Именно поэтому, отправляя Феспия в погоню за Антигоном, я наказал ему в первую очередь перекрыть беглецу дорогу в Элам, а часть войск немедленно отправить в Сузы и взять город под контроль.

Вижу, что сейчас мои слова встречает молчаливое, но удивлённое недоумение, и добавляю всем повода для размышлений:

— Несмотря на вчерашнюю победу, я считаю, что в таком состоянии, как сейчас, войско неспособно вести длительную войну и привести меня к трону! Оно нуждается в реорганизации, как и всё царство! Для этого понадобится время! Поэтому отсюда я поведу войско на Сузы. Там мы встанем лагерем, возможно, до будущей весны.

Вижу, что сатрапов распирает от вопросов, но первым подставляться никому не хочется. У меня тоже нет ни малейшего желания растолковывать суть моих замыслов всем и сейчас, поэтому с некоторым облегчением пользуюсь их замешательством:

— Раз у вас, господа, нет ко мне вопросов, то я вас более не задерживаю!

Военачальники начали покидать шатер, и у многих из них на лицах читается недовольство. Это понятно: после вчерашней победы все считают, что Западный поход — это слава, добыча и прочее, а что сулит им стоянка в Сузах⁈ Они этого не знают, и такая неопределенность многих заботит, как и новый царь, что появился из ниоткуда, непредсказуем и уж больно скор на суд и расправу.

«Ничего, рассосется как-нибудь!» — успокаиваю сам себя, потому как ничего другого мне не остается.

* * *

Иду вдоль наскоро сколоченного загона, только за жердями забора — не скотина, а люди. Несколько тысяч рабов, что были захвачены в лагере Антигона. За мной торопливо перебирает ногами Гуруш, а следом, держась на почтительном расстоянии, семенят трое купцов-работорговцев. Эта троица и раньше постоянно отиралась при войске Эвмена, и сейчас они тоже слетелись, как акулы, почуяв запах крови.

«Вот она, настоящая добыча и главная ценность войны!» — мрачно философствую, глядя на измождённые лица за забором.

В прошлой жизни, ещё будучи молодым и читая про походы древних царей и богатую добычу, я всегда недоумевал. Какая добыча? Ведь люди жили чудовищно бедно! Ну, взяли город, что они там могли найти? Золото-серебро жители попрятали, а остальное что — подержанная одежда, посуда, скот? В общем, крохи, особенно если это война с варварами! Что у них там вообще можно взять⁈ Что-то, конечно, можно, но не озолотишься ведь, как, например, Цезарь за годы Галльской войны!

Тогда я не мог догадаться, потому что детство и юность мои прошли в СССР. В той стране ребёнок не мог даже представить, что главной добычей и ценностью этих войн были люди! Рабы, которых продавали тут же, на месте разграбленных селений и городов, превращая человеческую трагедию в звонкую монету.

Почему я вспомнил об этом? Да потому что несколько тысяч пленников, захваченных в лагере Антигона, не дают мне покоя. Это, по большей части, слуги, погонщики, жёны и прочий обслуживающий персонал большой армии. Антигон бежал, его войско в большинстве своём перешло под мои знамёна, а их имущество по законам войны досталось победителям.

Всех этих людей согнали в загон, и с каждым новым днём проблемы от них только растут. С одной стороны, их надо чем-то кормить, охранять и обслуживать — как минимум, выносить трупы, чтобы не пошла эпидемия. А с другой, меня одолевают всевозможные прилипалы с «выгоднейшими предложениями» продать всех оптом и избавиться от хлопот.

До сего дня я на посулы не вёлся и никого ещё не продал. Почему? Нет, этическо-моральные резоны тут ни при чём! За семь лет в местных условиях я как-то примирился с рабством и всеми прочими прелестями рабовладельческого строя. Так что о смене общественно-экономической формации даже в мечтах не помышляю.

Тут у меня другой и сугубо меркантильный интерес. Именно поэтому сегодня, на второй день после битвы, я сам вышел на осмотр полона.

Сразу же вижу, что общий загон разделён на две половины: в одной — мужчины, в другой — женщины и даже дети.

Нахожу глазами командира стражи и показываю ему на мужской загон:

— Отворяй, начнём отсюда!

По знаку своего десятника патлатый мужик, по виду мало отличающийся от тех, кого он охраняет, переложил копьё в левую руку и поднял жердину, заменяющую ворота. Вошедшие впереди меня воины, не церемонясь, подняли пленников и выстроили у одной из стен ограждения.

Подойдя к строю, обращаюсь к невольникам громко, так, чтобы слышали все:

— Тот из вас, кто владеет каким-нибудь ремеслом, пусть сделает шаг вперёд!

По рядам пленников пробежал еле слышный шёпот, но никто на мой призыв не откликнулся. Вижу, что сработал извечный принцип «лучше не высовываться», и добавляю в голос угрозы:

— Мне повторить⁈

На это из толпы раздался неуверенный голос, и вперёд протиснулся щуплый мужичонка:

— Я гончар! — чуть замявшись, он добавил: — Посуду в лагере лепил!

Придирчиво посмотрев ему в глаза, спрашиваю для проверки:

— На круге работаешь?

— А как же! — мужичонка недоумённо пожал плечами. — Как же без круга-то!

Одобрительно хмыкнув, киваю начальнику стражи:

— Этого в сторону! Накормить и отправить к Энею!

Едва я произнёс волшебное слово «накормить», как количество желающих поведать о своих талантах сразу же возросло в разы. Буквально за несколько минут из почти пяти сотен рабов я отобрал с пару десятков кузнецов, семь плотников, одиннадцать кожевников и ещё около десятка самых разных мастеров.

Зачем мне это? Вопрос праздный! В этом времени любой мастер на вес золота, ведь тут в магазин не пойдёшь и не купишь что надо. Ассортимент того, что есть на местных рынках, скуден, и в большей мере всё, что необходимо, надо производить самому; недаром Антигон таскал за собой столько ремесленников. Сбрую починить, доспех залатать, оружие поправить, опять же посуда — пить-есть-то надо! Все это в походных условиях требует наличия мастеров в войске, иначе воевать невозможно.

Хотя я собираю мастеров для других целей. Для войны в лагере Эвмена своих мастеров достаточно, и менять их я не собираюсь. У меня на этих пленников другие планы.

Раз уж войско встаёт на долгую стоянку, решил я, то это время надо использовать не только с военной пользой. Нужно запускать производство хотя бы того, что уже было освоено. У меня есть единичные мастера, такие как кузнец Евдор или плотник Кассандр, но для массового производства нужны рабочие, много рабочих, и лучше — имеющих хоть какой-то навык.

Закончив с мужчинами, перехожу в женский загон и задаю тот же вопрос, но чуть по-другому:

— Кто из вас умеет прясть, шить, ткать или ещё каким ремеслом владеет — шаг вперёд!

Неуверенно косясь на меня, но всё же из строя вышло около сотни женщин, что дало мне повод для сарказма.

«О времена, о нравы! — слегка удивлённо ворчу про себя. — Из почти пятисот баб только сотня умеют шить, а остальные-то чем занимались⁈»

Строго оглядев замерших под моим взглядом женщин, на всякий случай добавляю жесткости:

— Если обманул кто — накажу!

После этого даю команду увести отобранных рабынь, а сам поворачиваюсь к ждущим моего решения работорговцам. Первым выбираю невысокого и толстого, словно шар, перса:

— Ну что, Охтияр, сколько ты готов заплатить за всех оптом? — Киваю в сторону оставшихся рабов, и толстяк разом оживившись аж потер свои маленькие пухлые ладошки.

— Только из уважения к юному, но уже не уступающему в славе своему великому отцу…

Резко обрываю его поток лести.

— Сколько?

Тот понимающе прижимает ладошки к сердцу и называет просто грабительскую цену:

— Готов дать пятнадцать драхм за голову, не считаясь, мужчина это или жен…

Не дожидаясь окончания фразы, бросаю жёсткий взгляд на высокого сухого вавилонянина:

— А ты что скажешь, Асклепиодор?

Склонившись в поклоне, тот стрельнул в меня хитрыми узкими глазками:

— Только из уважения к тебе, Великий царь, могу набросить одну драхму!

«Ясно! — делаю про себя обобщающий вывод. — Сговорились, гады!»

Моё раздражение понятно: самая дешёвая цена на любом рынке Азии как минимум в десять раз больше. Я знаю, что туда ещё надо людей отогнать, кормить по дороге, охранять, кто-то непременно умрёт в пути, и всё это ляжет в расходы. Я всё это знаю, но в десять раз меньше — всё равно перебор!

Бросаю на торговцев злой взгляд, и все трое, даже не успевший поучаствовать в торге сириец Бавур, опасливо делают шаг назад. Они озадачены тем, что им приходится иметь дело с самим царём. Обычно этим занимается специальный доверенный человек полководца. С ним им было бы проще и удобнее договориться, а тут на тебе — царь сам влез! Им это в диковинку, да и опасаются справедливо: а вдруг осерчает! Опасаются, но прибыль терять не хотят всё равно.

«Вот же торгашеская натура! — мысленно крою их про себя. — Боятся, жмутся, а выгоду свою блюдут пуще жизни!»

Пока я думаю, как мне быть, — ведь не отдавать же задарма совсем, — к моему уху склоняется Гуруш и шепчет:

— Вчера в шинке (питейное заведение) некий Ширдар брал кувшин ячменного пива и сетовал на то, что это его хозяин Охтияр зачем-то распродал всех своих рабов купцам, уходящим с караваном в Экбатаны.

Оценив полученную информацию, проникаюсь пониманием, что тот жирный перс, с коего я начал, ещё вчера пронюхал о моём решении идти на Сузы и быстро избавился от всех рабов, что имел, ради того, чтобы хапнуть из нового полона как можно больше.

«А что, — иронично хмыкаю про себя, — парень не дурак! Он тем купцам уступил в цене, надеясь купить у меня в три-четыре раза дешевле. С учётом того, что до столицы Элама не так далеко, а там цена будет в десять-пятнадцать раз выше, то подняться „наш друг“ Охтияр собрался не слабо!»

То, что информация с совещания утекла так быстро, меня не удивляет — народу там было много, так что донести было кому. Другое дело, как быстро эта троица успела сговориться! Исподволь слежу за торгашами, и у меня вдруг возникает ощущение, что из всех троих ва-банк играет только один Охтияр. Он уговорил остальных держать цену на минимуме и не играть друг против друга, собираясь захапать себе львиную долю.

Не использовать такой козырь было бы глупо, и я упираюсь взглядом в вавилонянина:

— Ладно, Асклепиодор, по рукам! — одеваю на лицо радушную улыбку. — Бери всех по шестнадцать за голову!

В ответ тот замялся, теребя свою куцую бородёнку:

— Прости, царь, но на всех у меня не хватит денег, могу взять… — Вскинув глаза к небу, он стал лихорадочно подсчитывать, но я опережаю его:

— Не можешь один — возьми в складчину с Бавуром!

Вавилонянин бросил взгляд на сирийца, и тот утвердительно кивнул. Но тут в торг вмешался Охтияр:

— Великий царь, не торопись! — Он сложился пополам в глубоком поклоне и, выпрямившись, затараторил: — Я сейчас всё обдумал и понял, что был не прав, и готов предложить тебе за всех по двадцать драхм за голову!

«А куда тебе деваться!» — чуть ли не смеюсь про себя, понимая, что не промахнулся с выводом. Продав по дешёвке своих рабов, ему теперь кровь из носу надо что-то купить, иначе он приедет в Сузы ни с чем, оставшись в убытке.

Поведение бывшего партнёра, внезапно нарушившего договорённости, вызвало недовольство у двух других торговцев.

— Э-э, зачем так поступаешь, нехорошо! — Асклепиодор схватил за рукав перса. — Мы договорились уже, а ты лезешь!

Толстяк вырвал руку и зашипел на вавилонянина:

— Не твоё дело! Делаю что хочу!

Глядя на этот спор, сириец Бавур поднял на меня взгляд и тихо произнёс:

— Тридцать!

После этого крику стало ещё больше, и уже через час яростных дебатов цена поднялась до пятидесяти. На этом рубеже отвалился вавилонянин, а на шестидесяти отступил и сириец.

Только после этого раскрасневшийся, охрипший и буквально мокрый от пота Охтияр вдруг осознал, что его занесло куда-то не туда. Он поднял на меня заискивающе-вопросительный взгляд, словно бы надеясь, что я ничего не слышал и всё ещё можно отыграть назад.

Лишая его последних иллюзий, одобрительно хлопаю толстяка по плечу:

— Договорились! Забирай всех!

И, уже повернувшись к Гурушу, добавляю:

— Получи с этого человека полагающуюся сумму и принеси ко мне в шатёр!

Глава 15

// Часть 2 Короля играет свита!

Сатрапия Сузиана, город Сузы, конец июля 316 года до н. э.

Ослабляю повод, и Софос тут же, выгнув шею, потянулся к кустикам жесткой травы, дабы со всей своей философской мудростью насладиться их свежим вкусом. Не мешаю ему набивать свой лошадиный живот и, подняв голову, обвожу взглядом раскинувшуюся вокруг равнину.

К востоку в серовато-голубой дымке высятся вершины горного хребта Загрос, а на запад расстилается бесконечная зеленая равнина.

«Вот она, колыбель человеческой цивилизации! — мысленно проговариваю про себя. — Элам, Шумеры, Аккад!»

Мой взгляд смещается дальше к югу и упирается в видимые издали городские стены. Это город Сузы, или, по-местному, Шушан, — бывшая столица Элама, затем третья столица персидской державы Ахеменидов, а ныне главный город сатрапии Сузиана. Сатрапии, что теперь входит в мое царство, полные границы которого я еще и сам не могу четко представить.

Сейчас, маясь от безделья и щурясь на беспощадное солнце, я смотрю то на город, раскинувшийся между двух рек, то на величественную бескрайнюю долину и невольно отвечаю себе на незаданный вопрос — почему человеческая цивилизация зародилась именно здесь.

Да потому что тут идеальное место для выращивания чего-либо, но при этом ничто не растет само по себе. Воткни голую палку, неустанно поливай ее — и в ней проснется жизнь, зацветут цветы и созреют плоды; а не будешь поливать — дерево засохнет и погибнет. Я это к тому, что сия земля Обетованная — далеко не райские острова Океании! Там можно жить в шалаше под пальмой, ничего не делать, а питаться бананами и кокосами, что растут сами по себе. На этой земле надо трудиться в поте лица, чтобы вырастить урожай, но при этом на любое вложение эта земля ответит сторицей, и один человек с крохотного надела способен прокормить десяток, а то и больше.

«То бишь, — развиваю дальше свою мысль, — Господь Бог умышленно привел человека в такое место, где без борьбы и усилий тот погибнет, но за тяжкий труд будет ему достойное вознаграждение!»

Глядя на бесконечные квадратики полей, разрезанные голубыми артериями каналов, не могу удержаться от пафосной иронии.

«И сказал он им: трудитесь, человецы, и да воздастся вам за труды ваши!»

— Кажись, вона едут!

Слышу за спиной ворчливое восклицание Экзарма и не чувствую в нем ни капли радости. Что ж, вполне его понимаю. Сейчас на этой дороге мы встречаем «мою дорогую мамочку», и не все рады этой встрече так, как я. Экзарму, например, радоваться нечему, ведь Барсина с самого первого дня не испытывала к нему теплых чувств и никогда не считала нужным это скрывать.

Смотрю на показавшихся всадников и ползущие за ними многочисленные повозки. Число их все растет и растет, и я почти с умилением вспоминаю те три скрипящие арбы, на которых мы когда-то покидали Вавилон.

«Да уж, — не могу удержаться от сарказма, — растет благосостояние народа!»

Впереди каравана неспешным шагом едет большой отряд охраны, и в его рядах я различаю фигуры моих дядьев. За ними тянется цепочка из более десятка самых разномастных повозок, за которыми топают слуги и рабы. Дальше — небольшое стадо вьючных лошадей, а уж за ними — арьергард из десятка всадников.

Слышу за спиной насмешливый голос своего «единокровного братца»:

— По всей видимости, госпожа Барсина забрала с собой все свое имение! — Развеселившись от собственной шутки, Фарнабаз довольно крякнул, и его тут же поддержал Экзарм.

— И половину Пергама в придачу!

Поворачиваюсь к ним и награждаю обоих красноречиво говорящим молчанием, мол, угомонитесь оба и не вздумайте брякнуть что-нибудь подобное при Барсине!

Фарнабаз и Экзарм тут же замолкают, а я прохожусь взглядом по лицам остальных членов почетной делегации. Это Эвмен, Эней, Патрокл и полусотня охраны из илы Клита во главе со своим илархом. Все серьезны и излучают торжественность с умеренной долей показной радости!

«Сойдет!» — удовлетворенно бормочу про себя и трогаю коня навстречу подъезжающему каравану.

Кто-то может спросить, зачем я вообще вытащил сюда Барсину? Сидела бы себе в Пергаме — всем было бы спокойней! Всем, кроме меня! Еще покидая Пергам, я понимал, что в любом случае — как успеха, так и поражения — Барсину в покое не оставят. Насчёт порядочности своих нынешних противников я иллюзий не питал. Ради того чтобы досадить мне, они пойдут на любую подлость, и захват Барсины будет меньшим из того, на что они способны. Поэтому у нас с «мамочкой» был уговор: как только я покину Пергам, она тоже начнет собираться и тронется в путь так быстро, как только сможет. Торопиться Барсина не умела в принципе, и сборы продлились почти месяц; еще семь понадобилось ей, чтобы добраться до Суз.

И вот я встречаю всю свою родню живой и здоровой! Всю, включая даже Шираза. Этот родственничек держался за место архонта сколько мог, но после сражения при Габиене это стало практически невозможно. Антигон с остатками войска бежал на запад, а его гонцы неслись по всем городам Малой Азии, требуя от наместников срочного набора нового войска и искоренения измены. Конечно же, в первую очередь земля загорелась под ногами моих дядьев. Родной город им пришлось покидать в спешке и налегке, поэтому они смогли нагнать свою сестру еще на полпути в Сузы. Их, в отличие от Барсины, я не звал, но родня все же; придется принять. К тому же, как ни крути, людей, коим я могу доверять, у меня не так много. Шираз, конечно, тот еще фрукт! Веры ему особой нет, но одно бесспорно: он кровно заинтересован в моей победе, а это уже стимул!

Пока Софос неспешно шагает навстречу каравану моей «мамочки», невольно вспоминаю о том, что я здесь, в Сузах, уже почти три месяца, и сделано за это время уже немало.

Начинать же пришлось практически на следующий день после победы. Как ни парадоксально это прозвучит, но первой и самой серьёзной проблемой стало то, к чему я так долго и упорно стремился, — а именно войско! Другими словами, там, в долине Габиены, под моим началом скопилась уж слишком большая армия. Вместе с перешедшими на мою сторону бойцами Антигона у меня набралось больше сорока тысяч пехоты и около десяти тысяч конницы. Для нынешнего времени это даже не трудности, это катастрофа! Финансовая, продовольственная, эпидемиологическая, да ещё бог знает какая! Армия таких размеров не может стоять в принципе, она может только двигаться широким фронтом, уничтожая страну противника как саранча. В тот момент, когда она остановится, она немедленно начнет пожирать своих создателей.

Я это понял, едва ознакомился с отчетностью, в которой яснее ясного читалась угроза всем моим планам. Достаточно было взять минимальную оплату воина в моем войске — это три обола в день! Значит, тысяча воинов в год обойдется в тридцать талантов серебра, а пятьдесят тысяч — уже в полторы тысячи талантов. Эта сумма практически равнялась тому, что я рассчитывал найти в царской сокровищнице в Сузах. В таких условиях ни о каком перевооружении и реорганизации и речи быть не могло. Какие уж тут проекты, если финансов едва хватает на жалованье и жратву, а ведь в некоторых подразделениях договора предусматривали оплату по пять-шесть оболов в день!

«Ну вот и как Олимпийским богам угодить тебе! — съеронизировал я тогда. — То плачешь, что у тебя слишком маленькое войско, то жалуешься, что его слишком много!»

В общем, в тот момент я встал перед неразрешимой дилеммой. Преследовать Антигона так же самоубийственно, как и не преследовать! Причины разные, но суть одна: и тот и другой путь несут в себе очень высокие риски провала.

Я все-таки выбрал тот, в котором останавливаюсь на год, а может и побольше, для организации устойчивой вертикали власти и реформирования войска, и это значило, что значительную часть армии нужно было срочно распускать. На этом пути тоже имелись скрытые угрозы. Основная из них заключалась в опасности не собрать это войско вновь в момент острой необходимости, но это были задачи уже завтрашнего дня.

Однако их решение следовало закладывать с первого же дня, и голова у меня просто пухла от тяжелых мыслей. В общем, я не нашел ничего лучше, как прикомандировать к каждому отъезжающему сатрапу своего комиссара.

«Времена меняются, а методы те же! — вздохнул я тогда. — Какая революция без комиссаров в пыльных шлемах!»

Поскольку идеологической составляющей не существовало, то сам по себе комиссарский чин веса не имел. Всем моим представителям требовалась солидная должность. Обмозговав всё как следует и посовещавшись с Энеем, я выбрал из своих стрелков десять десятников и всучил их сатрапам в ранге гиппархов особых подразделений конницы, которые ещё предстояло нанять в их сатрапиях.

Таким ходом я убивал сразу двух зайцев! Приставлял к каждому сатрапу своего человека, дабы иметь глаза и уши среди моих «верных соратников», и, создавая новую должность, избегал конфликта интересов с прежней служилой аристократией.

Каждый десятник для большего веса прикомандировывался со своим десятком, на базе которого им следовало формировать новую конницу. Я понимал, что без денег они никого там не наймут и ничего не создадут, но это уже было вторично. Главная их задача заключалась в слежке за тем, чтобы сатрапы не забывали, что они всего лишь сатрапы, и не уклонялись от основного своего долга — верности царю! Решение вопроса с деньгами я оставил на тот момент, когда они появятся у меня самого.

За всеми этими желаниями минимизировать расходы я всё же не забывал о главном. Я царь ровно до тех пор, пока у меня есть армия! Поэтому о роспуске всего войска речи не шло. Я всё-таки не сумасшедший! Финансы финансами, а безопасность — прежде всего!

Распуская войска сатрапов, я оставлял у себя те подразделения, которые распускать было нельзя ни при каких обстоятельствах. Я говорю о тех двенадцати тысячах пехоты и около шести тысячах конницы, что перешли ко мне от Антигона.

Это уже само по себе было немалым войском; правда, из этого числа пришлось выдать вновь назначенному сатрапу Мидии Фарнабазу четыре тысячи мидийской конницы и столько же пехоты с целью выдворить из Мидии и Парфии ставленников Антигона и навести там порядок.

Другим сатрапам я подкреплений не давал, а наоборот, даже состриг с них немного шерсти. Так, Эвдам, отправившись со всем своим войском домой, в Гандару или Индию, как еще называли эту сатрапию, оставил мне своих боевых слонов с погонщиками и обслугой. С сатрапов Бактрии и Согдианы я взял по две тысячи всадников. Со всех остальных набралась еще тысяча. Так что вместе с персидской конницей Феспия у меня в Сузах набралось десять тысяч самой разной кавалерии, не считая моей личной агемы. Пехоты оказалось еще больше — почти шестнадцать тысяч. Причем я забрал себе лучшие соединения из тех, что сражались под Габиеной, такие как аргираспиды, греческие наемники, персидские фалангиты и доставшийся от Антигона македонский таксис.

Переход через горы Загрос прошел без потерь, и уже к концу апреля мое войско подошло к Сузам. Бывший сатрап Сузианы Антиген был убит мною в лагере аргираспидов, и вот уже месяц в городе царил паралич власти. Какой бы ни был порядок, он всегда лучше хаоса, и потому горожане встретили меня, что называется, хлебом-солью. За это я одарил их своей милостью и не допустил войска в город. Армия встала лагерем севернее городских ворот, на равнине между реками Керхе и Дез.

Именно тогда я ввел новый чин — префект лагеря — и наградил им хилиарха аргираспидов Леонида. Его задача включала в себя не только разбить идеально правильный прямоугольник, но и привить всем подразделениям такую же неукоснительную тягу к порядку, как и у аргираспидов. То есть: ров, вал, сторожевые башни и круглосуточная охрана периметра. Внутри же — строгие линии палаток, центральный плац и отхожие места в строго отведенной зоне. Всё остальное, включая кузни, другие ремесленные мастерские, харчевни и бордели, — только за пределами лагеря. Для исполнения этих мер я наделил должность префекта почти неограниченными полномочиями, подчинив его непосредственно себе.

Первый месяц ушел чисто на организационные мероприятия. Постоянно чего-то не хватало, кто-то чего-то просил, и по всем вопросам все лезли прямо ко мне. К счастью, царская казна осталась нетронутой, и македонские части, охранявшие её в цитадели, не оказали сопротивления. Весь гарнизон города присягнул мне как царю и влился в мое войско.

Побарахтавшись в этой круговерти каждодневных проблем, я понял, что свихнусь, если сам со всем буду разбираться, и повысил Эвмена с поста военного министра до премьера, то есть, говоря нынешним языком, назначил его главой своей канцелярии. Такая должность Эвмену была не в новинку: он, как-никак, у двух царей этот пост занимал, и оба остались довольны. Сам Эвмен воспринял это повышение так, словно никогда не покидал царскую канцелярию, и сразу же взялся разгребать «авгиевы конюшни», то есть валящиеся потоком каждодневные дела.

Следующим шагом я приказал Феспию прекратить преследование Антигона и занять Вавилон. Сатрап Вавилонии Селевк был сторонником Антигона, а я не собирался отдавать им этот крупнейший город античного мира. В двадцать дней Феспий с двумя таксисами пехоты и своей персидской конницей преодолел расстояние до Вавилона, не дав Селевку шанса организовать сопротивление. Городская верхушка отказалась садиться в осаду и тихо саботировала все начинания Селевка. В результате, узнав о приближающейся армии врага, тот попросту бежал из города.

Феспия я оставил в Вавилоне сатрапом, приказав организовать новый набор фалангитов до полноценных четырёх таксисов. Кто-то скажет, мол, зачем было распускать одни войска, чтобы потом нанимать другие? Это будет человек, не понимающий тонкости местной финансовой политики. Войска тех сатрапов, что я уводил из родных мест, ложились тяжким грузом на мою казну, а вот армия, набранная на месте, становилась проблемой местного сатрапа и той территории, на которой собрана.

Я понимал, что такая система крайне порочна и несёт в себе первопричины всех гражданских войн и мятежей, что сотрясали когда-то персидскую державу Ахеменидов, но на тот момент такой баланс меня устраивал. У меня были деньги на содержание армии в ближайшие полгода, и за это время я планировал как-то разрулить эту проблему.

Решив на первое время проблему с финансами, я сразу же столкнулся с другой. Теперь, будучи царём, я издавал в день десятки указов, распоряжений и прочее. Всё это необходимо было записывать и вести постоянный учёт всего, что исходило от меня, ибо в такой круговерти я был не в состоянии удержать всё в голове. Требовался грамотный секретарь, а попытка усадить за эту работу Арету закончилась весьма плачевно. Писала она так медленно, к тому же постоянно переспрашивая и прося повторить, что я не выдержал и получаса. Вскипел, разорался и выгнал её с глаз долой!

Пришлось обратиться к Эвмену. К счастью, Сузы — большой город с огромным наследием, и здесь можно найти грамотных людей, владеющих как фарси, так и греческим. Так что, как только я озвучил своё желание, Эвмен тут же нашёл мне сразу двух писцов: одного грека, а второго — эламца, владеющего персидской грамотой.

Едва нашли писцов, как тут же вскрылась другая беда — в городе не осталось папируса. Никто в Сузах не рассчитывал на такую бурную канцелярскую деятельность, а раз нет спроса, то нет и предложения. Заказ новой партии из Вавилона мог прийти только через полтора-два месяца, и я решил, что это, видимо, Небеса дают мне знак, что пора заняться бумагой.

Ко всем прочим проблемам в городе возникла острая нехватка муки. Причём зерна было в достатке, но вот местные мощности по помолу явно не справлялись с резко увеличившимся количеством едоков.

Для решения как первой, так и второй задачи я решил построить мельницу с водяным приводом, благо для этого в Сузах были все условия. В первую очередь — люди, обладающие знанием и мастерством. В рытье каналов местные были большими мастерами, но, к моему удивлению, водяное колесо здесь практически не использовалось. Доискиваться причин этому я не стал, а вместе с местным архитектоном Абиссаром нашёл подходящее место для строительства в районе порога на реке Дез. Перекрывать всю реку было делом весьма трудоёмким, и я приказал вырыть там обводной канал. Роют тут, как я уже говорил, быстро, и на днях мне докладывали, что строительство уже подходит к концу.

Требовалось колесо, привод и прочее. В общем, необходимо было заняться этой задачей плотнее, но тут пришла весть, что Барсина на подъезде, и вновь всё пришлось отложить.

