Алина Бронски

Последняя любовь бабы Дуни

Alina Bronsky

Baba Dunjas letzte Liebe

Перевод с немецкого Риты Ключак

Главный редактор Анастасия Завозова

Издатель Ирина Рябцова

Заместитель главного редактора Дарья Горянина

Руководитель производственного отдела аудиокниг Марина Михаилова

Директор по маркетингу Алёна Колесова

Арт-директор Юлия Чернова

Шеф-редактор Елизавета Радчук

Бренд-менеджер Карина Фазлыева

Литературный редактор Анна Захарова

Художественный редактор Анастасия Родненкова

Художественное оформление Анна Кириченко

Корректоры Майяна Аркадова, Ирина Иванова

© 2017, Verlag Kiepenheuer & Witsch GmbH & Co. KG, Cologne/Germany

© Ключак М., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

* * *

Последняя любовь бабы Дуни

Ночью меня опять будит Марьин петух Константин. Для Марьи он вроде как вместо мужа. Она холила и лелеяла петуха еще цыпленком; теперь он вырос, и проку от него нет никакого. Ходит как барин по двору да все искоса на меня поглядывает. Внутренние часы у Константина давно сбились, но не думаю, что это связано с радиацией. Нельзя же всю дурь на свете на радиацию сваливать.

Откидываю одеяло и спускаю ноги с кровати. На досках лежит половичок, я сплела его из старых, порезанных на полоски простыней. Зимой у меня времени много: за огородом следить не надо. Зимой я выхожу редко, только за водой или дровами, ну или снег сгрести с порога. Но сейчас лето, так что я с самого утра на ногах. Сегодня вот надо свернуть шею Марьиному петуху.

Каждое утро я смотрю на свои стопы и изумляюсь, какие они широкие и шишковатые в немецких туристических сандалиях. Сандалии крепкие. Такие что угодно переживут, да и меня через пару лет.

У меня не всегда были такие широкие стопы. Когда-то они были узкими и изящными, покрытыми уличной пылью, прекрасными безо всякой обуви. Егор мои стопы любил. Он запрещал мне ходить босиком, потому что мужчин при одном виде моих ног бросало в жар. Когда он заглядывает, я показываю ему свои мослы в туристических сандалиях и говорю: «Видишь, что от былой роскоши осталось?» Он смеется и отвечает, что мои ноги все еще прекрасны. С тех пор как помер, он у меня вежливый стал, выдумщик.

Мне нужна пара минут, чтобы восстановить кровообращение. Я стою, вцепившись в спинку кровати. В голове мутно. Марьин петух Константин хрипит, словно его душат. Может, меня уже кто-то опередил.

Снимаю со стула банный халат. Когда-то он был яркий, красные цветы на черном фоне, а теперь цветов и не разглядеть. Но халат чистый, я за этим слежу. Ирина обещала новый прислать. Я ныряю в рукава и подпоясываюсь. Встряхиваю пуховое одеяло, разглаживаю его на постели и стелю вышитое покрывало. Потом иду к двери. Первые шаги после пробуждения всегда неспешные.

Светло-голубое небо висит над селом как линялая простыня. Выглядывает кусочек солнца. У меня в голове не укладывается, что одно и то же солнце светит всем одинаково: и королеве в Англии, и негритянскому президенту Америки, и Ирине в Германии, и Марьиному петуху Константину. И мне, бабе Дуне, которая тридцать лет назад вправляла сломанные кости и принимала чужих детей, а сегодня вздумала стать убийцей. Константин — тупое создание, толку от него нет, один шум. К тому же я давненько не ела куриного супа.

Петух сидит на заборе и косо на меня поглядывает. Краем глаза я вижу, как Егор прислонился к стволу яблони. На лице у него наверняка ухмылка. Забор покосился и шатается на ветру. Тупая птица балансирует на нем, как поддатый канатоходец.

— Поди сюда, мой сладкий, — говорю я. — Поди сюда, я тебя угомоню.

Вытягиваю руку. Он бьет крыльями и истошно вопит. Сережки у него — скорее серые, чем розовые, — нервно подрагивают. Пытаюсь припомнить, сколько ему лет. «Марья мне этого не простит», — думаю я. Вытянутая рука застывает в воздухе. И тут Константин — не успеваю я до него дотронуться — падает к моим ногам.

* * *

Марья сказала, что у нее сердце будет кровью обливаться. Так что придется мне. Она сидит у меня во дворе и сморкается в клетчатый носовой платок. Отвернулась, чтобы не смотреть, как я ощипываю блеклые перья в крапинку и бросаю их в пакет. В воздухе летает пух.

— Он меня любил, — говорит Марья. — Всегда так смотрел, когда я во двор выходила.

Пакет наполовину полон. Уже почти до неприличия голый Константин лежит у меня на коленях. Один глаз у него приоткрыт и устремлен в небо.

— Смотри, — вздыхает Марья, — он будто еще слушает.

— Да уж не осталось ничего, о чем он от тебя не слышал.

И это чистая правда. Марья вечно с ним разговаривала. Это заставляет меня заподозрить, что покоя теперь поубавится. Всем людям, кроме меня, нужно с кем-то разговаривать, особенно Марье. Я ее ближайшая соседка, наши участки разделяет лишь забор. Забор когда-то был добротный, а теперь осталось одно название.

— Ну расскажи, как именно это произошло. — Голос у Марьи вдовий.

— Я уже тысячу раз рассказывала. Вышла, потому что он орал, и тут он с забора свалился. Прямо мне под ноги.

— Может, его проклял кто.

Я киваю. Марья верит во всякое такое. Слезы текут по ее лицу и скрываются в глубоких морщинах. А ведь она лет на десять меня моложе. С образованием у нее так себе, она женщина простая, по профессии доярка. Здесь у Марьи даже коровы нет, но есть коза, которая живет у нее дома и смотрит телевизор, когда по нему что-нибудь передают. Так что у Марьи есть компания — живая душа. Правда, коза не может ответить. Поэтому отвечаю я.

— Да кому он нужен, больно надо проклинать твою тупую птицу.

— Тш-ш. О мертвых так не говорят. Да и люди злые.

— Люди ленивые, — говорю я. — Варить его будешь?

Марья отмахивается.

— Ладно. Тогда я сама.

Она кивает и украдкой поглядывает на пакет с перьями.

— Я вообще-то его похоронить хотела.

— Раньше надо было говорить. Придется теперь перышки рядом складывать, чтобы его свои на небесах не высмеяли.

Марья задумывается.

— Ой, ладно. Сваришь его, а половину супа отдашь мне.

Я знала, что все так закончится. Мясо мы едим редко, а Марья обжора. Киваю и натягиваю сморщенное веко на стеклянный глаз петуха.

* * *

О небесах это я просто так сказала. Я в это не верю. То есть верю в небо над головой, но понимаю, что наши мертвые не там. Маленькой девочкой уже не верила, что в облака можно кутаться как в пуховое одеяло. Я верила, что их можно есть, как сахарную вату.

Наши мертвые среди нас, порой они даже не понимают, что умерли и что их тела гниют в земле.

Черново — небольшое село, но у нас тут есть свое кладбище, потому что в Малышах наши трупы принимать не хотят. Сейчас в администрации обсуждают, нужно ли для погребения черновчан в Малышах предписать свинцовый гроб, поскольку зараженная материя даже неживая продолжает облучать. А пока что у нас временное кладбище на месте, где сто пятьдесят лет назад была церковь, а тридцать лет назад — сельская школа. Кладбище скромное, с деревянными крестами, и вокруг некоторых могил даже оградки не стоят.

Если меня спросить, то я вообще не хочу, чтобы меня хоронили в Малышах. После аварии на АЭС я, как и почти все, уехала. Шел 1986 год, и вначале никто не понимал, что случилось. Потом в Черново приехали ликвидаторы в защитных костюмах и с трещащими приборами — с ними они туда-сюда ходили по главной улице. Началась паника, семьи с маленькими детьми первыми собрали пожитки, скатали матрасы, запихнули в заварочные чайники носки и украшения, привязали мебель к багажнику на крыше своих драндулетов — и вот их след простыл. Нужно было спешить, потому что авария произошла не накануне, но никто не сказал нам о ней вовремя.

Я тогда была еще очень молода, чуть старше пятидесяти, но детей в доме уже не было, так что я особо не тревожилась. Ирина училась в Москве, Алексей ушел в поход на Алтай. Я покинула Черново одной из последних. Помогала знакомым распихивать одежду по мешкам и вскрывать половицы, под которыми были спрятаны деньги. Честно говоря, я не понимала, почему вообще должна куда-то ехать.

Егор затолкнул меня в одну из последних машин, которую прислали из столицы, и сам втиснулся рядом. Он заразился паникой, как будто его яйцам предстояло произвести еще много детей и, следовательно, их срочно надлежало доставить в безопасное место. Хотя вяло и пусто у него было не только ниже пояса — уже давно из-за пьянки. Новость о реакторе временно лишила его рассудка — Егор хныкал о конце света и действовал мне на нервы.

У меня дома нет большой кастрюли, я ведь живу одна с тех пор, как вернулась. Гости в очередь не выстраиваются. Я никогда не готовлю с запасом, каждый день свежее, только борщ много раз разогреваю: он, когда пару дней настоится, вкуснее.

Я достаю из шкафа самую большую кастрюлю из тех, что там можно найти. Ищу подходящую крышку. За годы у меня накопилось много крышек, и все не подходят как следует, но меня устраивают. Я отрубаю петуху голову и лапы, которые пойдут на суп, а гузку отдаю кошке. Кладу петуха в кастрюлю, туда же голову и лапы, очищенную морковку из огорода и лук с шелухой, чтобы бульон получился золотистый. Лью из ведра колодезную воду так, чтобы она полностью покрыла содержимое. Бульон получится жирный, блестящий и питательный.

Когда произошла авария, я причислила себя к тем, кто легко отделался. Дети в безопасности, муж так и так долго не протянет, да и тело мое уже всякое повидало. В принципе, терять мне было нечего. Я была готова умереть. Работа научила меня всегда держать в голове этот вариант, чтобы однажды не застали врасплох.

До сих пор каждый день поражаюсь, что я еще здесь. И через день задаюсь вопросом: вдруг я одна из тех мертвых, кто слоняется по округе и не хочет мириться с тем, что имя уже выбито на могильной плите. Кто-то уже должен им сказать, но кто ж осмелится. Я рада, что мне больше никто не высказывает свое мнение. Я уже все видела и ничего не боюсь. Смерть может приходить, но, чур, вежливо.

Вода в кастрюле бурлит. Я сворачиваю огонь, беру с крючка черпак и начинаю снимать с краев кастрюли толстый слой серой пены. Если бы вода продолжала кипеть, то пена разделилась бы на маленькие кусочки и пошла по всему бульону. В поварешке пена выглядит мутной и неаппетитной, как свалявшаяся туча. Я выливаю ее в кошачью миску. Кошки еще неприхотливее, чем мы. Это дочь кошки, которая жила в моем доме, когда я вернулась. Она была хозяйкой, а я гостьей.

В округе сел немного, и они заброшены. Дома стоят, но стены косые и тонкие, а крапива достает до крыши. Даже крыс там нет, потому что крысам нужен мусор, свежий жирный мусор. Крысам нужен человек.

Вернувшись, я могла занять любой дом в Черново. Я выбрала свой старый. Дверь была открыта, газовый баллон использован всего наполовину, в нескольких минутах ходьбы колодец, да и огород еще был узнаваем. Я пропалывала крапиву и подрезала ежевику, несколько недель только этим и занималась. Мне было ясно: огород необходим. Марш-броски до автобусной остановки и частые долгие поездки в Малыши я себе позволить не могу, а есть нужно три раза в день.

С тех пор я возделываю треть огорода. Мне хватает. Если бы была большая семья, то расчистила бы его целиком. Я пожинаю плоды того, что обо всем позаботилась до аварии. Теплица — творение рук Егора, я собираю огурцы и помидоры на неделю раньше остальных. У меня растет зеленый и красный крыжовник, красная, черная и белая смородина. Кусты старые, так что осенью я их предусмотрительно подвязываю, чтобы они пустили новые ростки. На участке две яблони и изгородь малины. Земля здесь плодородная.

Суп томится на медленном огне. Пусть покипит два, а лучше три часа, пока старое мясо не размякнет и не отделится от костей. Тут как у людей: старое мясо так просто не отходит.

Аромат куриного супа будоражит кошку. Она, мурча, ластится к ногам и трется об икры в толстых шерстяных чулках. Я замечаю, что старею, поскольку все время мерзну. Даже летом теперь без шерстяных носков из дома не выхожу.

Кошке скоро рожать, отдам ей потом петушиную кожу и хрящи. Иногда кошка ловит жуков и пауков. У нас в Черново пауков много. После аварии вредителей стало больше. Год назад приезжал биолог, фотографировал паутину в моем доме. Я ее не убираю, хоть Марья и говорит, что я неряха.

Старость хороша тем, что ни у кого не нужно спрашивать разрешения — ни на то, чтобы поселиться в своем старом доме, ни на то, чтобы там висела паутина. Пауки тоже были здесь до меня. Биолог снимал их на фотоаппарат, похожий на ружье, установил прожектор и посветил в каждый угол дома. Я была не против, пусть спокойно работает, только попросила сделать свой прибор потише, а то у меня от его треска в пояснице зудело.