Первые всадники каравана уже в трёх шагах, и я, спрыгивая на землю, бросаю поводья подскочившей Арете, а навстречу мне уже торопятся дядья. Растопырив руки во всю ширь и изобразив на лице безграничную радость, Шираз норовит стиснуть меня в объятиях, но между нами тут же вырастает Эней.

Его строгий взгляд останавливает дядю.

— Достопочтенный Шираз, ты хорошо осознаёшь, что делаешь? — глаза грека сверкнули ледяной искрой. — Пред тобой царь! Склони голову и изъяви почтение и покорность!

«Дядюшка» на миг замер, но уже в следующее мгновение он и Мирван склонились до земли.

— Позволь мне, верному слуге и рабу твоему, Ширазу, — забубнил старший из дядьев, вскидывая на меня глаза, — приветствовать тебя, Великий царь! Да пошлют тебе всемогущие боги здоровья и процветания!

Такая мгновенная смена поведения говорит мне, что слухи о стремительном возвышении его племянника до Шираза таки дошли, но он не был бы Ширазом, если бы не попытался прощупать, на какой бонус он может рассчитывать за свои прежние заслуги!

— Полноте, дяди! — милостиво разрешаю им выпрямиться. — Мы же с вами не чужие!

В этот момент Барсина уже спустилась с повозки, и я вижу, что она остановилась в нерешительности. Пример братьев показал ей, что перед ней уже не её малыш, не её Геракл, а какой-то новый, совсем другой человек, к которому она даже не знает, как обращаться.

«Ну нет! — ощущаю неловкость из-за этой ситуации. — Мамочка, она и для царя мамочка!»

Порывисто шагаю вперёд и обнимаю прильнувшую к моей груди женщину. Слышу её всхлипы и причитания и иронизирую про себя:

«Ну не родная, так что ж теперь, не любить её, что ли⁈ Бывают же приёмные дети, а у меня вот приёмная мамочка!»

Глава 16

Сатрапия Сузиана, город Сузы, 5 августа 316 года до н. э.

Подняв голову, прислушиваюсь к шагам за дверью. Судя по тому, что шаги не женские и охрана молча пропустила идущего, — это Эней. Он почти единственный, кто может входить ко мне без уведомления. Остальных останавливают охрана и мой бессменный и, кажется, никогда не спящий адъютант Арета. Она с особым удовольствием тормозит любого в приемной и, заставив ждать, идет спрашивать у меня — приму ли я посетителя или нет. Исключение, с моего, конечно, позволения, она делает только для Барсины и своего высшего авторитета и защитника — Энея. Все это полностью соответствует введенным мною же правилам безопасности, так что претензий к Арете никто не предъявляет.

Я расположился в бывшем царском дворце, построенном еще Артаксерксом II. В сравнении с самим городом Сузы, которому уже тысячи лет, сам дворец можно считать новоделом. Ему меньше ста! Говорят, что царь Артаксеркс построил его на месте сгоревшего и даже расширил его. Несмотря на это, дворец кажется мне очень неудобным, а по меркам двадцать первого века, так почти непригодным для жизни.

В моем былом представлении царский дворец — это нечто огромное и величественное. Высоченные потолки, огромные залы, а тут… Под эти критерии более-менее могут подойти только два тронных зала, что находятся в противоположных концах дворца. Здесь действительно есть величественная монументальность, которая достигается за счет того, что в обоих залах имеется лишь одна полноценная стена, а с трех других их границу несут на себе два ряда массивных четырехугольных колонн.

Все же другие помещения — это множество маленьких комнатушек, соединенных между собой длинными темными коридорами. Часть из них, так называемые зимние комнаты, вообще без окон. Это еще больше ухудшает впечатление, но что меня особенно бесит, так это практически полное отсутствие дверей. Максимум на что можно рассчитывать — занавесь в проеме из плотной дорогой ткани, и это я уже должен считать царской привилегией.

В той комнате, что я выбрал своим рабочим кабинетом, — большой арочный проем с видом на сад и такой же вместо входной двери. За ней, так называемая приемная, где сидит мой цербер Арета и два гоплита охраны стерегут вход.

Останавливаю взгляд на входной арке, и шаги в коридоре, не разочаровывая ожиданий, трансформируются в Энея. Не задерживаясь на пороге, он проходит прямо к столу, держа в руках два кожаных тубуса.

Что это — понятно и так, поэтому спрашиваю без лишних предисловий.

— Откуда?

— Этот! — Грек положил на стол первый футляр. — От Феспия из Вавилона. А другой…

Он пристроил второй тубус рядом с первым.

— От Луфуса.

— От кого? — Я не сразу сообразил, и Эней напомнил.

— Ну, помнишь, ты дал Гекатею в помощь ученого грека!

Теперь я припоминаю, что, отправляя своих десятников присматривать за сатрапами, я постарался выбрать для этой цели тех парней, что хотя бы умели читать и писать. Таких грамотных нашлось только девять, а десятому, Гекатею, пришлось дать в помощь грека Луфуса из канцелярии Эвмена.

И вот теперь первое известие пришло именно от него.

«И что тут странного! — мысленно реагирую на свое невольное удивление. — Парни писать не горазды, а греку не привыкать. Ему, как говорится, сам бог велел!»

Несмотря на любопытство, первым беру послание Феспия. Решительно срезаю печать, открываю тубус и вынимаю скрученный трубочкой папирус. Быстро пробежав глазами, узнаю, что аристократическая верхушка Вавилона открыла моему полководцу ворота и признала меня царем и законным наследником.

Кроме взятия города и установления в нем моей власти, перед Феспием стояла еще одна стратегическая задача — выкачать из вавилонских толстосумов тысячу талантов серебром на предстоящую военную кампанию. С этим у грека возникло проблем больше, чем с взятием города.

«Клятвенно клянутся, что за период межвластия город обнищал и денег ни у кого нет, мол, последнее Селевк забрал, — извещал меня Феспий почти каллиграфическим почерком. — Посадил пятерых под замок в надежде, может, одумаются, но куда там! Готовы под топор палача идти, сквалыги, лишь бы не раскошеливаться!»

В конце письма он все же порадовал меня тем, что с грехом пополам все-таки выбил из городской старшины обязательство на триста талантов серебром до конца года.

«Ну что ж, — почти удовлетворенно заключаю я, — с паршивой овцы хоть шерсти клок!»

Отложив послание Феспия, открываю письмо из далекой Гандары. Тут почерк такой же идеальный, словно Луфус с Феспием один класс заканчивали.

С первой же строки, пользуясь неграмотностью своего шефа, Луфус не преминул на него наябедничать, мол, с бойцами своими строг излишне, а главным делом, что поручено ему, не занимается вовсе.

Главным, то бишь слежкой за сатрапом Эвдамом. Ведь я отправил своих людей в провинции, дабы они доносили мне о всех событиях, что там происходят.

Как я понял из доноса грека, Гекатей, наоборот, двор сатрапа обходит стороной, а все силы прикладывает только на поддержание боевой подготовки своего десятка.

Прочитав это Энею вслух, я даже беззлобно выругался.

— Вот ведь засранец! Ему что в Пергаме, что в Гандаре — только ристалище одно и видит!

Поскольку всю десятку рекомендовали илархи, утверждал экзарх, а окончательное слово было за Энеем, я поднимаю на него вопросительный взгляд, мол, что скажешь, твой протеже?

Эней невозмутимо пожимает плечами.

— Рано еще судить, кто там чего стоит!

Мысленно согласившись с греком, продолжаю читать и нахожу очень занятную новость. Луфус сообщает мне, что, поскольку у Гекатея ему заниматься нечем, то он устроился в канцелярию к сатрапу Эвдаму. Там он подсмотрел тайную переписку Эвдама с царем Таксилом, в которой этот самый царь подговаривал Эвдама избавиться от престарелого царя Пенджаба Пора. Мол, когда тот приедет этой осенью с данью и дарами, убить старика, а его земли поделить между собой.

Отставив послание, напрягаю память и вспоминаю, что да, убийство сие имело место, вот только кончилось оно не так, как хотели злоумышленники. Пенджаб и все царство Пора досталось не им, а совсем другому. Вынырнувший, как черт из табакерки, Чандрагупта воспользовался отсутствием сильных конкурентов и захватил не только Пенджаб, но и Таксилу, а потом и все восточные сатрапии Великого царства.

«Нехорошо это! — мысленно прикидываю, как лучше поступить. — Сил воевать на два фронта у меня нет, но и разбрасываться территориями тоже не хотелось бы!»

Понятно, реально вмешаться в дела восточных сатрапий я сейчас не могу, но зато могу попытаться помешать им наделать глупостей. Кликнув Арету, велю ей позвать своего нового секретаря Калана.

Арета хоть и грамотна, но пишет коряво, а при нынешнем «совершенстве» письменных приборов почерк приобретает крайне важный аспект, иначе любой текст становится больше похож на рецепт врача, где разобрать написанное может только сам написавший!

Калан появился мгновенно, и я быстро надиктовываю ему два письма. Одно — сатрапу Эвдаму, в котором прямо указываю ему всеми силами сохранять баланс между царствами Таксила и Пора и ни в коем случае не давать одному из них подмять другого.

Второе письмо адресую Гекатею, где приказываю тому выполнять порученную миссию с большим усердием и особо проследить, чтобы осенью с царем Пором не случилось ничего худого.

Мои переживания и активность по поводу какого-то неизвестного царя удивляют Энея, но он традиционно хранит полнейшую невозмутимость. На его лице в этот момент можно прочесть только одну философскую мысль: если бы я всерьёз пытался понять всё, что делает этот странный юноша, то я бы давно свихнулся.

* * *

Стоя на самом краю котлована, смотрю, как внизу строители суетятся у запорной дамбы. Заканчиваются последние приготовления перед пуском, и мое присутствие нервирует архитектона Абиссара. Он не переставая орёт на своих подопечных, заставляя их поторапливаться.

Я приехал взглянуть на открытие канала, который должен запустить первое водяное колесо с приводом на мельницу и лесопилку. Этот канал начали рыть буквально через неделю после моего приезда в Сузы. Место выбрали на реке Дез у большого порога, где имелся приемлемый перепад высот. Замысел был прост: всю реку перекрыть крайне трудно, а вот неширокий канал — запросто. Перепад высот даст необходимую скорость потока, а дамба ещё добавит ему мощности.

Сейчас всё уже готово: канал, дамба и закреплённое на оси водяное колесо чуть ниже дамбы. От него тянется деревянный вал с жёстко закреплённым на нём шкивом. С этого большого двухдорожечного шкива идут два ременных привода на повышающие обороты маленькие шкивы, а от них уже жёсткий привод на мельничный жернов и циркулярку. Одновременно два привода в полной нагрузке механизм не потянет, но всегда можно выбрать то, что больше требуется в конкретный момент.

Вся эта механика затянула бы строительство куда дольше, чем рытьё канала, если бы всё делалось местными силами. К счастью, изобретать велосипед не пришлось, потому что, покидая Пергам, кроме двух с половиной тысяч воинов, я забрал из нашего поместья ещё и полтора десятка самых разных мастеров. В первую очередь кузнеца Евдора с тремя сыновьями-подмастерьями, трёх плотников во главе со стариком Кассандром и мастера композитных луков Несторида.

Естественно, ехать никто никуда не хотел, и тут пришлось импровизировать. Евдору я посулил позаботиться о судьбе его младших сыновей, с Кассандром, наоборот, — раскошелиться на приданое дочери. С Несторидом было сложнее всего, но, как говорится, против лома нет приёма. Когда ни деньги, ни уговоры не сработали, пришлось прибегнуть к банальной угрозе: либо он едет со мной и продолжает с большой выгодой заниматься любимым делом, либо пускается в бега с непредсказуемым исходом, потому что в Пергаме ему жизни уже не будет. Поскольку я после некоторых известных событий приобрёл славу человека, с которым лучше не связываться, Несторид повздыхал-повздыхал и согласился на переезд.

Все долгие месяцы похода эти мастера следовали за моим войском в обозе, и это не какая-то моя прихоть, а необходимость. Техника во все времена, какая бы она ни была, требует обслуживания. Машинам и самолётам нужны механики, а лукам, лошадям и мечам — плотники, кузнецы и кожевники. Все изделия со временем имеют свойство ломаться, стираться и ржаветь! Всему время от времени требуется ремонт, не говоря уже про сражения, когда во множестве ломаются стрелы и мечи, рвётся сбруя и пробиваются панцири.

В общем, мои мастера, уже знакомые с инновациями, наладили в Сузах токарный станок и циркулярку с велосипедным приводом, что позволило в кратчайшие сроки провести все плотницкие работы. К тому же сам принцип был для них не нов, и в создании привода от водяного колеса к мельнице и циркулярке проблем не возникло.

Сейчас, глядя на рабочих и главу всего строительства архитектона Абиссара, я думаю о том, что пока всё идёт неплохо.

«В три месяца построили целое гидротехническое сооружение, — иронично усмехаюсь про себя, — и это только начало! То ли ещё будет!»

Слышу, что крики Абиссара затихли, и это значит, что всё готово к пуску. Ещё пара минут, и вот он уже сам выбрался на поверхность. В заляпанном грязью хитоне, с нервно взъерошенной шевелюрой, он глянул на меня горящими глазами.

— Что скажешь, мой царь? Начинаем⁈

— Давай! — Взмахом руки даю отмашку.

Тут же на том конце канала, где он ответвляется от реки, заскрипели блоки, натянулись канаты, и рабочие начали вытаскивать камни из запорной плотины.

Едва в ней образовалась брешь, как вода рванулась в канал. Бурный поток пронёсся по руслу, одним махом преодолел повышающую уровень преграду и уже более спокойно покатился дальше на выход в реку.

Следя за потоком, я на миг отвлекся, и довольный вскрик Абиссара вернул меня к тому, ради чего всё это было затеяно.

— Крутится, мой царь! Крутится!

Радостное возбуждение захлёстывает моего не в меру эмоционального строителя, что я даже начинаю опасаться, как бы его не хватил удар. Но это всё «лирика», а суровая победная правда в том, что водяное колесо действительно завертелось, приводя в действие вал, насаженный на него шкив и, далее, ременные приводы на шкивы мельницы и лесопилки.

Едва успокоившись, Абиссар уже тянет меня посмотреть на всё вблизи и проверить первый помол. Мне самому интересно взглянуть и на первый помол, и на первое распиленное бревно, так что я охотно соглашаюсь.

— Отчего нет!

Не затягивая, я двинулся по узкой тропинке в сторону лесопилки. Там два цеха: один — собственно лесопилка, а второй — бумажное производство. Последнее интересует меня в первую очередь.

Захожу в каменный амбар с невысокой плоской крышей. Здесь темновато, особенно после яркого дневного света. Привыкнув, различаю два чана, в которых несколько рабочих размельчают замоченные опилки.

Буквально тут же из соседнего помещения выскакивает полуголый тощий мужичонка в одной набедренной повязке и сразу бухается на колени.

Абиссар из-за спины даёт пояснение.

— Это Тарик — старший в бумажном цеху.

Увидев, как начальник уткнулся лбом в пол, рабочие тоже побросали все дела и встали на колени.

У меня на все эти царские церемонии нет времени, и я бросаю несколько раздражённо:

— Все, поднимайтесь и продолжайте работать! А ты, Тарик, давай показывай, как у тебя тут всё устроено.

Тот встал, одним движением отряхнул колени и, всё ещё настороженно косясь на меня, повёл нас по цеху.

— Всё сделали согласно трактату, что дал нам господин Абиссар, — сказав, Тарик не преминул поклониться в сторону начальника, а затем ткнул в стоящие у стены чаны. — Здесь измельчаем опилки, что берем с соседней лесопилки. Дальше…

Он повёл нас во двор, где на двух кострах булькал чан с мутновато-белой жижей.

— Тут варим опилки до однородной массы, — он опять подобострастно скосился на Абиссара. — Как указывал уважаемый господин архитектон, варим день и ночь без остановки.

Потом мы перешли к формовочной сетке, сушилке и прессу, где Тарик показал мне довольно грубый желтоватый лист, больше похожий на некачественный пористый картон.

Осмотрев его, я подумал:

«Лиха беда начало! Зато папирус возить из-за тридевяти земель не надо!»

Пока я разглядываю лист первой в истории человечества бумаги, Абиссар не сводит с меня вопросительно-заинтересованного взгляда. Мол, ну как, что скажешь?

Решаю не расстраивать своего мастера и, похлопав его по плечу, изображаю довольное выражение лица.

— Молодец, хорошо получилось!

Абиссар расплывается в счастливой улыбке, а вслед за ним — и все его мастера и рабочие.

«Ну и хорошо! — думаю я, глядя на них. — Бумага, конечно, гавно, но разве в этом дело!»

Глядя на них в этот момент, я думаю о том, что такой человек, как Абиссар, для меня бесценен. Я ему всё расписал лишь в общих чертах и в набросках, а он, молодчага, претворил все мои «фантазии» в жизнь. То, что качество неважное, — не беда; потыкаются-потыкаются и сами придут к пониманию, как и что надо делать.

Перед тем как уйти, подзываю Тарика и, показав на кипящий чан, даю совет:

— Ты в эту массу мела добавь или извести, чтобы бумагу отбелить.

Тот слушает меня, замерев как истукан, но в конце всё же бросает вопросительный взгляд на Абиссара, мол, делать или нет?

Абиссар же, не замечая, что я уже повернулся к нему, пучит на него зверские глаза со смыслом — ты что, идиот, тебе царь говорит!

Усмехнувшись, киваю ему — пошли дальше, — и разворачиваюсь на выход.

Следующей после лесопилки я собираюсь осмотреть мельницу и сразу из ворот сворачиваю к ней. Абиссар довольно семенит за мной, не переставая о чём-то рассказывать. Охрана с Энеем и Аретой отстала на пару шагов.

Подхожу к дверному проёму неказистого строения с круглой крышей, и тут неугомонный строитель с криком: «Мой царь, я тебе сейчас покажу, как мы тут всё устроили!» — успевает проскользнуть в тёмную арку первым.

Почти сразу же раздаётся сдавленный крик, и я даже не успеваю понять, что произошло. По инерции двигаюсь в темноту, но тут жёсткая рука Энея стопором впивается в моё плечо. Буквально в этот же миг вперёд проскакивает юркая фигура Ареты, а за ней и припоздавшие охранники.

Обернувшись, взглядом благодарю грека, но убираю руку с плеча. Затем вытаскиваю из ножен меч и твёрдо шагаю в темноту проёма. После яркого солнца ни черта не вижу и ориентируюсь только на слух.

Пара секунд — и я уже различаю контуры помещения. Из множества щелей льются ручейки света, позволяющие мне увидеть моих бойцов и лежащего прямо передо мной человека.

Это Абиссар, и по луже крови, растекающейся под ним, можно сразу сказать, что он мёртв. Всё же нагибаюсь и осматриваю рану. Удар сзади в печень! Прикладываю пальцы к горлу — пульс не прощупывается, что только подтверждает мою уверенность.

В отличие от меня, Эней не обращает внимания на труп и, перешагнув через него, сразу же идёт к телохранителям. Я тоже оставляю тело и следую за ним. Теперь мы все вчетвером смотрим на дырку в земле, ведущую под стену. Большой валун рядом подсказывает, чем именно был замаскирован выход из подземелья. По габаритам это даже тоннелем назвать трудно, скорее звериная нора, сантиметров пятьдесят в диаметре, но очевидно, что киллер пришёл и ушёл именно этим путём.

«Щуплый гадёныш!» — бурчу про себя, понимая, что взрослому мужчине в такую нору не пролезть.

Поднимаю голову и, оглядевшись, задаю вопрос:

— А где Арета?

Один из парней кивает на дырку в земле.

— Там! — Он смущённо почесал затылок, и только тут до меня доходит, что в погоне за убийцей девчонка нырнула в подземный ход.

— Да чтоб тебя! — взрываюсь ругательством и ору на телохранителей. — А вы чего стоите! Живо наружу, искать выход из этой норы!

Заканчиваю уже на ходу, но Эней всё равно опережает меня. Выскакиваю на солнце следом за мной оба телохранителя. Яркий свет режет глаза, и, прищурясь, лихорадочно кручу головой, пытаясь понять, куда может вывести подземный ход.

Берег реки усыпан крупными валунами, но чуть в сторону, до самого горизонта, — голая равнина, и лишь вдали видны крыши деревенских домов. Веду взглядом дальше и упираюсь в небольшие заросли кустарника в шагах тридцати.

«Если бы я хотел спрятать вход в нору, — анализирую увиденное, — то начал бы копать прямо от этих кустов!»

Стремительно бегу к кустарнику и, не жалея себя, пробиваюсь сквозь колючие ветви. Я почти уверен, что на верном пути; сомнения лишь в том, что увижу: пустую нору, труп Ареты или…

Отбрасываю шипастую ветвь и за горкой свеженасыпанной земли вижу показавшуюся из норы рыжую голову. За ней из земли выныривают руки, плечи, спина…

— Ах ты, дрянь, не уйдёшь! — рыча, прыгаю вперёд, пытаясь навалиться всей массой на киллера и не дать ему подняться.

Прыжок заканчивается ничем, а киллер выскальзывает у меня из-под рук так, словно у него вообще нет ног. Не сразу понимаю, в чём дело, а тут ещё из норы выныривает перепачканная землёй голова Ареты.

— Ты⁈ — Девчонка ошарашенно сплёвывает грязь, но, не слушая её, я уже вскакиваю на ноги

Бросаюсь туда, где только что исчез убийца, и, проломившись сквозь кусты, вижу убегающую фигуру коротконогого карлика. Теперь мне понятно, каким образом он выскользнул у меня из рук, и я рычу со злорадством:

— Ну уж карлику-то от меня не убежать!

Срываюсь с места, но пущенный чьей-то твёрдой рукой камень обгоняет меня. Увесистый булыжник тюкает бегущего карлика прямо в рыжее темя, и тот валится как подкошенный.

Теперь торопиться уже нет смысла. Обернувшись, вижу довольное лицо Энея и поздравляю его с удачным броском:

— Неплохо, дружище! Надеюсь, ты его не убил!

Неспешно подходим уже вдвоём, когда киллер начинает приходить в себя. Он пытается встать на колени, но Эней пресекает эту попытку в зародыше. Его правая нога впечатывается в спину карлика, возвращая того в лежачее положение. Следующий удар ноги приходится на руку с ножом, и придавленная тяжёлой сандалией, она безвольно выпускает оружие.

Тут уже подбегают телохранители и в сердцах начинают пинать неподвижное тело, пока я не останавливаю избиение.

— А ну, хватит! — ору на не в меру разошедшихся охранников. — Раньше надо было усердие проявлять!

Те сконфуженно тупят взоры, а Эней вяжет лежащего пленника.

Решаю не давать волю эмоциям и успокаиваю себя несколькими глубокими вздохами. Тут мой взгляд цепляется за подошедшую Арету, и я не могу сдержать улыбки.

У неё разбита губа и здоровенный кровоподтёк на всю правую половину лица, не говоря уже про разорванный грязный хитон и забитые землёй волосы. Вид у девушки карикатурно-потешный, но мне совсем не смешно.

— Это он тебя так? — киваю на лежащего карлика, и Арета сконфуженно оправдывается.

— Да, я его за ногу схватила, а он, собака, вырвался и лягнул… — Она бросила злющий взгляд на киллера. — Чуть нос не сломал!

С последними словами Арета хлюпает носом, и я решаю её поддержать: всё-таки безбашенной отваги ей не занимать.

Обернувшись к телохранителям, одеваю на лицо жёсткое выражение.

— Вот, — показываю на Арету, — берите с неё пример! Вот так, беззаветно, следует защищать своего царя!

Порывисто шагаю к слегка ошеломлённой девчонке и вытираю грязь с её лица.

— За твою доблесть и бесстрашие награждаю тебя титулом Отважная! — Ловлю счастливый блеск её глаз и вновь поворачиваюсь к Энею и охранникам. — Отныне и для всех она — Арета Отважная!

Глава 17

Сатрапия Сузиана, город Сузы, 6 августа 316 года до н. э.

Спрыгнув на плиты двора, бросаю Арете повод, а сам шагаю к ступеням крыльца. Там меня уже встречает Гуруш и, семеня за мной, на ходу начинает бубнить:

— Если Великому царю будет интересно, то я…

Обрываю его, не глядя.

— Давай уж по сути, Гуруш! Есть что интересное?

Тот, не меняя своей заунывной тональности, продолжает как ни в чем не бывало:

— Кто я такой, чтобы решать, что интересно Великому царю, а что нет! Я всего лишь жалкий слуга…

Так он может долго, поэтому раздраженно рявкаю на него:

— Говори уж!

Словно ожидая именно такой реакции, Гуруш тут же начинает:

— Весь городской рынок гудит от новости, что ты, Великий царь, поймал самого знаменитого убийцу Вавилона и бывшего Персидского царства — неуловимого и безжалостного Нинареша, Царя Змей!

«Надо же, — саркастично хмыкаю про себя, — только вчера взяли, а весь город уже знает! Умеют тут хранить секреты!»

Как бы там ни было, но это первая и хоть какая-то информация по вчерашнему киллеру. До этого никто не смог его опознать, а сам карлик не ответил ни на один вопрос — ни сразу после поимки, ни потом, когда его заперли в подземелье дворца.

Расследование я поручил Энею, и тот, особо не задумываясь, сразу же отдал пленника в руки специалистов по развязыванию языков. Тут на Востоке в каждом городе есть спецы по таким делам, и Сузы — не исключение. Насколько я знаю, они уже сутки работают над карликом, но разговорить его пока не удалось.

С утра я был в подземелье — уж больно хотелось узнать, кто же меня заказал. Потенциальных претендентов на это звание я могу назвать много, но хотелось бы знать точно. Спецы меня не порадовали, и, наказав всем не болтать лишнего, я уехал в военный лагерь.

Там у меня уже третий месяц идет нелегкий процесс переобучения и переформирования отрядов «варварской» конницы. Я знал, что будет непросто, но не ожидал, что настолько.

С самого начала я пошел уже проторенным путем, то бишь взял и одномоментно повысил пятерых своих илархов, по сути сотников, сразу до тысячников. При этом всю имеющуюся конницу разделил на пять гипархий: персидскую, бактрийскую, парфянскую, мидийскую и согдийскую.

Деление по сатрапиям было чисто номинальным, потому как количество конницы из разных сатрапий было неодинаковым. Национальные названия я оставил скорее как дань прошлому, но от прежнего деления по принципу территориальных войск я постарался сразу же откреститься. Мне нужна царская конница, не знающая никаких других командиров и авторитетов, кроме меня. Кстати, это была еще одна причина, по которой я отправил всех сатрапов по домам. Их воины должны были забыть о прежних хозяевах и привыкнуть к подчинению только царю, то бишь мне!

В целом, «варварской» конницы у меня примерно семь с половиной тысяч, так что каждый из бывших илархов получил по полторы тысячи «сабель» в подчинение и чин гипарха в придачу. Экзарма я осчастливил званием магистра эквитум, то есть командующего всей конницей. Правда, перед этим пришлось указать Экзарму на то, что царский полководец не может скрывать под повязкой клеймо раба. Тот пообещал мне свести его, хотя то, что он сделал, никак не укладывается в термин «свести». Он взял и попросту срезал клеймо вместе с кожей, организовав себе кровавую рану на лбу. К счастью, удалось избежать заражения, и могучий организм вытянул массагета и из этого дерьма.

Кто-то может спросить, зачем я притянул из далекого будущего новое звание, и тут я толком не смогу ответить. Просто вспомнилось именно это, и ничего лучшего в голову не пришло. Ну, не командармом же Экзарма назначать! Впрочем, никто особо новому званию не удивился, а Экзарм, повторив раза три свою новое звание, сказал, что звучит красиво.

Закончив с высшим командованием, я разбил каждую гипархию на три агемы по пятьсот всадников, а агемы, соответственно, на илы (сотни) и десятки, где тетрархами и илархами встали мои бывшие десятники, а десятниками — парни из рядовых. Чтобы полностью закрыть потребность в командирском составе в семи с половиной тысячах «варварской» конницы, пяти сотен моих парней не хватило, и чуть ли не половину десятников пришлось черпать из прежнего состава.

Такая реорганизация понравилась далеко не всем. В особенности остались недовольны те, кто раньше верховодил этими бактрийцами, мидийцами и прочими. Племенные вожди, что до этого держали в кулаке национальные подразделения, подняли такую бучу, что мне самому пришлось ехать и наводить порядок.

Начал я с лагеря бактрийской конницы. Прибыв в первую агему Бактрийской гипархии, я приказал немедленно построить всех на плацу в полной боевой выкладке, но в пешем строю. Когда моим парням кое-как удалось-таки собрать из этой вольницы какое-то подобие прямоугольника, я дал знак своей охране оставаться на месте, а сам тронул Аттилу вдоль строя.

Медленно, собирая на себе взгляды стоящих воинов, я доехал до середины построения и только тогда начал говорить.

— Вы все принесли мне клятву верности! — выдал я на полную силу своих легких. — Дали, но проявляете непокорность первому же моему приказу! За такое неповиновение вас следует строго наказать!

В ответ на это по рядам бактрийцев покатился ропот недовольства, но я не дал ему набрать силу.