Биолог мне объяснил, почему тут так много вредной живности. После аварии в нашей местности сильно убавилось птиц, так что жуки и пауки плодятся без всяких препятствий. А вот почему у нас тут так много кошек, он мне объяснить не смог. Видимо, у кошек есть какой-то оберег от зла.

Вторая кошка подкрадывается к двери. Кошка, что живет у меня, тут же встает на дыбы. Эта бестия никого на порог не пускает.

— Ты давай поласковей, — говорю я, но кошка и не думает быть ласковой.

Она делает «ш-ш-ш» и «пш-ш», шерсть топорщится холмом. У кошки только половина хвоста, вторую кто-то оторвал.

У меня всегда жили кошки и куры, раньше даже собаки, этим для меня и хороша сельская жизнь. Еще одна причина, по которой я вернулась. Звери тут зараженные и покалеченные, но не такие на голову больные, как в городе. От шума и тесноты городов кошки и собаки совсем с катушек слетают.

Ирина тогда специально из Германии прилетела, чтобы отговорить меня от возвращения в Черново. Все средства перепробовала, аж заплакала. Моя Ирина, которая никогда не плакала, даже в детстве. А ведь я не запрещала ей плакать, наоборот, это порой для здоровья полезно. Но Ирина была как мальчишка: лазила по заборам и деревьям, иногда падала, ввязывалась в драки и никогда не плакала. Потом она поступила в университет на врача и теперь работает хирургом в германском бундесвере. Вот она какая, моя девочка. А тут — в слезы только из-за того, что я собралась вернуться домой.

— Я тебе никогда не указывала, что делать, — объяснила я Ирине. — И сейчас не хочу, чтобы ты указывала мне.

— Но, мама, кто в своем уме возвращается в зону отчуждения?

— Девочка моя, ты не понимаешь, о чем говоришь. Я там все посмотрела, дома стоят, в огороде сорняки.

— Мама, ну ты же знаешь, что такое радиация. Там все зараженное.

— Я старая, у меня там облучать нечего. А если и так, то это не конец света.

Она утерла глаза движением руки, по которому сразу заметно, что она хирург.

— Я тебя там навещать не буду.

— Знаю, — говорю. — Но ты и так нечасто приезжаешь.

— Это упрек?

— Нет. Все правильно. Нечего со стариками возиться.

Ирина взглянула на меня искоса, как смотрела много лет назад, когда была маленькой. Она мне не поверила. Но говорила я абсолютно серьезно. Нечего ей тут делать, и пусть не переживает.

— Можем встречаться в Малышах раз в пару лет, — предложила я. — Ну или когда ты приедешь. Пока я живая.

Я понимала, что отпускных дней у нее немного. Да и те она проводить здесь не обязана. К тому же билеты на самолет тогда были сильно, очень сильно дороже, чем сейчас.

Об одном мы еще не поговорили. Когда человеку что-то особенно важно, он об этом и не говорит. У Ирины есть дочь, а у меня внучка с очень красивым именем — Лаура. У нас так девочек не называют, только мою внучку, которую я еще ни разу не видела. Когда я вернулась в село, Лауре как раз исполнился год. Когда я вернулась домой, ясно поняла, что никогда ее не увижу.

Раньше внуки из города приезжали на каникулы в село к бабушкам и дедушкам. Каникулы длинные, целых три жарких летних месяца, а у родителей в городе отпуск не такой длинный. Так что в нашем селе с июня по август бегали городские ребятишки, и за короткое время у всех становились загорелые мордашки, выгоревшие волосы и грязные пятки. Дети купались на речке и ходили в лес собирать ягоды; носились с гомоном, как птичья стая, по главной улице, воровали яблоки и измазывались в грязи.

Когда ребята совсем от рук отбивались, их отправляли на поле собирать колорадских жуков, врагов нашего урожая. Жуков с картошки снимали ведрами, а потом сжигали. Хруст панцирей в огне до сих пор в ушах стоит. Нам сейчас очень не хватает юных воришек с длинными пальцами: такого нашествия колорадских жуков, как после аварии, свет еще не видывал.

Все в Черново знали, что я работала медицинской сестрой. Меня звали, когда дети ломали себе что-то или не проходила боль в животе. Однажды один мальчик объелся зеленых слив. От клетчатки в кишечнике образовался затор. Мальчик побледнел и скрючился на полу, и я сказала срочно ехать в больницу, ему успели сделать операцию и спасти. Еще был один с аппендицитом, а у другого случился приступ аллергии от пчелиного укуса.

Мне нравились эти дети, их проворные ноги, расчесанные руки, высокие голоса. Если я по чему-то сейчас и скучаю, так это по ним. У нынешних жителей Черново внуков нет. А если и есть, то увидеть их можно в лучшем случае на снимках. Мои стены увешаны фотографиями Лауры. Ирина присылает новые почти в каждом письме.

Возможно, Лаура тоже могла бы беззаботно гостить у бабушки все лето. Если бы все было как раньше. Но мне сложно это представить. На детских фотографиях личико у нее серьезное, и я спрашиваю себя, какие мысли жили у нее в голове и отбрасывали тень из глаз. Она никогда не носила ни заколок, ни бантов. Даже во младенчестве никогда не улыбалась.

На новых снимках у Лауры длинные ноги и почти белые волосы. Выглядит она все еще серьезно. Лаура мне ни разу не писала. Ее отец немец. Ирина обещала прислать свадебную фотографию — одно из немногих обещаний, что она не сдержала. Теперь она всегда передает от него привет. Все письма из Германии я собираю в коробку и храню в шкафу.

Я никогда не спрашиваю Ирину о здоровье Лауры. Да и о здоровье Ирины не справляюсь. Если я чего-то и боюсь, так ответа на этот вопрос. Поэтому просто за них молюсь, хоть и не думаю, что мои молитвы кто-то слышит.

Ирина всегда спрашивает меня о здоровье. Когда мы видимся — каждые два года, — она в первую очередь интересуется моими анализами крови. А мне почем знать? Потом она спрашивает о давлении и уточняет, просвечиваю ли я грудь рентгеном.

— Девочка моя, — отвечаю я, — ты посмотри на меня. Видишь, сколько мне лет? И все без витаминов, без операций, без обследований. Если во мне и сидит что-то плохое, то я это оставлю в покое. Пусть меня никто не трогает и не тыкает иголками, хотя бы это я заслужила.

Ирина качает головой. Она понимает, что я права, но не может избавиться от своего хирургического мышления. В ее возрасте я думала так же. Если бы я была в ее возрасте, то первая развязала бы с собой ссору.

* * *

Когда я гляжу на наше село, у меня не возникает ощущения, что здесь слоняются одни живые трупы. Многие долго не протянут, ясное дело, и виноват в этом не только реактор. Нас мало, можно пересчитать по пальцам двух рук. Еще пять-семь лет назад было больше: дюжина человек внезапно последовала моему примеру и вернулась в Черново. Некоторых мы уже похоронили. А другие как пауки — неистребимые, только паутины у них более спутанные.

Марья, например, уже слегка спятила со своей козой и петухом, который сейчас томится в кастрюле на медленном огне. В отличие от меня, Марья точно знает свое давление, потому что меряет его по три раза на дню. Когда оно слишком высокое, она пьет таблетку. Когда оно слишком низкое, она берет другую таблетку. Ей всегда есть чем заняться, но она все равно скучает. У нее такая аптечка, что можно угробить все село. Марья регулярно пополняет ее в Малышах. От соплей и поноса она пьет антибиотики. Я ей говорю, чтобы бросала, потому что они все только ухудшат, но Марья меня не слушает. Я, мол, слишком здоровая и ничего в этом не понимаю. И действительно, не помню, когда у меня в последний раз был насморк.

Аромат куриного супа наполняет мой маленький дом и тянется к окну. Я достаю петуха из кастрюли и кладу на блюдо, чтобы остыл. Кошка шипит, я грожу ей пальцем. Овощи я выуживаю, они уже отдали свой вкус бульону и теперь вялые. Я заворачиваю их в старую газету и несу в компост. На моей компостной куче растут тыквы. Осенью я их соберу и раздам, потому что иначе всю зиму придется есть пшенную кашу с тыквой.

Процеживаю бульон во вторую кастрюлю. Он смотрит на меня множеством золотистых жирных глаз. Я прочла в одной газете, что жир с бульона нужно снимать, но статья меня не убедила. Хочешь жить — ешь жир. Сахар тоже иногда нужен, но главное — много свежего. Летом я почти каждый день ем салат из помидоров и огурцов. И зелень ем пучками, у меня в огороде щедро растут укроп, зеленый лук, петрушка, базилик и розмарин.

Мясо уже остыло, можно взять руками. Я аккуратно отделяю его от костей и складываю в миску. Своим детям я раньше резала мясо на мелкие кусочки и следила, чтобы разделить по справедливости. Алексей был всего на полтора года младше Ирины, но уж слишком тощим мальчишкой, и я порой испытывала искушение положить ему на тарелку кусочки получше. Мы часто ели куриный суп, потому что в Черново было много кур. На бульоне я варила борщ, щи и солянку. Никогда не надоедало. Я представляю, как Ирина раньше мелко нарезала мясо для Лауры. Если бы Лаура ко мне приехала, я бы рассказала, какой была ее мама в детстве. Но Лаура далеко и смотрит на меня со стены грустными серыми глазами.

День проходит быстро, когда есть дела. Я занимаюсь уборкой. Стираю трусы и вывешиваю их на веревке в огороде. Под солнцем они сохнут и линяют, через два часа уже можно складывать в шифоньер.

Я скребу грязную кастрюлю песком, промываю колодезной водой и тоже оставляю сушиться на солнце. Когда нужно передохнуть, сажусь на скамейку перед домом и читаю газету. Газеты у меня от Марьи. Она нашла их у себя дома, когда въехала. Раньше там жила одинокая женщина, которая любила читать газеты и хорошие женские журналы: «Работницу» и «Крестьянку», все выпуски. Они лежали перевязанные бельевой веревкой под кроватью и в сарае. Марья все мне отдала. Я читаю их днем, когда есть время, или перед сном.

В «Крестьянке», которую я сейчас открыла, есть рецепты из щавеля, выкройка, короткий любовный рассказ, в котором действие происходит в колхозе, а также размышление на тему, почему женщинам в свободное время не стоит носить брюки. Номер от февраля 1986 года.

* * *

Я переливаю половину супа в маленькую кастрюлю и ищу подходящую крышку. Беру кастрюльку за ручки и несу к Марье. Возле забора зажмуриваюсь. Там сидит дух Константина и раскачивается на ветру. Я киваю петуху, он отвечает диким трепетом крыльев.

Перед домом Марьи трутся кошки, но это неудивительно: внутри пахнет валерьянкой. Марья — женщина крупная, особенно в ширину. Она сидит в кресле, тело сводами нависает над подлокотниками. Взгляд Марьи осоловело застыл на телевизоре с двумя антеннами. Экран телевизора черный.

— Что сегодня передают? — спрашиваю я, ставя кастрюлю на стол.

— Дурь сплошную, — отвечает Марья. — Как обычно.

Вот поэтому я свой телевизор никогда не включаю. Иногда только пыль смахиваю, да кошка любит сверху спать на кружевной салфетке. Во время прошлой поездки в Малыши я увидела на витрине, что появились телевизоры, которые можно вешать на стену, как картины. У Марьи же стоит толстопузый ящик размером с половину комнаты.

— Что ты принесла?

Марья не поворачивается ко мне: это сложно сделать, когда прирос к креслу.

— Суп, — отвечаю я. — Твою долю.

Марья тут же начинает рыдать, и коза, лежащая у нее на кровати, жалобно вторит: «М-ме-е-е!»

Я достаю тарелки и не могу не отметить, что Марья в последнее время себя запустила. Посуда покрыта жирной пленкой, что означает экономию на мыле. Слив забит и плесневеет. И эта женщина еще учит меня убирать паутину! На столе россыпь ярких таблеток.

— Марья! — говорю я строго. — В чем дело?

Она машет рукой, а второй ковыряется между грудей. Оттуда, из нескольких слоев нестираной одежды, она достает фотографию и протягивает ее мне.

Я поднимаю очки на лоб и подношу снимок к глазам. Фотография черно-белая, на ней пара: девушка в белом свадебном платье с длинным шлейфом и широкоплечий хмурый паренек в черном костюме. Девушка красоты неописуемой: большие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, рот обещает сладкие поцелуи… В большеватом платье, которое не подогнали по фигуре, девушка выглядит хрупкой. И, хотя контраст не может быть еще более разительным, я тут же понимаю, что на фото Марья.

— А это твой Александр? — спрашиваю я.

Марья рыдает еще горше и говорит, что они поженились ровно пятьдесят один год назад.

Мне давно надо было понять, что Марья не просто ленивая и неряшливая. Она ленивая и неряшливая из-за депрессии. Когда я работала медицинской сестрой, ни у кого еще депрессий не было, и, когда кто-то себя убивал, его называли душевно больным — если, конечно, это было не из-за любви. Потом я прочла в газете, что теперь есть такое понятие, как депрессия, и спросила об этом Ирину, когда она приезжала в прошлый раз. Она посмотрела на меня так, словно не хотела отвечать. Зачем мне это знать, спросила она, будто это государственная тайна. Я ответила, что просто хочу узнать, мало ли что. Ирина сказала, что в Германии это очень распространено, почти как ротавирус. И, глядя на Марью, я думаю, что, может, это как-то пробралось из-за границы. Если бы она раньше вернулась в Черново, то могла бы этого избежать. Уж что-что, а мировые эпидемии нас не берут.