— Следует, но я не буду! — усмехнувшись, я поднял Аттилу на дыбы, демонстрируя свою безукоризненную посадку и стать жеребца. Бактрийцы, как прирожденные всадники, оценили и то и другое одобрительным гулом.

Дав им наораться, я поднял руку вверх, призывая к тишине.

— Я не буду вас наказывать в первый раз, а дам вам еще одну возможность выбрать! Либо вы служите мне беззаветно, выполняя любой мой приказ и отдавая право судить и миловать в мои руки, либо я вас не держу — убирайтесь туда, откуда пришли!

Моя краткая речь вызвала бурю эмоций и взрыв негодования! Они ждали угроз, возможно, уговоров, но чтобы вот так — убирайтесь обратно! — этого они не ожидали и оттого распалились еще пуще.

Я же, словно не слыша недовольного ропота, подал знак, мол, можно начинать. По нему два стрелка тут же притащили стол и три увесистых мешка. Затем из повозки вышел специально приглашенный для этого случая эпитроп (нотариус) и жрец эламской богини Пиненкир, что для бактрийцев было равносильно их богине Нана, защитнице плодородия, скотоводства и, что немаловажно, царской власти.

Когда все четверо собрались у стола, строй бактрийцев заинтриговано замолк, а я, наоборот, продолжил тем же суровым тоном.

— Здесь, — я указал на мешок, — ваше жалование за три прошедших месяца и за месяц вперед! Тот, кто здесь и сейчас клятвенно примет мое право судить и казнить любого, ослушавшегося царской воли, бежавшего с поля боя или не выполнившего приказ назначенных мною командиров… — Я беру паузу и обвожу строй решительным взглядом. — Тот будет зачислен в Первую Бактрийскую гипархию царской конницы, и тому будет выплачено жалованье сполна!

Еще одна пауза, и мой взгляд вновь прошелся по лицам первой шеренги.

— Тот, кто откажется, мне не нужен! Пусть собирает свой скарб и отправляется обратно, в Бактриану! Там сатрап Филипп рассчитается с ним так, как он этого заслуживает!

Последние слова я сказал таким тоном, что даже те, кто подумывал, а почему бы и нет, тут же передумали.

После этого над полем повисла такая тишина, что стало слышно тяжелое сопение полутора тысяч людей. Выждав пару мгновений, я довесил им еще для пущего раздумья:

— Я царь суровый, но справедливый! Под моей рукой всегда так! Тот, кто мне верен и служит истово, кто живота своего за царя не щадит, — тот беды не знает, и дом его — полная чаша! А кто трус, кто предатель, кто слова своего не держит, — тому пощады от меня не будет!

Тогда на поле я действовал не экспромтом и не по наитию, а с четким расчетом. Экзарм, как человек, лучше других разбирающийся в душе кочевника-степняка, уверил меня, что наемнику, ушедшему в войско, возвращаться некуда. Дом, если и был, то давно уже в руинах, имущество разобрала родня, жену — и ту, чтобы не померла с голоду, — взял к себе брат, дядя или еще кто из близких. В общем, никто его возвращению не обрадуется, и каждый наемник это знает.

Поэтому я спокойно ждал, считая про себя:

«Раз, два, три…!»

На счет «пять» из рядов бактрийцев вышел первый. Растолкав товарищей, он вскинул голову в мою сторону:

— Готов служить тебе, царь Геракл!

На это я лишь повел глазами в сторону жреца и нотариуса. Тот понял меня правильно и подошел к столу. К этому времени там уже выстроились все командиры агемы вместе с гипархом Клитом.

Сидящий за столом эпитроп поднял на воина усталый взгляд и спросил:

— Имя?

— Мунджан, сын Тарика из Экдора! — произнес тот, и нотариус записал в папирус.

После этого жрец воззвал воина к клятве, дважды повторив его имя, номер десятка и сотни, а также то, что в случае трусости и бегства с поля боя будет казнен не только он, Мунджан, но и весь десяток его!

Бактриец повторил все за жрецом, а вышедший из строя его десятник поклялся в том, что принимает на себя ответственность перед царем и клянется разделить наказание, коли его подчиненный струсит в бою!

Затем бактриец приложил большой палец к папирусу напротив своего имени, а секретарь отсчитал ему десять тетрадрахм. Это была плата за четыре месяца, поскольку по договору рядовой бактриец получал два обола в день.

Два столбика серебра выросли на столе, и Мунджан, не особо задумываясь, радостно сгреб их широкой ладонью. К этому времени уже выстроилась небольшая очередь из желающих присягнуть и получить жалование.

Так один за другим бактрийцы подписывались под круговой порукой, а я сидел в седле и, несмотря на скуку, терпеливо ждал окончания.

Кроме того, что мое присутствие повышало статус мероприятия, у меня было еще одно дело. Гуруш недаром больше недели терся в лагерях бактрийцев, парфян и прочих. Его талант оставаться незамеченным даже на виду и тут сыграл свою роль. Так что у меня был полный список главных заводил мятежа.

Прошло, наверное, уже больше сотни воинов, когда я услышал имя Стаксиарх. На память я не жалуюсь и потому кивнул на него охране.

Возмутителя спокойствия тут же схватили и отвели в сторону. К моему удовлетворению, большинство постаралось не заметить арест, но в некоторых местах строя все же поднялся недовольный гул.

Подъехав туда, я указал рукой на арестованного Стаксиарха:

— Он мне в войске не нужен! Пусть убирается домой! Если кто-то хочет отправиться с ним, то пусть выйдет из строя!

Дав недовольным несколько мгновений на решение и увидев, что никто не вышел, я махнул жрецу, мол, можешь продолжать.

В общем, в тот день, потратив больше шести часов личного времени и около четырех талантов казенного серебра, я точечно удалил нездоровую ткань из организма и привел первую агему в божеский вид. Дальше пошло легче и частично без меня, но сегодня вновь пришлось ехать разбираться самому с третьей парфянской агемой.

Поскольку механизм был уже отлажен и в каждом подразделении понимали, что́ кого ждёт, то многие прежние возмутители спокойствия начали срочно отрабатывать назад. Так и из этой парфянской агемы прислали ко мне выборных послов с просьбой оставить им прежних вождей. По сути, это был тот же бунт, только тихий, ибо в армии никаких делегаций и прошений быть не может. Поэтому сегодня процедура присяги прошла несколько иначе.

С самого утра построенную парфянскую агему взяли в плотное кольцо две тысячи аргираспидов, и все под палящим солнцем дожидались моего появления. Я же специально не торопился, а по приезду решил проблему по старому доброму принципу — разделяй и властвуй.

Перво-наперво всех прежних вождей, что были в моем списке, вывели из строя, зачитали им приговор об изгнании, а потом наименее виновную половину из них я простил и вернул обратно в строй. Таким образом, вроде бы и жесткость проявил, и жаловаться парфянам особо не на что!

Вновь торчать на плацу шесть часов я не стал и уехал после присяги первой илы. Сейчас вот, шагая по ступеням дворца и вспоминая, как всё прошло, я не могу не испытывать удовлетворения. Вся та рыхлая и плохо управляемая масса кавалерии после реорганизации превратилась во вполне боеспособную единицу, которую уже можно было учить и вооружать.

Увидев улыбку на моих губах, Гуруш растолковал ее по-своему.

— Вот и я им говорю, время посмеется над вашей глупостью, ибо царь мудр и те, кто работают на него…

Понимаю, что пропустил большую часть рассказа, и обрываю Гуруша на полуслове.

— Что-то я задумался, давай по новой! Про кого это ты?

Поскольку я продолжаю шагать, то Гуруш уже изрядно запыхался. Быстрая ходьба — это не его конек! Поэтому, показательно тяжело вздохнув, он все же начал по новой.

— Вчера вечером кузнец Эшнун и кожевенник Бирбал в шинке, что у базарных ворот, громко насмехались над теми мастерами, что взялись исполнить царский заказ. Эшнун спьяну кричал, что один формованный бронзовый доспех, который он может выковать за месяц, принесет ему больше денег, чем заработают те глупцы, что горбатятся, клепая дурацкие пластины на льняные линотораксы и кожаные куртки. «Пусть они хоть сколько наклепают, — хвастал он, — это все поделки, а я своими руками шедевры творю, потому и платят мне дорого!»

Гуруш утер пот и, выдохнув, продолжил.

— На это Бирбал поддакивал и смеялся, приговаривая: «Пусть дураки работают!»

Тут я не могу удержаться и подкалываю своего главного шпиона.

— И что! Ты им прямо так и сказал, что царь посмеется над ними?

Замявшись, Гуруш сразу же начал оправдываться.

— Ну, почти… То есть не совсем… Я хотел им так сказать, мне просто помешали обстоятельства! — вдруг испугавшись, он покрылся испариной и затараторил. — Пусть Великий царь не думает, что его верный слуга Гуруш трус! Я всегда готов…

Бросаю взгляд на побледневшее от волнения лицо Гуруша, успокаиваю его.

— Да знаю я, знаю! Не гонись так!

Гуруш все еще бубнит себе под нос какие-то оправдания, но я уже не слушаю. То, что отвага не самая сильная сторона этого человека, мне уже давно известно, так ведь не для этого я его и держу возле себя.

Впереди охранник уже открывает передо мной дверь, и из темноты веет холодной сыростью и почти ощутимым человеческим страхом.

Беру из держателя на стене факел, и в этот момент вдруг вновь всплывают слова Гуруша о хвастовстве какого-то кузнеца.

«А ведь тут есть над чем задуматься! — в одночасье проникаюсь проблемой. — Оружейник ведь делает доспех с нуля, то есть кузнец занимается несвойственным ему делом, прошивая многослойную льняную куртку или возясь с кожей. Поэтому-то и делают мало, и получают тоже гроши. Много возни, мало денег!»

Прежде чем сделать шаг, фиксирую про себя решение:

«Надо срочно заняться организацией производства!»

Взяв второй факел, охранник двинулся вперед, освещая мне путь. Я иду за ним, а чадящий дым забивает ноздри. Низкий потолок давит на сознание, порождая постоянное желание пригнуться, а пляшущий свет на стенах рисует причудливые, страшные тени.

Свет двух факелов вырывает у тьмы лишь крохотный пятачок вокруг нас, и я постоянно смотрю под ноги, дабы не споткнуться о выбоину на щербатом полу. Наконец, наш проводник остановился и потянул на себя тяжелую дубовую дверь.

Пригнувшись под низкий проем, захожу в небольшое помещение, освещенное четырьмя масляными светильниками по углам и горящим очагом у противоположной стены. Здесь остро пахнет гарью, человеческой кровью и экскрементами.

В центре комнаты на дыбе висит мой вчерашний знакомец, и вид у него какой-то неживой. У дальней стены стоит здоровенный пузатый мужик в кожаном фартуке, заляпанном кровью.

Несмотря на внушительные размеры и свирепый вид, сейчас он выглядит скорее испуганным, чем грозным. Едва мой вопросительный взгляд фиксируется на его широкой роже, как он бухается на колени и начинает вопить совсем не подходящим к таким габаритам голосом.

— Прости, Великий царь! — Он шмыгнул носом и растер пятерней сажу по лицу. — Прости, ведь помер бедолага! Я тока начал, а он возьми и помри!

Закипаю в один момент, ведь я же не коновалам армейским доверил дознание, вроде как на специалистов положился, а они мне что! Так-то могли карлика прямо там, в поле, насмерть забить.

Уставившись на палача, не сдерживаю себя:

— Ты что наделал, гаденыш⁈ Я тебя самого на дыбу отправлю!

Стражник понимает мои слова буквально и уже приступает к палачу, а тот вдруг жалобно заскулил:

— Прости меня, Великий царь, не уследил! Слаб сердечком оказался карлик-то! Кабы знать…!

Охранник бросил на меня вопросительный взгляд, мол, вязать или как? В ответ просто машу рукой — не надо!

Мне уже видно, что на киллере нет серьезных повреждений, только кровоподтеки от вчерашних побоев да след на животе от раскаленного железа. Это говорит в пользу слов палача, и я, уже не надеясь получить ответ, спрашиваю скорее по инерции:

— Успел ли хоть что-нибудь сказать убивец перед смертью?

— Да ничего, вроде… — палач вылупил на меня глазами олигофрена. — Тока имя одно прошептал.

Еще не веря в удачу, переспрашиваю и получаю в ответ:

— Кассандр!

Видимо, в это момент на моем лице промелькнула тень удивления, потому что палач растерянно пожал плечами:

— Ниче боле сказать не успел, бедолага. Пости мя, Великий царь!

То, что покойный имел в виду сына Антипатра, нынешнего властителя Македонии и Греции, у меня сомнений нет. Больше не обращая внимания на палача, я молча перевариваю услышанную новость.

«Вот, значит, как! Папашу отравил, бабулю на казнь отправил, а теперь и за меня принялся!»

Глава 18

Сатрапия Сузиана, город Сузы, конец августа 316 года до н. э.

Впереди меня почти бежит невысокий человечек с курчавыми черными волосами и большими чуть навыкате глазами. Он семенит, стараясь все время быть чуть впереди, при этом постоянно оборачивается и что-то мне говорит.

Это Чанакья, индус из Гандары, хозяин первой в мире мануфактуры, что основана мною с ним на паях. Мои шестьдесят процентов, его сорок — строго по вложенному капиталу и никакого административного давления. От меня здесь — мастерицы (из тех пленниц, что я отобрал при Габиене), деньги и инновации, а с Чанакьи — шерсть, его опыт производства и торговли на рынках Сузианы, Персиды и Индии. Ну и, конечно, личное управление. В последнем усердия моему менеджеру не занимать, тут я могу быть спокоен.

Подбежав к воротам большого каменного амбара, Чанакья широко распахнул створку, приглашая меня войти первым. Этот урок мы проходили совсем недавно, и мои телохранители вызубрили его назубок.

Наградив коротышку суровым взглядом, Арета оттерла его от дверей и вошла первой. Сразу за ней — первый телохранитель, следом уже я и замыкающим — второй телохранитель.

Проводив нас глазами, Чанакья прикрыл створки и вновь ужом просочился вперед.

Это новая ткацкая мануфактура, и я здесь уже не в первый раз. Любая ткань в этом времени, будь то шерстяная, льняная или хлопковая, — большая ценность. Производство исключительно кустарное: в каждом хозяйстве, где есть овцы или льняное поле, женщины мотают шерсть и ткут полотно. Качество, понятное дело, оставляет желать лучшего в девяноста случаях из ста. Кроить и шить одежду не принято, за крайним исключением, и для самых богатых. И то это только в Азии. В греко-македонском обычае даже аристократы предпочитают заворачиваться в отрез полотна, закалывать его фибулами и украшать складками. Остальной люд так вообще упростил все до предела: прямоугольный кусок ткани пополам, дырку для головы прорезали, на себя натянули, затем две половины веревкой подпоясали — вот тебе и хитон.

В общем, ткань — это лучшее вложение денег с максимально быстрым оборотом. К тому же мне нужно в максимально сжатые сроки изготовить как минимум семь с половиной тысяч льняных набивных курток для мягких пластинчатых доспехов. Это, как я уже осознал, без конвейерного производства не осилить. Поэтому, не скупясь, я вложил в это предприятие кучу бабла и сил. Полный цикл производства запустили буквально на днях, и я вот приехал проконтролировать.

Пробравшись вперед, Чанакья затараторил вновь.

— Вот здесь, Великий царь, у нас первый зал! — Увидев на моем лице одобрение, он обрадованно закивал. — Сделал все, как ты указывал, сам посмотри.

В большом сарае сильно воняет мокрой шерстью, и около двух десятков женщин моют, сушат и вычесывают шерсть. Как только корзина с вычесанной шерстью наполняется, ждущий у двери мальчишка хватает ее и тащит в соседний сарай.

Иду за ним следом, а суетливый Чанакья уже просочился вперед.

— Все как ты велел, Великий царь! Тут моют и вычесывают шерсть, в двух соседних амбарах готовят лен и хлопок. Потом подготовленный продукт передают в прядильный цех, а следом уж в ткацкий!

Фраза «все как ты велел» напомнила мне о покойном Абиссаре, и я с тоской подумал о том, что жизнь несправедлива и другого такого же толкового человека мне будет не найти.

Задумавшись, не замечаю, что увлекшийся коротышка споткнулся о порог и растянулся во весь рост прямо передо мной. В последний момент все же успеваю притормозить, и моя поднятая нога зависает в воздухе.

Ситуация вроде бы курьезная, но моему индийскому компаньону не до смеха, и снизу на меня смотрят вытаращенные от ужаса глаза. Буквально в тот же миг понимаю, в чем дело, и не могу удержаться от иронии.

«При дворе Ахеменидов бедолагу уже потащили бы на плаху, ибо никто не смеет препятствовать шагу Великого царя!»

То, что Чанакья прекрасно знаком с этой «доброй» традицией, видно по его перепуганному лицу. Разубеждать беднягу у меня нет ни малейшего желания, поэтому просто перешагиваю через застывшего в столбняке индуса, оживляя его одним словом:

— Догоняй!

Захожу в прядильный амбар. Высокая крыша дает помещению много воздуха, а несколько арочных проемов наполняют амбар солнечным светом. Здесь сидит около сорока прядильщиц, и у каждой — свой прядильный станок. Простейший, но по нынешним временам абсолютно инновационный, хотя я, честно говоря, в пряже и во всем, что с этим связано, разбираюсь слабо.

Тут следует сказать, что еще только задумывая сие предприятие, я дал Гурушу задание узнать, кто в Сузах самый лучший производитель шерстяных тканей. Почему Гурушу? Ну, а кому, не Энею же или Экзарму с Патроклом! У этих методы такие, что они скорее распугают, чем найдут кого. С местными в таких вопросах тоже надо держать ухо востро, — они тут все азиаты в лучшем смысле этого слова. Во всем блюдут свою выгоду! Попросишь найти лучшего, а они приведут своего! Пусть он не самый, но зато свой, и бакшиш с него можно получить. В общем, Гуруш поразнюхал на рынке и выдал мне имя Чанакья. Индусы, как просветил меня Гуруш, наидревнейшие производители шерстяных тканей, и лучше них никто полотно не ткет.

В общем, посетил я этого индуса, посмотрел на производство, хотя именно это слово там было не очень-то применимо. Просто четыре тетки возились со всем от первого шага до конечного продукта. Сами чистили шерсть, чесали, пряли и ткали. Все вручную, но довольно ловко; чувствовалось, что каждое движение доведено до автоматизма. Поражало, насколько ловко эти прядильщицы орудуют руками, проделывая немыслимое количество операций за раз. Постояв там минут десять, я сразу увидел, что тут можно усовершенствовать без больших вложений. Поставить к их прялкам такой же ножной привод, как на моем первом токарном станке!

«Ставим педаль с жестким рычагом на колесо — и порядок! — мысленно прикинул я тогда. — Тетка будет качать педаль ногой, колесо закрутится и потащит нить. Руки у нее в этот момент будут свободны для подачи шерсти. Процесс сразу ускорится!»

С этими усовершенствованиями старик Кассандр с зятем и остальными плотниками справились за несколько дней, заодно чутка усовершенствовали и ткацкий станок. Там поставили две педали: одну на опускание нитей вниз, другую наверх. Еще сделали направляющие для гребня и челнока, дабы процесс не так сильно зависел от мастерства ткачихи и ткать мог бы любой при минимальном обучении. Затем все это собрали в один станок — и вот вам, инновационный прогресс налицо.

Сейчас, по прошествии двух месяцев, в амбаре уже стоит два десятка таких ткацких станков, и процесс настолько ускорился, что меня, как и управляющего сей мануфактуры, волнует уже совсем другой вопрос. Где брать шерсть, лен или хлопок? Дефицит ощущается уже сейчас, поскольку наше предприятие за месяц вырабатывает те запасы, что раньше использовали за полгода. Надо искать новых поставщиков, а лучше самим увеличивать поголовье овец и посевные площади льна и хлопка, но заниматься этим я точно не собираюсь. Для решения подобных задач есть Чанакья.

Осмотрев ткацкий цех, выхожу во двор, и мой компаньон тут же напоминает мне о тех самых проблемах.

— Великий царь должен знать, — Чанакья молитвенно сложил ладони к груди, — я с ног сбился, но на рынке в Сузах не найти боле ни шерсти, ни льна, ни хлопка. Что делать, ума не приложу!

С одного взгляда на хитрую индусскую морду я вижу, что все он прекрасно знает: и что делать, и где взять исходный продукт для производства! Просто все это надо теперь возить и возить издалека, а это — расходы, которые его хитрожопость хочет возложить на меня.

Потакать жадности я не собираюсь и бросаю на индуса суровый взгляд.

— Если царский слуга не может справиться с поставленной задачей, то зачем царю такой слуга⁈

Этого оказывается достаточно, чтобы Чанакья испуганно защебетал:

— Прости, Великий царь, своего верного слугу! Я просто оговорился! Царю не о чем беспокоиться, его преданный слуга Чанакья все решит! Все найдет и привезет: и шерсть, и лен, и хлопок!

Запрыгнув в седло, награждаю его более мягкой улыбкой.

— Ну вот и чудно!

Ткнув Софоса пятками, бросаю уже Арете:

— Сейчас во дворец!

Конь с места переходит на рысь, а я уже мысленно перестраиваюсь на другую встречу: там, во дворце, меня ждут созванные со всей Сузианы оружейники и кожемяки.

* * *

В малом тронном зале непривычно много народу. Причем выглядит этот народ так, словно бы в царский дворец его занесло по какой-то нелепой ошибке. Уж больно не соответствуют эти бедно одетые люди роскошному тронному залу. Красочная мозаика стен, сияющий мрамор пола и позолота колонн, наверное, никогда не видели столько людей с рабочими, не отмывающимися руками и красными обветренными лицами.

Видно, что эти люди к роскоши не привычны. Раскрыв рот, они исподволь разглядывают красочные фрески на стенах, массивные бронзовые подсвечники на пьедесталах из полированного малахита, а грозные фигуры крылатых быков вызывают у них непритворный трепет.

Сегодня во дворце собран весь цвет ремесленного цеха города Сузы и его пригородов. Я собрал их здесь, потому что производство седел, стремян, доспехов и оружия продвигается крайне медленно, срывая все поставленные сроки. С такими темпами не то что через год, а и через пять лет не удастся вооружить те семь с половиной тысяч конницы, что есть у меня под рукой.

Зачем мне понадобилось вообще ее вооружать, ведь воевала она как-то до этого? Я долго думал об этом, и в моей голове созрело два варианта развития моей конницы.

Первый — это создать костяк от тысячи до трех хорошо вооруженных всадников по типу моей гвардии. К ним добавить сотни три катафрактов, а остальную конницу сделать расходным материалом. Набрал с варварских земель, израсходовал, снова набрал, — благо их там в диких степях немерено.

Второй путь шел через создание больших масс очень прилично вооруженной и вымуштрованной кавалерии. С такой задачей, даже на первый взгляд, проблем на порядок больше, но и гарантии достижения нужного результата тоже намного выше.

Взвешивая оба варианта, я пришел к выводу, что если бы расчет был на стремительный поход, победу и окончание войны, то можно было бы ограничиться первым вариантом. К несчастью, такой исход не просматривался никак, поскольку врагов у меня «легион», и победой над Антигоном война точно не закончится.

«Сколько там войны диадохов шли, — прикинул я про себя, — лет тридцать! А кто сказал, что с победой над диадохами война закончится? Там еще Чандрагупта с востока навалится, с запада Карфаген, да вон Рим подрастает!»

В общем, я решил идти по второму варианту и наметил для себя цифру в тридцать тысяч хорошо вооруженной средней и легкой конницы и пять-восемь сотен тяжелых катафрактов. Естественно, это был план не на сегодняшний день! На данный момент дай бог справиться с вооружением семи с половиной тысяч. Даже с таким количеством у меня пока никак не выходило уложиться в заданные сроки, ведь не могу же я сидеть тут в Сузах годами. Тут вариантов нет: если будущей весной я не двинусь на запад, то Антигон сам пойдет на восток. Война неизбежна, и к ней следовало готовиться. Что я и делал, пытаясь понять, как поднять производительность труда не в длительной перспективе, а уже сегодня.

Для этого я собрал сегодня во дворце лучших мастеров города Сузы и его окрестностей. К тому же у меня не выходил из головы рассказ Гуруша о пьяном бахвальстве в кабаке, ведь если людям какая-то работа невыгодна, то сколько их ни заставляй, толку не будет.

В решении любой проблемы для меня существует одно непреложное правило — перед тем как браться за дело, сначала надо разобраться в причинах ее появления. Для этого я несколько раз инкогнито съездил в местные мастерские и посмотрел на работу местных мастеров. После этого у меня появилось твердое убеждение, что главная беда даже не в низкой производительности, а в отсутствии правильной организации. Проблема примерна та же, что и с производством ткани. Любой здешний ремесленник, чтобы он ни делал, начинает с нуля. Кузнец — с выплавки металла, кожевенник — с выделки кожи, а оружейники, что клепают для меня мягкие доспехи, — с простегивания льняного полотна и шитья курток.

И ведь не скажешь, что они плохо работают или ленивы, совсем нет! Просто нет таких универсальных мастеров, что способны одинаково хорошо и шить полотно, и плавить руду, и ковать железо. Если и есть, то единицы, а больше таких, которые гениальны в чем-то одном. Например, кузнец отменный, а вот литейщик так себе; или сбрую он шьет превосходно, а обрабатывает кожи неважнецки, и так далее. Когда люди тянут в одиночку весь процесс с нуля, то это настолько замедляет изготовление конечного изделия, что о больших объемах в сжатые сроки и мечтать не приходится.

Кто-то может сказать: уж коли ты с тканью и шитьем решил проблему с помощью мануфактуры и минимальной механизации, то почему бы не подойти и к остальным задачам с той же стороны. Построй заводик, заведи конвейер, пусть одни льют металл, другие куют, третьи клепают. Вроде бы все просто, но только в розовых мечтах, а на деле — полный затык!

С пряжей и ткачеством тут худо-бедно у каждой женщины есть навык, да и операции там простые — научить можно быстро. С мужской работой все куда сложнее. Для каждой отдельной операции тут нужны мастера, которых у меня нет ни в необходимом количестве, ни должного качества.

Кроме того, для таких заводиков у меня нет не только мастеров, но и директоров, начальников цехов и прочих командиров старшего и среднего звена. Их ведь тоже надо учить, воспитывать годами, так, как я свою конную гвардию создавал, а у меня нет для этого ни времени, ни сил, ни знаний. Поэтому в создании «тяжелой промышленности» я решил пойти другим путем и сохранить «гаражный» способ производства, только слегка организовав его в нужном мне направлении.

Что для этого надо сделать в общем, я представлял: разделить производство и узко специализировать каждого мастера, а вот как это сделать в реальности, у меня пока не хватало понимания. С чего начинать, какой шаг сделать первым и так далее? Для этого я и собрал сегодня мастеров, надеясь в ходе, как говорится, неформальной беседы прояснить для себя недостающие моменты.

Сейчас, сидя на троне между двух крылатых быков, я смотрю на притихшую толпу плохо одетых людей и вижу, что на неформальную беседу я зря рассчитывал. Здесь, в роскошной царской зале, все мои гости чувствуют себя не в своей тарелке. По их растерянно-испуганному виду можно легко определить, что у большинства присутствующих есть только одно горячее желание — свалить отсюда как можно быстрее.

Я уже вижу, что затея собрать всех в царском дворце была до глупости наивной. Поначалу я собирался поговорить с мастерами в более привычной для них обстановке, но Эвмен и Эней в один голос начали меня отговаривать. Мол, это небезопасно! После последнего покушения их можно понять: обеспечить охрану на площади или в незнакомом помещении, да еще при большом скоплении народа, просто нереально.

В общем, решили провести встречу во дворце, а Эвмен предварительно собрал для меня кое-какие данные: какой мастер чем занимается, сколько и чего производит, по какой цене мы у него покупаем.

Сейчас он склонился к моему уху и, как мы и уговаривались, дал мне ориентир для начала:

— Вон тот, самый высокий и лысый! Это кузнец и литейщик Эрукин. Железо льет хорошее, и изделия неплохого качества, но делает не больше двух клинков в неделю.

Чуть киваю, что понял, а нервная тишина уже накрыла тронный зал почти физически ощутимой волной. Решаю — пора начинать, и подаю Эвмену знак.

Тот тут же обращается к залу:

— Великий царь Геракл созвал вас, мастера города Сузы, дабы спросить, почему заказ на оружие, что царь поручил вам, не исполняется в указанные сроки?

Гробовое молчание встретило слова Эвмена, и тот, выждав пару мгновений, бросил в настороженно застывшую толпу:

— Кто из вас хочет ответить царю?

Желающих, конечно же, не нашлось, но это как раз ожидаемо. Глупо было думать, что хоть кто-нибудь вызовется ответить за всех и принять, как они думают, суровую кару от юного и потому вспыльчивого царя. Наоборот, слова грека были вступлением перед главной сценой.

Дав тишине накалиться до предела, я поднимаю руку и тыкаю пальцем в того самого выбритого налысо великана, что чуть ли не на голову возвышается над всеми.