Марья уже многое рассказала мне о своем Александре. В первую очередь то, что он лупил ее как сидорову козу и что однажды его по пьяной лавочке переехал трактор. Марья за ним какое-то время ухаживала, а он продолжал ее обругивать, лежа в кровати, кидался в нее палкой и другими тяжелыми предметами, что попадутся под руку. За пару дней до аварии он швырнул в нее радиоприемник — и попал. Приемник сломался, и это так разозлило Марью, что она взяла мешок вещей и ушла за ликвидаторами, не оборачиваясь на Александра. Его обнаружили уже мертвым, и теперь Марья себя корит и смотрит на прошлое сквозь розовые очки.

У меня тут мнение одно: если два взрослых человека живут вместе, но без детей, то могли вообще не сходиться. Это не семья, а так, баловство. Это мнение я держу при себе.

Я как следует промываю две Марьины тарелки и вытираю их кухонным полотенцем, которое оказывается куском занавески. Марья бурчит, что я трачу воду, а у нее нет сил ходить к колодцу. Я цокаю языком, чтобы она помалкивала.

Она тяжко встает с кресла и бредет к столу. У нее мощное тело, расшатанный стул стонет под ее седалищем. Как можно так растолстеть в деревне, где все продукты нужно либо выращивать самому, либо с трудом доставать в городе, — для меня загадка. Я протягиваю Марье тарелку куриного супа. Когда она берет ложку, окунает ее в золотистый бульон и подносит к губам, я тут же вижу: Марья невеста, кровь с молоком, в глазах мерцает страх перед будущим. Ее былая красота не исчезла полностью, она все еще в этой комнате, как призрак. До чего же проще мне жилось всю жизнь: никогда не быть красивой — значит не бояться потерять красоту. Только мои ноги когда-то сводили мужчин с ума, а теперь я даже ногти подстричь не могу. С недавних пор Марья мне в этом помогает.

Коза спрыгивает с Марьиной кровати и идет к столу. Она кладет голову Марье на колени и косится на меня. Я отхлебываю суп, он чистый и соленый, как слезы. И я думаю, что не надо было Марье сюда приезжать. Дело не в радиации. Дело в тишине, которая ее отравляет. Марье место в городе, где можно каждый день браниться в булочной. А поскольку здесь ни у кого нет желания с ней ссориться, она себя теряет, пухнет и погибает.

* * *

Домов у нас на главной улице всего штук тридцать. Даже половина не заселена. Все знают всех, все в курсе, кто откуда, и я подозреваю, что каждый мог бы ответить, когда сосед ходит в туалет и как часто ворочается во сне. Это далеко не означает, что все тут липнут друг к другу. Люди, которые возвращаются в Черново, общества не ищут.

А вот деньги — веская причина. Жилье в Малышах, конечно, имеется, но в серых пятиэтажных хрущевках гнилые трубы, а на картонных стенах растет плесень. Вместо огорода там дворы с ржавыми качелями, остатки сломанной горки и ряд вечно забитых мусорок. Если хочется посадить помидоры, нужно купить загородную дачу, куда раз в сутки ходит переполненный автобус. Мне бы пришлось снимать квартиру, да и то пенсии хватило бы только на комнату у чужих людей. В одной комнате мне было бы тесно.

В Черново живут и те, у кого, насколько я могу судить, с деньгами проблем нет. Гавриловы, например, образованные люди, я это вижу по задранным носам. А еще по тому, что они привыкли жить в комфорте. Их огород можно на конкурс выставлять. У них есть высокая грядка с огурцами, теплица и специальное приспособление, на котором они в теплое время года жарят мясо, прямо как в кино. А еще у них растут розы, сплошные розы во всех цветах, розовые кусты обвивают забор. Гаврилов часто стоит в костюме над этими розами и как только видит завядший бутон, то сразу его обрезает. Гаврилова протирает листья тряпкой, смоченной в мыльно-содовом растворе, — помогает от тли. Когда идешь мимо их участка, чувствуешь запах меда и розового масла. Вот только не говорят они ни с кем, и, если бы мне срочно понадобилось одолжить соль, я пошла бы куда-то еще.

Я могла бы пойти к Леночке, которая сзади выглядит как девочка, а спереди — как кукла. Такая кукла, как была у Ирины в детстве, только на десятки лет постаревшая. Леночка обычно сидит дома, вяжет бесконечные шарфы и улыбается, когда с ней заговариваешь. Впрочем, она не отвечает. У нее живут куры, которые плодятся как мухи. К Леночке я бы пошла, если бы мне что-то понадобилось, она всегда делится, если есть чем.

И к Петрову бы пошла, да нет у него соли в доме. Он с головы до пят раком больной. После операции его хотели оставить в больнице умирать. Он бежал оттуда, как из тюрьмы, в операционной рубашке сиганул из окна, прихватив с собой капельницу. Поселился в доме бабушки и дедушки бывшей жены, и план у него в Черново был один: быстро и мирно умереть. Дело было давно. Уже год тут живет, приехал пока что последним. Петров в огороде ничего не сажает, говорит, что не хочет рак подкармливать. Соль и сахар ему вредны, так что ни того ни другого в доме он не держит.

Я беру тарелку куриного супа, кладу в нее ложку и несу через улицу. Немецкие туристические сандалии поднимают пыль. Я громко зову Петрова у калитки, он не отвечает, и я вхожу. Он еще живой и появляется из кустов, застегивая ширинку. На ремне у него висит топорик с ржавым лезвием. Из-под мышки слева торчит пожелтевшая книжечка, которую он, похоже, нашел в чьем-то пустом доме. В первые месяцы он изводил все Черново: стучался в двери и просил что-нибудь почитать, — сам он приехал с одной сумкой, в которой лежало нижнее белье и записная книжка.

— Здравствуй, баба Дуня! — говорит Петров. — С садоводством у меня не очень, а эта ежевика доконала.

Он показывает расцарапанные руки, и я сочувственно качаю головой.

— Что пишут в «Крестьянке»? — осведомляется он.

Кожа у него такая прозрачная, что я задаюсь вопросом, а не призрак ли он.

— Тебе надо поесть, — говорю я, — а то сил не останется.

Он обнюхивает тарелку.

— Старый петух твоей толстой подруги?

Я думаю, что для такого прозрачного человека он слишком много треплет языком.

— Вот почему наконец-то тихо, — говорит он, снова принюхиваясь.

— Ешь.

— Это убить может. Соль, жир, животный белок.

Я человек мирный, но постепенно у меня возникает желание вылить этот суп ему за шиворот.

Петров садится на скамейку перед домом и вытирает мою ложку о рубашку.

— Нравишься ты мне, баба Дуня.

Ложка дрожит у него в руке. Наверняка уже несколько дней ничего не ел.

— Приходи ко мне, если проголодаешься, — говорю я. — Каждый день свежее готовлю.

— Я, может, и козел, но не паразит.

— В благодарность можешь починить мне ставни.

— Смотри-ка, что я нашел, — заговорщически говорит он, дотягиваясь до чего-то у себя за спиной.

Мне приходится сдвинуть очки на лоб, чтобы разглядеть. Бледно-голубая пачка «Беломора», помятая и с выцветшей надписью.

— Откуда взял?

— За диваном нашел.

— На вид пустая.

— А на деле еще три штуки осталось.

Петров протягивает мне пачку, я выуживаю из нее кривую палочку. Он достает вторую и зажимает в зубах, потом дает мне спичку. Дым разъедает мне глотку.

— Ты не паразит, — говорю я. — Ты щедрый человек, раз делишь со мной последние сигареты.

— Уже пожалел. — Он затягивается сигаретой так же жадно, как только что хлебал суп. — Я ведь не джентльмен.

Моя сигарета шипит и гаснет. Либо я что-то сделала не так, либо она просто отсырела от старости. Петров вытягивает ее у меня изо рта и осторожно кладет на скамейку.

— У меня живот заболел, — говорит он. — Желудок набит старым мертвым петухом. Этот суп меня прикончит.

Я срываю большой мясистый лист лопуха, который корнями пытается поднять дом Петрова, и вытираю тарелку дочиста. Не могу припомнить, когда последний раз курила.

* * *

Зрение у меня сдает, а вот слух все еще отменный. Это, несомненно, объясняется тем, что в селе мало шума. Треск электрогенератора доносится до моих ушей так же верно, как жужжание шмелей и стрекот цикад. Даже у нас лето — сравнительно громкая пора. Зимой все тише тишины. Повсюду лежит снежный покров, и только снегири прыгают по кустам, придавая цвет белому ландшафту.

Я не думаю о том, что произойдет, если мы однажды останемся без электричества. У меня есть газовые баллоны, и в каждом доме имеются свечи и спички. Нас терпят, но никто здесь не рассчитывает, что государство придет на помощь, когда мы истратим все ресурсы. Поэтому мы рассчитываем только на себя. Зимой Петров начал использовать для растопки часть соседского дома. Дров здесь хватает.

Биолог мне рассказывал, что у нас не только пауки плетут сети по-особому, но и цикады издают звуки другой тональности. Нашел чем удивить, ведь это слышит любой, у кого есть уши. Правда, биолог не знает, с чем это связано. Он слушал стрекот цикад с блокнотом и секундомером и записывал звуки с помощью своих приборов. Поместил несколько десятков цикад в прозрачный ящик с отверстиями и увез в свой университет. Обещал сообщить, если выяснит что-то новое. Больше я о биологе не слышала.

С жителями Черново связаться сложно. И даже невозможно, особенно если человек не хочет, чтобы c ним связывались. Почтовые ящики у нас в Малышах. Если кто-то туда едет, то привозит почту и для остальных. Или нет.

Я никогда никого не прошу прихватить почту, потому что в моем ящике всегда лежит что-то тяжелое. Ирина присылает посылки. Алексей — нет. Не знаю, кому из них я больше благодарна.

Если бы я сложила друг на друга все посылки, которые Ирина прислала мне из Германии, то получилась бы башня высотой в несколько этажей. Но я аккуратно складываю желтые картонные коробки и отношу их в сарай. Содержимое посылок Ирины кажется очень продуманным. Копченые колбаски и консервы, витамины и аспирин, спички, толстые носки, трусы, жидкое мыло. Новые очки, солнцезащитные очки с диоптриями, зубные щетки, ручки, клей. Градусник, прибор для измерения давления (отдала Марье) и батарейки всех размеров. У меня собралась целая коллекция новеньких ножниц, перочинных ножей и маленьких цифровых будильников.

Меня очень радует немецкий желирующий сахар, потому что у нас такого нет, а я больше не могу часами стоять у плиты, готовя варенье. А еще смесь для выпечки и специи с латинскими буквами на упаковках, пакетики с семенами гороха и помидоров (хотя мне больше нравится собирать свои). Большие упаковки пластырей и марлевых бинтов я всегда передариваю.

Я много раз писала Ирине, что у меня все есть. Почти все. Она могла бы прислать семена цветов из своей местности, чтобы я узнала что-то новое. Только не нужно закармливать меня из Германии. Но потом я поняла, что ей эти посылки гораздо нужнее, чем мне. С тех пор я просто благодарю и время от времени выражаю пожелания. Например, мне бы хотелось мармеладных медвежат и новую овощечистку.

А вот чего я жду с нетерпением, так это писем. Новое письмо для меня всегда праздник. В такие дни мне не нужна никакая газета, но я все равно, когда еду в Малыши, ее покупаю, чтобы узнать немного нового о мире. Письмо Ирины я читаю каждый вечер перед сном, пока не придет новое.

Петров утверждает, что нынче никто больше писем не пишет, сообщения отправляют с компьютера на компьютер или с телефона на телефон. А кто-то — даже с компьютера на телефон. В Черново телефонов нет, точнее, аппараты-то имеются, а вот линия больше не работает. У некоторых есть компактные мобильные, но связь в них появляется только ближе к городу. У Петрова такой есть, он мне показывал. На нем, как дите малое, он играет в игры, где нужно складывать ящики.

Когда Петров только приехал в село, он слонялся по улицам, держа телефон в поднятой руке и причитая: «Нет сигнала, нет сигнала». Петров предложил всем собрать подписи, чтобы установили радиовышку. Ничего из этого не вышло. Гавриловы сказали, что тем, кто хочет болтать по телефону, в Черново делать нечего. Марья беспокоилась, что от вышки идет излучение. Старик Сидоров — ему не меньше ста лет, так как он уже был стариком, когда я еще была молодой, — сказал, что домашний телефон у него работает безупречно и что Петров может им спокойно пользоваться по-соседски.

Сидоров показал на старый телефон с трубкой и дисковым набором. Пластиковый корпус когда-то был оранжевым. Телефон стоял на столе у Сидорова между огромными желтыми кабачками, которые он только что собрал. Петров снял трубку и поднес к уху. Потом передал ее по кругу.

— Сломан, — сказала Марья.

Она протянула телефон мне, и я положила трубку.

— Сломана линия, дедушка, — сказал Петров. — Здесь все сломано, все. Глухо как в могиле, понимаешь?

Сидоров настаивал, что регулярно — не каждую неделю, но через одну — созванивается с подругой в городе.

— С Наташей, — в ответ на мой скептический взгляд уточнил он, махнув рукой на Марью. — Чуть моложе этой.

Позднее Петров пытался меня убедить, что у старика Сидорова не все дома. Но я лишь пожала плечами. Уж чья бы корова мычала, но только не Петрова.

Я сижу на скамейке перед домом, мимо меня, опираясь на палку, шаркает Сидоров. Выглядит он уже не очень. Сделав несколько шагов, он разворачивается и с трудом бредет назад. Нависает надо мной, трясясь всем телом. Будь у него больше зубов, они бы стучали. Затем он спрашивает, почему я не приглашаю его войти.

Так что я приглашаю его войти. Комната у меня, если забыть о паутине, прибранная и опрятная, гости могут заходить в любое время, я готова. Правда, визита Сидорова я не ожидала. Он опускается на стул, пристраивает палку между колен, а руки кладет на столешницу. Я ставлю чайник.

Он одет в старые костюмные брюки серого цвета, заношенные, но чистые. Ноги у него костлявые, борода жесткая и косматая.

— Дуня, — говорит он, — я это серьезно.

— Что ты серьезно?

— Сейчас скажу.

Я даю ему время. Чайник свистит, я кладу согнутые стебли мяты в два стакана и заливаю горячей водой. Свой стакан оставляю, чтобы немного остыл. Сидоров тут же отхлебывает чай и требует сахару. Достаю из серванта сахарницу. Она старая, рафинад раскрошился. Я пью пустой чай, потому что от чистого сахара становятся жадными и беспокойными. Сидоров опускает в стакан два кусочка и пытается размешать чай. Стебли мяты затрудняют задачу.

— Я тебе вот что скажу, — предупреждает меня Сидоров.

— Я вся внимание.

— Ты женщина.

— Верно.

— А я мужчина.

— Как скажешь.

— Давай поженимся, Дуня.

Я кашляю, поперхнувшись чаем с мятой, на глазах выступают слезы. Сидоров наблюдает за моим приступом сочувственно. Я достаю носовой платок и вытираю лицо, он списывает это на то, что я тронута.

Сидоров прокашливается.

— Ты только не подумай ничего дурного. Ты мне нравишься.

— Ты мне тоже нравишься, — машинально отвечаю я. — Но…

— Значит, решено, — говорит Сидоров.

Он встает, собираясь уходить. Я теряю дар речи. Затем прихожу в себя и нагоняю его в дверях.

— Ты куда собрался?

— За вещами.

— Я же не сказала «да».

Он разворачивается и смотрит на меня, голубые глаза выглядят почти бесцветными, как летнее небо над селом.

— А что же ты тогда сказала?

Я со смехом усаживаю его обратно на стул и сую в руку стакан с чаем.

— Не хочу я замуж, Сидоров. Ни за кого. Никогда больше.

На тыльной стороне ладони, там, где большой палец переходит в кисть, у меня маленькая поплывшая татуировка, которую я наколола иголкой с чернилами в пятнадцать лет. И именно сейчас она начинает зудеть. Теперь она больше похожа на мушиный помет, чем на букву.

— А почему нет? — В его старческих глазах стоит детское изумление.

— Я сюда не замуж выходить приехала.

Сидоров обиженно фыркает. Потом он вновь с трудом поднимается.

— Ты подумай хорошенько. Я бы мог починить тебе забор.

— Но почему именно сейчас?

— Потому что мы не молодеем.

— Я думала, у тебя в городе есть подруга.

Он снова фыркает и отмахивается. Его уход не остановить. Я провожаю Сидорова до дверей и наблюдаю, как он бредет по улице, поднимая палкой белые клубы пыли. Налетает ветер, и рубашка Сидорова пузырится на спине.

Я знаю его всю жизнь. Сидоров — единственный человек помимо меня, кто до аварии жил в Черново. Когда я была девчонкой, он уже был взрослым мужчиной с семьей, тогда на голову выше меня. После аварии я потеряла его из виду. О моем возвращении в Черново он, видимо, прочел в газете. В любом случае он вернулся вторым, и я никогда не спрашивала, что стало с его шумливой женой и двумя сыновьями.

Я прекрасно понимаю, что навело его на мысли о женитьбе. Он мужчина — и стирает свои вещи, уже когда они встают колом от грязи. Стирает в тазу хозяйственным мылом и, не прополоскав, вывешивает на веревку в огороде. Питается он дважды в день овсяными хлопьями, которые размачивает разведенным пастеризованным молоком, если оно есть, а если нет, то колодезной водой. По праздникам угощается кукурузными хлопьями в сахаре или яркими колечками с фруктовым ароматом из больших упаковок с иностранными надписями. Овощи у него гниют, потому что он, хоть и отличный садовод, не умеет готовить. Я же каждый день свежее готовлю, и огород мой процветает.

* * *

Я уже месяц не была в Малышах. Будь моя воля, и сейчас бы не поехала. Но запасы израсходованы, надо купить растительное и сливочное масло, манную крупу и макароны в виде букв. Накануне я достала из сарая сумку на колесиках и почистила ее от паутины. Пауки работают быстро, надо нам брать с них пример. Я сразу вспомнила биолога и то, как он аккуратно снимал паутину пинцетом и складывал в контейнеры. Я в этих паутинах ничего особенного не вижу. Они серебристые и липкие.

Спрашиваю у Марьи, что ей привезти из города, потом спрашиваю у Петрова, подумываю спросить и Сидорова, но бросаю эту затею. Гавриловых я не спрашиваю. Леночка на мой стук не отвечает. Марья просит новые журналы, пряжу для вязания и кучу таблеток, в том числе от запора. Пряжу я ей не повезу. У нее в шкафу гора дырявых шерстяных свитеров, которые она может распустить. Сумка у меня и так будет тяжелая.

Петров пожелал получить от меня добрую весть.

— Хватит шутки шутить, — говорю я. — Могу привезти тебе меда.

— Не хочу я никакого меда, — отвечает Петров. — Я мед не ем, потому что он из пчелиной рвоты. Привези мне добрую весть.

И вот так он всегда.

Я встаю до пяти утра. Дух Марьиного петуха сидит на заборе и смотрит на меня укоризненно, но, по крайней мере, помалкивает. Я машу ему рукой и начинаю готовиться к поездке в город. С тех пор как у меня появились туристические сандалии, мне не нужно мазать ноги кремом для долгих марш-бросков, вот какая удобная обувь. Надеваю свежую блузку и старую юбку, которая сидит чуть свободно: видимо, я схуднула. Достаю деньги из-под стопки белья в шифоньере и кладу в кошелек, а кошелек прячу в бюстгальтер. Список покупок мне составлять не надо, у меня все в голове. Я режу свежий огурец с огорода и кладу в пластиковую баночку, в которой Ирина год назад прислала мне скрепки. Не знаю, зачем мне офисные скрепки, но баночка практичная. Огурец я не солю, чтобы по дороге он не дал сок. От хлеба, который я пеку сама, осталась пара ломтиков, и я высушила их на солнце. Беру сухари с собой. Еда, которую продают в городе, мне на пользу не идет.

Путь неблизкий, и я знаю, что к вечеру чистые носки в сандалиях покроются пылью. Год назад дорога до остановки у меня занимала полтора часа, а теперь уже больше двух. Два года назад я ездила на велосипеде, но теперь он для меня слишком неустойчивый. Гавриловы всегда ездят на велосипедах, но никогда не спрашивают, надо ли чего привезти. Дело, видимо, в том, что они единственные живут вдвоем и не могут представить, каково быть одиноким.

Я тут же вспоминаю Егора и то, как мы поженились. Свадьба была большая, гуляли всем селом. У меня колечко было тоненькое, а у него вообще никакого не было, потому что мы откладывали на ребенка, который рос у меня в животе. В свои тридцать один я была старой невестой. Изначально я не собиралась давать Егору согласие. Мы встречались три года, прежде чем во мне поселился ребенок, удивив нас обоих. Я уже считала себя бесплодной. И хотя я понимала, что у старородящих больше проблем и чаще рождаются больные дети, эта беременность была для меня как чудо.

После загса, когда все уже поели и выпили у нас во дворе, я разулась и принялась танцевать. Все мужчины пели, свистели и перекрикивали друг друга. Егор вырвал меня из центра, зажал в углу и сказал, чтобы впредь я обувь не снимала. Он сделал вид, будто собирается наступить тяжелым ботинком на мои голые пальцы. Так я поняла, что совершила ошибку.

Я на Егора не злюсь, тогда почти все мужчины такими были. Ошибка заключалась не в том, что я выбрала не того. Ошибкой было вообще выйти замуж. Ирину и Алексея я бы и одна подняла, и никто бы не посмел мне указывать, что делать со своими ногами.

* * *

Автобусная остановка называется «Бывшая фабрика „Золотой заяц“», это конечная автобуса № 147, который едет в Малыши. Фабрика находится в паре сотен метров от остановки. Над заброшенным кирпичным зданием вздымаются высокие трубы. Стекла в окнах выбиты. Если в них заглянуть, то можно увидеть ржавые станки, погруженные в вечный сон.

Я еще помню, как множество жителей Черново и соседних сел каждое утро приезжали на автобусах и велосипедах и вставали за станки. Конфеты были очень хорошие: тающий во рту темный шоколад, начинка с мелкими орешками, тончайшая бумага, сверху фольга, и все это завернуто в бумажный фантик с изображением зайчихи с зайчатами. Ведущие работники фабрики к Новому году получали огромную коробку особых конфет. Уже при мысли об их начинке у меня текли слюнки: желейные, с коньяком, трюфельные.

По большим праздникам я покупала Ирине и Алексею конфеты, а однажды пациент, бригадир ночной смены на фабрике, подарил мне одну из этих новогодних коробок. Видимо, получил две. Это была большая удача.

Коробку мы открыли, как и положено, ровно в полночь. Конфеты разделили на троих — Егор их не ел. Коробки хватило на девять месяцев. Упаковку мы не выкидывали: из фольги делали украшения для елки на следующий год, а фантики с зайчатами расправляли между книжных страниц и хранили, как сокровище. Дети обменивали их на фантики с медведями и лисами, а также с румяной девочкой с густой косой.

Когда мои дети росли, еще не было вкладышей от турецкой жвачки, запах от которых разносится на несколько метров. Я впервые понюхала их в девяностых, до возвращения в Черново. Здесь не было турецкой жвачки, поддельных духов «Шанель» и коньячного фальсификата, не было ярко разукрашенных мордашек девчонок, вареных джинсов и визжащей музыки. В Черново были только я и тишина. Спустя несколько месяцев приехал Сидоров, и затем в домах один за другим начали загораться огни.

От воспоминания рот наполняется липкой слюной. Когда-то я была сладкоежкой, но теперь мысль о шоколаде вызывает тошноту. Вместо конфет со сливочной начинкой лучше поем смородины с огорода. Сказывается возраст и состояние поджелудочной. Я достаю из сумки бутылочку, откручиваю крышку и делаю глоток колодезной воды.

Я сижу на скамейке спиной к фабрике и рассматриваю иссохший, по-летнему желтый пейзаж. Поля не возделывали несколько десятков лет, но их структура сохранилась. То тут, то там в небо взмывают колосья, которые год за годом сами себя сеют. Если пройти дальше, можно найти кукурузу, сахарную свеклу и картофель. Они заросли зеленым мясистым сорняком, крупнолистным растением с легким фиолетовым отливом. Названия я не знаю, потому что такого растения в моей юности не было.

Павильон остановки чистый и покрашен в зеленый. Никто до него не доезжает, так что не может изгваздать. Эта местность считается жуткой. Фабрика стоит на земле, которую многие называют зоной отчуждения. Черново еще ближе к ее центру. Конечная остановка обозначает границу. Раньше тут стоял и смертельно скучал солдат с винтовкой. Теперь уже границу не охраняют. А вот украинцы из своей зоны устраивают целую трагедию, с колючей проволокой и контрольно-пропускными пунктами. Это мне Петров рассказывал. Я же все меньше понимаю, что там вообще происходит — по ту сторону границы.

Мы в Черново знаем, что автобус скоро перестанет ходить. Что нам тогда делать, мы не понимаем. Может, к тому времени найдется кто-то, кто будет привозить из Малышей продукты, которые мы не можем вырастить сами. Петров уже пытался кого-нибудь на это подбить, но желающих не нашлось. Людям от нас становится жутко. Кажется, они верят, что зона отчуждения придерживается границ, нарисованных на картах.

Каждый раз так приятно, когда приезжает автобус.

Ждать пришлось меньше часа, я отдохнула на свежем воздухе, предаваясь мыслям. Несколько километров от села до остановки в моем возрасте — уже путь неблизкий. Возвращаться буду с полной сумкой — дорога станет еще дольше.

Водитель автобуса ездит по этому маршруту пять лет. Его зовут Борис, и полгода назад у него родился внук. Я осторожно спрашиваю, как поживает малыш. Это щекотливый вопрос, не хочу никого ранить. Борис хрипло отвечает, что мальчик быстро растет и у него отменный аппетит. Я выдыхаю.

Борис берет из моей руки монеты под расчет. Транспортные компании уже тридцать лет не повышали стоимость проезда. За такие деньги в Малышах даже стакан воды не купишь. Меня все устраивает: пенсию мне тоже не прибавляли.