— Вот ты, Эрукин, подойди ко мне!

Перепуганный насмерть мастер выбрался из плотных рядов и, сделав пару шагов к трону, бухнулся на колени.

— Прости меня, Великий царь! Я работаю от рассвета до заката, чтобы выполнить волю твою! — запричитал он, уткнувшись лицом в пол, но я резко обрываю его вой:

— Встань и подойди!

Тот поднимается и все с тем же испуганным видом подходит ближе. Вот теперь с ним можно разговаривать, и я задаю первый вопрос:

— Скажи мне, Эрукин, как так получается, что ты отливаешь лучшее железо в городе, а делаешь всего два клинка в неделю, тогда как Валь Загеси за то же время успевает выковать в два раза больше?

— Так это! — от праведного негодования с лица мастера впервые слетел испуг. — У Загеси железо дрянь, потому и плавит быстрее! Опять же, хороший клинок надо перековывать раз пять, а он скоко⁈

На это из толпы раздался возмущенный вопль:

— Клевещет он, падлюка! Не слушай его, Великий царь!

— Кто?!. Я⁈ — Эрукин яростно обернулся к обвинителю, но я тут же пресекаю разборки:

— Кто там голос подал, ну-ка, выйди вперед!

Раздвинув первый ряд, из толпы вышел плотный крепыш с непропорционально длинными руками. Он тоже было попытался упасть на колени, но я жестом остановил его и поманил подойти.

— Кто таков? — Мой взгляд жестко уставился на крепыша, и тот опустил голову.

— Прости мне мою несдержанность, Великий царь! Имя мое Валь Загеси!

Поворачиваюсь обратно к бритому.

— Ежели ты, Эрукин, говоришь, железо у Валь Загеси так худо, почему же ты не продашь ему хорошего?

Тот аж руками всплеснул:

— Так ведь он же, Великий царь, за мое железо хочет платить как за свое худое!

Молча киваю головой, мол, понятно, и вновь перевожу взгляд на крепыша.

— Скажи мне, Валь Загеси, если тебя будут бесплатно снабжать полосами хорошего железа и ты не будешь тратить время на выплавку и подготовку, сколько клинков ты сможешь сделать в месяц и за какую цену готов продать мне?

Почесав затылок и замявшись, длиннорукий крепыш все же выдавил цифру:

— Тридцать, а может, и тридцать пять смогу!

Он замолчал, не назвав цену, и я не спускаю с него требовательно-вопросительного взгляда. Под ним мастеровой горбится и прячет глаза. Понятно, что он побаивается огорчить меня высокой ценой, но и продешевить не хочет.

Наконец он решается:

— За работу свою и раба-подмастерья попрошу у тебя, Великий царь, по две драхмы за клинок.

Это более чем приемлемо, и я возвращаюсь к длинному.

— А ты, Эрукин, ежели тебе будут доставлять руду прямо к мастерской и ты не будешь отвлекаться на ковку или какую-другую работу, сколько полос железа сможешь отлить в месяц?

Этот взял паузу подольше и ответил тоже не сразу:

— Ежели руду будут доставлять с дальнего рудника… — Он вновь задумался, теребя стриженую бороду. — Дрова опять же, кто будет возить?

Подтверждающе киваю ему, мол, все будут тебе возить, и тогда он решается на ответ:

— Тоды с полста полос в месяц смогу!

— Почем? — ставлю ему тот же вопрос, и ответ меня приятно радует.

— За работу возьму три драхмы за полосу. — Он, словно бы извиняясь, развел руками. — Так троих помощников еще надо кормить!

Простой подсчет говорит мне, что два плюс три равняется пяти, а я плачу за каждый готовый клинок по пятнадцать драхм. Стало быть, вся остальная стоимость уходит на доставку руды и дров. Только вот рудник и лес — это общественная, городская собственность.

«Зажралось чиновничье отродье, — вспоминаю недобрым словом председателя городского совета и его окружение, — но это не беда! Этих и подвинуть не грех, а будут упираться, так ведь городская собственность может в одночасье и царской стать!»

Выяснив, что хотел, жестом отпускаю кузнецов, а Эвмен уже нашептывает мне имена двух мастеров, делающих для нас мягкие доспехи. Этим я задаю примерно те же вопросы, и разговор проходит почти так же, как и предыдущий.

Дальше дело уже пошло бойчее, и в несколько вопросов я добиваюсь у мастеров-кожевников, сколько мне будет стоить сбруя, седло и стремена, если кожи будет выделывать один, а делать изделия — другой, к тому же если деревянные и медные заготовки для него будет вытачивать кто-то третий.

Потом тот же разговор пошел с плотниками и гончарами, и мне уже все ясно. Нужно организовать отдельные заказы и логистику, дабы на конечном этапе получать законченное изделие. Неясным остается только один, но краеугольный вопрос: кто этим всем будет заниматься?

Глава 19

Сатрапия Сузиана, город Сузы, конец августа 316 года до н. э.

Зайдя в свой кабинет, устало падаю на кушетку.

«Люди они как вампиры, — раздраженно иронизирую про себя, — только высасывают не кровь, а энергию!»

Собрание мастеров вымотало своей неразрешимой бесцельностью. По итогам многочасового разговора у меня появилось четкое понимание, что и как надо сделать, но чем больше я думал над этой проблемой, тем все яснее и яснее мне становилось, что у меня просто физически нет времени заниматься этим самому.

«Кому это поручить? — Мысленно перебираю возможные кандидатуры и даже близко не нахожу никого подходящего. — Чтобы организовать такую логистику, связать все ниточки в десятки правильных узелков, нужен человек особого склада, человек-мотор, великий комбинатор типа Остапа Бендера!»

В моем окружении такого точно нет, а те, что есть, и так загружены выше крыши. Прикрыв глаза, пытаюсь просто полежать и расслабиться, но тут слышу голос Ареты:

— Мой царь, госпожа Барсина направляется к тебе.

«Мамочка» входит ко мне без разрешения и предварительного уведомления. Даже у входа в мой кабинет ее не останавливают. Это минус, но расстраивать Барсину мне не хочется, ведь для нее я по-прежнему обожаемый малыш и все такое! Мой возраст и собственный родительский опыт способствуют пониманию и потаканию материнскому беспределу.

Выручает Арета: ей каким-то образом удалось организовать заблаговременное уведомление. Как и кого из ближних слуг Барсины она подбила на такое служебное преступление, не знаю, но едва «мамочка» только соберется направить стопы в мою сторону, как Арета уже знает об этом.

С какой-то точки зрения такой подход не совсем этичен, но мне плевать, и я благодарен Арете за сообразительность. О приходе Барсины мне лучше узнавать заранее.

Вот и сейчас я открываю глаза и кивком благодарю своего бессменного адъютанта. Затем встаю и, зачерпнув из тазика воды, плескаю себе в лицо. Надо взбодриться, иначе от «мамочки» быстро не избавиться. Если она разглядит у меня усталость или, не дай бог, болезненный вид, то от ее кудахтанья будет не отбиться. Иногда мне кажется, что она может бесконечно повторять о том, что я не должен работать круглыми сутками, что надо больше отдыхать и показаться врачу и еще много-много чего.

Выслушивать в очередной раз эти наставления мне хочется меньше всего, поэтому, похлестав себя по щекам, сажусь за стол и изображаю бьющую через край бодрость. Долго ждать Барсину не пришлось, буквально через несколько минут она решительным шагом вошла в мой кабинет.

Начала она так же решительно и прямо с порога:

— Мой мальчик, мне надо с тобой серьезно поговорить!

На удивление, Барсина не проявила привычного интереса к моему виду и здоровью, и это очень странно. Бросаю на нее внимательный взгляд и сразу же вижу, что «мамочка» заведена до предела.

«Это кто же так постарался?» — мысленно пытаюсь представить себе этого смельчака, но Барсина не дает мне догадаться самому.

Отойдя к оконной арке, она начинает назидательным тоном:

— Сын мой, ты поднялся очень высоко! Так высоко, о чем я и мечтать не могла, но… — Она театрально вскинула на меня суровый взгляд. — Это не дает тебе право забывать о семье!

«Тааак! — начинаю понимать, кто в таком ключе мог завести „мамочку“. — Не иначе как старший братец постарался!»

Моя догадка тут же подтверждается.

— Шираз и Мирван уже месяц в Сузах, — возмущенно выплескивает Барсина, — а ты до сих пор не удостоил их аудиенцией, я уж не говорю о высокой должности при дворе, коей они заслуживают!

Она продолжает с прежней страстностью сыпать упреками, а я в этот момент думаю о превратностях власти.

«Ну и что ты ей ответишь⁈ — не могу удержаться от того, чтобы не уколоть самого себя. — В прошлом ты был яростным противником кумовства. Что скажешь теперь⁈»

Не то чтобы мои «дядья» — полные бездари, нет! Ширван — политик со стажем и городом управлял, но искать специально под него должность, потому что он мой «родственник», мне претит.

«Мамочке» этого не скажешь, она такого не поймет! В нынешние времена подтягивать родню совсем не зазорно. Это даже необходимо: кто еще прикроет тебя в случае чего, как не родня!

На миг не справляюсь с ролью внимательного слушателя, и Барсина тут же реагирует на мой отсутствующий вид.

— Геракл, я ведь с тобой разговариваю! Сейчас же ответь мне: ты так и будешь игнорировать моих братьев или сделаешь что-нибудь, наконец⁈

«Она бы так с Александром разговаривала! — Прячу за маской почтительного сына ироническую усмешку. — Что-то тогда она о братьях не вспоминала!»

Поскольку я ничего не отвечаю, Барсина решает сменить тактику и, как настоящий стратег, переходит от штурма к осаде.

— Ты меня совсем не слушаешь! — Опустив плечи, она разом превратилась из грозного бойца в обиженную девочку. — Тебе наплевать на свою мать! Ты уже совсем не любишь и не уважаешь меня!

Она даже умудрилась пустить слезу, и, вздохнув, я поднимаюсь из-за стола. Подойдя к ней, обнимаю ее за плечи и, конечно же, обещаю подумать и обязательно найти подходящее место для ее братьев.

«Может, доверить Ширазу ту самую организацию логистики? — На мгновение вспыхивает в голове идея, но я сразу же тушу эту вспышку собственным скептицизмом. — Кому, Ширазу? О чем ты⁈ Там нужен мотор-организатор, способный связать сотни нитей в несколько краеугольных узелков, а Шираз он больше по представительству. Сидеть где-нибудь в присутственном месте и важностью своей поддерживать порядок — вот это для него!»

В отличие от своих скептических мыслей, я продолжаю уверять Барсину в том, что обязательно что-нибудь придумаю. Бормочу так, пока она не вскидывает на меня лукавый взгляд.

— Правда?

На это я однозначно киваю, мол, конечно, правда. И тут меня вдруг прорезает мысль: а ведь есть у меня достойный пост для Шираза.

«Не сделать ли мне его сатрапом Сузианы⁈» — вдруг проникаюсь пониманием, что для первого опыта с задуманной системой государственных преобразований Шираз — практически идеальный вариант.

Дело в том, что и в разгромленной Персидской державе, и в новообразованном царстве «моего отца» сатрап в подведомственной ему провинции обладал практически неограниченной властью. В его руках были армия, суд и административная власть, то есть никаких сдержек и противовесов. Отсюда — постоянные мятежи сатрапов в прошлом и война диадохов в настоящем.

Я уже давно проникся пониманием, что для устойчивого правления в первую очередь надо добиться разделения власти в сатрапиях. Котлеты отдельно, мухи отдельно! Суд, прокуратура, армия и администрация! Четыре ветви власти в четырех разных руках! И желательно сильно недолюбливающих друг друга! Только так, играя на противоречиях и разногласиях, верховная царская власть, то бишь я, сможет держать в узде далекие сатрапии и их правителей.

Решить-то я это решил, но вот как реализовать это решение в жизнь, идей пока нет. Я царь всего лишь пять месяцев и реально понимаю, что власть моя простирается только там, где стоит моя армия. За пределами Сузианы я ничего толком не контролирую, и сатрапы подчиняются мне лишь номинально, а де-факто делают что хотят.

К примеру, я не могу отправить в Бактрию своего стратега и сказать Филиппу: «Отныне армией в твоей сатрапии будет командовать он, а ты останешься лишь администратором. Да, и еще вот что: вершить суд тоже будешь не ты, а другой! В добавок к этому, чтобы ты не делал глупостей, за тобой будет приглядывать мой прокурор».

Если я так сделаю, то, скорее всего, Филипп или любой другой сатрап просто перебьет моих людей, а сам с войском перейдет на сторону Антигона. Чтобы добиться таких преобразований, нужно идти в каждую сатрапию с войском и насаждать там новый порядок силой, хотя далеко не факт, что после моего ухода там все не вернется к исходному варианту.

Сегодняшний день диктует мне, что войной надо идти на запад, а не на восток, и ссориться с сатрапами тоже не время. Они мне нужны сейчас почти также как и я им, и этот хрупкий баланс нужно хранить до тех пор, пока я не добьюсь абсолютной и беспрекословной власти на всей территории Великого царства.

Понимая это, я взял вынужденную паузу в реформе госуправления, но сейчас своей сестринской заботой Барсина натолкнула меня на отличную мысль.

«А что⁈ Казнь Антигена оставила Сузиану без сатрапа! Его не назначали до сих пор, потому как я сам торчу в Сузах, и власти тут хватает! Но что мне мешает назначить? Ничего! А заодно и независимых от сатрапа: судью, прокурора и стратега. Начнем с Суз! Как говорится, построим новый порядок в одной, отдельно взятой сатрапии! Посмотрим, как пойдет, а по результату причешем недостатки, отрегулируем противоречия! А когда моя власть окрепнет, можно будет перенести положительный опыт и на другие области!»

Проговорив про себя эту мысль, я вдруг отчетливо осознал, что в этом случае лучше Шираза на должность сатрапа Сузианы никого не найти.

«При таком стремительном повышении ему и в голову не придет смотреть в рот дареному коню; он примет власть в тех границах, какие я ему укажу! В Пергаме он привык к разделению полномочий, и здесь также будет играть по знакомым правилам!»

Очень довольный собой, отстраняюсь от Барсины и говорю так, словно ее слеза пробила мое каменное сердце:

— А знаешь что…! Пусть-ка Шираз зайдет ко мне завтра! Кажется, у меня есть чем его порадовать!

С минуту еще Барсина уламывает меня сказать, что я задумал, но я лишь таинственно улыбаюсь. Тогда она вдруг резко меняет тему:

— Мне кажется, Геракл, тебе пора задуматься о женитьбе! Я могла бы подыскать тебе хорошую партию!

Мысль вроде бы очевидная и, тем не менее, застает меня врасплох. К счастью, Барсина этого не замечает, поскольку уж слишком горячо увлечена своей идеей.

— Хотя, кого здесь, в этой глуши, можно найти⁈ — Серьезная озабоченность проявилась в ее глазах, и тут же она вскинула на меня вопросительный взгляд. — Может, тебе жениться на Клеопатре?

Это абсурдное предложение вывело меня из ступора, и я бросаю на Барсину укоряющий взгляд. Жениться на родной тетке — что может быть ужаснее!

«Мамочка» поняла это по-своему.

— Да, старовата она, согласна! — Она наморщила свой маленький носик. — Да и Антигон ее ни за что не отпустит!

Не сразу поняв, о чем она, тут же вспоминаю, что со времени убийства Пердикки Клеопатра живет в Сардах, а этот город сейчас под властью Антигона.

Вижу, что, в отличие от меня, Барсина ничего ужасного в браке с родной теткой не видит и даже наоборот, такой союз ей кажется чем-то обычным. Впрочем, удивляться тут нечему: браки между царственными родственниками не редки, как в Македонии, так и в Персии.

Мысль о женитьбе не нова, и, честно говоря, чужое юное тело требует своего. Что с этим делать, я еще не решил, но, в конце концов, и в двадцать первом веке шестидесятилетние толстосумы женятся на семнадцатилетних. Ничего, дискомфорта не чувствуют, хотя юного тела и переизбытка гормонов у них точно нет!

На этой мысли не могу сдержать улыбку, и Барсина вновь напускается на меня.

— Ну чего ты улыбаешься? Ничего смешного я не говорю! Ты теперь царь, и у тебя должен быть наследник! Люди плохо реагируют, когда не видят четкого продолжения власти!

В трезвости мышления Барсине не откажешь, и смысл в её словах, определённо, есть. Вот только заниматься этим серьёзно у меня нет ни желания, ни времени, поэтому, ещё раз пообещав подумать, я аккуратно подталкиваю «мамочку» к выходу.

Шаг за шагом, незаметно, и вот она уже на пороге, а я, словно только сейчас увидев это, начинаю прощаться.

Раскусив мой манёвр, Барсина нахмурилась, но ничего не сказала. Попрощавшись и напомнив мне ещё раз про братьев, она ушла, а я, честно скажу, вздохнул с облегчением. Барсина, уж точно, не чужой мне человек, и я даже по-своему её люблю и ценю, но выносить её долго для меня — дело нелёгкое!

* * *

Выпроводив Барсину, понимаю, что отдыхать уже некогда, а надо садиться за стол и работать. Там меня уже ждет целая гора свитков с теми законами, что на сегодняшний день действуют на территории Великого царства.

Всю эту гору надо как-то просмотреть и составить из этого единый судебник, по которому в будущем будут судить назначенные мною судьи. Это надо сделать как можно быстрее, ибо порядок определяет крепость государства. Если в каждом городе судят по-разному, то и общего царства из этой территории никогда не создать, никакая сила оружия не поможет.

Едва сажусь за стол, как в проеме вновь появляется Арета.

— К тебе Эвмен, мой царь! Пускать?

Молча киваю ей, мол, конечно, пускай. Дело идет уже к вечеру, и визит моего премьера довольно неожидан.

Вскидываю взгляд на входящего грека: мол, что-то случилось? Тот понимает меня правильно и сразу же пытается объясниться.

— Ничего серьезного, мой царь! — Он мягко улыбнулся. — Но твое решение нужно прямо сейчас!

Откидываюсь на спинку кресла и показываю Эвмену на такое же напротив, мол, присаживайся, я готов слушать.

Кстати, оба кресла совсем недавно сделаны по моему спецзаказу и моим чертежам, поскольку здесь нет ни стульев, ни кресел! Чего удивляться, если люди едят лёжа! Максимум, что тут можно найти, — табурет, а просидеть без спинки несколько часов тяжеловато даже для моего юного тела. Поскольку мне теперь часто приходится помногу писать, я озаботился новой мебелью, благо хороших плотников я вожу с собой.

Эвмен в моем кабинете не первый раз, но к новой манере вести разговор сидя еще не привык. Это смешно, но греки — как лошади: либо стоя, либо лежа, по-другому не умеют!

Под давлением моего взгляда Эвмен все-таки опускается в кресло и через пару секунд начинает:

— Я бы не стал тебя беспокоить, мой царь, в столь неурочное время, но завтра уже может быть поздно! Дело в том, что есть здесь, в Сузах, некто Ишкур Хаддад. Он — глава торгового дома Гештиан из Вавилона.

На мой вопросительный взгляд Эвмен поясняет:

— Торгаш. Шерстью, льном, ну и деньги под процент у них всегда можно занять.

Занятие самое обычное для здешних торговых домов, и причем тут я, мне пока неясно. Это читается в моих глазах, и грек отвечает на невысказанный вопрос.

— Все так, мой царь, но сегодня ко мне поступил донос от главы местного совета Мельхомира. Тот указывает, что этот самый Ишкур Хаддад, будучи здесь, в Сузах, в тайне от власти, проворачивал темные делишки.

Складываю руки в замок, мол, давай дальше и объясни, наконец, почему этим должен заниматься я.

Оценив мой безмолвный сигнал, Эвмен ускорился.

— Египетское золото из Вавилона преобразовывалось здесь, в Сузах, в железное оружие, которое шло дальше в Мидию, а оттуда, поставками мидийских лошадей, — в Гандару. Возвращалось все обратно индийскими сапфирами, что частично оседали здесь, а частично шли в Вавилон для тамошних ювелиров. — Тут он развернул папирус и прочел уже оригинал. — Вся эта преступная деятельность прикрывалась торговлей шерстью, а за контрабандные сапфиры торговый дом Гештиан не платил ни пошлин, ни налога. За все время, начиная еще с правления прежнего сатрапа Антигена, выше названный Ишкур Хаддад не уплатил ни единого обола ни городу Сузы, ни царской власти! По моим сведениям, оный Ишкур Хаддад хочет нынешней ночью сбежать из города, и только Великий царь Геракл может помешать этому беззаконию и восстановить справедливость!

Во всем этом меня интересует только один вопрос, в чем я сразу и сознаюсь.

— До Мидии полторы сотни парасангов, до Гандары не меньше пятисот! Этот Ишкур действительно проделал все то, о чем пишет этот Мельхомир?

— По всей видимости, да! — Эвмен усмехнулся. — По последним указам твоего отца, Геракл, торговля драгоценными камнями облагается куда большим налогом, чем торговля шерстью, да и пошлины на ввоз тоже были увеличены. Думаю, за эти годы вавилонские банкиры украли немало, и глава города Сузы непременно был в доле. Просто, узнав, что подельник решил сбежать в Вавилон и не делиться с ним последней партией, задумал наказать обидчика нашими руками. Стало ему обидно, вот и донос сочинил! Понимает, что если мы возьмемся, то денег ему уже не видать, но желание поквитаться с бывшим компаньоном сильнее разума. Мельхомир утверждает, этой ночью Ишкур Хаддад собирается покинуть Сузы с последней партией сапфиров.

Во всей этой истории я вижу лишь то, что меня действительно занимает, — организацию сложнейшей логистики в подпольных условиях. Этот человек мне становится уже интересен, но спрашиваю я о другом.

— Думаешь, нам стоит вмешаться в это дело? Там ведь болото такое, чуть тронь — и вонь до самого Вавилона потянется, а ссориться сейчас с его торговыми домами не хотелось бы. Они вон Феспию триста талантов серебром до конца года обещали. Начнем их трясти — так могут и передумать.

Подумав с мгновение, Эвмен покачал головой.

— Думаю, надо взять этого Хаддада и послушать, что он скажет! Опять же на сапфиры посмотрим, есть ли они на самом деле, или Мельхомир все придумал, дабы с конкурентом поквитаться. — В глазах грека вспыхнула азартная искра. — Ежели не соврал, то узнаем немало и про делишки вавилонских банкиров. Тогда с них можно будет и поболе, чем триста талантов, запросить. Дабы шума не поднимать, они мошной-то тряханут!

Эвмен, как всегда, зрит в корень, и я с ним полностью согласен. Более не раздумывая, киваю.

— Добро! Посылай людей, пусть возьмут господина Хаддада и запрут на пару дней в одиночке. Ничего ему не говори, ничего не спрашивай и не объясняй. Пусть посидит в неведении, а потом я сам с ним поговорю.

Грек чуть склонил голову в знак того, что все понял, и попросил разрешения удалиться. Отпустив его и глядя уже на пустой входной проем, я не могу сдержать ироничной усмешки.

«Ну вот! Просил Остапа — так получай! Теперь хорошо бы еще заставить эту энергию да в мирных целях крутиться!»

Глава 20

Сатрапия Сузиана, город Сузы, конец августа 316 года до н. э.

Веду взглядом от лагерного вала через все поле к большой группе всадников и слышу поясняющий голос Экзарма:

— Там первая ила из мидийской агемы Телеспора тренируется в стрельбе на скаку. Стрелки неплохие, но луки у них дерьмо, с нашими не сравнить! — Откинувшись в седле, он бросил на меня испытывающий взгляд. — Ты обещал поменять! Помнишь?

Конечно, я помню, но с луками та же беда, что и со всем остальным вооружением. Делается все медленно, хотя заказы размещены не только в Сузах, но и во всех городах Сузианы, Персиды и даже Вавилона. Трудность еще и в том, что нужны не просто луки, а кавалерийские, то есть небольшого размера, но дальнобойные и композитные, что не каждый мастер может сделать и не у всех есть нужный материал. Те изделия, что приходят из мастерских, сразу же идут в войска, но до мидийской гипархии, кажется, еще не дошло.

«Видать, у Экзарма свои любимчики есть, — мысленно иронизирую насчет своего доморощенного магистра эквитум, — раз новое вооружение распределяется так неравномерно!»

Сегодня с самого утра я в военном лагере. Первым делом заехал к пехоте. Там перед шатром Патрокла была намечена встреча с македонскими командирами фаланги. Перед шатром, потому как внутри не поместились бы, поскольку на совет пригласили всех офицеров, начиная с синтагматарха (командир синтагмы) и выше. А это ни много ни мало восемьдесят человек.

С самого начала, несмотря на бодрое приветствие, македонские командиры встретили меня довольно прохладно и, по большей части, хмурыми недовольными лицами. Причина проста и известна! Мое нововведение, перестраивающее стандартный лохос македонской фаланги.

Никто не любит нововведений, особенно ветераны, да еще когда их проводит малопонятный юноша вроде меня. Реакция отторжения последовала незамедлительно и выражалась она в простой формуле — зачем ломать то, что хорошо работает⁈

Что-то подобное я ожидал, ведь покусился, можно сказать, на святое — на глубину строя. Иначе говоря, я приказал укоротить стандартный лохос с шестнадцати фалангитов до десяти, а шесть последних бойцов — облачить в бригантный доспех, вооружить щитами, мечами-ксифосами, коротким копьем и дротиками. Мой посыл был понятен: зачем строить фалангу в шестнадцать шеренг, если единовременно воевать могут только пять передних? Еще пять расходуются как резерв, в качестве замены первой пятерки, а шестеро последних вступают в бой крайне редко и исключительно в случаях прорыва строя или обхода фаланги.

Казалось бы, всем понятно, что в тот момент, когда уже пошел ближний рукопашный бой, длинные сарисы воинам только помеха. Раз понятно, предложил я, давайте поменяем и улучшим работающий механизм! Так ведь нет, будут упираться и рвать на груди рубаху, мол, испокон веку так воевали и ничего менять не хотим!

Про «испокон веку» я бы на их месте говорить постеснялся, пока и на два поколения толком не натянули, хотя соглашусь — воевали успешно.

Надо сказать, что к тому дню, когда я приехал, пик самого бурного обсуждения был уже пройден. Патроклу удалось сломить их баранье сопротивление. Не знаю, может, пригрозил, может, просто уговорил не бузить раньше времени, а посмотреть, как пойдет.

В общем, от полного неприятия македонский командный состав перешел к тихому недовольству и саботажу.

Вспомнив сегодняшнее утро, не могу сдержать улыбку.

Тогда, подойдя к собравшимся командирам фаланги, я обвел взглядом их мрачные лица и сразу понял, что они настроены принять в штыки все, что бы я ни сказал. Поэтому я начал не с убеждений, а просто дал им выпустить пар.

Широко улыбнувшись, я сразу «наступил на больную мозоль»:

— Итак, чем вы недовольны, господа синтагматархи и хилиархи? Говорите смело, я готов выслушать любые претензии!

По рядам собравшихся пошел шепот, и поначалу желающих выступить не нашлось. Это нежелание высовываться было понятно, поскольку все были наслышаны как о прошлых методах воспитания аргираспидов, так и о совсем недавних в рядах конницы.

Пришлось их подначить:

— Смелее! Обещаю, никого не наказывать!

После этого седой ветеран с аж почерневшим от солнца лицом и тремя серебряными браслетами хилиарха (командир хилиархии) все-таки решился.

— Ты царь, и твое слово — закон! С этим никто не спорит, но, коли уж ты спрашиваешь нашего мнения, то я скажу. Уменьшать глубину строя опасно, это всякий знает!

«Всякий знает» — для меня не аргумент, но в дискуссию я все же вступил.

— Имя, звание? — начал жестко я, и ветеран сразу потупился.

— Хилиарх первой хилиархии Второго персидского таксиса, Фенод Черный!

В пехоте деление прошло так же, как и у конницы. Каждый таксис получил именное название по национальности основного контингента и места набора, а более мелкие подразделения — только цифровую нумерацию.

Удовлетворенно кивнув, я взглянул ветерану прямо в глаза.

— Говоришь, что опасно… — словно бы раздумывая, я выдержал паузу и сам задал вопрос. — И чем?

— Дак, известно чем! — хилиарх вскинул взгляд на товарищей, словно ища поддержки. — Бой длинный, люди впереди устают, их надо менять!

«Понятно! Чем длиннее скамейка запасных, тем меньше риски!» — сыронизировал я про себя, а вслух спросил:

— Соглашусь с тобой, Фенод, если ты скажешь мне, сколько продлился твой самый длинный бой в жизни? Только без отдыха и перерывов, чистый бой!

Почесав затылок, ветеран напряг память.

— Ну, так чтобы без перерыва… — потянул он. — С пятую часть от полудня, думаю!

«Если взять в среднем световой день в двенадцать часов, — быстро прикидываю про себя, — то полдня — шесть, а пятая часть — чуть больше часа!»

Посчитав и еще раз убедившись в своей правоте, я вернулся к хилиарху.