Я сажусь впереди, чтобы разговаривать с Борисом. У него толстое пузо и покатые плечи, и что-то в его лице мне не нравится. Когда я была медсестрой, меня часто вызывали к похожим мужчинам: они падали с инфарктом у станка или в гараже. Нам вместе ехать больше часа. Дорога неасфальтированная и ухабистая, щебенка летит из-под колес, которые крутятся с трудом. Маленький автобус дребезжит, и футбольный вымпел у Бориса на зеркале раскачивается туда-сюда. Я смотрю в окно, над полями кружат соколы. Между деревьев замечаю косулю и зайца. Кажется, словно звери открыли для себя эту местность. По пути в город мы проезжаем два заброшенных села, на главной улице сидит кошка и лижет лапу.

Борис рассказывает, что видел по телевизору. Много политики, на Украине, в России и в Америке. Я особо не вникаю. Политика, конечно, важна, но все равно рассчитывать можно только на себя: если хочешь поесть пюре, придется самому удобрять картофель. Лишь бы не было войны. Но об этом уж наш президент позаботится. Правда, иногда мне становится не по себе от мысли, что Ирина получила немецкий паспорт.

Поездка по ухабам растрясла мои старые кости, и такое чувство, что слышно, как они дрожат. Я успела задремать. Глаза я открываю уже в центре города. Борис протискивается между грязных жестянок на автовокзале и занимает дальнее место на стоянке.

Шум в Малышах раз от раза кажется мне все более оглушительным. Хотя людей на улицах все меньше: даже здесь на автовокзале от силы полдесятка шоферов, и в очереди стоит человек двадцать пассажиров. Но все галдят. Я от такого отвыкла.

Мои цели намечены. Сначала я иду в сберкассу. Ирина завела мне счет, куда приходит пенсия. Хотя дома ничего не купить, я снимаю все деньги, ведь жизнь научила, что банкам доверять нельзя.

В фойе сберкассы стоят банкоматы. Девочка с платком на шее спрашивает, нужна ли мне помощь. Мне не помощь нужна, а мои деньги, и не от устройства, а от человека на окошке. Так что я захожу в помещение банка. Пока я жду, ледяной ветер обдувает икры, и я радуюсь, что надела шерстяные чулки. Когда наконец подходит моя очередь, я упоминаю холод. Девочка в окошке, от которой пахнет духами и жевательной резинкой, гордо сообщает, что у них работает кондиционер. Девушка выглядит так, словно ни разу не держала колорадского жука. Я замечаю мурашки у нее в декольте и предупреждаю, что она так простудится. Она отвечает, что давно простыла, и выдает мне пенсию. Я пересчитываю деньги, делю их на две части и распределяю по чашечкам бюстгальтера.

Каждый раз, когда я забираю пенсию, у меня возникает соблазн купить что-то Ирине, Алексею и Лауре. После рождения Лауры я отправляла ей посылки — грызунки, погремушки и распашонки, — пока не поняла, что никому это добро не нужно. В Германии все равно есть вещи и посимпатичнее. У нас, может, помидоры и побольше, но лучшие ползунки — там. Поэтому я перестала скупать ненужные вещи и начала откладывать деньги в старую чайную банку. Когда Лауре исполнится восемнадцать, а это уже очень скоро, я отдам Ирине все, кроме неприкосновенного запаса на мои похороны, попрошу ее обменять деньги на дойчмарки или доллары и засунуть Лауре в копилку. Лаура — самый молодой член нашей семьи, а молодежи нужны деньги. Ирина меня вечно поправляет, мол, дойчмарок уже нет, но я все никак не запомню, что теперь вместо них.

Затем я иду на почту и по пути заглядываю на рынок. Решаю передохнуть, захожу в здание, где пахнет рыбой и гнилыми овощами, и прислоняюсь к прилавку, за которым продают пышки. Но витающие вокруг ароматы раздражают нос. Я съедаю ломтик огурца с огорода.

Продавец смотрит на меня сверху вниз, и я понимаю: ему не нравится, что я ем свою еду возле его прилавка. Невежливо с моей стороны. Хватаю сумку и извиняюсь. Но он лишь отмахивается и продолжает на меня таращиться. Потом спрашивает, не баба Дуня ли я из зоны отчуждения. Я могла бы задать вопрос, а где же он сам, по его мнению, находится, но не делаю этого. Если он тут со своими пышками чувствует себя безопасно, ну и ладно. А еще меня ошарашило, что он меня узнал. До сих пор не могу к этому привыкнуть.

Продавец протягивает мне пышку в промасленной бумаге.

— Угощаю, — говорит он.

Я не хочу его обидеть и принимаю подарок, хоть и понимаю, что один укус — и моей поджелудочной конец.

— Мы знакомы?

Делаю вид, что откусываю. Когда я еще работала медсестрой, меня знали многие, даже из соседних сел. Всегда ко мне приходили, когда что-нибудь случалось. Но в Малышах были свои врачи и сестры. Может, он из соседнего села. Хоть у меня и хорошая память, в ней отпечатались только детские лица. Я спрашиваю, кто он.

Продавец говорит, что я его не знаю, но меня тут знают все, поскольку все обо мне говорят. И об остальных возвращенцах. Он отворачивается и роется в ящике с газетами, хочет мне что-то показать, но я говорю, что не стоит. Мне необязательно знать, кто что обо мне сказал или, того хуже, написал. В последние годы к нам опять зачастили репортеры — приезжали задавать вопросы и фотографировать наши огороды.

— Мне пора идти, — говорю я.

Я выхожу из здания рынка. Плотнее заворачиваю пышку в бумагу и для надежности решаю еще обернуть все салфеткой, затем убираю в сумку. Марья обрадуется.

На дверях почты висит табличка, что у них обеденный перерыв. Я смотрю на часы. Если перерыв на обед начинается до одиннадцати, то плохо дело: значит, это надолго. Иду в парк, сажусь на скамейку и перевожу дух. Ходьба по асфальту — яд для коленей, да и воздух здесь грязный.

Парк словно вымер, только на газоне милуется молодая пара. Я пересаживаюсь подальше, чтобы их не смущать, и обмахиваюсь журналом, который купила в киоске для Марьи. Это один из тех импортных журналов, которые теперь выходят на русском. Страницы глянцевые, на них много фотографий стройных женщин в роскошных нарядах. В конце журнала рецепты, но для меня они слишком диковинные. Я не понимаю, что такое «тахини», да и о «ризотто» никогда не слыхала. Знаю только рисовую кашу с яблоками, может, это она по-иностранному так называется.

Отдохнув как следует, я снова отправляюсь в путь. Оставшееся время ожидания коротаю за покупками. Покупаю сливки, которые не портятся даже на жаре, сыр, шариковую ручку и писчую бумагу с розами. Я хочу написать Лауре. Покупаю соль и пять лимонов. Замечаю пластиковую ванночку с бесцветными грибами, на которой написано: «Импортные шампиньоны» — слово «импортные» напечатано большими буквами и подчеркнуто. Покупаю три банана, один сразу съедаю. Бананы нужны, чтобы побаловать органы чувств. Вообще они слишком уж сладкие, зато жевать легко. Кожуру я несу до ближайшей урны.

В аптеке я изучаю список, который дала мне Марья, и достаю с полок то одно, то другое. Что мне кажется ерундой, я не беру. Потом взгляд падает на болеутоляющее, и я покупаю большую упаковку, на всякий случай.

Сумка наполняется. Себе я купила мало. Это хорошо, больше денег Лауре достанется. Я возвращаюсь на почту и вижу, что табличка исчезла.

Марьин ящик пуст. Говорить ей об этом не буду, лучше скажу, что там сегодня опять все было строго и мне не выдали ее почту без доверенности. В моем ящике лежат три посылки и пять писем. Я аккуратно складываю все в сумку на колесиках, чтобы не помялось. Уже поздно, пахнет дымом, мне пора на вокзал.

* * *

Когда я возвращаюсь в село, на улице еще светло. Летние ночи длинны и беспощадны, даже у нас в воздухе витает тревога. На главной улице никого. У Сидорова открыта входная дверь. У Марьи за окном что-то шевелится. В последнее время она плохо спит, поэтому глотает яркие пилюли, из-за которых потом поздно встает и таращится на всех стеклянными глазами. Петров лежит с книгой у себя в гамаке, а Гавриловы сидят перед домом и играют в шахматы.

Мне тоже надо присесть. Город высасывает все силы. Я заношу покупки в дом, выхожу и сажусь на скамейку. Снимаю сандалии, которые резко стали мне малы, и с трудом сдерживаю стон. Стягиваю шерстяные чулки и смотрю на свои ноги. Если посчитать все время, когда эти ноги танцевали, то получится не меньше года. Если я сложу танцевальные шаги, то выйдет много километров. Теперь же у меня мозоли и натоптыши, ногти желтые и скрученные.

Держу ноги в тазу с ледяной колодезной водой. Под водой они кажутся размытыми. Мороз пробирает снизу вверх, оживляет старые вены и усыхающие мышцы. Вытаскиваю ноги и встаю на махровое полотенце. Мне бы хотелось вытереть пальцы, но я до них не достаю.

Иду босиком в дом, половицы теплые и подметены начисто. Включаю свет в кухне и ставлю чайник. Съедаю кусочек сыра, купленного в Малышах, крекер и веточку красной смородины. Не могу объяснить, как я пережила годы, проведенные в городе после аварии, окончательно не вымотавшись. Видимо, силы давала работа. Зная, что в городской больнице ценится каждая пара рук, я не позволила отправить себя на пенсию. Мне уже было ближе к семидесяти, когда я покинула не только больницу, но и город — навсегда.

Перед сном я открываю одно из писем. Читать письма Ирины на ходу и между делом я не могу. Нужно присесть, нужно время, мысли ничто не должно тревожить. Сейчас как раз идеальный момент, и я беру в руки письмо, отправленное последним. Но что-то в этот раз не как обычно. Конверт белый, под заграничным почтовым штемпелем стоит мое имя и адрес абонентского ящика, но написаны они не Ирининым хирургическим почерком — строгим и ровным, прямо-таки мужским. Эти буквы милые и округлые.

Ножом вскрываю конверт. Я сразу поняла, что фотографий Лауры там не будет, потому что конверт тонкий и мягкий на ощупь. Выпадает листок бумаги. Пододвигаюсь к лампе и поднимаю очки на лоб. Сердце стучит. Вообще у меня спокойное, разумное сердце. Но, когда я открываю письма из Германии, оно колотится до того места, где все живы-здоровы, и пока я не пойму, что, по крайней мере, это письмо не принесет дурных новостей. В этот раз я делаю несколько попыток, но ничего не понимаю, и в конце сердце бьется так же быстро. Внизу подпись Лауры. Но написано не по-русски. Если бы не работа, то я даже не смогла бы распознать эти знаки. Некоторые врачи писали диагнозы латинскими буквами, а не кириллицей.

Я до рассветных сумерек лежу без сна и уговариваю сердце. Беспокойство не отпускает. Я слышу собственное дыхание, оно выходит тяжелым и свистящим.

Я не боюсь смерти. Но в такие моменты меня оставляет покой, и я вспоминаю, каково это — испытывать страх. Не за детей, а за себя. Глупо цепляться за тело, которое уже столько пережило. Но эти секунды показывают мне, что я еще далеко не так готова, как мне казалось. Есть еще дела, которые нужно уладить, слова, которые нужно написать. Когда меня не станет, Ирине и Алексею не нужны лишние хлопоты.

Мысленно раскладываю по полочкам, что мне непременно нужно сделать, чтобы лучше подготовиться. Это немного успокаивает. Я даже передумываю идти к Марье за валерьянкой. Если бы Константин еще жил, он бы сейчас закукарекал. Но на заборе сидит и косится на меня укоризненно лишь его призрак.

* * *

Натягиваю вязаную кофту, засовываю письмо Лауры в рукав, достаю из сумки пачку кофе из Ирининой посылки и пакет с лекарствами для Марьи. Письма Ирины, которые я забрала накануне, лежат на столе открытые. Вопреки обыкновению, я быстро прочла их одно за другим в утренних сумерках. Все как обычно: погода, работа, Евросоюз. Никаких объяснений, никаких намеков, что Лаура могла мне написать.

Держа вещи в охапке, прохожу мимо Константина. Время — восемь утра. Марья уже не спит, но сидит не в настроении у себя на кровати, прислонившись к груде подушек, на коленях пуховое одеяло. Я оглядываюсь в поисках козы. Может, пасется где-то за домом.

— Ты болеешь?

Распаковываю гостинцы.

— А ты будто здоровая!

Марья не может больше ворчать, увидев посылки с иностранными словами. Я очень рада, что у нас тут плохая связь. Если бы она нормально смотрела телевизор, то ей срочно потребовалось бы все, что нахваливает реклама аптеки.

Я протираю бронзовую турку, найденную среди Марьиных кастрюль. Потом отсчитываю несколько ложек кофе, заливаю колодезной водой из канистры и как следует мешаю. Развожу огонь и, держа за длинную ручку, ставлю турку на плиту. Поднимается пена, я ее снимаю и разливаю кофе по двум чашечкам. Сначала идет пена, потом крепкий черный кофе. У меня немного дрожит рука, когда я разливаю кофе. Он красиво смотрится в чашке, поверхность словно украшена кружевом.

Марья отхлебывает кофе и обжигает язык. Она ругается: пойло такое горькое, что мертвых из могилы поднимет. Мне бы хватило, чтобы она просто встала с кровати. Светлые волосы Марья на ночь заплела в две косы, после сна они развалились на пряди. Я вдруг замечаю, что у Марьи почти нет седины.

— Как там в городе? — спрашивает она.

— Как всегда, — отвечаю я, хотя это неправда.

Это у нас время остановилось, а город постоянно меняется. Малыши вымирают. Другие города меняются, чтобы выжить, но Малыши не справляются.

Письмо Лауры шуршит в рукаве. Вообще, я собиралась рассказать Марье о письме, но не могу вырвать слова из сердца. Лаура живет так глубоко во мне, что не получается о ней говорить. Ощущение, словно выворачиваю кишки наизнанку.

— Странная ты сегодня.

Марья бросает в кофе несколько кусочков сахара. Я поднимаюсь со стула, мне пора.

— Эй, эй! — произносит Марья, мягкой белой рукой хватая меня за юбку. — Посиди еще немного.

— Марья, а ты по-немецки говоришь?

— Ты это к чему?

Не говорит, разумеется. Она, скорее всего, и не поймет, что перед ней.

— Можешь отличить английский от немецкого, Марья?

— Да что ты талдычишь?

Я снова сажусь. Ощущение, что передо мной девчонка с той фотографии, очень сильное, и я промакиваю глаза носовым платком, чтобы лучше видеть Марью.

— Ладно. Посижу еще немного.

Марья залпом выпивает сладкий кофе и опускает ноги на пол. Они босые, ногти накрашены красным лаком — блестят, как малиновые леденцы.

— Знаешь, — говорит Марья, — я так рада, что ты вернулась. Каждый раз, как едешь в Малыши, мне очень страшно, что ты не вернешься.

* * *

Бывают дни, когда мертвые ходят за нами по пятам по главной улице. Они перебивают друг друга, не замечая, какую несут чепуху. Гул голосов шумит у них над головами. А бывают дни, когда все уходят. Уж куда их там уносит, не знаю. Может, узнаю, когда стану одной из них.

Я вижу Марину и Аню, и Сережу, и Володю, и Олю. Вижу пожилого ликвидатора в полосатой рубашке с закатанными рукавами, у него мощные бицепсы и начищенные ботинки. Он был денди поначалу. Умер быстро.

Младенец, который через семь месяцев после аварии родился мертвым прямо мне в руки. Я завернула его, не обмыв, в полотенце и отдала матери. Она рожала в старом доме на ферме, а не в роддоме, поэтому у нас было время и никто не мешал. Отец отвернулся и вышел из комнаты, мать отогнула уголок полотенца и улыбнулась. Я понимала, что означает ее улыбка. Вскоре мать последовала за ребенком, чтобы не чувствовать боли разлуки.

Маленькая девочка с рыжими косичками умирала не так красиво, я бы ей что-то дала, но не положено. Вся семья трясла нас с врачом, требовала того, что было не в наших силах, одновременно переругиваясь по мелочам.

Это мои мертвецы, последовавшие за мной в Черново, а есть еще десятки других, которые были здесь до меня, вместе со своими кошками, собаками и козами. У села есть история, которая переплетается с моей, словно это две пряди волос в косе. Часть пути мы прошли вместе. Я всегда приветствую мертвецов легким кивком головы, почти не шевеля губами.

По главной улице идет мужчина с маленькой девочкой, их обоих я еще не видела. У него на спине рюкзак, а она тащит за собой небольшой чемоданчик. На ногах у девочки праздничные красные туфли. Я приветствую их, как других мертвецов, и лишь потом понимаю, что передо мной живые.

Я останавливаюсь, и они тоже. Мы глядим друг на друга. В гости к нам никто не приезжает, если не считать телевизионщиков, фотографов и биологов. И медсестры из города, которая объявляется тут раз в пару лет, чтобы померить нам давление и взять кровь.

В прошлый раз медсестра приезжала семь месяцев назад, одета была уже не в костюм защиты от радиации, а просто в халат, на неестественно белом от пудры лице слишком много румян. Она припарковала старую «Ладу» на главной улице и потащила за собой ящик с приборами. Петров захлопнул дверь у нее перед носом, Сидоров притворился, что не видит и не слышит, Леночка мягко улыбнулась и попросила к ней не прикасаться. Только Гавриловы и Марья взяли бедную женщину в оборот и не отпускали, пока та не прощупала им печень и не проверила зрение. Когда она в полном изнеможении постучалась в мою дверь, я пригласила ее внутрь и предложила чай. Уж слишком ее затравленный взгляд и плохая химическая завивка напомнили мне меня саму, какой я была сорок лет назад.

Тот, кто сюда приезжает, обычно остается до тех пор, пока его не вынесут на маленький участок за бывшей школой. Видимо, девочка смертельно больна. Я даже в сто лет не научусь воспринимать такие вещи легко. Я смотрю на девочку так пристально, что она чуть не плачет. Затем представляюсь и спрашиваю, чем могу им помочь.

Мужчина свое имя называть не хочет. Он совсем не похож на всех, кого я видала в здешних широтах. Он человек городской, но не из Малышей. Он человек из столицы. Все в нем: и обувь, и гладкое лицо, и манера говорить — кричит о том, что он сюда не вписывается. Я не из жалостливых, а к этому человеку особенно сложно испытывать симпатию. Девочку зовут Аглая. Верно, значит, Марья говорила, что маленьких девочек в столицах теперь называют как древних старушек.

— Аглая — значит, ты Глаша, — говорю я.

Малышка улыбается, и ее рука из отцовой переходит в мою. Вообще девочка не производит впечатление особо доверчивой. Может, я ей кого-то напомнила. Она выглядит здоровой, румяные щеки, темные кудри, только глаза грустные и улыбка натянутая.

— Я видел вас по телевидению, — произносит ее отец, словно эта информация должна меня заинтересовать.

Мы с маленькой Глашей идем впереди к дому, который я хочу им показать. Я чуть не поселилась в нем сама, но для меня он великоват. А вот им нужно две комнаты: нехорошо это, когда девочке приходится делить спальню с отцом. Остальные провожают нас взглядом, пока мы идем до конца главной улицы.

Дом, который я держу в уме, покрашен в голубой. Глаза Глаши начинают сиять, у меня тает сердце. Я заставляю себя выпустить руку девочки, но она липнет ко мне.

— Там есть водопровод?

Я отвечаю, не оборачиваясь к отцу:

— Водопровода тут ни у кого нет. Колодец в конце улицы. В некоторых дворах есть свои, но в этом нет. У нас есть электричество. У вас есть печь, можно ее растопить и готовить. Не знаю, как долго… — Смотрю на девочку и не хочу произносить это вслух. Зимой в Черново не так легко, как летом. Если они к тому времени еще будут вдвоем.

— Я тоже не знаю, — говорит мужчина.

Он заходит в калитку. Девочка отпускает мою руку и следует за отцом. Она бежит по двору, и я сразу вспоминаю, что Ирина и Алексей здесь тоже когда-то играли. В этом доме раньше жила старая баба Мотя, которая разрешала сельским детишкам угощаться малиной со своего огорода. У нее росла не только красная, но и желтая малина, которую Ирина иногда приносила домой, аккуратно спрятав в кулачке, чтобы не раздавить нежные ягоды. Желтая, более крупная, чем обычная, малина сияла на ладони. Правда, на вкус она была не слишком сладкая.

Отец Глаши заходит в дом и пытается открыть окно изнутри. Он толкает и трясет, и наконец его довольная физиономия появляется в оконной раме, а потом исчезает. Слышно деловитое бряцанье, что-то падает на пол, затем над подоконником, как в старой картинной раме, возникает его туловище.

— Ладно, — говорит мужчина. — Получше ничего не найдется?

Если бы я в своем возрасте еще удивлялась людям, мне бы и зубы почистить некогда было.

— Нет, — говорю я. — Это лучший дом по размеру, обстановке и состоянию.

Кажется, мужчина удивлен, что я способна изъясняться такими длинными предложениями.

— Ладно, — повторяет он. — Вы собственник?

— Нет, — отвечаю я. — Можете просто тут жить.

— А если кто-то объявится и потребует арендную плату задним числом?

Я не виню его за подозрительность. В том, что касается аварии, никому верить нельзя. Недавно у нас в регионе был скандал: переехавшим в другие места жителям зараженных радиацией сел пообещали компенсацию за их дома, и те заломили такую стоимость, как если бы их хаты стояли на Красной площади. Чинуши поставили печать и за это получили часть компенсации. Вот как-то так, это мне Марья рассказывала. Я тогда обрадовалась, что мой дом на бумаге все еще принадлежит мне. Так, по крайней мере, у меня совесть чиста, что с возрастом становится все важнее.

— Сюда просто так никто не заезжает. Как вы вообще к нам попали?

— Подвезли. Правда, не до села. Водитель испугался.

Я киваю. Между тем девочка нашла в огороде несколько ягод малины и засунула их в рот.

Мужчина наблюдает за ней из окна.

— Ягоды тоже заражены радиацией?

— Вы что, не понимаете, где находитесь?

— Понимаю, понимаю, — отвечает он. — Еще как понимаю. Вы, баба Дуня, верно, глупых вопросов не выносите?

Мне бы уйти домой, но что-то меня удерживает. Приходится буквально заставлять себя идти.

— Последний вопрос, — кричит мужчина мне вслед. — Где здесь поблизости купить еды?

Я разворачиваюсь. Хоть я и считаю, что голодная смерть — сравнительно гуманный способ, но не в моей власти решать, как смерти приходить к другим людям.

Мужчина ждет моего ответа. Он ждать не привык. Гладкое лицо нервно подергивается.

— Малыши. Огород. Погреб. Соседи.

Затем я, наконец, ухожу домой.

* * *

Благодаря своей работе я усвоила, что люди всегда делают исключительно то, что хотят. Они просят совета, но на самом деле чужое мнение их не интересует. Из каждого предложения они отбирают только то, что им нравится, остальное игнорируют. Я научилась не давать советов, пока меня не попросят об этом напрямую. А еще я научилась не задавать вопросов.

Я жду вечерних часов, чтобы полить огурцы и помидоры. Над желтыми цветками кабачков жужжат пчелы. Смотрю на них как завороженная. Я долго не видела здесь пчел после аварии. Животные по-разному на нее отреагировали. Пчелы исчезли. Я вручную опыляла помидоры маленькой кисточкой. Возможно, пчела, заползающая в чашечку цветка, — это и есть добрая весть, которую загадал Петров. Будь я помоложе, кричала бы о ней во всю глотку. Решаю написать об этом Ирине. И Лауре.

Позднее я завариваю чай со свежими листьями малины. Отвернувшись от электроплитки, вижу сидящего Егора. Жаль, что не могу предложить ему чаю. Чаепитие вдвоем приятнее. Это, пожалуй, единственное, что в возрасте лучше делать вместе, а не в одиночку. Однажды я поставила перед ним чашку из вежливости, но быстро поняла, что этим ему не помогаю.

Егор смотрит на меня откуда-то из глубины своих темных глаз. Я смущаюсь. С его смерти я постарела, и теперь он годится мне в сыновья. Не должен он меня глазами раздевать.

В какой-то момент я не выдерживаю:

— Чего уставился?

Он откидывается на стуле.

— Нравишься ты мне.

— А ты какой-нибудь язык знаешь, кроме русского?

— Суржик.

— Это не язык, а диалект. Ты в школе не учился?

— У нас в школе иностранных языков не было, — невозмутимо отвечает Егор, глядя сквозь меня. Наверняка он видит и письмо Лауры в моем рукаве. Я благодарна Егору, что он ничего об этом не говорит.

— Видел новых?

Он поднимает бровь.

— Мужик этот козел.

Я не возражаю. Хотя и не верю, что людей можно делить на хороших и плохих. Я вот, к примеру, и не знаю, к какому типу отношусь. По молодости я так старалась быть хорошей, что стала опасной для окружающих. Например, была слишком строга к детям, хотела воспитать добросовестных и порядочных граждан. Теперь жалею, что особо их не баловала. Но баловать детей в наше время было не принято. Говорили, что так можно вырастить только изнеженных неумех, а этого я для своих детей не хотела. Особенно строгой я была с Алексеем, хоть у меня при этом сердце кровью обливалось.

— Помрет девчонка, — говорит Егор.

Я поднимаю взгляд от чашки. Конечно, помрет. Мы все умрем. Кто-то раньше, кто-то позже, а ребенку, приехавшему сюда, явно недолго осталось. Дети нежные и чувствительные. Только старые тертые калачи вроде нас с Марьей держатся вечно. Нас никакой микроволновкой не напугаешь.

— Он ее своими руками угробит, — произносит Егор, многозначительно глядя в окно.

— При чем тут он, если она болеет?

Даже после смерти я не позволяю Егору вести себя так, словно он тут самый умный.

— А при том, что он сам ее сюда привез.

И тут я начинаю осознавать, к чему он клонит, потому что все это время сама догадывалась.

— Хочешь сказать, она не болеет?

Раньше он бы сплюнул на пол, теперь просто пожимает плечами.

— Пока нет. Но это может быстро измениться.

— Но зачем отцу так поступать?

— Отцы. — Он все-таки сплевывает. — Ты же все знаешь об отцах. Вот я каким был?

Теперь мой черед вежливо промолчать. Большинству знакомых мне женщин было бы легче поднять детей в одиночку, чем постоянно спотыкаться о сапоги пьяного мужа. Но мне такое не нравится. В глубине души я убеждена, что каждому человеку нужна пара. По крайней мере, пока у него есть задачи. Для семьи нужны двое. Мне очень не хватало Егора, когда он еще был жив, неважно, что я там говорила. А теперь он рядом, но уже слишком поздно.