— Что ж, вот и скажи мне, Фенод! Разве за это время разовой смены бойцов было бы недостаточно? Первую пятерку сменила вторая, а если уж приперло, то вперёд снова бы вышла первая, но уже отдохнувшая!

Хилиарх насупленно замолчал, а я обвел взглядом собравшихся командиров.

— Кто из вас при Габиене сражался за Антигона?

Признаваться в этом никому не хотелось, но и отмолчаться было нельзя. Несколько мгновений тишины — и вперёд вышел еще довольно молодой воин. Лет тридцати, явно грек, с черными курчавыми волосами и сломанным, очевидно в драке, носом.

— Прости, царь, был грех!

Я молча смотрю на него в упор, и, поняв, тот вдруг спохватывается:

— Синтагматарх второй синтагмы первой хилиархии Первого фригийского таксиса, Аэрон, сын Эвдама.

Ограничиваюсь одобрительным взглядом и сразу же задаю вопрос:

— Как синтагматарх ты стоял замыкающим в ряду, так?

— Так! — кивнул тот, и я продолжаю:

— Когда аргираспиды взломали ваш строй и проникли внутрь фаланги, что ты сделал?

На это грек замялся и тяжело вздохнул, а затем, опуская глаза, ответил:

— Тогда ничего сделать было уже нельзя! Аргираспиды кололи нас как свиней! Все вокруг меня побежали, и я тоже побежал!

— Вот! — тыкаю в него пальцем, а затем перевожу взгляд на хилиарха. — Вот тебе, Черный, и ответ! Как им было биться с аргираспидами? С длинной сарисой в той тесноте не развернёшься! Ломать их пополам, что ли⁈

Я усмехнулся, и все вокруг меня тоже улыбнулись нелепости ситуации — сломать сарису дело непростое.

Фенод Черный замялся с ответом, но на помощь ему пришел товарищ с тремя такими же браслетами на левой руке.

— А ежели враг обойдет с фланга, да в тыл ударит, тоды как? С одним ксифосом против конницы много не навоюешь! — Он с довольной хитринкой уставился на меня, просто излучая всем своим видом: «Ну что, съел? Мы тоже не лыком шиты!»

Такой вариант я, конечно же, прорабатывал. Поэтому, повернувшись к Патроклу, строго спросил:

— Вы действия фаланги в полном составе отрабатывали?

Тот утвердительно кивнул, и тогда я вновь повернулся к командирам.

— Вы, когда в строю стояли, видели, что вас с обоих флангов прикрывают оттянутые назад шеренги тяжелых гоплитов?

Понимая, о чем я, мои оппоненты посмурнели, и я дожал их.

— Любая попытка охвата в первую очередь на них наткнется, и тогда задняя шестерка развернется и гоплитам поможет. В этом случае, опять же, близкий контактный бой начнется, в котором и щит, и дротики с коротким копьем полезнее будут.

Еще я мог бы добавить, что в будущих войнах планирую иметь тотальное превосходство в кавалерии над любым противником, так что фалангитам вряд ли придется иметь дело с конницей на флангах. Мог бы, но не стал! В тот момент я увидел, что доводы мои и без того оценены по достоинству. Желающих поспорить со мной более не находилось, а тишина стояла лишь потому, что сдаваться вот так сразу эти люди не привыкли.

Слишком сильно давить на них я тоже не собирался, а потому, пройдясь жестким взглядом по нахмуренным лицам, просто сменил тему. Разговор о погоде для такого разворота, понятное дело, не подошел бы, но у меня был заготовлен сюрприз.

Улыбнувшись во всю ширь, я примирительно махнул рукой:

— Ладно, не будем сейчас препираться попусту, вскоре само время нас рассудит! Лучше пойдемте, я вам одну штуковину покажу.

Сказав это, я двинулся прямо сквозь плотную толпу, окружавшую меня, а расступающиеся передо мной командиры потянулись следом. Большинство из них оценило мою тактичность и разом повеселело. То, что я не заставил их признать свое поражение и не стал насмехаться, в их глазах дорогого стоило.

Выйдя из толпы, я поманил своего телохранителя, и тот, подбежав, передал мне завернутый в ткань сверток.

Развернув его, я показал всем созданный по моим чертежам арбалет. В это время, как я понял, он не то чтобы совсем неизвестен, но уж точно популярностью не пользуется. Я даже знаю почему! По той же причине, что и композитные кавалерийские луки, — дорог и очень труден в исполнении.

Теперь же, когда после стольких лет использования производство композитных луков шагнуло вперед и в качестве, и в количестве, появилась возможность подумать и об арбалете.

Я никогда с арбалетами дела не имел, но конструкцию представлял себе достаточно ясно. Вопрос оставался только один: каким сделать способ натяжения? У меня было понимание, что для максимально убойной силы использования только рук и спины будет недостаточно. Нужен был механизм, но такой, чтобы цена его производства не стопорила создание самого арбалета. Всякие там гребенки и шестеренки отметались на раз, поскольку это сразу же переводило оружие из разряда массового в категорию исключительного.

Посидев несколько вечеров в раздумьях, я остановился на простом валу с двумя рукоятями противоположной направленности. Крутя эти ручки, стрелок наматывал бы на вал две тросика с крючками, которые тянули тетиву, пока та не цеплялась за запорный блок. После этого оставалось только снять крючки, наложить стрелу и нажать на спусковую скобу. В дополнение к этому на своем чертеже я нарисовал еще упорную петлю в начале ложа для большего удобства стрелка при натягивании механизма.

Евдор и Кассандр уже привычно претворили эскиз в изделие. Я опробовал его и вернул на доработку. Евдор поставил на вал регулируемый запор, дабы стрелок при натягивании мог отвлечься и при этом ему не пришлось бы начинать все сначала. Еще оба крючка соединили деревянной пластиной, дабы цеплять их можно было зараз и одной рукой.

В общем, изделие получилось не такое уж и простое, но доступное для массового производства. Сегодня я решил похвастаться им перед командирами, а заодно и втемяшить им в башку простую мысль: раз их царь может создавать такие сложные штуковины, то голова у него точно не за тем, чтобы только шапку носить.

Дав всем рассмотреть новое оружие, я спросил:

— Ну что, кто-нибудь из вас видел такое?

Из всех откликнулся только один — все тот же Фенод Черный.

— Видал я такой гастрафет! — Он уважительно крякнул. — При осаде Тира финикийцы по нам из таких били. Серьёзная штука, бронзовый панцирь пробивала насквозь!

Покачав седой головой, он вскинул на меня взгляд:

— Твоя-то игрушка, царь, может такое?

На это я лишь весело осклабился:

— А вот мы сейчас и попробуем!

По моему знаку телохранители достали трофейный бронзовый панцирь и, вбив в землю заранее приготовленную крестовину, повесили его. Я отмерил ровно пятьдесят шагов и задорно глянул на замерших в любопытном ожидании воинов:

— Ставлю сорок драхм, что пробью панцирь! Даю десять к одному тому смельчаку, кто готов поставить тетрадрахму и поспорить с царём!

Я точно знал, что с пятидесяти шагов мое изделие пробивало бронзовую пластину и потолще, но специально заводил народ для поднятия ажиотажа. Пока македоняне мялись, к моему удивлению, встрял Патрокл:

— Чё-то мне не верится! — крякнул он и, вытащив серебряный кругляш, подкинул его в воздух. — Ставлю!

Он зыркнул на своих подчинённых единственным глазом:

— Сорок драхм мне не помешают, а царь не обеднеет!

После такого представления набралось еще с десяток желающих подняться на халяву. В случае проигрыша сумма тянула уже на четыреста драхм, и, целясь, я подумал о том, что теперь желательно бы не промахнуться.

К счастью, пристрелянный арбалет не подвел, и болт, звякнув о начищенную бронзу, застрял в панцире, утонув в нем аж на целую палайсту (ладонь). Все тут же бросились к мишени и, восторженно ахая, принялись рассматривать продырявленную броню. Патрокл же, огорченно вздохнув, первым выложил проигранную тетрадрахму.

— За такое оружие не жалко! — протянул он мне серебряную монету.

Но я лишь рассмеялся и во всеуслышание объявил:

— Весь свой выигрыш отдаю на устройство праздника для моих воинов, а чтоб командиры не скупились, добавлю к нему еще десять мин серебра!

Эту новость все встретили радостным гулом, и уже под него я запрыгнул в седло подведенного жеребца.

Прощаясь, я все же пристрожил Патрокла.

— Завтра устрой войску праздник, но смотри, чтобы не загуляли через край! С утра чтоб все на плацу были!

Пока вспоминал сегодняшнее утро, уже подъехал вплотную к стрелкам. Натягиваю узду, и Аттила послушно останавливается.

Вижу, что иларх успел выстроить свою илу в шеренгу, а сам устремился к нам навстречу. Рядом с ним — командир агемы Телеспор и гипарх Борей. Их я не звал, но, видать, им уже доложили о моем приезде, и оба почли за должное встретить царя.

Иларх — мидиец, а Телеспор и Борей — из моих парней. Телеспор еще недавно был десятником, а Борей командовал сотней. Сейчас у них проблем прибавилось, но Экзарм хвалил обоих, говорил, что спуску подчиненным не дают.

Последняя чистка уже принесла свои плоды. Управлять этой вольницей стало проще, да и взаимопонимание наладилось.

Поприветствовав меня, командиры пристроились позади, и мы все впятером едем вдоль строя. Первым делом я оцениваю состояние лошадей. Это наивернейший показатель в кавалерии: если конь в порядке, то почти всегда и все остальное содержится с должным уходом. Затем — сбруя, седло и стремена. Этим может похвастаться пока лишь треть, но на большее я и не рассчитывал.

«Ничего, — мысленно успокаиваю сам себя, — время еще есть. Даст бог, к весне все будут иметь полный комплект!»

Мой взгляд скользит от снаряжения к лицам воинов, и в глазах почти каждого я ловлю нескрываемые восторг и зависть. Знаю, что эти эмоции вызываю не я, а мой конь. И это понятно! Я сам обожаю своего жеребца, и любой кавалерист не может пройти мимо него равнодушно. Аттила — чистокровный ахалтекинец золотой масти с черными чулками и гривой. Сухой, поджарый и мощный одновременно! Каждая мышца играет на его теле, как у культуриста на сцене, а сам он возвышается над всеми остальными лошадьми, как красавец-эльф над коренастыми толстожопыми гномами. И тут неважно, какой породы другие лошади: фесалийской, тарентийской или мидийской!

Вот и сейчас, когда я еду вдоль строя, мидийцы невольно сравнивают своих скакунов с моим, и я не виню их за ту белую зависть, что читается на их лицах. Аттила тоже чувствует этот восторг и посматривает на всех свысока! Таких, как он, чистокровных ахалтекинцев у меня единицы; в основном вся моя, теперь уже расформированная, кавалерия сидит на арабских скакунах, и лишь у тетрархии катафрактов под седлом — самые крупные и выносливые полукровки ахалтекинцев и арабов. Все они были выведены и выращены еще у меня в поместье в ходе почти шестилетней селекции, потому как найти таких лошадей на рынках Азии практически невозможно, а те, что есть, стоят баснословно дорого!

Закончив с общим осмотром, перехожу к частностям. Треть сотни уже сидит в седлах и со стременами.

«Это хорошо!» — все-таки ставлю себе плюс, но больше пока радоваться нечему. Хотя это тоже как сказать. Половина сотни в новых льняных доспехах! Это как, плюс или минус? С одной стороны, это далеко не бригантина, но и не тот линоторакс, который был в ходу раньше.

Тогда ведь что: обмотал себя вокруг живота пять раз отрезом проклеенной льняной ткани, сбоку скрепил фибулой, через плечи перекинул подтяжки из такого же материала — и вуаля, вот тебе и вся защита. Теперь же на этой сотне — совсем другой доспех, хоть и тоже из льна.

Благодаря моей ткацкой мануфактуре и пошивочному цеху этот доспех отличается от всего того, что было, как небо от земли. Теперь это сшитая куртка с короткими рукавами и широким проемом, чтобы ее можно было надеть через голову. Между пятью внутренними и пятью внешними слоями проложен конский волос, и вся куртка прошита насквозь ромбом, что делает этот комбинированный доспех еще плотнее и крепче. На груди, животе и плечах приклепаны одиночные железные пластины, что пусть и частично, но предохраняют наиболее уязвимые места.

Еще одно новшество: у этих всадников ножны висят на широком кожаном поясе, а не на перевязи, как раньше. Кто-то может сказать — какая разница, и будет неправ. Перевязь она подвижна, ерзает туда-сюда, и в бою, когда все решают мгновения, рука может вовремя не найти рукоять меча в привычном месте. А в битве как? Потерял долю секунды — и все, ты уже труп!

Мой взгляд с удовлетворением отмечает все эти нововведения, как и то, что четверть сотни уже в штанах, наподобие галифе, которые заправлены в высокие кожаные сапоги. Меч тоже претерпел изменения. Теперь, кроме односторонней заточки и стрелки прогиба, он еще и расширяется к окончанию, что делает его похожим на классическую махайру. Такое утяжеление концевой части усиливает рубящий удар, делая его опасным даже для формованных бронзовых панцирей.

Кованых шлемов пока нет ни у кого — не дошли еще руки, как и до луков, копий и дротиков. Эта часть вооружения осталась с прежних времен.

«Луки непременно заменим, — делаю себе пометку, — а вот остальное и так сойдет!»

Проговариваю это, несмотря на то что вижу у многих бронзовые и даже медные наконечники. Тут надо реально смотреть на вещи: все за год не осилить даже для семи с половиной тысяч.

«Тут, дай бог, эти кожаные колпаки, что у них на головах, на шлемы поменять! — хмыкаю про себя. — Про наконечники потом будем думать!»

К слову сказать, даже то оружие, что я вижу сейчас, уже стоит таких денег, что мои резервы неумолимо стремятся к истощению! Единственное утешение — что обязательное вооружение, которым я снабжаю свою кавалерию и пехоту, идет не бесплатно, а в рассрочку. Каждый всадник или фалангит по новому уложению обязан вернуть мне всю стоимость снаряжения из своего жалованья в течение пяти лет, а я же обязуюсь предоставить им скидку в четверть рыночной стоимости.

Закончив осмотр и удовлетворенно кивнув, поворачиваюсь к Телеспору:

— Ну что ж, пока неплохо! Теперь давай посмотрим, чему ты их успел научить!

Глава 21

Сатрапия Сузиана, город Сузы, конец августа 316 года до н. э.

Палатки военного лагеря уже скрылись за холмом, а впереди показались стены и башни города Сузы. Аттила идет шагом, солнце неумолимо палит мне в затылок, и хочется побыстрее добраться хоть до какой-нибудь тени.

Сейчас бы хлопнуть Аттилу по крупу и пустить в галоп, так чтобы горячий ветер ударил в лицо! Хорошо бы, но гонять жеребца в такую жару — это безжалостная дикость!

«Пусть весь мир со своими неотложными делами идет к черту! — Улыбнувшись, похлопываю жеребца по выгнутой шее. — Ты мне дороже!»

Словно понимая, Аттила косится на меня своим карим глазом и благодарно всхрапывает. Усмехнувшись, расслабляюсь в седле, настраиваясь еще на час-полтора адского пекла.

Прикрыв глаза, пытаюсь отвлечь себя от жары, и почему-то первым приходит на ум недавний разговор с Барсиной о женитьбе. Хотя, кого я обманываю! О женитьбе, о женщинах и сексе вообще в последнее время я стал задумываться гораздо чаще, если не сказать большего! Юное, чужое тело, переполненное тестостероном и прочими гормонами, берет свое и буквально требует положенного.

Нащупав на щеке какую-то припухлость, я недовольно морщусь.

«Вон, даже прыщи появились! Как там у Высоцкого когда-то пелось: „Созрела, значит!“»

Не сказать, что я не думал о сексе и раньше! Думал, конечно, и неоднократно! Я же теперь царь, могу и не жениться, а просто взять в наложницы любую, какая понравится. По нынешним временам, родители и весь род девушки будут только рады, думаю, даже сама избранница будет счастлива, — престиж все же, да и физиономией я не дурен!

Тут другая проблема! Я считаю, что большинство династических кризисов и, как следствие, гражданских войн возникали, возникают и будут возникать именно из-за многоженства, гаремов и прочей царской неразборчивости в сексуальной жизни. Привить двум-трем сыновьям уважение к праву старшего на трон куда проще, чем двадцати-тридцати разновозрастным обалдуям. Если у царя десятки детей мужского пола от женщин разного и плохо понимаемого социального статуса, то как объяснить одному, что он хуже другого? Мать у него не такая, сам он не той национальности, мордой не вышел! Всё это не работает! Потому и история Востока — это сплошная гражданская война, подтачивающая даже самые мощные государства.

«Возможно, — иронично хмыкаю про себя, — если бы персидская верхушка не воевала между собой все триста лет своего существования, то и с греко-македонским нашествием бы справилась!»

У меня есть даже теория, что тот прогресс и преимущество, что к шестнадцатому веку Запад получил над Востоком, он обязан в первую очередь моногамии своих правителей. Христианство при всем своем ханжестве и невежестве сыграло в Европе свою защитную роль, обеспечив более четкую и понятную систему передачи высшей власти. Конечно, и в Европе в средние века шли династические войны, но они ни в какое сравнение не идут с тем, что творилось на Востоке. Мусульманство своим разрешением многоженства сыграло пагубную роль в истории Азии, по сути укрепив все негативные и разрушительные традиции языческого периода.

Кто-то может со мной не согласиться, это его право, я на истину в высшей инстанции не претендую. У меня есть такая теория, и в том государстве, рождение которого еще только-только забрезжило на горизонте, я хочу укоренить моногамию. Не потому, что я моралист или меня заботят права женщин, а исключительно ради защиты прав всех будущих наследников и безопасности государства в целом.

Как я это сделаю, пока не знаю, загадывать не буду, но одно очевидно: в культивировании моногамии нужно начинать с себя! Значит, никаких официальных наложниц, тем более побочных детей у меня быть не должно! Иначе толку не будет! Тут поговорка — «что положено Юпитеру, то не положено быку» — не подходит.

Если нельзя завести любовницу, а женщина нужна как физиологическая потребность, то, вроде бы, напрашивается простой вывод. Женись! Но тут тоже не все так просто! Женитьба царя совсем не про секс. Династический брак — это такой козырь, которым ради удовлетворения своих сексуальных потребностей разбрасываться не стоит. Для брака царь, если он настоящий государственник, ищет не женщину, а выгодный союз и возможность иметь здоровых наследников.

«Жениться можно будет тогда, — продолжаю свою мысль, — когда у меня будет твердая земля под ногами и такой вес на политической арене, что я смогу видеть, какой из союзов будет наиболее перспективен в долгую!»

Остановившись на этой мысли, я проехал еще минут пять и с недовольством вернулся к исходной точке.

«Так и что делать-то? Жениться нельзя, любовниц заводить нельзя! — вновь с раздражением дотрагиваюсь до прыща на щеке. — Так и запаршиветь недолго!»

Я человек взрослый и ханжеством не страдаю. Про публичные дома слышал, видел и в прошлой жизни, по молодости, даже посещал. Может быть, именно по этой причине идти этим путем мне бы не хотелось. Только вот, чем дольше я об этом думаю, тем очевиднее мне становится: мои собственные теории загоняют меня в такие рамки, из которых другого выхода нет.

«Если уж идти в бордель, — мысленно соглашаюсь с вынужденной необходимостью, — то надо хотя бы выбрать такой, где гарантированно не подцепишь гонорею или того хуже!»

На этом, скашиваю глаз на дремлющего в седле Экзарма. Я точно знаю, что массагет, как и положено урожденному степняку, живет в шатре у себя в лагере. Там у него нет ни жены, ни постоянной наложницы, но ни для кого не секрет, что Экзарм — большой любитель женщин, да и выпить-повеселиться тоже не дурак! Вывод отсюда только один.

«Уж ему-то все кабаки и бордели в городе должны быть известны!»

Почувствовав на себе мой взгляд, тот резко распахнул глаза.

— Что?!. — Экзарм разом взбодрился, а его рука рефлекторно легла на рукоять меча. — Случилось чего?

Не отвечая, задаю ему встречный вопрос.

— Скажи, ты в какой диктерион ходишь? — Вслух вопрос прозвучал еще более дурацки, чем созрел в моей голове.

Чувствую какую-то мальчишескую неловкость и, что еще хуже, не справляюсь с ней. С раздражением ощущаю, как мои щеки заливает стыдливый румянец.

«Твою ж мать!» — мысленно не сдерживаю ругательство, потому что понимаю: как бы нелепо это ни звучало, мне стыдно за то, что стыдно!

К счастью, Экзарм ничего не замечает и воспринимает мой вопрос с сугубо практической стороны.

— Зачем тебе? Ты только скажи, я тебе прямо во дворец приведу столько баб, сколько скажешь.

Объяснять свои теоретические выкладки Экзарму — дело глупое и неблагодарное, и я уже внутренне ругаю себя за то, что начал этот разговор.

«Надо было просто сказать Гурушу, и он бы навел справки без дурацких вопросов!» — мысленно тяжело вздохнув, отвечаю по-царски категорично.

— Давай без вопросов! Просто скажи, какой бордель в городе самый лучший.

Чем хорош Экзарм, так это тем, что такую манеру разговора он воспринимает как должное. Вежливость, заходы со стороны, всякие недомолвки — это не для него! Он и сам прямолинеен как чурбан, и от других не ждет вежливых экивоков.

Вот и сейчас Экзарм сразу же отбросил любопытство и стал предельно информативен.

— Самый дорогой, с лучшими и чистыми девушками — это «Сады Афродиты». Отдельный двор и дом на Вавилонской дороге. Содержит бывшая афинская гетера Гестия. Цены там заоблачные, — тут он весело скосился на меня, — но для царя, думаю, сделают скидку!

«Вот дерьмо! — с раздражением смотрю на скалящегося массагета. — Я еще и шагу не сделал, а он уже лыбится! Не сомневаюсь, стоит мне посетить сие заведение, как завтра об этом будет знать весь город!»

Не сдерживаясь, выплескиваю на Экзарма свое раздражение.

— Хватит ржать! Я с тобой о серьезном деле говорю.

Тот разом стер улыбку с лица и изобразил серьезное внимание. Мне уже не хочется продолжать этот разговор, но по инерции я все же спрашиваю.

— В этих «Садах Афродиты» наверное, половина клиентов знает меня в лицо, а мне нужен такой диктерион, где бы меня не узнали, но…

Задумавшись, замолкаю, и Экзарм тут же подхватывает.

— Так бы сразу и сказал! — Он изобразил заговорщицкое понимание. — Есть один такой! На окраине, с виду неброский, но товар там можно найти любой! Хочешь девственницу, хочешь мальчика…

— Тьфу ты! — не даю ему закончить. — Заткнись! Слушать тебя противно!

Экзарм затих в растерянном непонимании, а Аттила, словно почувствовав мое раздражение, перешел на рысь и вырвался вперед.

* * *

От стен из крупных, грубо обработанных камней тянет сыростью и холодом. Два факела чадят струйкой черного дыма, добавляя к стоящему вокруг зловонию еще и запах гари. Здесь, в зябком подземелье, трудно поверить, что где-то там, наверху, ярко светит солнце и стоит непереносимая жара. Тут хочется поплотнее укутаться в гиматий и подойти поближе к огню очага.

У раздетого догола человека нет такой возможности, но его колотит не от холода, а от страха и нервного напряжения. Его вздернутые вверх руки накрепко связаны в запястьях, а веревка закинута на торчащий из потолка крюк.

Взгляд пленника мечется от палача к следователю, что сидит на колченогом табурете, а те, словно бы не замечая ужаса жертвы, занимаются обычными для их повседневной жизни приготовлениями. Палач неторопливо раскладывает свой чудовищный инструмент, а следователь педантично расставляет на столе бронзовую чернильницу, лист бумаги и приличную стопку документов по делу.

Я стою в тени, у входа, и бегающий взгляд подследственного касается меня лишь изредка и вскользь.

Закончив, наконец, с рутинными делами, следователь поднял глаза на висящего пленника.

— Твое имя?

Тот сразу вспыхнул нервной горячностью.

— Ишкур Хаддад! Я глава торгового дома Гештиан в Сузах и не понимаю…

Обрывая на полуслове, следователь жестко перебил его.

— Отвечать только на мои вопросы!

Дальше пошли монотонные, изнурительные вопросы, смысл которых сводился лишь к одному: кто еще участвовал в преступной деятельности по уклонению от налогов и пошлин. Подследственный упорно эту деятельность отрицал, но ему это никак не помогало. При аресте и обыске в его доме у него изъяли почти пять с половиной мин необработанных индийских сапфиров, которые не проходили по отчетности торгового дома. Так что упорство во грехе сулило бедолаге лишь пытки и мучительную казнь.

По тому, как Хаддад отвечает, я вижу, что он прекрасно понимает, чем для него закончится допрос, но упорно стоит на своем.

«Впрочем, — делаю про себя неутешительный вывод, — может, и правильно делает! При нынешних методах следствия пытки ему все равно не избежать, сознается он или нет. Достоверность показаний тут проверяют исключительно каленым железом!»

Словно услышав мою последнюю мысль, палач вытащил из горящих углей железный прут и шагнул к пленнику.

Следователь поднял взгляд и повторил:

— Кто еще вместе с тобой…

Он еще говорит, а раскалённый металл уже в дюйме от обнажённого тела. Лицо пленника исказилось готовностью к нестерпимой боли, но пощады он не просит.

«Крепкий мужик!» — уважительно хмыкаю про себя, а вслух говорю негромко, но чётко:

— Хватит!

Выйдя из тени, подхожу к столу, и следователь тут же вскакивает на ноги. Даю знак снять подследственного с крюка, а сам сажусь на освободившийся табурет.

Через пару мгновений по-моему же приказу ему развязывают руки и приносят чистую рубаху. Бедняга пытается надеть её, но затекшие от долгого висения пальцы не слушаются, и рубаха падает на грязный пол.

Провожаю её падение взглядом, и следователь понимает меня без слов. Схватив рубаху, он торопливо натягивает её на грязное, худое тело пленника. Я терпеливо жду и, когда эта суета заканчивается, киваю на дверь:

— Оставьте нас!

— Мой царь, я не могу оставить вас одного! — превозмогая страх, попытался возразить следователь. — Это небезопасно!

Хочется рявкнуть на него, но понимание, что человек просто выполняет свой долг, сдерживает раздражение.

Чуть улыбнувшись, награждаю следователя благодарным взглядом.

— Не волнуйся, я справлюсь!

После этого тот, потянув за собой палача, направляется к выходу, и лишь когда стихает скрип закрывшейся двери, я обращаюсь к стоящему передо мной человеку.

— Ты знаешь, кто я?

Вместо ответа тот склонился в глубоком поклоне.

— Приветствую тебя, Великий царь! Извини, но не могу оказать тебе достойные твоего величия почести. — Он иронично растянул губы и развёл руками, показывая на тюремные стены.

«Если человек после того, что он только что пережил, способен на иронию, — на автомате отмечаю про себя, — то силе его духа можно только позавидовать!»

Вслух же, наоборот, добавляю в голос жесткости.

— Почести ты сможешь мне оказать, если выйдешь отсюда.

В ответ на эти слова в глазах пленника впервые за все время вспыхнул живой интерес.

— А такое возможно? — Его вопросительный взгляд упёрся в меня, и я отреагировал так же жёстко.

— Это будет зависеть от тебя!

Интерес в глазах пленника сразу угас, и я понимаю: он подумал, что я вновь буду выпытывать имена его хозяев и подельников.

«Не из болтливых!» — иронично усмехаюсь, но отмечаю это как плюс. Раз человек готов идти на пытки, но не сдаёт своих, значит, ему можно доверять секреты!

В наступившей тишине пленник смотрит на меня испытующим взглядом, ожидая продолжения, но я не тороплюсь и держу паузу, пока он не произносит то, что я хочу услышать.

— Что я, маленький человек, могу сделать для Великого царя?

«Вот это другое дело! — мысленно усмехнувшись, продолжаю держать на лице суровое выражение. — Не я предлагаю, а он должен просить об одолжении!»

Ничего не ответив на вопрос, жестом маню его подойти. Тот делает несколько шагов к столу, а я раскладываю на столе свернутый трубочкой свиток. Разворачиваю его к нему: мол, смотри.

Несколько мгновений Хаддад разглядывает нарисованную схему, а затем поднимает на меня вопросительный взгляд.

— Что это?

— Это то, что тебе предстоит сделать!

В глазах моего пленника по-прежнему стоит непонимание, и тогда я поясняю:

— Вот здесь, в горах Загрос, отмечены железный рудник и добыча угля. Видишь два синих кружочка? — Не ожидая ответа, продолжаю. — От них идут стрелочки в мастерские в Сузах, Персеполе и других городах. Они означают, что туда надо доставить руду и уголь. Оттуда стрелки тянутся в десятки кузниц по всей Сузиане, Персиде и Мидии.

Поднимаю взгляд на Хаддада:

— Понимаешь, что это означает?