— Ты что-то знаешь, — говорю я.

— От него ушла жена. И он решил ее проучить.

Я постоянно забываю, сколько мне лет. Меня поражают скрипящие суставы, сила тяжести, мешающая подняться с кровати по утрам, чужое морщинистое лицо в поцарапанном зеркале. Но сейчас, когда я иду, хотя скорее бегу, по главной улице, я вновь чувствую легкость. Наверное, еще легче человеку только при смерти. Распахиваю калитку, мчусь через огород и кулаком стучу по дощатым голубым стенам.

В дверном проеме вскоре появляется мужчина в джинсах и кроссовках. Плечи обтянуты футболкой с иностранной надписью.

— Чего тебе надо? — говорит он, отпрянув от меня.

Я ставлю ногу на порог, чтобы мужчина не успел захлопнуть дверь.

— Ты привез сюда здорового ребенка?!

Своим кроссовком он пытается спихнуть мою ногу в туристической сандалии с порога. Мы пыхтим, как два кабана при случке.

— У тебя вообще ум за разум зашел?! — Это я говорю.

— За своим разумом следи!

— Жена от тебя ушла, но девочка тут при чем?!

— Чушь.

Он наступает мне на ногу, я отшатываюсь и чуть не падаю. Егор стоит позади, но не может меня поддержать.

— Ее нужно увозить. Срочно!!! — Давно я так не орала. — Она здорова!

— Да кто сейчас здоровый?

Он шагает за порог дома, вплотную ко мне. Я уверяю его, какая хорошенькая у него дочка, что им нужно куда-то уезжать, да пусть он хоть под поезд бросится, но уж ребенка, ребенка-то надо отвезти домой, подальше отсюда. Его лицо превращается в гримасу. Он толкает меня, я теряю равновесие и вцепляюсь в его футболку. Он бьет меня по руке. С сухим треском рвется ткань, а может, и что-то во мне: он зарядил кулаком мне меж ребер. Больно, но я боли не боюсь. Я боюсь только беспомощности. Но даже она не способна помешать мне говорить вслух то, что для меня важно.

— Да что ты вообще понимаешь? — фыркает он, грубо пихая меня в плечо.

Теперь я действительно падаю. Я лежу на земле, над нами сияющий ковш Большой Медведицы, ночь безоблачная. У мужчины перекошено лицо, он в ярости пинает меня в бок. Пальцы сжимают мне горло. Я слышу свой хрип. Вот какими тихими могут быть двое, когда один убивает другого.

Егор стоит у мужчины за спиной и плачет.

Я не сразу понимаю, что происходит потом. Сухой щелчок из ниоткуда. Человек, который не назвал своего имени, выпрямляется и пошатывается. На секунду он замирает в перекошенной, неестественной позе, а затем падает на землю, чуть ли не на меня.

Абсолютно против своей воли я резко начинаю всхлипывать. Это всегда шок, когда сильный мужчина вдруг падает вот так. Но пора бы самой подниматься. Я перекатываюсь на левый бок, а потом на живот. Потом встаю на четвереньки. Ползу к упавшему человеку.

— Мужчина, что с вами? Мужчина?

Он лежит лицом вниз в луже крови, из черепа торчит топорик. Я оборачиваюсь к Егору, и он поднимает руки, словно говоря: ты же видишь, я безоружен. Со стоном опускаюсь на колени, взгляд медленно блуждает в темноте, из которой проступает силуэт.

— Петров, — говорю я. — Свинья ты, Петров.

На его лице загорается безумная улыбка. Взгляд отсутствующий. Я задаюсь вопросом, не страдает ли он лунатизмом. Потом он вздрагивает и пытается поднять меня на ноги, но от этого мне еще больнее.

— Ты зачем с ним дралась, баба Дуня?

— Не хотела его тут видеть.

— Плохо себя вел? Не проявил должного уважения?

— Как видишь.

Я поднимаюсь и позволяю ему встать передо мной на колени, отряхнуть подол юбки от грязи.

— Мне ужасно жаль портить тебе дивную ночь, но, кажется, я его убил.

Я в своей жизни повидала слишком много ранений, чтобы сейчас с ним спорить.

— Вопрос простой, — говорит Петров. — Что делать с ним будем?

— О нем, — говорю я, держась за ребра, которые при каждом вздохе отдают острой болью, — нам сейчас думать некогда.

* * *

Девочка сидит на кровати и моргает в темноте. Наши грязные лица наверняка ее жутко напугали, но она храбрится. Не плачет и смотрит на меня немигающим взглядом. Я ей точно кого-то напоминаю.

— Пойдем со мной, Глаша, — говорю я, стараясь не выдать беспокойства. — Твой папа отключился.

Девочка о нем не спрашивает. Это хорошо. Вообще, конечно, плохо, но для нас сейчас хорошо. Она выкарабкивается из кровати, славная девчушка в ночной рубашке в красный горошек. Раскрытый чемоданчик лежит на полу, а на подушке сидит плюшевый зверь с длинным хвостом.

— Завтра утром домой, — говорю я. Конечно, лучше бы сегодня ночью, но я не волшебница.

Беру девочку за руку. Она не замечает, что проходит мимо трупа отца, который лежит в темноте как продолговатый курган. На ночь отведу ее к себе.

Петров несет ее чемоданчик и без умолку болтает. Он сводит меня с ума, от его увещеваний мне начинает казаться, что я чувствую, как радиация через поры проникает ребенку под кожу. Это заставляет меня забыть о своих травмах.

— Фольга! — громко говорю я. — Если сейчас что и поможет, так это фольга.

— Да у кого тут есть фольга?!

— У меня. У меня есть.

У меня и вправду есть фольга, спасибо Ирине. Она прислала мне всевозможную утварь для кухни, немецкие практичные вещи, которых у нас никогда не было. Бумагу для выпечки — с такой можно испечь пирог, не пачкая противень. Силиконовые формочки для маленьких кексов, которые я раньше пекла в вымытых консервных банках. И хорошую крепкую фольгу с узором в виде сот.

— Глаша, — говорю я, — ты сейчас сильно удивишься!

Видимо, у девочки старая душа: ее мало что удивляет. Я спрашиваю, знает ли она, что особого в нашем селе. Она качает головой. Может, оно и к лучшему. Я видела людей, которые получали ожоги уже при мысли о чем-то горящем. Если рассказать о радиации, до следующего месяца девочка не доживет.

— Это такая игра, — говорю я. — Тебе она покажется глупой, зато останешься здоровой, вырастешь, выйдешь замуж за хорошего человека и родишь пять деток.

Она смеется, эта картина ее явно позабавила. Я достаю фольгу, Петров помогает. В чемодане у Глаши колготки и рубашка с длинным рукавом, их надо надеть, чтобы защитный панцирь не покорябал нежную кожу. Потом девочка вытягивает руки и ноги, и мы заматываем ее в серебристую фольгу. Глаша хихикает. Я благодарна за ее приятный характер, что она не плачет и не упирается. Даже таблетку йода из моей аптечки глотает не морщась. Если она всегда такая безропотная, то стоит забеспокоиться.

Завернутая в фольгу, она без капризов засыпает у меня в постели. Я с тяжелым сердцем лежу рядом с ней без сна и дышу медленно, чтобы не так сильно болели ребра. Когда Ирина и Алексей были маленькие, я тоже с ними спала, и они прижимались к моему телу, довольно выдающемуся в те годы. Детям очень нравилось, что я была теплая и мягкая. Егору тоже нравилось.

Тихо, как птичка, дышит чужая девочка у меня в постели, Петров снова качается в гамаке у себя во дворе, а Егор шатается по заброшенным огородам и оплакивает то, что ему уже не вернуть.

* * *

Стыдно признаться, но я должна держаться правды. Именно в это утро я проспала. Открываю глаза, а в кровати никого нет. Если я резко вскочу, то остаток недели придется ползать на четвереньках, я для этого слишком стара. Шорох указывает направление. Глаша катает по полу старые пуговицы, очевидно, найденные в ящике стола. На половичке пуговицы тормозят. Фольга клочьями свисает с девочки.

Теперь я все-таки вскакиваю с кровати. Боль мгновенно отшвыривает меня на матрац, я сдерживаю стон.

— Следи за фольгой, золотце.

— Порвалась.

— Вижу. Сделаем тебе новые доспехи.

Я надсадно кашляю, горло словно когтями разодрали.

Едва мы заканчиваем с фольгой, как кто-то стучится в дверь. Я поспешно повязываю на шею косыночку, чтобы не было видно следов удушения. Затем открываю. На пороге стоят Гавриловы с одинаковым выражением на лицах. Выглядят так, словно им кто-то насрал перед калиткой.

— Баба Дуня! — говорит Гаврилова, пока ее муж таращится на комнату мне через плечо. — Мы считаем, что вы должны узнать первой.

Я отвожу Глашу себе за спину, словно это поможет укрыть ее от всего зла этого мира.

— Новый сосед с проломанным черепом лежит в огороде, — деловито и злорадно рапортует Гаврилова.

— Мой папа? — на удивление проницательно спрашивает Глаша у меня из-за спины.

— Нет, другой, — машинально отвечаю я.

— А где мой папа?

— Срочно пришлось уехать, милая.

Ее устраивает мое объяснение. По крайней мере, она больше не задает вопросов, встает на колени и начинает собирать рассыпанные пуговицы.

— И чего вы сейчас от меня ожидаете, Лидия Ильинична?

Даже в чрезвычайных ситуациях мы обращаемся друг к другу по имени-отчеству. Мы с ней на брудершафт не пили.

— На нем уже мухи сидят, — говорит Гаврилов, глядя на меня укоризненно.

И десяти минут не прошло, как они уже на моей кровати пьют африканский кофе, который прислала из Германии Ирина. Гавриловы лет на двадцать меня моложе, не меньше. И тем не менее они полагают, что мертвец в огороде касается меня больше, чем их. Я жду объяснений, и вот наконец Гаврилов робко называет причину:

— Вы ведь у нас вроде мэра.

— Так меня еще никто не обзывал.

— Баба Дуня, я понимаю, что у вас много дел, но это же негигиенично.

Спустя десять минут в мой дом набилось столько людей, что я отправляю Глашу поиграть во дворе. Я бы с удовольствием пошла за ней, но всем от меня что-то надо. Даже Леночка тут. Между нами стоят мертвые и брезгливо поджимают губы, когда живые наступают им на ноги. Все хотят мне доложить, что новенький лежит в огороде с топором в голове. Все смотрят на меня и ждут, будто я поколдую — и он исчезнет. Вместе с мухами. И волнением.

Голова болит так, словно это мне воткнули в мозг топор. Мы в Черново обычно друг друга не тревожим. Иногда ходим в гости, но никогда — скопом. Между нами негласная договоренность, что каждый решает свои проблемы сам и не обременяет других. Я же вот не машу Лауриным письмом с криком: «Кто скажет, что тут написано? Кто-то может отличить английский от немецкого?» Но теперь у нас возникла общая проблема, и на ней уже сидят мухи.

В какой-то момент приходит и Петров. Все расступаются: его очевидная близость к смерти вызывает уважение. Он не ожидал такого скопления людей, поэтому затравленно озирается. Даже он хочет узнать от меня, что же делать, у него это на лице написано. Я вздыхаю. Ребра болят все сильнее, но это никого не касается. Я как можно незаметнее прижимаю их рукой.

— Петров! — громко произношу я. — Только не говори, что кто-то лежит в огороде.

Петров захлопывает рот и пытается прочитать мое выражение лица.

«Садись и повозмущайся немного с остальными, — пытаюсь я сказать ему глазами. — Я тебя не сдам. Никто не понял, что это ты».

Оживленный галдеж продолжается.

— Нужно вызвать скорую!

— Труповозку, — робко поправляет Петров.

— Надо ехать в Малыши!

— Что мы там забыли? У них одна пьянь да ворье.

— Я в этом марше не участвую!

— Кто тут крепче всех стоит на ногах?

— Да мне помирать скоро.

— А у меня уже пять лет жидкость в легких.

— А у меня сердце уже от трех шагов рвется.

Хуже всех себя чувствуют, разумеется, румяные Гавриловы. Выясняется, что меня считают самой здоровой.

— Неужели у вас хватает наглости отправить старую женщину, которая уже одной ногой в могиле, в такую поездку? Совесть потеряли? Я только вернулась из Малышей, второй раз не осилю.

— Все хорошо, баба Дуня. — Это говорит Петров. — Я поеду. Ты правда бледная. А ну все вон отсюда, ей нужно прилечь.

Гавриловы действительно пытаются встать с моей кровати. Но потом плюхаются на место. Я разглядываю прозрачное лицо Петрова. Он сегодня явно ничего не ел, да и вчера не особо. Глаза горят, а редкие волосы на черепе стоят торчком. Не нужно быть медсестрой, чтобы понять: Петров далеко не уйдет.

Я понимаю, что идти и вправду придется мне. Возьму с собой Глашу. Если пойду потихонечку и буду тихо дышать, то, глядишь, и справлюсь. Нужно только собрать силы и немного передохнуть, хотя бы четверть часа. Но не успеваю я об этом сказать вслух, как в доме дребезжит лязгающий голос Сидорова:

— Можно вызвать милицию.