Тот, к моему удовлетворению, схватывает на лету.

— Что туда надо доставить выплавленное железо? — в его голосе больше вопроса, чем утверждения, и я киваю.

— Верно мыслишь!

Сказав, веду свою мысль дальше:

— Черным здесь обозначены самые крупные рынки продажи шерсти, льна и хлопка. Отсюда черные стрелки указывают, куда надо доставлять каждый из этих продуктов. Красные же линии показывают движение кожи.

Закончив мысль, поднимаю на него взгляд и получаю ожидаемый ответ.

— Картинка очень интересная, наверное, чтобы ее составить, кто-то потратил много труда, но непонятно только одно. Великий царь, я-то тебе зачем?

Игнорирую его вопрос и продолжаю:

— Мне нужен человек, который организует весь этот процесс!

Краткая пауза, чтобы оценить реакцию собеседника, и вспыхнувший азарт в глазах пленника говорят мне, что я на верном пути. Тогда я открываю детали своего замысла:

— Вернее, мне нужен человек, который, получив от меня энную сумму в кредит, запустит этот процесс, а в результате я же и куплю у него готовые изделия вот по этому списку и по указанной здесь же цене.

Кладу на стол еще один исписанный лист бумаги и разворачиваю его так же, как и первый.

Склонившись над ним, Хаддад читает:

— Мягкий панцирь, усиленный железными пластинами (тип 1 приложения 1), — двадцать пять драхм. Махайра (тип 2 приложение 1) — десять драхм. Шлем кованый (тип 3 приложения 2) — пятнадцать драхм. Десяток стрел для лука — одна драхма.

Остановившись, он поднял на меня взгляд:

— Я не специалист по оружию, но сразу вижу, что цена сильно ниже рыночной.

На это я лишь усмехаюсь:

— Так ведь и риск высок!

Читаю на лице пленника стремительную работу мысли и добавляю:

— Мне требуется к концу будущей весны десять тысяч комплектов вооружения! Это я к тому, чтобы ты представлял себе сроки и количество требуемого оружия, а также те суммы, которыми придется оперировать, если, конечно, ты согласишься.

— А у меня есть выбор? — Губы Хаддада растянулись в ироничной усмешке, но я гашу её не менее циничной иронией.

— Конечно есть! Ты можешь остаться в этом чудесном месте и продолжить прерванный мною диалог, — тут я киваю в сторону двери, — вон с теми милейшими представителями правосудия.

Воспоминание о палаче и приставленном к телу раскалённом металле омрачило лицо пленника, но, справившись с собой, он вновь улыбнулся.

— Скажи мне, Великий царь, что заставляет тебя верить в то, что я попросту не сбегу с деньгами, как только вырвусь отсюда.

На миг задумываюсь — а действительно, что…? Конечно, за ним будет постоянная слежка, но такому плуту, как Хаддад, не составит труда обмануть свою стражу! Тогда что⁈

Отвечаю сразу и себе, и ему:

— Умный и деловой человек, каким я тебя считаю, умеет взвешивать все «за» и «против». Работа на меня сулит тебе огромную власть и богатство, а бегство… — тут я понимающе усмехаюсь. — Всю жизнь ведь не пробегаешь! Пока служишь мне, я — твоя лучшая защита, а сбежишь — и по твоему следу пойдут не только мои люди, но и наемные убийцы тех вавилонских банкиров, что уже никогда не получат свои сапфиры.

Глава 22

Сатрапия Сузиана, город Сузы, середина января 315 года до н. э.

Откинувшись на жесткую спинку трона и расправив плечи, изображаю суровое величие. Нижняя рубаха из шерсти с золотой нитью ужасно чешется, но я стойко терплю все неудобства. Почесаться сейчас на глазах почти двух сотен верноподданных было бы настоящим конфузом.

Сегодня большой прием по случаю выпуска первого государственного судебника, иными словами, уголовного и административного кодекса в одном томе. Во-первых, само по себе это величайшее свершение, а во-вторых, этот судебник впервые издается напечатанной книгой.

Тут следует вернуться немного назад и вспомнить, что ровно четыре месяца назад я назначил своего дядю Шираза сатрапом Сузианы. Сразу же, пока он еще не вошел во вкус, ему, так сказать, «в помощь» был навязан стратег сатрапии, а также были введены новые должности судьи и прокурора Сузианы. На должность судьи я выбрал местного аристократа Саандакара, известного своим суровым нравом и строгим соблюдением традиций. Прокурором же стал бывший сборщик налогов из Вавилона, грек Асклепиодор.

Дядюшка, как я и ожидал, воспринял ограничение своих полномочий без особой радости, но и без вопросов. Проблема пришла совсем с другой стороны. В тот день, когда я вызвал к себе Саандакара и предложил ему должность судьи, он озадачил меня вопросом: по каким законам следует мне судить, Великий царь?

Тогда, в одночасье, я осознал, как круто лопухнулся.

«Как ты мог забыть, — напустился я на себя, — ведь был же прецедент с поместьем! Тогда еще Шираз говорил про мешанину законов в царстве!»

Поскольку гость ждал ответа, а показывать ему свои ошибки я не собирался, то пришлось выворачиваться.

— Суди по совести и законам божьим! — озадачил я старого аристократа, а сам немедля взялся за дело.

Тут, опять же, опыт Эвмена в организации канцелярской деятельности пришелся весьма кстати. Ему я поручил найти грамотных людей и систематизировать все имеющиеся законы — как Персидской державы, так и Македонского царства, — благо Сузы — просто кладезь для такой работы. Тут еще законы Хаммурапи в целости и сохранности стоят, в камне высеченные.

Книжники принялись за систематизирование законов, а я взялся за «изобретение» печатного станка. Ну, не в камне же высекать этот судебник, как Хаммурапи! Сохранится, бесспорно, лучше, но вот с распространением, точно, возникнут проблемы, уж больно тяжел судебничек получится.

Насчет станка — это я, конечно, загнул; «изобретение» мое правильнее было бы назвать печатной доской. Старик Касандр вырезал доску размером чуть больше будущего листа А4, разлиновал ее углублениями для установки букв, а кузнец Евдор отлил эти самые буковки. Затем на доску положили тонкий слой воска, дабы набранные буквы не ерзали, сами буквы намазали черной тушью, а к ним прижали лист бумаги. Этот лист прокатали прессом — и вот, первый напечатанный текст готов.

Мои мастера справились куда быстрее эвменовых книжников; те ковырялись почти три месяца и могли бы еще три года, но я им не дал. Вернее, я оставил их продолжать работу, а сам взял то, что они уже накопали, проштудировал, что-то убрал, что-то добавил по своему усмотрению, где-то поправил-поменял, и получился первый свод законов нового царства. Пусть неполный, пусть уязвимый для критики, — все это было для меня неважно, поскольку любая система все равно лучше хаоса.

«Это ведь не окончательный вариант! — сказал я себе. — Люди продолжают работать, и позже всегда можно будет выпустить откорректированное издание».

Еще месяц набирали и печатали первый экземпляр, и вот позавчера принесли мне готовую книгу. Я глянул на тисненую золотом кожаную обложку, полистал еще пахнущие краской страницы и приказал обставить все торжественно и прилюдно, дабы день сей вошел в историю.

Вошел в историю как первый шаг на пути создания единого закона и единой судебной системы на всем огромном пространстве от Балкан до Индии.

Кто-то скажет, мол, слепили черт знает что за несколько месяцев! Быстро только кошки родятся, а законы нужно создавать вдумчиво и неспеша. Даже спорить не стану, будем создавать и вдумчиво, и неспеша, но потом, а сейчас мне нужно, чтобы назначенные мною судьи судили не абы как, а строго в соответствии с кодексом.

Кто не разглядел, тому растолкую всю подоплеку сей спешки. Как только новый кодекс законов пойдет в сатрапии, то тут же появится повод направить туда и новых судей, — ведь нынешние-то правители новых законов не знают, стало быть, и судить правильно не могут. Опять же, кто-то знающий положения нового судебника должен следить за тем, чтобы кодекс выполнялся! А это повод направить в сатрапии царских прокуроров — ни в коем разе не для ущемления власти сатрапов, а лишь для претворения нового судебного кодекса в жизнь.

Сатрапам это нововведение, конечно же, не понравится, а вот возразить им будет нечего. Я же ведь на власть их впрямую не покушаюсь, а лишь о правильности судопроизводства пекусь. Такая вот, во всяком случае, будет официальная версия, а уж до чего докопаются мои прокуроры — это уже другая история.

Конечно, я понимаю: тактические игры с сатрапами — это насущная необходимость сегодняшнего дня, а если рассчитывать на игру в долгую, то создание единого подзаконного пространства на всей территории Великого царства куда важнее. Поскольку в фундамент устойчивого государства обязательно должны закладываться три краеугольных камня — одна власть, один закон, одна вера. Держатель власти уже есть, в строительство нового законодательства положен первый кирпич, а вот с верой, знаю, придется повозиться. Это вопрос с кондачка не возьмешь, с ним будем разбираться в последнюю очередь.

Шепот Эвмена отрывает меня от размышлений.

— Можем начинать, Великий царь?

Понимаю, что все ждут моего сигнала, и, вскинув взгляд на своего премьера, чуть киваю: мол, начинай!

Эвмен подает знак, и воздух тотчас же наполняется мягким и одновременно торжественным звучанием флейты. Стоящие вдоль колоннад гости расступаются еще больше и с любопытством тянут шеи, стараясь рассмотреть двух мастеров, несущих позолоченную подставку.

В трех шагах от ступеней трона они поставили ее на пол, и теперь уже всем видна лежащая на ней книга. Не все из гостей понимают, что это, и подошедший к подставке Эвмен открыл первую страницу.

Громким, поставленным голосом он представил новый свод законов, попутно рассказав о том, что созданный царем способ книгопечатания позволит иметь такой кодекс в каждом городе и в каждой судебной палате.

— Теперь никто и нигде не сможет отступить от царского закона, ссылаясь на незнание, — взгляд Эвмена особо остановился на Ширазе, как на единственном сатрапе, присутствующем в зале, — будь то городской судья или даже сатрап области.

Эвмен закончил говорить, и мастера с той же торжественностью понесли диковинку вдоль ряда гостей, чтобы те могли лучше рассмотреть напечатанный текст, тисненый золотом переплет и качество бумаги.

Гости с искренним интересом разглядывают диковинку, а я с не меньшим интересом слежу за их лицами. Вот Шираз делает вид, что восхищается искусным тиснением, а на самом деле озабоченное выражение его лица говорит, что думает он совсем о другом.

«Видать, накосячил где-то, — беззлобно усмехаюсь, глядя на его унылое выражение, — а теперь вот задается вопросом, чего это Эвмен так жестко смотрел на него во время своей речи!»

Ширазу как сатрапу провинции поручено снабжение армии, и я был бы наивным человеком, если бы верил, что такой человек, как мой дядя, не запустит свою цепкую лапу в царскую казну. Пока снабжение идет, я делаю вид, что не замечаю. Если воруют в меру, не зарываясь, и выполняют все, что поручено, то эти траты я готов включить в производственные издержки.

«Если дядюшке хватит ума клевать по зернышку, — усмехнувшись, веду глазами дальше, — то просидит на своем посту долго, а решит хапнуть сразу пятерней, то ни старые заслуги, ни Барсина не помогут!»

Тут мой взгляд цепляется за группу господ в тяжелых, расшитых золотом рубахах и высоких шапках. Это остатки былой аристократии Элама, члены городского совета Суз. Центральной фигурой среди них выделяется крупный пузатый мужчина с тяжелой золотой цепью на шее — глава высшего совета города, Мельхомир. Когда-то, в стародавние времена славного и независимого царства Элам, этот орган действительно руководил жизнью города, но с момента персидского завоевания он — скорее лишь дань уважения к древней истории и местному самоуправлению, чем реальная власть.

Главный талант местной аристократии — в умении вовремя подстраиваться под победителя. Она умеет бесстыдно льстить и на многое не претендует, поэтому ни при власти Ахеменидов, ни при македонском нашествии город Сузы ни разу не подвергся штурму и разграблению.

Сейчас, следя за Мельхомиром, я вижу, что он лишь мельком глянул на книгу, а все больше косится на своего бывшего партнера и злейшего врага — Ишкур-Хаддада. С того момента как Хаддада выпустили из тюрьмы, ему неспокойно. Он все еще не понимает, что произошло, почему вместо казни и пыток его бывший партнер получил повышение и милость царя. А то, что Хаддад теперь при власти, ни у кого не вызывает сомнений. Он развернулся даже круче, чем я ожидал, и методы у него вполне в духе этого жестокого времени.

Едва выйдя из тюрьмы, Хаддад обменял выданные ему десять талантов золота на сто тридцать талантов серебра, хотя до этого как местные, так и вавилонские банкиры меняли мне по курсу один к десяти. Дальше всё завертелось ещё быстрее! Пользуясь выданным карт-бланшем, он обложил жесткой нормой не только указанных мною мастеров, но также и высший совет города Сузы — как владельца железного рудника — и владельца угольной шахты. С последней, кстати, вышел курьез, поскольку именно я — владелец этой совсем недавно открытой шахты.

Представьте, приходит ко мне мой управляющий с жалобой на Хаддада, мол, тот ему норму выставил — сто пятьдесят корзин угля в день.

— Как я ему сто пятьдесят корзин наберу⁈ — возмущенно начал он. — У меня людей столько нет! Да кто он вообще такой, чтобы царскому управляющему указывать⁈

Я выслушал его стенания, а потом спросил:

— Он тебе за уголь платит?

Тот озадаченно кивнул, и тогда я уже раздражённо выговорил ему:

— Так чего тебе ещё надо⁈ Если нужны ещё рабочие, значит, найми или купи, но дай ему столько, сколько он требует!

Такой суровой нормой Хаддад обложил все мастерские Сузианы, Персиды и Мидии, а в гаранты, как в заложники, взял местную власть этих сатрапий. К примеру, с высшего совета города Сузы, как с владельца рудника и близлежащего леса, он потребовал доставлять в город сто корзин руды и двести вязанок дров в день! Это было почти в пять раз больше, чем вырабатывали до этого, но жаловаться ко мне уже не приходили. Я так понял, Хаддад умеет находить нужные слова.

Чем он напугал или подкупил местный совет, я не интересовался, но богатеи Элама реально напряглись и вложились по полной. Уже через месяц рудник начал давать требуемое количество. Соответственно, и литейщикам города тоже пришлось попотеть, поскольку на них также наложили норму, как и на кузнецов, кожемяк, плотников и ткачих.

Нормы были суровые, прямо скажу, неподъёмные, но за тяжёлый труд Хаддад платил исправно. Царское серебро утекало как вода, и на это жалоб не поступало, а стенания слышались лишь в тех случаях, когда мастера норму не выполняли. Тогда, на первый раз, Хаддад накладывал штраф, а ежели не помогало, то далее следовали суровые меры вплоть до физического воздействия.

Я к этому отношусь неодобрительно, но вынужден закрывать глаза, поскольку оружие мне нужно строго в поставленные сроки, и с самого Ишкур-Хаддада я спрошу не менее сурово. Он это знает и действует соответствующе, то есть максимально жестко и эффективно. В конце концов, именно для этого я его и нанял. Ворует он или нет? Честно говоря, меня этот вопрос не волнует! Я озвучил ему требуемое количество вооружения, как и цену, за которую я у него это оружие куплю, а дальше — его дело! Всё, что заработает на этом, — всё его; я не жадный, считаться не стану.

В общем, в отличие от затерроризированных сатрапий, я своим менеджером доволен! Начиная с октября, количество оружия и амуниции, поступающее в войска, возросло в разы, и это сразу же сказалось на росте и других производств тоже. В первую очередь потребовался транспорт. Бесчисленная перевозка товара с одного места в другое — из Персиды в Сузиану, из Сузианы в Мидию и Парфию — вызвала взрывной рост производства колесной техники, то бишь всевозможных телег, арб и прочего. Тут наш пергамский опыт в колесном деле пришёлся как нельзя кстати, как и токарные станки ножного и велосипедного привода.

Видя такую необходимость в транспорте, я организовал из своих плотников колесную мануфактуру. Структура организации простая и понятная: мои деньги — их труд. Во главе нового предприятия встал старик Кассандр с зятем, и дело пошло.

Для ускорения процесса я отдал им всех рабов, что привел в Сузы. Это тоже внесло свою лепту, и, наладив первые несколько станков, мастера начали гнать колеса и телеги с невиданной доселе быстротой. Первую готовую телегу продали мгновенно, едва выкатив за ворота, а дальше заказы уже пошли вперед, принося приличную прибыль и позволяя постоянно расширяться.

Обо всём этом я вспоминаю сейчас, наблюдая за теми злобными взглядами, что обмениваются Хаддад и Мельхомир. Если бы не я, то, наверняка, кто-нибудь из этой пары уже давно лежал бы в земле. У обоих есть повод ненавидеть друг друга, поэтому, едва выпустив Хаддада из тюрьмы, я пообещал им обоим, что в случае неожиданной кончины одного из них отправлю на плаху и второго.

«Пока помогает!» — мысленно усмехнувшись, перевожу взгляд на другую сторону зала. Здесь собраны высшие командиры моего войска, говоря языком будущего, — от капитана и выше. Пехота держится особняком от конницы, но и без этого различие в возрасте просто бросается в глаза. Командный состав пехоты в основном представлен матерыми ветеранами, а большинству командиров кавалерии нет и тридцати.

Не тушуясь, юные гипархи стоят вровень с седыми македонскими хилиархами, и я одобрительно посмеиваюсь.

«А что, они это право в бою заслужили!»

В преобладающей массе моим офицерам книга неинтересна, но тут дело совсем не в кодексе и даже не в революционном книгопечатании. Военным на это плевать; тут дело в почете и уважении. Царь позвал на прием своих воинов наряду с высшими сановниками — значит, ценит их и уважает! После приема, как положено, будет пир, на котором, опять же, царь не поскупится на угощение для своих боевых соратников. В общем, мне не трудно, а им приятно — политика!

Веду взглядом далее и вижу маленького кудрявого человечка с короткими ручками и пухлыми ладошками. Это посол Птолемея, афинянин Дионисий. Он прибыл в Сузы уже неделю назад, но все это время я не принимал его. Решил: пусть потомится в ожидании, глядишь, лучше осознает, кто есть кто. Сегодня его позвали на прием, и перед представлением нового судебника ему дали возможность произнести приветственную речь и передать дары Птолемея.

В той официальной части своего послания Дионисий наговорил много красивых, но ничего не значащих фраз и не сказал главного — признает ли Птолемей себя подданным царя Геракла или нет? Это было ожидаемо и означало только одно: Птолемей желает поторговаться. Я не имею ничего против; если есть возможность договориться, то почему бы и нет! Поэтому я уже дал указание привести посла в мой кабинет сегодня вечером, сразу после приема и пира.

* * *

Оторвав взгляд от бумаг, встречаю входящего Эвмена и посла. Несмотря на духоту в моем кабинете, Дионисий кутается в темно-зеленый гиматий, и одно это уже говорит о том, что на душе у грека неспокойно.

Я знаю, что слух о моей жестокости и своенравности успел разлететься по Ойкумене, и кто-то, наверняка, эти слухи подогревает, мол, смотрите, какой это человек — казнит сотнями, рубит головы по своей прихоти, не считаясь с законами.

«Наверное, поэтому бедолага так и нервничает, — оцениваю бледность и нервозность посла, — думает, а вдруг его слова не понравятся злобному тирану и тот скормит его крокодилам!»

Предлагаю гостям сесть, чем снова вызываю у посла неловкость. Он же грек: по его представлениям, либо он стоит перед тираном, не сгибая колен, либо уж возлежит в дружеской беседе. Третий вариант Дионисий не рассматривал, и потому ненадолго замер у кресла, озадаченно переводя взгляд с меня на Эвмена и обратно.

— Садись, посол! — помогаю ему с выбором. — Это всего лишь кресло, а не какая-нибудь хитроумная азиатская штуковина, ущемляющая дух свободного афинянина.

Уловив в моей иронии насмешку, Дионисий набычился, но в кресло сел и, поерзав в нем пару секунд, нашел-таки приемлемую для себя позу.

Все эти телодвижения настолько комичны, что мне приходится напрячься, чтобы не рассмеяться в голос. Я уже понял, что посол — личность обидчивая, а оскорблять его в мои планы не входит, во всяком случае раньше, чем я услышу предложения Птолемея.

Мне не верится, что столь властолюбивый человек, как Птолемей, решил отказаться от власти, но чем черт не шутит! Вдруг в нем взыграла совесть, как-никак друг детства «отца».

В таком настроении держу вопросительный взгляд на лице посланника, и тот, словно осознав, что увлекся всякой ерундой, вдруг покраснел и вскинул на меня глаза.

У меня на лице нарисована радушная улыбка, а голос полон располагающей мягкости.

— Итак, дорогой посол, чего же конкретно хочет твой господин?

При слове «господин» грек поморщился, но, совладав с собой, возражать не стал. Выдержав секундную паузу, он начал довольно торжественно:

— Автократор сатрапии Египет, Птолемей, послал меня к тебе, царь Геракл, дабы сказать, что он не хочет войны!

«Автократор… — не без иронии повторяю про себя, — так вот как Птолемей сейчас себя называет! На царский титул пока еще духу не хватает!»

Грек замолчал, ожидая вопросов, но я и не думаю ничего спрашивать, всем своим видом показывая: то, что ты сказал, — не предложение; ради этого не стоило тащиться сюда из Египта!

Еще один миг тишины, и Дионисий все же решается продолжить:

— Послав меня к царю Гераклу, великий стратег Птолемей надеется получить ответ на один мучающий его вопрос: принимать ли ему союз, предложенный Антигоном, или сохранить нейтралитет в неминуемой будущей войне?

Хитрый грек нарочно не упомянул, о какой войне идет речь, но зато четко акцентировал момент с Антигоном. Мол, вопрос о войне чисто гипотетический, ведь Птолемей хочет мира, и только мира.

Тратить время на пустые словесные игры мне неинтересно, и я спрашиваю прямо:

— Так чего же хочет ближайший друг моего отца, Птолемей, за свой нейтралитет?

От моей прямоты Дионисий вновь поморщился; ему явно нравится заворачивать смысл в десятки ненужных слов, но вопрос задан, и на него нужно отвечать.

— Всего лишь признание особых полномочий Птолемея в рамках сатрапии Египет. — Дионисий с умильной улыбкой сложил в замок свои пухлые ладошки.

«Другими словами, наш старинный приятель Птолемей хочет независимости! — иронично перефразирую для себя услышанное. — Независимости де-факто, а де-юре даже готов ограничиться званием сатрапа и не претендовать на титул царя».

Смотря на маленького грека, утопающего в огромном кресле, я думаю о том, что сейчас могу легко пообещать Птолемею всё что угодно. Пообещать — не значит жениться, и странно, что такой хитрован, как Птолемей, ради пустого обещания послал ко мне своего человека.

«Нет, скорее всего, попросят гарантий! Интересно, каких?» — мысленно успеваю сформулировать этот вопрос, но вслух же говорю другое:

— Если Птолемей преклонит колени и признает меня единственным и законным царем Великого царства, то я готов рассмотреть для него особые полномочия.

В ответ на мои слова афинянин покивал головой, мол, предварительная часть пройдена и пора переходить к основному вопросу. В его глазах вновь появилась опасливая настороженность.

— Слово царя дорогого стоит, никто не смеет подвергать его сомнению, — начал он осторожно, — но так уж повелось от наших пращуров, что государи всегда старались подтвердить свои обещания гарантиями. А что может лучше скрепить союз между великими людьми, чем родственные связи⁈

Он сделал паузу, и я успел задуматься: «Кого с кем Птолемей хочет поженить? У него вроде бы еще нет половозрелых дочерей, а у меня тем более!»

Афинянин же перевел дыхание, и в следующий миг, прямо скажу, удивил меня до крайности.

— Для прочности дружбы между царем и его сатрапом Птолемеем царь мог бы позволить ему жениться на своей матери Барсине, — произнес он и сразу же настороженно затих.

И есть отчего, честно скажу: от такой наглости я чуть не взорвался.

«Он хочет „мамочку“ в заложники!»

Понятно, что не от большой любви Птолемей жаждет получить Барсину. Тут видится сразу несколько подводных камней. Во-первых, в результате такого брака он становится братом царя, а во-вторых, зная, что «мамочку» я не подставлю, он хочет получить ее в качестве гаранта моего слова. Расчет Птолемея понятен, но само по себе предложение вопиюще чудовищно.

«Требовать мать в заложники! — все еще киплю негодованием. — Это уже чересчур! Хотя, практика отдавать детей в аманаты здесь обыденность, и если разобраться, то какая разница — кого отдавать: детей или мать!»

Неприятный аспект предложения еще и в том, что первой женой Птолемея была родная сестра Барсины — Артакама. С ней Птолемей давно развелся, и о судьбе ее ничего не известно. Запер он ее в отдаленном дворце или скормил крокодилам — никто не знает.

Теперь мне уже стало понятно, почему так нервничал грек, заходя в мой кабинет. Ему поручили озвучить, прямо скажем, непристойное предложение, и он справедливо опасался моей гневной реакции. Ведь сватовство не могло скрыть сути предложения: Птолемей требовал заложника как гарантию исполнения обещаний, и в этом крылось прямое оскорбление. Аманата может требовать только победитель — царь от своих сатрапов, а никак не наоборот!

Да, мне крайне не хотелось, чтобы союз Антигона и Птолемея реализовался в объединение их армий, но и идти на потерю лица тоже не следовало. К тому же отдавать Барсину на заклание я не собирался. Даже если у нее вдруг произойдет помутнение в голове и она сама захочет замуж за Птолемея, позволять ей этого не следует. Война с Птолемеем неизбежна — вопрос только, когда она случится! Что тогда будет с «мамочкой»?

В общем, обдумав всё как следует, я немного успокоился и решил не демонстрировать эмоций.

— Я мог бы разрешить этот брак, — начал я, возвращая на лицо радушную улыбку, — но беда в том, что после кончины моего отца Барсина дала обет безбрачия. Смерть любимого человека так потрясла ее, что она поклялась богине Иштар никогда более не позволять ни одному мужчине прикоснуться к своему телу.

Вижу, что посол пытается осмыслить, насколько серьезен мой аргумент, и добавляю:

— Как бы мне ни хотелось, я не могу просить свою мать изменить клятве! — развожу руками, мол, что поделаешь.

Отказ завуалирован в вежливую форму, и, по нынешним временам, аргумент приведен очень весомый. Другое дело, что его никак не проверить, но это уже не моя забота.

Все это время грек сидел в напряженном ожидании моей реакции, и теперь, видя, что гроза миновала, он вздохнул с облегчением.

— Я разделяю твое сожаление, царь, и обязательно передам сатрапу Птолемею твои слова.

Подняв руку, прерываю его:

— И не забудь передать, что, несмотря на несостоявшийся брачный союз, я готов гарантировать Птолемею особые полномочия в Египте.

На этом даю ему понять, что аудиенция закончена. Предложение я отклонил, но обещание оставил в силе. Кто знает, может, Птолемей и клюнет!

Глава 23

Сатрапия Сузиана, город Сузы, конец марта 315 года до н. э.

С вершины полого холма смотрю на разворачивающиеся порядки двух армий. Одна строится у южного края равнины, другая — у северного. С первого же взгляда видно, что в центре каждой из них — по четыре таксиса пехоты, выстроенных в стандартную фалангу, и по тысяче гоплитов в резерве. На каждом из флангов обеих армий примерно по две тысячи конницы, а на разных концах противоборствующих соединений сосредоточено еще до полусотни боевых слонов.

Обе армии готовы к бою, но, к счастью, это не настоящая война, а всего лишь показательные учения, а здесь, на вершине холма, оборудован импровизированный командный пункт. Рядом со мной стоят все четверо моих ближайших сподвижников: Эвмен, Эней, Патрокл и Экзарм. На лице каждого из них написано внутреннее напряжение, поскольку сегодня перед ними стоит непростая задача. Надо не только показать, чему за эти полгода научились войска, но и самим не ударить в грязь лицом, ведь одной армией командуют Эвмен и Эней, а другой — Патрокл и Экзарм. Сегодня я хочу проверить не только подготовку воинов и подразделений, но и способность командиров всех рангов руководить войсками.

Мои полководцы прекрасно знают, что угодить мне нелегко, тем более что я предупредил: сегодня никакого ручного управления. То есть все стоят рядом со мной, а приказы войскам отправляются либо посыльными, либо… Ну, об этом чуть позже!

Грекам и македонянину такое стояние не в новинку, а вот Экзарму это томительное безделье — прямо как нож в сердце! Ему кровь из носу надо быть в центре событий: раздавать команды, орать на нерадивых, хвалить отличившихся и крыть противника никому не понятными массагетскими ругательствами. Здесь же, рядом со мной, ему приходится молча стоять и терпеливо ждать вводной, чтобы потом просто передать ее гонцу. Для Экзарма такая задача будет посложнее, чем самому броситься в кровавую сечу, но и терпению тоже надо учиться. Он ведь теперь не лихой боец, а командующий всей царской конницей.

Вижу, что войска уже выстроились, и первым с докладом подошел Эвмен:

— Мой царь, южная армия готова!

Не отставая от грека, следом докладывает и Патрокл:

— Северная армия готова к учениям!

Кивнув обоим, даю вводную Эвмену, потому как он командует конницей южной армии:

— Начинай атаку элефантерией!

— Да, мой царь! — рапортует тот и тут же взмахом руки отправляет гонца.

Здесь следует пояснить, что защита и вооружение такой единицы, как боевой слон, за последние полгода прошли серьезную модернизацию. Пришлось изрядно потратиться, но каждый слон теперь покрыт плотной многослойной льняной попоной, усиленной на груди пластинчатым доспехом. Такой же доспех закрывает лоб слона и наружную часть хобота. Уши животного тоже упакованы в льняные чехлы, глаза прикрыты шорами, а на ноги одеты чулки с подошвой из медной пластины. На спине у животного закреплено специальное седло под легкую плетеную корзину. Это гнездо рассчитано на троих стрелков — двух лучников и одного арбалетчика, а его плетеные стенки обтянуты многослойной проклеенной льняной тканью, обеспечивающей почти стопроцентную защиту от стрел. Погонщик слона также одет в мягкий доспех, шлем и защитные чулки.

Теперь каждый мой слон может практически безболезненно выдержать обстрел лучников, а также шагать, не опасаясь разбросанных перед ним досок с гвоздями.

Одеть животных в такую броню оказалось делом нелегким, особенно тяжело давались чулки с металлической подошвой. Слоны нервничали, сердились и отказывались одевать чужеродную тяжелую обувь, но упорство человека вновь победило. Полгода ушло на эти тренировки, как и на привыкание слонов к лошадям и их боевое слаживание. Это самое слаживание я и хочу сейчас оценить в рамках учебного столкновения двух армий.

Веду взглядом вслед гонцу, что во весь опор промчался по склону прямо к правому флангу южной армии, где стоит особый отряд элефантерии и его командующий — согдиец Пириам.

В этот особый отряд входят не только боевые слоны, но и пять сотен отборной конницы. Причем отбирали не по мастерству всадников, а по степени адаптации лошадей к слонам и наоборот.

Тут надо сказать, что лошади в большинстве своем боятся слонов, а те почему-то не жалуют лошадей. Поэтому проверили почти семь тысяч лошадок и выбрали из них лишь пять сотен тех, что сносно реагируют на гигантов и не вызывают у тех приступов ярости. После этого полгода добивались слаженности действий этой кавалерии и слонов, а весь отряд получил название элефантерии.

Сегодня я хочу посмотреть в первую очередь на маневры именно этого подразделения, поскольку у меня до сих пор нет четкого понимания — стоит ли мне вкладываться в элефантерию или нет. Слоны ведь как лотерея с шансом пятьдесят на пятьдесят! В пяти битвах из десяти они помогли выиграть своим, а в пяти остальных своим бегством принесли победу противнику.

Слоны, несмотря на кажущуюся толстокожесть, — очень капризные и излишне эмоциональные животные. С ними никогда не знаешь, как они поведут себя в незнакомых условиях: то разъярятся и прут как танки, а то испугаются какой-нибудь херни и, развернувшись вспять, потопчут своих. Именно поэтому со слонами провели в полтора раза больше тренировок, чем со всеми другими подразделениями. Добились практически идеальной работы, но то было на изолированных учениях, где не было никаких посторонних раздражителей и прочего. А вот как пойдет дело сегодня, под шум битвы и при большом скоплении людей и животных, — за это даже самые опытные погонщики не решились поручиться.

Вижу, как гонец доставил приказ Пириаму, и правый фланг южной армии сразу же ожил. Без малейшей задержки пять сотен конницы первыми двинулись в атаку, а вслед за ними на расстоянии ста-ста пятидесяти шагов поплыли вперед и грозные башни слонов.

Набирая ход, конница южан рассыпалась лавой, и идущие следом слоны тоже перешли на бег. В ответ от позиций противника протяжно завыла труба, и оттуда навстречу элефантерии пошла в атаку бактрийская гипархия Клита.

Две грозные лавины потекли навстречу друг другу, но на расстоянии трехсот шагов конница Пириама резко разделилась на двадцать отдельных рядов и сбавила ход, пропуская слонов вперед.

Слегка покачивая башнями на спинах, гиганты пошли на обгон, бешено косясь на скачущих рядом всадников, но не трогая их. Всего пара мгновений — и перед идущими в атаку бактрийцами вместо ожидаемой конницы выросли махины боевых слонов. К счастью, те ждали именно этого и к предполагаемому маневру подготовились заблаговременно. Примерно в одно время с перестроением элефантерии они начали растягивать свой фронт, все больше и больше уплотняясь на флангах и освобождая центр.

Едва первый надрывный звук трубы разрезал воздух, как полторы тысячи бактрийских всадников прыснули в стороны. Словно разорванный в середине косяк испуганных рыб, они почти мгновенно испарились с пути грозных гигантов.

Последние бактрийские всадники выскользнули с линии лобового удара, когда до опущенных к бою слоновьих бивней оставалось шагов пятнадцать-двадцать. Если бы маневр не был отработан практически до автоматизма и к нему не готовились заранее, то коннице ни за что не удалось бы избежать столкновения с разъяренными слонами.

В этом и заключалась суть маневра! Пять сотен Пириама — это приманка! На его атаку противник обязательно отреагирует встречной контратакой кавалерии. Она будет настраиваться на лобовую стычку с равнозначным противником, а получит убойный удар слонов во фронт. При таком ударе элефантерия разбросает любую конницу как «здрасте»! При ударе лоб в лоб у конницы нет ни единого шанса против слонов! Потому-то кавалерия со слонами так и не сражается. Если уж она и вынуждена вступить в подобный неравный бой, то предпочтет разряженный строй и атаки с флангов по незащищенным бокам. Я же своим маневром хочу подставить ее под таран моих бронированных гигантов.

Слоны после расхождения пробежали по инерции еще шагов сто пятьдесят, прежде чем их удалось успокоить и остановить. Бактрийцы же за это время, заложив крутой вираж, вновь собрались в единую гиппархию, но уже в тылу у элефантерии.

Маневр выполнен обеими армиями на отлично, и, мысленно поставив и тем и другим по плюсу, даю команду вывести эти подразделения с поля боя.

С четверть часа ждем, пока бактрийцы и слоны Пириама освободят «сцену» для других актеров, а потом я оборачиваюсь к Энею:

— Атакуй крайним левым таксисом правый фланг противника.

Тот слегка удивлен приказом, но все равно рапортует:

— Есть, мой царь!

Вводная расходится с логикой. Цель атаки одним таксисом, а не всей фалангой непонятна, но Эней не тратит время на обдумывание и обсуждение, а тут же отправляет посыльного. Это тоже часть проверки, и я ставлю своему другу плюс.

Нахлестывая коня, гонец сорвался с места и погнал к левому флангу построения южной армии. Вижу там небольшую суету, и она мне понятна: никто такой команды не ждал и не понял. Все готовились к общему движению фаланги, а тут такой непонятный приказ — трем таксисам оставаться на месте, а атаковать только одним.

Мысленно засекаю время этой суеты — пойдет в минус. К счастью для Энея, неразбериха длится не больше минуты, и левый таксис все же начинает одиночное движение.

Смотрю, как пехотный таксис движется по полю, словно ощетинившийся дикобраз. Наконечники копий первых пяти шеренг замерли на уровне лица, следующие пять держат свои сарисы почти вертикально, и это лишь добавляет сходство с диковинным животным. Мерная барабанная дробь синхронизирует шаг двух тысяч человек, и дрожь земли чувствуется даже на расстоянии.

Тут следует добавить, что барабаны были введены мною еще в конце лета прошлого года. Я набросал эскиз и отдал своим мастерам, а когда инструмент изготовили, продемонстрировал его командирам фаланги. Те приняли новую музыкальную штуковину на ура! Барабан так понравился своим ритмом и простотой конструкции, что мне не пришлось даже заниматься его массовым производством. Синтагматархи и хилиархи решили не дожидаться «милости от природы» и сами заказали барабаны войсковым кожемякам. Так что буквально через пару месяцев бой барабанов на пехотных учениях стал настолько ординарным событием, что никого уже не удивлял.

Проследив взглядом за атакующим таксисом, поворачиваюсь и нахожу глазами Экзарма:

— Пехота противника подставилась. Твои действия?

Оценив одиноко шагающий пехотный прямоугольник, массагет азартно рубанул рукой:

— Отправлю пять сотен, пусть пощупают, где у них мягкое подбрюшье!

Одобряюще киваю:

— Действуй!

— Щас сделаем! — забывшись, Экзарм радостно рванул к коню, но его тут же остановил мой гневный окрик.

— Куда⁈ — рявкнув ему в спину, заставляю вернуться на место.

По-дурацки лыбясь, Экзарм повернул обратно, попутно махнув уже готовому мчаться посыльному.

Едва получив приказ, гонец рванул к рядам северной армии, и вскоре оттуда донесся протяжный вой трубы.

Смотрю на сорвавшуюся с места конную лаву и, не оборачиваясь, задаю вопрос:

— Кого отправил?

Понимая с полуслова, Экзарм отвечает без промедления:

— Мидийцев Борея!

Дальше уже смотрим молча, а на поле заметно прибавилось движения. Завидев атаку кавалерии слева, пехота тут же начала перестроение. Крайняя синтагма развернулась фронтом налево, а ее задние шеренги выдвинулись на фланги, прикрывая уязвимые места. Теперь квадрат синтагмы с трех сторон закрылся щитами тяжелой пехоты, а четвертой уперся в строй фаланги.

Согласно новому положению о боевом построении, шесть задних шеренг фаланги состоят либо из тяжелых гоплитов, либо из гипаспистов, вооруженных щитами, мечами, дротиками и короткими копьями. Их назначение — отражение атак противника при разрыве строя. Этот маневр отрабатывается уже полгода в самых разных вариантах: как самостоятельное действие отдельной синтагмы, так и работа в составе фаланги.

Тем временем мидийская агема Борея с дистанции в сто — сто пятьдесят шагов начала засыпать фалангу стрелами. Пехота ощетинилась копьями и прикрылась щитами, насколько возможно защищаясь от обстрела. Стрелы хоть и без наконечников, но удары крайне болезненные, особенно при попадании в незащищенные участки тела.

Держа дистанцию и не сбавляя хода, кавалерия пошла в обход, норовя прощупать оборону с тыла. Здесь ее также встретили копья и щиты развернувшихся гоплитов, а за это время синтагма правого края успела повторить маневр левого, превращая еще недавно атакующий строй в круговую оборону.

Не переставая накрывать пехоту стрелами, мидийцы пошли на второй круг, а я вновь обращаюсь к Эвмену:

— Противник безнаказанно обстреливает вашу пехоту. Что предпримешь?

В греческой связке Эвмен — номинальный командир конницы, поэтому вопрос адресован ему.

— Конная контратака! — ответ Эвмена краток, и я соглашаюсь.

— Действуй!

Гонец помчался по склону, и вскоре, охватывая мидийцев с флангов, пошли в атаку две агемы из парфянской гипархии Полисфена. Видя двойное превосходство противника в численности, мидийцы не стали дожидаться окружения, а также бодро рванули обратно.

Слышу, как Экзарм уже нервно заерзал от нетерпения, и успокаиваю его вопросом:

— Сейчас хорошо было бы встретить конницу противника ударом катафрактов, но послать гонца ты уже не успеваешь. Что предпримешь?

— Дак это…! — забыв новое слово, массагет наморщил лоб, но, понимая, что не вспомнит, плюнул и просто заорал на гелиодрома (солнечный гонец): — Передать — атака катафрактов!

Гелиодромы — это еще одно нововведенное подразделение, которым мне давно уже следовало заняться. Ведь солнце тут палит немилосердно почти триста пятьдесят дней в году, а вокруг — ни лесов, ни гор, голая равнина на тыщу верст с пологими, как морская зыбь, холмами. Вот мне и пришла в голову отличная мысль — это же готовая связь, нужна всего лишь отражающая поверхность. Проверил: отраженный от начищенного бронзового диска солнечный блик виден аж за полтора парасанга (10 км). Что еще надо⁈ Поручил мастерам сделать ящик со шторками, чтобы хлоп-хлоп — открывались и закрывались движением одной ручки. В ящик установили тот же отполированный диск, и вот вам — солнечный телеграф. Оставалось лишь найти к нему радистов. Для этого отобрали десяток парней потолковей, и я заставил их выучить морзянку. Азбуку Морзе я, слава богу, помню еще с училища, а если бы и не помнил, тоже не беда — принцип понятен.

Задачи работать на ключе в полном объеме этим парням никто не ставил, а вот с передачей и приемом небольшого набора команд они вполне справились. Например: первую букву подразделения и сигнал, означающий атаку или, наоборот, отступление.

Вот и сейчас вижу, как гелиодром задергал ручкой, и отраженный солнечный отсвет полетел в пространство — тире, точка, тире и следом еще два тире, что означает букву «К» — катафракты, и два тире — сигнал атаки.

Ответом с линии горизонта последовала длинная солнечная вспышка, что каждый связист во все времена расшифровывает как букву «Т» — передача прошла, сигнал принят.

В подтверждение этому сразу же вслед за солнечным бликом навстречу атакующим парфянским агемам стал выдвигаться сверкающий клин бронированной конницы.

Такой тяжелой кавалерии в моем распоряжении уже две сотни, и количество это, пусть и медленно, но растет. Спросите, за счет чего? Отвечу! Все просто: я всего лишь объявил о наборе по всем городам и весям подвластных мне земель, мол, царь Геракл набирает лучших из лучших в свою тяжелую гвардию. Принимает царь, конечно, не всех, но принцип отбора прост. Во-первых, преданность царю и желание сражаться за него, а во-вторых, уже все остальное: рост и стать как коня, так и всадника, умение владеть копьем и мечом, плюс наличие двух оруженосцев и способность оплатить стандартное вооружение катафракта для себя. Пусть не сразу, в рассрочку, но оплатить!

Разнести эту весть по подвластным землям я доверил тем десятникам, что поехали моими представителями в сатрапии. Честно говоря, многого я не ждал и был крайне удивлен, когда через три месяца в Сузы потянулся неиссякаемый ручеек желающих. Оказалось, младшие сыновья родовой аристократии, которым ничего дома не светило, восприняли мой призыв как шанс прославиться и подняться при дворе нового царя. Получалось, что отцу семейства или старшему брату было проще откупиться и дать младшему денег на коня и доспехи, чем делить наследство и родовую землю.

Отбор прошли далеко не все желающие, но тем не менее количество катафрактов уже выросло с пятидесяти до двухсот и продолжает расти. Кстати, те, кто не прошел отбор в панцирную конницу, домой все равно не вернулись. Всем нашлось место в других кавалерийских подразделениях.

Оставив воспоминания и более не отвлекаясь, смотрю, как сверкающий клин латной конницы, подкрепленный основанием из оруженосцев, двинулся навстречу парфянской тысяче. Та же уплотнила ряды, и два конных потока на предельных скоростях понеслись к неминуемому столкновению.

На командном пункте сразу же повисла тревожная нервозность, излучаемая моими командирами, и я знаю причину. Именно поэтому еще до начала учений я спросил у Экзарма, все ли подразделения у него готовы. Тот ответил, что все, так что пусть сейчас нервно потеет!

Я специально выбрал для маневра встречного расхождения именно катафрактов, потому как знал, что обучение тяжелой конницы идет труднее всего. Во-первых, она все время пополняется новыми бойцами, а уровень мастерства у всех разный; во-вторых, аристократы, мать их, народ сам по себе непростой, и командовать ими — дело неблагодарное, а уж учить и подавно!

Зенон уже не тот юноша, что был еще год назад, и вроде бы справляется. Его авторитет под сомнение никто не ставит, но отточенность маневров у катафрактов все равно оставляет желать лучшего. Потому-то сейчас все и замерли, уставясь на поле. Эвмен и Экзарм — опытные кавалеристы, они не понаслышке знают, что во время такого сближения азарт и накачка адреналином у всадников и их коней настолько велика, что возможны любые накладки. Именно поэтому исполнение маневра встречного расхождения требует от кавалерийских подразделений высочайшего мастерства и слаженности. Кроме травм и увечий, любое столкновение несет в себе еще и угрозу того, что учение запросто может перерасти в реальную потасовку с убитыми и ранеными. Народ-то горячий и с оружием в руках!

Мы все смотрим на поле, а там летящая друг на друга конница начала заметно притормаживать. К дистанции в двести шагов парфянская лава уже перестроилась в два десятка рядов с разрывом между ними десять-пятнадцать шагов. Клин катафрактов, хоть и с запозданием, но тоже выполнил такой же маневр. На пятидесяти шагах опущенные к бою копья поднялись вертикально, и уже в следующее мгновение оба боевых порядка безболезненно прошили друг друга.

Не сдерживаясь, Экзарм с облегчением выдохнул, за что тут же получил осуждающий взгляд от Энея. Их неуверенность и тревога не укрылись от меня, но акцентировать на этом внимание я не стал — время еще есть, так что выдрессируют и аристократов. А раз сегодня все прошло хорошо, то, как говорится, победителей не судят!

Мысленно прибавив еще по плюсу обеим армиям, обращаюсь уже ко всем четверым:

— Левый фланг северных разгромлен, но зато у них есть успех на другом фланге. — Дав вводную, останавливаю взгляд на Патрокле и Экзарме. — Что будете делать в такой ситуации?

Переглянувшись, те начали одновременно, но Экзарм тут же уступил Патроклу.

— Думаю, — начал македонянин, — прикроем левый фланг резервными гоплитами, а сами ударим в центре и на правом фланге. У противника разрыв в фаланге — этим грех не воспользоваться. Да и две трети парфянской конницы они потеряли, что тоже нам на руку.

Не выражая никаких эмоций, даю добро:

— Что ж, действуйте!

Экзарм с Патроклом тут же засуетились, рассылая гонцов, а гелиодромы застучали шторками, дублируя приказ.

В ответ на эту суету сначала громко зарокотали барабаны, а затем вперед двинулись лучники и арбалетчики. Буквально следом за ними разом шагнули все восемь тысяч фалангитов северной армии, и грозная, ощетинившаяся копьями фаланга, словно огромный дредноут, поплыла по желто-зеленому морю плоской равнины.

На миг, заглушая барабанную дробь, вдруг завыла труба, и вслед за центром ожил и правый фланг северных. Под оглушающий рев пошли вперед боевые слоны, а согдийская гипархия с остатками мидийцев рванулась по широкой дуге, норовя охватить обескровленный фланг южных.

Эвмен с Энеем тоже не теряли времени даром, и их гонцы с гелиодромами уже разнесли их приказы.

Их смысл я уже вижу на поле боя, где оторвавшийся от строя таксис начал быстрое отступление, тогда как три других двинулись ему навстречу, стараясь выровнять фронт до столкновения с противником. Линия лучников и арбалетчиков даже перешла на бег, стремясь быстрее взять под прикрытие отступающий таксис.

Мысленно отмечаю разумность действий южных, как и общую слаженность всех порядков обеих армий.

«А что у нас на фланге?» — с интересом перевожу взгляд туда, где по логике событий сейчас развивается финальная интрига.

Вижу, что там Эвмен бросил всю оставшуюся конницу против обхвата согдийцев, а Эней выставил против слонов резервную тысячу тяжелых гоплитов. Те, не теряя времени, бегом заняли нужную позицию, прикрыв свой фронт заранее заготовленными ежами из связанных заостренных кольев.

«Не раздергивая по частям, бросить всю конницу на остановку обхвата, — отмечаю про себя правильность выбранного решения, — а борьбу со слонами доверить тяжелой пехоте. Что ж, более чем разумно!»

Все увиденное сегодня меня вполне устроило, и, не дожидаясь полного сближения армий, я командую об окончании учений.

Тут же заревела труба, гелиодромы отчаянно застучали шторками сигнальных ящиков, и через пару мгновений оба, казалось бы, неудержимых потока остановились буквально в сотне шагов друг от друга.

Дождавшись, пока погонщики развернут даже самых неугомонных слонов, оборачиваюсь к своим полководцам:

— Итак…! — Выдерживаю мхатовскую паузу, заставляя своих полководцев напрячься. — Поздравляю, друзья! Обе армии выполнили поставленные задачи и показали хороший результат. Я доволен!

Глава 24

Сатрапия Сузиана, город Сузы, июнь 315 года до н. э.

Шум в приемной отрывает меня от работы, и в который уже раз я задумываюсь о необходимости дверей.

«И не просто двери, а толстые и дубовые!» — раздраженно пробурчав, поднимаю голову и, прислушавшись, различаю ехидный голос Ареты:

— Это куда же это мы поперлись без спросу⁈

Ей отвечает надрывный писк Гуруша:

— Верному слуге государя, Гурушу, не нужно разрешение наглой девчонки, чересчур возомнившей о себе!

По голосу чувствуется, что мой идеальный шпион с трудом пересиливает страх, но не уступает.

«Растет у меня Гуруш-то!» — усмехнувшись, решаю не вмешиваться и послушать, чем все закончится.

Гурушу разрешен вход без доклада, и Арета это знает, но она не была бы Аретой, если бы упустила возможность поиздеваться над своим давним конкурентом.

— А вдруг у тебя за пазухой нож спрятан!

Вслед за этим восклицанием слышу шорох резкого движения и понимаю, что Арета заступила Гурушу путь.

— От таких тихонь можно чего угодно ждать! — в голосе девушки послышалась наигранно-демонстрационная угроза. — Может, мне обыскать тебя⁈

— Меня⁈ — От ужаса такой перспективы писк Гуруша дошел до невыносимо высоких пределов, и вслед за ним раздался его отчаянный вопль. — Не смей ко мне прикасаться, дрянь!

За этим последовал шум возни и басистый смех охранников. Понимаю, что Гуруш пытается отбиться от цепких рук Ареты, а та показательно донимает его, веселя стражу у входа.

Решив, что шпиона пора спасать, поднимаюсь из-за стола и подхожу к арочному проему. Картина выглядит именно так, как я и ожидал. Арета зажала щуплого Гуруша в углу и показательно шарит по его бокам, а тот визжит под довольный гогот охраны.

Это неподобающее веселье мне совсем не нравится, и я пресекаю его на корню.

— Отставить! — рявкаю в голос, заставляя стражников и Арету вытянуться по струнке. — Это что за бардак у вас тут⁈

Прохожусь жестким взглядом по испуганным лицам и останавливаюсь на Арете.

— Еще раз подобное повторится — вернешься на конюшню!

Побледневшее лицо девушки говорит мне, что серьезность моего предупреждения дошла до ее понимания, и тогда я поворачиваюсь к Гурушу.

— Заходи! — киваю ему на вход в кабинет, и тот, окинув недавнее поле боя взглядом победителя, важно прошествовал в арку.

Захожу вслед за ним и раздраженно падаю в кресло.

«Может, действительно отправить ее куда-нибудь, уж больно много стала себе позволять в последнее время. Разбаловал!»

После случая с карликом и получения титула Отважная у моей адъютантши действительно слегка поехала крыша от ощущения собственной важности и гордыни. Арета и раньше не отличалась покладистым характером, а теперь и подавно. Со мной она вела себя безупречно, радуя примерной исполнительностью и буквально предугадывая любое мое желание, а вот с другими… В общем, жалобы на нее поступали регулярно, и я уже начал подумывать, а не совершил ли я ошибку, посадив ее в приемной.

Немного успокоившись и остыв, я вдруг улыбнулся.

«С одной стороны, то, что она всех бесит, не очень хорошо, а с другой — пусть бесит! Этакий громоотвод, который оттягивает на себя весь негатив. Типа, царь-то у нас хороший, добрый и справедливый, а вот та сука, что у него на пороге сидит, вот она-то истинное зло!»

Подумав в таком ключе, я прибавил Арете в плюс еще и то, что как телохранителю ей цены нет. После покушения она сделала правильные выводы и теперь всегда первой идет в незнакомые помещения, пробует всю еду и напитки, что мне предлагают на стороне или приносят в кабинет. На каждого смотрит как на потенциального убийцу, независимо от чинов и званий, а это обижает порой очень важных людей. Для такого, скажу я вам, нужно иметь немалую смелость и именно такой склочный характер, как у Ареты. К тому же взгляд у нее цепкий, как рентген, — лучше нее никто не видит спрятанное под одеждой оружие. Проверяли не раз. С обыском Гуруша она, конечно, переборщила, ведь знала и видела, что у него ничего нет. Тем более что на входе ко мне вообще никого не обыскивают, а просто требуют сдать оружие.

«Ладно, — решаю в конце концов, — пусть все остается как есть. Арета хоть и не подарок, а злопамятная и вредная мегера, но кто сказал, что цепной пес должен быть вежливым и добрым!»

В этот момент голос Гуруша отвлек меня от размышлений.

— Если Великому царю будет интересно, то его верный слуга Гуруш расскажет ему обо всем, что удалось услышать на…

— Давай уж, — разрешающе взмахиваю рукой, — начинай без прелюдий!

Проглотив конец заготовленной фразы, тот сразу перешел к сути.

— На рынке города Сузы сейчас не протолкнуться, и разговоры только о прибывающих войсках и огромной армии царя Геракла.

Я понимаю, что Гуруш говорит о войсках тех сатрапов восточных провинций, что уже месяц как подтягиваются в Сузы. Начало похода намечено на конец этого месяца, и, с учетом огромных расстояний, гонцов ко всем властителям верхних сатрапий я отправил еще прошлой осенью. Приказ для всех был один — к маю будущего года прибыть с набранными войсками в Сузы.

То, что никто не откажется, было очевидно. У сатрапов Востока нет иного выбора: ведь если решат отсидеться, то в будущей борьбе может победить Антигон, а уж он тогда припомнит им всем свое поражение при Габиене.

Нет, проблем с большинством сатрапов не ожидалось, разве что только с двумя — с сатрапом Арахосии Сибиртием и сатрапом Паропамисад Оксиартом. Первый еще до моего прибытия под Габиену был обвинен Эвменом в измене и, испугавшись ареста, сбежал к себе в сатрапию. Второй примерно в это же время также по-тихому свалил из лагеря союзного войска.

Они могли опасаться, что им припомнят старые грехи, и, предвидя такой оборот, я уже в письмах пообещал обоим не вспоминать о прежних проступках, если они приведут в Сузы свои войска. Не то чтобы я ждал от них большой военной помощи, просто мне нужна была консолидация вокруг трона как можно большего количества сатрапов. Пусть лишь видимая, пусть недостаточно надежная, но тем не менее безоговорочная поддержка всех верхних сатрапий. Она придавала мне больший статус, ведь де-юре легитимным царем Великого царства по-прежнему оставался сын Роксаны Александр IV.

Пусть он практически низложен и заперт Кассандром в четырех стенах, но тем не менее его право именоваться царем никто не отменял. Правда, есть одно «но»: его право не абсолютно! Он не старший сын, не единственный, его не указывал в завещании отец. Он всего лишь избран советом полководцев, а раз так, то и я, поддержанный всеми восточными сатрапами, имею такое же право. Пожалуй, даже не так! Я имею куда больше прав, потому что я старший сын, и меня ведет к трону бессмертный дух великого отца.

Именно для поддержания статуса истинного царя мне и нужны бывшие полководцы моего «отца». Ведь в этом статусе заключается та объединяющая идея, что несет на своих мечах и копьях моя армия. Мол, истинный царь поднимает всех достойных людей, все народы Великого царства на войну с узурпаторами и предателями. Ведь истинный царь избран богами, а не людьми, и потому несет стране мир и процветание, а всякие там изменники-диадохи — лишь бесконечную войну и разорение.

Без единодушной поддержки всех сатрапов идея истинного царя может пострадать. Во всяком случае, не будет выглядеть безупречной. Ведь в таком деле важна целостность, а ежели нет единодушия и не все поддерживают царя, то сразу возникают ненужные вопросы: а почему, может, не истинный это царь, может, слабоват и не даст стране долгожданного покоя?

К моему удовлетворению, пришли все, а Сибиртий и Оксиарт примчались еще самыми первыми. Им, как никому другому, требовалось выказать свою преданность. Я их принял, обласкал и, несмотря на желание Эвмена наказать обоих, уверил их, что прошлые грехи остались в прошлом, а сейчас у них есть равные со всеми шансы доказать царю свою верность.

На Оксиарта, надо сказать, у меня были далеко идущие планы, ведь он, как никак, родной папаша Роксаны, матери Александра IV.

«Если мое вмешательство в историю не ускорит гибель бактрийки и ее сына, — сказал я себе тогда, — и они доживут до моей победы над Кассандром, то рычаг давления на безумную стерву и ее сыночка мне ох как пригодится».

Вспоминая о прошлом, я умудряюсь не пропускать того, что рассказывает мне Гуруш, а тот гундит не переставая.

— В хлебных рядах цена на зерно выросла вдвое, а народ, что при деньгах, все равно раскупает.

Он перевел дух и вновь начал:

— Сегодня у храма Мардука какой-то юродивый вещал народу, что зерно скоро кончится и начнется по всей земле Элама великий голод.

Вот это меня уже насторожило. Такие разговоры надо пресекать на корню, или они плохо заканчиваются. Молча останавливаю на Гуруше вопросительный взгляд, и он понимает меня правильно.

— Великий царь подметил верно, человечек этот божий подозрителен очень, — начал он, словно прочитав мои мысли, — потому-то я подождал, когда народ разойдется, да последил. И таки да, едва площадь опустела, к юродивому подошел человек в серой хламиде и сунул тому пару оболов.

Гуруш замолчал, явно ожидая похвалы, но я реагирую на его новость вопросом:

— Кто таков? Ты этого в хламиде знаешь?

— Нет! — Он замотал головой, и я не сдерживаю разочарования:

— Плохо! Надо было узнать, кто это воду мутит в городе!

Перестав мотать головой, Гуруш соглашающе кивнул.

— Великий царь, конечно же, прав, и я тоже так подумал. Поэтому пошел вслед за незнакомцем в серой хламиде.

Возмущенно не даю ему закончить:

— Ты же сказал, что не знаешь его!

— Все верно! Великий царь тут абсолютно прав! — забубнил он, оправдываясь. — Верный слуга государев, Гуруш, не знает этого человека, но зато знает, в чей дом он вошел.

Если бы за столько лет я уже не привык к манере Гуруша, то он сейчас точно получил бы по лбу за свои выкрутасы. Только моя устойчивая привычка не распускать руки понапрасну позволила мне сохранить ироничное спокойствие.

— Ладно, так и чей же это был дом?

— Главы городского совета Мельхомира, — все в той же бесстрастной манере выдал Гуруш, и я уже с философской иронией хмыкаю про себя.

«Ну конечно же, кому еще может быть выгоден рост цен на зерно, как не его крупнейшему производителю!»

Ставлю себе пометку в памяти, что с членами городского совета надо провести разъяснительную беседу и хорошенько вразумить неразумных. Мне голодный бунт в Сузах не нужен! Послушают — так и бог с ними, а нет — тогда придется по всей суровости «революционного закона» спросить. На казнь знати народ поглазеть любит!

Я так спокоен, потому как, предвидя грядущую необходимость снабжения армии, заранее обговорил цену и необходимое количество зерна с главными «латифундистами» Элама и Вавилонии. Тогда, в конце декабря, они еще не предвидели кратного увеличения численности армии, и мы сошлись на высокой, но все-таки приемлемой цене. Сейчас же, видя растущий спрос, многие из них жалеют о том соглашении, но порвать договор с царем не хватает духу, вот и отыгрываются на населении, раздувая ажиотаж.

Мне доподлинно известно, что до конца июня, когда армия покинет Элам, зерна в городе хватит, и на конфликт с городской верхушкой мне идти не хочется, но припугнуть толстосумов все-таки стоит.

Решив, как поступить, перевожу разговор на другую тему:

— Что нового в лагерях наших «друзей»?

Гуруш иронии не понимает в принципе, и потому замер в раздумье — о чем это его спрашивают? Работа мысли в его несоразмерно большой голове явно притормаживает, и, осознав, что ждать бессмысленно, я поясняю:

— Я посылал тебя послушать, о чем говорят в армейских лагерях недавно подошедших сатрапов.

— Аааа! — радостно реагирует тот. — Был, был я там! Вчера грелся у костров мидийцев, и те крыли почем зря Фратаферна. Мол, он лучший кусок парфянам всегда отдает, а им, мидийцам, что похуже.

Замолчав, он подождал, не будут ли вопросы, и, не дождавшись, добавил:

— Правда, у парфян я услышал прямо противоположное. Мол, мидийцы жируют, потому что Фратаферн всегда на их стороне.

Я помню, что при Александре перс Фратаферн руководил Парфией, и после смерти царя, при Вавилонском разделе, Парфию ему оставили, а вот когда начали делить царство во второй раз, посчитали, что жирно будет какому-то персу, и всё отобрали. Когда же я поручил ему навести порядок в Мидии, то и Парфию всучили ему же, до кучи.

Сейчас, слушая своего шпиона, я не могу удержаться от иронии.

«Раз обе стороны ругают, значит, хороший человек, строгий и правильный!»

А заунывный голос Гуруша продолжает вещать:

— Еще был вчера в лагере Эвдама, что сатрап Гандары. Он выкатил своему воинству пять бочек пива по случаю прихода в Сузы, и потому к ночи там полный бардак стоял. Я дошел до шатра самого Эвдама, и никто меня не остановил. С полночи простоял там, у задней стенки, и никто даже ухом не повел.

Гуруш замолк, вскинув на меня взгляд, и я демонстрирую свой интерес.

— Ну и…?

— Пока не захрапел, Эвдам все кому-то жаловался, что еще в прошлый раз ссудил Эвмену сто талантов серебром, и никто так их ему и не вернул. За сто пятьдесят слонов, что он привел к битве при Габиене, тоже никто не заплатил, а вот указывать ему, как поступить с царем Пором, так желающих прям пруд пруди! А Пор ему уже поперек горла стоит.

На это что я могу сказать? В своем праве Эвдам: было такое, и деньги, и слоны. Мысленно признаюсь, что запамятовал, и сразу же решаю, как поступить.

«Надо будет наградить его чем-нибудь, да проценты пообещать на будущее, чтобы не думал, будто я не помню про былые заслуги. Сейчас-то у меня лишних денег нет, а вот после победы, если она, конечно, будет, непременно появятся».

В этот момент в проеме арки вновь появилась Арета. Она не прерывает бубнеж Гуруша, но ее молчаливая фигура говорит, что кто-то ждет меня в приемной. И этот кто-то, скорее всего, Эвмен, потому что Энея она пропустила бы без доклада, а всех остальных просто заставила бы ждать.

Жестом останавливаю Гуруша и вскидываю на нее взгляд:

— Что?

Ответ Ареты лишь подтверждает мою правоту.

— Мой царь, Эвмен ждет твоего разрешения в приемной.

* * *

Два тяжелых подсвечника на восемь свечей разгоняют вечерний сумрак, наполняя мой кабинет ярким пляшущим светом. За проемом арки — темная тишина сада, нарушаемая лишь заливистым пением птиц.

В креслах напротив меня сидят все четверо моих ближайших советников и с напряженным ожиданием смотрят на меня. Я давно не собирал общего совета, но новость, которую принес Эвмен, настолько неожиданна, что мне потребовался коллективный разум.

Чтобы вызвать из лагерей Энея, Патрокла и Экзарма, потребовалось время, поэтому собрались только к вечеру. Такая срочность, естественно, всполошила моих помощников, и они на нервах примчались сразу, как только получили приказ.

Сейчас вот сидят напротив и в полном нетерпении ждут, когда же я поведаю им, из-за чего весь сыр-бор.

Держу еще одну секундную паузу, а потом обращаюсь к Эвмену:

— Поведай нашим друзьям ту новость, что сообщил мне сегодня днем.

Говорить сидя греку так непривычно, что он поднялся и отошел чуть в сторону от стола.

— Сегодня от моих друзей при дворе Антигона пришла интересная весть.

Прерывая его, тут же встрял Экзарм:

— Хороши же у тебя друзья, Эвмен, раз служат нашим врагам.

На это грек лишь недовольно поморщился, а я сурово глянул на массагета, мол, заткнись и слушай.

Этого внушения хватило, и Эвмен продолжил уже в тишине.

— Шесть месяцев назад на Кипре прошла встреча трех наших главных противников, на которой хитроумный Птолемей склонил Антигона и Кассандра к заключению нового союза, — тут он бросил в мою сторону выразительный взгляд, — против тебя, мой царь. Более того, он предложил им совместный план действий. Первым делом — выпустить Роксану из плена, а ее сына всенародно объявить единственным полноправным царем Александром IV. Кассандр упирался, но Птолемей убедил его, уверяя, что мать с сыном легко будет держать в узде. К тому же Кассандру пообещали пост регента при малолетнем царе. Антигон поначалу тоже возражал, но недолго и лишь для вида. Он человек неглупый и понимал, что наш первый удар достанется именно ему, и потому особо уговаривать его не пришлось.

В этот момент мне приходит в голову мысль, что примерно в это же самое время Птолемей «забрасывал мне удочку» насчет женитьбы на Барсине.

«Интересно, если бы я согласился, — нахожу про себя это забавным, — кого бы он кинул, меня или тех двоих?»

Вопрос занятный, но уже гипотетический, а то, что Птолемей ушлый, как змей, я и без того знал.

«Верить ему, да и всей этой троице, нельзя ни на грош!» — делаю категоричный вывод, а Эвмен продолжает говорить.

— Все трое наслышаны о том, что происходит здесь, в Сузах, и понимают: выставить войско, равноценное нашему, в одиночку никто из них не сможет. Тем более что слухи об истинном сыне Александра, Геракле, уже достигли Фригии и Геллеспонта. Воины шепчутся у костров и, пока еще открыто не бузят, но по-тихому не одобряют войну против своего царя.

— Еще бы! — вновь не удержался Экзарм, но эту реплику грек пропустил мимо ушей.

— Также мои друзья пишут мне, что ты, Геракл, настолько напугал бесстрашных полководцев своего отца, что они готовы поделиться властью с кем угодно, лишь бы не уступать ее тебе!

Грек замолчал, и тогда вдруг подал голос молчавший до этого Патрокл:

— Новость, конечно, неприятная, но, в конечном итоге, какая нам разница, сколько их там соберется. Как говорится, чем гуще трава, тем легче косить!

Глава 25

Сатрапия Сузиана, город Сузы, июнь 315 года до н. э.

После слов Патрокла все с удивлением повернулись в его сторону. Подобной бравады можно было ожидать от Экзарма, но от обычно рассудительного и осторожного Патрокла…

Не удержавшись, я растянул губы в ироничной улыбке.

— Что случилось, Патрокл? Это Экзарм на тебя так плохо влияет? Куда делась твоя прежняя трезвость мышления?

— А я при чём⁈ — тут же воскликнул массагет. — Я с Патроклом не говорил, но считаю так же, как он. У нас сейчас такая сила, что пусть хоть все соберутся — нам только проще будет. Одним махом со всеми управимся, и не надо будет бегать за каждым!

Распалившись, Экзарм глянул на Патрокла и Энея, ища поддержки, и одноглазый македонянин вновь меня удивил.

— Я с этим, — он ткнул пальцем в массагета, — редко соглашаюсь, но сейчас готов подписаться под каждым его словом.

Тут он посмотрел на меня.

— Ты знаешь, Геракл, говорить я не мастак, но сейчас всё-таки скажу. Я прошёл через сотни сражений, служил под началом твоего отца и твоего деда, видел в бою и греков, и фракийцев, и персов, но мне ни разу не приходилось видеть такого отлаженного организма, каким является сейчас наше войско. Ты, мой царь, создал за этот год такую силу, что нам, реально, всё равно, сколько против нас встанет врагов. Всех одолеем, и это я говорю тебе как человек, прошедший с твоим отцом от Пеллы до Экбатан.

Слова Патрокла так неожиданны, что я не сразу нахожусь с ответом. Такая непробиваемая уверенность моих соратников в наших силах мне нравится, но собрал-то я их совсем не для этого. Вопрос, ради которого созвано совещание, Эвмен еще даже не озвучил.

Несколько секунд тишины, и я все-таки решаю ответить Патроклу.

— Не я один создал наше войско. Усилиями каждого из вас, друзья мои, крепло и обучалось оно. Вы все вложили в него свои знания, опыт и навыки! Без вас у меня ничего бы не получилось!

На это Патрокл одобрительно зыркнул на меня своим единственным глазом, а Экзарм расплылся в довольной улыбке. Оба грека постарались скрыть эмоции, но я вижу, что мои слова пришлись им по душе.

Выдержав паузу, возвращаю всех на грешную землю.

— То, что вы уверены в своих силах, — это хорошо, но и умалять угрозу противника не стоит. Даже один Антигон сможет выставить против нас не меньше сорока тысяч, а если ему помогут Птолемей и Кассандр, то и все шестьдесят. Это немалая сила, но сегодня я пригласил вас не по этому поводу.

Патрокл, Эней и Экзарм вопросительно уставились на меня, а я перевел взгляд на Эвмена.

— Продолжи свой рассказ, мой друг!

Тот чуть склонил голову, фиксируя поклон, и лишь затем начал говорить.

— Мои друзья пишут мне также, что Птолемей предложил Кассандру и Антигону отправить послов к царю Гераклу, но не от своего имени, а от имени единокровного брата Александра. Там будет содержаться предложение о разделе отцовского наследства.

— То есть…? — из всех вновь не сдержался Экзарм. — Какого наследства?

Назидательно посмотрев на него, Эней поясняюще добавил:

— Они хотят разделить Великое царство. — Тут он бросил вопросительный взгляд на Эвмена. — И по какой же границе?

— По реке-границе Вавилонии и реке Тигр, — сразу ответил тот. — Всё, что к западу, — Александру, а всё, что к востоку, — Гераклу.

— Да хрен им! — тут же возмущённо взорвался Экзарм. — Ишь че удумали, царские земли делить!

— В том-то и хитрость, — немедля поправил массагета Эней, — не царскую землю предлагает делить Птолемей, а землю между царями!

Грек, как всегда, зрит в корень и видит всю опасность подобного предложения. Если не вдаваться в подробности, в коих простой народ и войско разбираться не будут, то на поверхности лежит честное предложение одного брата к другому: мол, давай разделим доставшееся наследство поровну. Тот, кто не согласится, станет для всех алчным эгоистом и злодеем, только о себе и радеющим, а другой сразу заблистает всеми красками великодушия и доблести. А самое плохое в этом то, что какой бы путь я ни выбрал, в любом случае я проигрываю.

В наступившей тишине успеваю поиронизировать над ситуацией:

«Прям как в сказке: направо пойдешь — полцарства потеряешь, налево — доброе имя и честь!»

Именно поэтому я и созвал совет, дабы понять, как отреагирует войско на такое предложение и какого решения будут ждать от меня воины и сатрапы.

Первым тяжелое безмолвие нарушил Патрокл.

— Я так понял, Птолемей предложил Антигону и Кассандру посадить на престол Македонии куклу, а за ее ширмой править самим, как и раньше. — Он перевел свой единственный взгляд с Эвмена на меня. — Да и пусть, это их игры, нам-то что до них! Сынок этой дикарки Роксаны ни для кого не авторитет, и нашему войску плевать, кого бить — Антигона, Александра или всех разом.

Кивнув Патроклу, поворачиваюсь к Энею.

— Точка зрения Патрокла мне ясна, а ты что скажешь?

На миг задумавшись, грек все же ответил:

— Птолемей хитрец и хочет выбить из-под нас главную опору. Наш призыв сейчас прост — истинного царя Геракла на трон! Царь против мятежников. А откажет Геракл брату своему, получится уже другая война: брат против брата, царь против царя!

— Так ты что же, — Экзарм от возмущения аж вскочил, — предлагаешь Гераклу им полцарства подарить!

Эней тут же резанул его жестким взглядом.

— Не глупи! Я лишь говорю о том, что большинство сатрапов поддержит такой мирный договор. Им эта война ни к чему, у них в сатрапиях все трещит по швам. Они предпочли бы, чтобы войско вообще развернулось на восток, да врагов их вновь разогнало бы по норам.

Это как раз то, чего я опасаюсь, и Эней прав. Птолемей знал, чем мне досадить. Моим сатрапам такой договор понравится. Им абсолютная власть царя не нужна, а так — и мир вроде бы есть, и угроза на западе сохранится, а с ней и зависимость царя от сатрапов.

Обдумав это про себя, говорю так, словно бы обращаюсь ко всем сразу.

— Ну, с сатрапами все ясно, а как вы думаете, войско отреагирует?

Экзарм ответил на вопрос сходу.

— Я вам прямо скажу: моим парням все равно, с кем воевать! С Антигоном, с Кассандром или со всеми сразу! Против мятежников или против какого-то там царя — без разницы. Для них важна только сила, и они видят ее в тебе, мой царь! Они верят в тебя, Геракл, и пойдут за тобой хоть в царство мертвых!

Кивнув ему, перевожу взгляд на Эвмена и Патрокла.

— А что пехота? Что скажут македоняне и греки?

Чуть замявшись, Патрокл все же ответил, но не без горечи:

— Македоняне свой долг исполнят и в бой пойдут, но споры и недовольство будут точно. Должен признаться, тут Птолемей нам занозу подсунул знатную.

Поднимаю взгляд на Эвмена.

— Ну, а ты что скажешь? Греки кого поддержат?

Тот отрезал безапелляционно:

— Если поставить вопрос ребром, то все за тебя встанут, но споры непременно разгорятся, и за мирный раздел выскажется немало.

— Значит, тоже «но»… — мрачно ставлю окончательную точку.

Тут Патрокл прав. Идея вытащить из забытия моего единокровного братца и от его имени потребовать раздела царства — заноза еще та! Самое плохое, что она режет без ножа мою концепцию истинного справедливого царя, идущего войной на мятежников и расхитителей отцовского наследия. Откажусь — и получится, что никакой я не справедливый царь, а такой же жадный упырь, как и все. Воины в большинстве своем поймут, сами бы так поступили, но, как говорится, осадочек-то останется.

Конечно, это все лирика, отдавать полцарства я не собираюсь. И ладно бы еще действительно «братцу», а то ведь этим хитрожопым Птолемеям да Кассандрам.

«Кассандр! — вдруг вспоминаю карлика. — А ведь он убить меня пытался. Может, эту карту как-нибудь разыграть?»

Едва подумав, сразу же отбрасываю такой вариант. Киллер помер, подтвердить участие Кассандра невозможно, да и он-то тут лишь краем. Ведь они дележ от имени брата будут предлагать, а сами диадохи вроде как и не при делах, в сторонке стоять останутся.

Задумавшись, отбрасываю одну за другой возникающие идеи, и тут вдруг слышу голос Энея:

— А что по этому поводу говорит дух твоего отца, Геракл?

Едва он это произнес, как у меня в голове все разом прояснилось.

«Ай да Эней, ай да умница! — чуть не вскрикиваю это вслух. — Как я сам-то мог забыть о папаше-то о своем родном, о воле его руководящей и мудрой!»

Поднимаю взгляд на грека, смотрю ему прямо в глаза и не нахожу в них ни тени улыбки. Сомневается он в моем контакте с духом Великого Александра или нет, но внешне он выглядит абсолютно искренним.

Чувствую на себе заинтересованные взгляды всех остальных и на радостях уже собираюсь выложить им, что отец видит на троне только меня, но уже въевшаяся мне в кровь осторожность останавливает.

«Подожди, подожди, тут не стоит торопиться! — разом охватываю масштабность задачи. — Не надо разбрасываться такой прекрасной возможностью консолидации войска вокруг себя. Тут надо обставить все соответствующе и красиво. Сцена должна быть по-голливудски масштабной, яркой и убеждающей, чтобы ни у кого не возникло сомнений в истинности моего контакта с „отцом“».

Все четверо моих соратников по-прежнему вопросительно смотрят на меня, а в моей голове уже родился прекрасный план.

Поэтому я надеваю на лицо торжественное выражение и обвожу всех серьезным, чуть опечаленным взглядом.

— Едва сегодня Эвмен передал мне эту неприятную новость, как я немедля обратился к отцу. Он не ответил мне сразу, ибо трудно родителю предпочесть кого-то из детей своих. Он сказал, что хочет подумать и посоветоваться с богами, а ответ даст мне в древнем храме Ану, что в городе Аузара.

Я сделал паузу, давая возможность дополнить меня, и Эней тут же включился.

— Не тот ли это город, где Великий Александр в одном из древнейших храмов основал святилище своему истинному родителю, Зевсу Вседержателю?

Еще раз отмечаю про себя, что никто не понимает меня лучше, чем Эней. На пути из Вавилона в Пергам мы оба прожили в этом городе несколько месяцев, и оба видели древний храм аккадского бога Ану, в котором Александр устроил алтарь Зевсу. Лучшего места для получения ответа от духа умершего «отца» и Зевса-Громовержца не найти, тем более что город лежит на берегу Евфрата, а значит, на пути моей армии на запад.

Кивнув, мол, все верно, я заканчиваю свою мысль.

— Я выслушал вас, друзья мои, и понял, что одного моего решения в этом случае будет недостаточно. Мы должны услышать волю моего великого отца и отца всех олимпийских богов, Зевса Вседержателя. Свое решение они объявят мне в святилище Зевса города Аузара, и потому я объявляю о начале большого похода на запад. Готовьте войска к выступлению; через две недели мы начинаем движение — сначала на Вавилон, а потом вдоль реки Евфрат на Аузару. Мы должны достичь этого города раньше, чем там появится армия Антигона.

Вижу в глазах своих ближайших соратников одобрение своему решению, а Экзарм, не сдержавшись, даже выдохнул с облегчением.

— Ну слава богам, а то уж я было испугался, что похода не будет!

* * *

С вершины холма смотрю на то, как моя армия переходит вброд реку Керхе, а затем сворачивает на север и начинает движение вдоль ее западного берега. Рядом со мной — лишь Эвмен, Эней да знаменосцы с конной тетрархией охраны.

Отсюда сверху мне хорошо видно, как первыми переправились легкие отряды из бактрийской гиппархии Клита. Он хоть и гиппарх уже, но разведка по-прежнему на нем, поэтому именно его всадники отдельными тетрархиями отрываются от основного войска и уходят далеко вперед. Следом за ними уже идет остальная конница.

В колонну по два всадники движутся пестрой бесконечной лентой. Река здесь неглубока, лишь в нескольких местах — по колено, так что лошади шагают без страха, уверенно разбрызгивая воду копытами.

Бактрийцы Клита уже переправились, а следом за ними в реку вошла персидская гиппархия Андромена. Несмотря на одинаково стандартное вооружение, каждое подразделение хорошо различимо, потому что впереди, кроме гиппарха и трубача, едет еще и знаменосец. Легкий ветерок полощет развернутые красные знамена, на которых вышито золотом название гиппархий.

Развлечение дорогостоящее, но, я считаю, необходимое. Любому подразделению нужен ориентир, и флаг отлично им служит. Я лично вручил каждой конной гиппархии и каждому пехотному таксису знамя, так сказать, за прошлые заслуги, а вот значок в виде золотого двуглавого орла им еще предстоит заслужить. Им я собираюсь отмечать те подразделения, что сумеют отличиться в бою.

Софос подо мной стоит смирно, наслаждаясь свежей травой, еще не успевшей сгореть от иссушающего летнего зноя, а я слежу за тем, как гиппархия за гиппархией переходят реку. Всего таких новообученных и стандартно вооруженных подразделений у меня пять, общей численностью восемь тысяч четыреста пятьдесят всадников. Это с учетом того, что в командный состав этих гиппархий влился весь мой Пергамский отряд, да за год еще набралось немного добровольцев. К этому также следует добавить двести тяжелых катафрактов и три сотни их оруженосцев. Итого выходит без малого девять тысяч всадников.

«Чутка не дотянули до тумена!» — иронично реагирую на свой собственный подсчет и вижу, как за конницей уже пошла пехота.

Первыми вступили в воду отдельные отряды лучников и арбалетчиков. Последних можно отличить по притороченным к спинам большим щитам. Их немного, всего две сотни, тогда как лучников почти восемьсот. Их всех набрали буквально за последние полтора месяца из тех войск, что привели сатрапы. Выбирали лучших из лучших, так что это, можно сказать, моя стрелковая гвардия.

Вслед за стрелками к реке подошли таксисы фалангитов. У брода дорога расширяется, и они идут в колонну по четыре. Обвешанные щитами, оружием и прочим скарбом воины едва просматриваются под горой того добра, что они тащат на себе. А куда деваться⁈ Грузовиков для снабжения тут нет, телег и тех наберется едва ли с сотню, остаются только вьючные лошади, ослы и верблюды. Этих груженых животных идет вслед за нами столько, что похоже на еще одну армию, но все равно оружие, амуницию и личные вещи воинам приходится тащить на себе.

Таксиархи знают, что я сейчас слежу за переправой, и потому подходят к реке под барабанный бой и с развернутыми знаменами. Со входом в воду, правда, парадный марш обрывается — там уже не до форса. Воды хоть и немного, но течение сильное, да и дно полно мелких камней, так что надо смотреть под ноги.

Таксисы фалангитов вместе с аргираспидами и греческими гоплитами переправляются довольно долго, хоть и идут сразу в две колонны. Как-никак почти двадцать тысяч бойцов — сила немалая.

Вот так, не заморачиваясь долгим счетом, уже с первого взгляда можно сказать, что вся моя личная армия насчитывает почти тридцать тысяч воинов. Еще двадцать привели все сатрапы вместе взятые.

«А вот и они! — Усмехнувшись, смотрю на пышную свиту сатрапа Арахосии Сибиртия. — Помяни, как говорится, черта!»

Личная агема Сибиртия не больше полутора сотен, но выглядит она довольно колоритно: пышные султаны на шлемах, сияющие формованные панцири и неплохие лошади, но, по-прежнему, без седел и стремян.

Следующая за ними хилиархия пехоты выглядит куда беднее: линоторексы вместо панцирей, на головах половины — кожаные шапки вместо шлемов. Замыкающими идут с полсотни лучников и пращников, но эти вообще в одних хитонах и даже без шапок.

Следом за Сибиртием к реке выходит агема Стасандра, сатрапа Дрангианы. У этого лошади помельче, но в целом его войско и по качеству, и по количеству — практически копия предыдущего.

Так, один за другим через реку переходят войска всех девяти «преданных» мне сатрапов. Их маленькие армии мало отличаются друг от друга, разве что количеством. Больше всех привел сатрап Мидии и Парфии Фратаферн — почти пять тысяч пехоты и около тысячи всадников. Ему по-другому и нельзя, чай, единственный чистокровный перс среди всего греко-македонского командования, — хочешь не хочешь, а надо быть, как говорится, святее папы римского.

Софосу уже надоело стоять, и он скосил на меня свой карий глаз, мол, не пора ли закругляться. Похлопав его по гриве, соглашаюсь:

— Вот глянем на последнего — и поедем.

Я имею в виду войско сатрапа Гандары Эвдама. Оно отличается от всех прочих тем, что он привел еще пятьдесят боевых слонов. Слоны, как я уже говорил, — звери капризные, и потому их лучше держать подальше от всех. Если кто взбесится, то потерь будет меньше. Поэтому Эвдам идет замыкающим, а вслед за его слонами идет и сотня моих.

Вот, трубя и толкаясь, это огромное стадо вышло к реке и сразу бросилось пить. Им никто не мешает, и только когда эти гиганты напились, погонщики двинули их дальше.

Проводив слонов взглядом, я невольно уперся в далекий горизонт бескрайней равнины.

«Еще один этап завершен, — мысленно ставлю точку на долгом стоянии в Сузах, — сделано немало, а вот достаточно ли — это покажет только время!»

Впереди еще долгий путь с огромным по нынешним временам войском. Его еще надо довести, и желательно с наименьшими потерями. Для этого мы долго обсуждали маршрут следования и тщательно прорабатывали каждый участок. Хотя, если честно, вариантов было немного. Войску, а особенно огромному числу лошадей и других животных, нужна питьевая вода, запасти впрок которую практически невозможно. В кожаных мехах еще можно везти воду для людей, а для лошадей — никак. Другой тары просто нет. Керамические амфоры тяжелы и непрочны, бочек тут нет в принципе, да и колесного транспорта еще кот наплакал. В общем, любое большое войско намертво привязано к реке, поэтому было принято решение двигаться на северо-запад вдоль горного хребта Загрос, где достаточно много мелких речушек и склонов с еще зеленой травой.

Так планировалось дойти до городка Мехран, что на западных отрогах гор, а оттуда уже совершить бросок через пустыню к реке Тигр и дальше — к Вавилону. От Вавилона дорога известна — вдоль западного берега реки Евфрат прямо до Аузары.

За этот горизонт пока заглядывать бессмысленно. Там, в Аузаре, я рассчитываю дождаться послов моего единокровного братца с предложением о разделе. Там уже будет и ясность, какова армия наших противников, где она концентрируется и кто из диадохов решил оказать реальную помощь Антигону. Исходя из этого и, конечно же, из того, что скажет тень «моего великого отца», будем выбирать и направление главного удара.

Конец Второй Книги

От автора

Дорогие читатели!

Огромное спасибо, что прошли этот путь вместе со мной и Гераклом. Надеюсь, вам было так же интересно, как и мне!

Работа над продолжением уже идёт. Чтобы третья книга получилась по-настоящему достойной, я беру небольшую паузу на проработку деталей. Ждите новую часть 8 декабря в полночь.

Буду очень признателен, если вы поделитесь впечатлениями о серии и оставите отзыв на странице первой книги. Ваше мнение для меня невероятно ценно и поможет привлечь новых читателей: https://author.today/work/492554

До скорой встречи на страницах следующей книги!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Бастард Александра 2

Content

Дмитрий Емельянов
Бастард Александра 2

Глава 1 // Часть 1 Первый шаг к трону

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15 // Часть 2 Короля играет свита!

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

От автора

Nota bene