Он так и сказал: «Можно вызвать милицию».

Распространяется замешательство.

— Ты, наверное, и можешь, как инопланетянин, звонить домой, но нам, землянам, нужна рабочая линия. — Это Петров. По лицам собравшихся я вижу, что для них он говорит загадками. Кто знает, в какой полусгнившей книжке он это вычитал.

— Да я вам просто помочь хотел, болваны. — Голос Сидорова полон обиды. — Подождите немного, и тут завоняет на все село.

Все кивают. Никто не хочет волновать Сидорова.

— Качество связи отличное!!!

— Спасибо тебе, Сидоров, — говорю я. — Может, позже.

Он хлопает дверью так, что вздрагивает весь мой домишко.

В конце концов кто-то нашел остатки настойки из крыжовника, которую я держу в медицинских целях. Когда до меня доходит бутылка, она уже почти пустая. Я оглядываюсь в поисках рюмки, а потом просто опрокидываю остатки себе в рот.

Дверь резко открывается, на пороге возникает Глаша в фольге.

— Я позвонила маме, — громко объявляет она, найдя меня.

Стыдливо прячу пустую бутылку за спину.

— Я же говорил! — Сидоров позади Глаши качается, как тростинка на ветру.

Глаша вся сияет.

— Я позвонила маме. Я запомнила номер.

— Ты моя сладкая умненькая зайка, — говорю я. — Сидоров! Скажу честно: и без тебя уже тошно. Вали отсюда и не морочь дитю голову.

— Мама меня заберет, — говорит Глаша. — Вместе с милицией.

* * *

У меня появилось ощущение, что эти часы могут стать последними для нашего села. Гавриловы в порядке исключения сделали для общества что-то полезное и накрыли мертвеца брезентом. Я даже не знала, что у них есть нечто подобное, хоть и подозревала, что у них во дворе склад ценных и полезных вещей. Почти все разбрелись по дворам и домам, и мы остались с Глашей и Марьей. Они устроились у меня на кровати. Я сажусь на стул и пытаюсь найти позу, в которой меньше будут болеть ребра.

— Мне кажется, фольга не поможет, — говорит Марья.

— Тш-ш! — шикаю я. — Еще как поможет!

— А ты знаешь, кто это сделал? — спрашивает Марья.

Пока девочка сидит здесь, навострив ушки, мне нельзя допустить, чтобы Марья более подробно изложила ход своих мыслей. Я еще раз предостерегающе шикаю.

— Я думаю, Гаврилов, — говорит Марья, не поняв моих намеков.

— Глупая ты баба, типун тебе на язык, да какой же у него мотив?

— Боялся, что обворуют.

— Марья, ты на солнце перегрелась.

— Или это была ты. Пресекла его злые дела.

От неожиданности я резко вскакиваю на ноги. Кружится голова, и я чуть не падаю. Марья не замечает, она точит ногти стеклянной пилочкой, которую прислала мне Ирина.

— Зачем мне это делать, Марья?

— Потому что он был плохим.

— Я не могу убивать каждого плохого человека.

— Каждого, конечно, нет. — Марья зевает. — Не заводись, я на тебя не настучу.

— И я тоже, — говорит Глаша.

Будь я на десять лет моложе, сейчас бы испугалась. Но я чувствую только усталость. Жду, пока все разбредутся по домам и я смогу спокойно посидеть на скамейке. Скорее бы наступила зима: все торчат дома, а ветер бьет снегом в окно. Я даже немного жду, когда Глаши здесь уже не будет. Она постоянно голодна, а я не разрешаю ей есть овощи с моего огорода. Варю ей пшенную кашу на пастеризованном молоке, которое одолжила у Сидорова, и растворяю в ней последний сахар, потому что иначе девочка кашу не съест.

— Твоя мама скоро придет.

— Моя мама прибежит, — говорит Глаша, прижавшись к моему бедру и зарываясь курносым носом в складки моей юбки. — Мама плакала по телефону.

— И ты действительно услышала ее голос? Через сломанный телефон?

— Телефон не сломанный. Только очень шипел.

Я сажусь на скамейку и жду. Все, хоть и разошлись по домам, носами прилипли к окнам, глаза видны сквозь дыру в заборе. Один Петров качается в своем гамаке, словно его даже конец света не возьмет. Мне хочется сказать ему, чтобы он не боялся: его никто не потревожит.

* * *

Их слышно издалека, и сразу понятно, что машин больше одной. Вскоре мы видим: их три. Впереди высокая черная машина с толстыми шинами. За ней две милицейские легковушки. Они паркуются в облаке пыли на главной улице.

Глаша невозмутимо вылизывает тарелку.

Первой распахивается водительская дверь черной машины. Из таких машин должны выходить мужчины, а не эта блондинка в штанах как у мужика и в туфлях на высоких каблуках. Волосы выбились из прически и липнут ко лбу, тушь потекла.

— Где она? — истошно вопит женщина. — Куда ты ее спрятал, стервятник?!

— Глаша, — шепчу я, — она с ума сошла, не смотри.

— Это мама!

Глаша аккуратно ставит тарелку на лавку и бежит. Женщина падает на колени, раскрывает руки и скулит как подстреленная. Фольга шуршит. Девочка виснет на шее у женщины, у меня наворачиваются слезы.

— Что они с тобой сделали?!

Мама Глаши начинает срывать фольгу.

— Не-е-е-е-ет! — Визг Глаши пробирает меня до костей. — Не снимай! А то я умру.

Все смешалось. Воздух рябит. Милиционеры окружили мать и дитя, словно защищая от нападения. Женщина орет неразборчивое, пока достает из багажника костюм защиты от радиации и пытается напялить его на Глашу. Интересно, что ж сама его не надела, раз в такое верит. То и дело женщина выкрикивает: «Герман, Герман, тебе это с рук не сойдет!» Вряд ли Германом зовут собаку, и я понимаю, что это ее муж, который лежит под брезентом Гавриловых. На котором сидят мухи.

Я встаю. Ребра вновь дают о себе знать, у меня вырывается стон боли. Я очень медленно подхожу к группе людей. Милиционеры смотрят на меня. Женщина прижимает Глашу к груди. Глаша поворачивает голову и глядит на меня с улыбкой.

— Уезжай, дочка, — говорю я женщине в штанах. — Увози ребенка в безопасное место.

Безумие в ее глазах гаснет, и становится понятно, что она обычная женщина и с ней можно нормально поговорить.

— Думаете… — она впивается взглядом в мое лицо, словно надеясь найти там ответы на все вопросы, — думаете, еще не поздно?

— Никогда не поздно, — вру я.

Почему она именно меня об этом спросила?

— Вы же баба Дуня, да?

Я киваю. Она шмыгает носом, как девчонка, вытирает рукой лицо и достает какой-то маленький прямоугольник из сумки.

— Можно?

Не успеваю я ответить, как она прижимается щекой к моему лицу и фотографирует нас своим портативным телефоном. Потом берет за руку Глашу, и они уходят к машине.

Милиционер кричит женщине вслед, спрашивая, что делать с заявлением. Она отмахивается. О муже не спрашивает. Если бы она захотела его увидеть, у меня бы возникли проблемы. Но она вернула себе ребенка и просто хочет отсюда уехать. Похвальное решение. Глаша пристегивается на заднем сиденье и смотрит, как я прислонилась к дереву, потому что не держат ноги. Я стараюсь улыбнуться ей в ответ.

— Пусть женщина едет, товарищ милиционер, — говорю я тихо. — А вас… вас я попрошу остаться.

Лишь позднее я понимаю, какую совершила ошибку. Надо было нам самим разобраться с мужчиной под брезентом. Если десяток кривых и хромых вместе берутся за дело, то можно без труда избавиться от трупа.

Тем не менее я выполняю гражданский долг и веду милиционеров в огород. Я стою рядом, когда они приподнимают брезент, вижу разочарование на их лицах. Они бы тоже предпочли, чтобы их не трогали. Но их слишком много, чтобы договориться со мной, будто они ничего не видели.

— А мать девочки вообще кто? — тихо спрашиваю я самого молодого из них, тощего мальчонку, теребящего волосики над верхней губой.

— Вам лучше не знать, — отвечает он так же тихо. — Но поверьте, скорбеть она не будет.

Это я уже поняла. Вот кто сейчас стоит с траурными физиономиями, так это милиция. Один из них фотографирует. Второй обхватил себя руками, будто замерз. Третий трясет свой портативный телефон.

— Нет сети. Нам позвонить надо. Откуда матери звонили?

Я веду их к дому Сидорова. Они заходят без стука. Такого себе даже я, без пяти минут невеста, не позволяю. Сидоров их не замечает, храпит на потрепанной оттоманке, как падишах. На полу стоит некогда оранжевый пластмассовый телефон, от которого к розетке ведет провод. Молодой милиционер берет аппарат и снимает трубку. Он подносит ее к уху и передает другому — видимо, начальнику, который смотрит на меня хмуро.

— Вы что, меня за дурака держите, матушка?

Он в ярости и выглядит так, словно сейчас поднимет на меня руку. Но он все-таки сдерживается. Может, теперь милиция не такая, как раньше, или у него дома тоже мать пожилая. Молодой милиционер завороженно крутит диск аппарата.

— Буду вам, капитан, очень признательна, если вы заберете мертвеца. Температура на улице высокая, зараза распространяется быстро. Еще не хватало, чтобы тут все заболели.

— А то вы здесь в санатории живете. Я, матушка, не санитар, если вы еще не заметили. Мы в Малыши возвращаемся. — Он улыбается. — Ждите в гости наших коллег.

Эта улыбка отбрасывает меня в то время, когда сердце редко билось меньше ста ударов в минуту. Я человек не хладнокровный, никогда не была. По сути, я все время пыталась поспеть за жизнью. В такие моменты я забываю, что уже старая и мне никуда не надо торопиться.

Все так, словно мне снова тридцать и все нужно делать самой. Вставать в пять утра, доить коров, ставить на плиту куриный суп, потом кашу, и то и другое кутать в шубу, чтобы не остыло. Собирать яйца в курятнике, отваривать несколько штук на обед. Будить Ирину — она зевает и причитает. Будить Алексея — он встает легко и быстро, а потом скачет по дому как зайчик, которого я с трудом ловлю. Я ставлю перед ними тарелки с кашей и слежу, чтобы все съели. Школьные ранцы не проверяю: на это нет времени. Даю им пересчитанную мелочь на обед и наставляю Ирину потом разогреть себе и Алексею куриный суп. У меня и доли секунды нет, чтобы проследить, как они переходят дорогу.

Я заворачиваю два крутых яйца в салфетку и прячу в сумку. Бегу на автобусную остановку, у меня отваливается каблук. Недолго думая, я снимаю вторую туфлю и отламываю каблук. В микроавтобусе до Малышей приходится ехать стоя, чья-то немытая подмышка закрывает мне вид, но я медицинский работник и в течение дня столкнусь с еще более неприятными запахами. Приехав в городскую неотложку, надеваю белый халат. С этого момента я машина, которая перевязывает раны, вытаскивает занозы, накладывает шины на сломанные ноги, утешает блюющего ребенка и сантиметром измеряет живот беременной. Врач настаивает на том, что будут близнецы, а я спорю с ним, подозревая, что дело в другом: ребенок родится почти на пять кило, это мальчик.

На обед я ем яйца и запиваю квасом, который врач принес в целлофановом пакете от уличных торговцев. Думаю об Ирине и Алексее — интересно, все ли у них в порядке. Позвонить им я не могу, ведь у нас дома нет телефона. Мы стоим в очереди на подключение, но в ближайшие лет пять она вряд ли подойдет. Дети знают, как позвонить мне на работу, так что я каждый раз вздрагиваю, когда звонит телефон. Аппарат такой же, как у Сидорова, и я бы палец дала на отсечение, лишь бы иметь такой дома.

В уборной я мою руки и подкрашиваю губы помадой. Из зеркала на меня смотрит изможденная женщина с нависшими веками. Я чувствую себя древней старухой и выгляжу соответствующе. Егора я не видела уже три дня и понятия не имею, где он торчит. Разуваюсь, сажусь на крышку унитаза и делаю упражнения от варикоза, которые вычитала в «Крестьянке».

В следующий раз я прихожу в себя уже в десять вечера. Дети спина к спине спят на большой кровати, я достаю из ранцев тетради и проверяю уроки. Посуда вымыта, носки заштопаны. Мне не хватает таланта для домашней работы, но я стараюсь. Иду на кухню и выпиваю стакан воды из-под крана. На вкус она соленая, потому что в нее капают мои слезы. Я обыкновенная женщина, как миллионы других, и все равно такая несчастная, дура я.

* * *

— Скажи, что мне делать, — требует Петров, вырывая меня из воспоминаний. — Я полон рвения! — В доказательство своих слов он поднимает тощие ручонки и трясет костлявыми кулачками. — Сожжем его, как индусы?

— Откуда у тебя столько мусора в голове? — Петрову удается мгновенно меня приободрить, но я не подаю вида. — Никто за ним не приедет. Надо вырыть могилу.

— Мы недостаточно квалифицированы. Но я с тобой.

Он отходит и возвращается с лопатой, подозрительно напоминающей гавриловскую.

Мы ждем, пока солнце перестанет сильно печь, и начинаем. Вернее, Петров начинает копать. Он переоценил свои силы. После каждого взмаха лопаты ему нужно пару секунд передохнуть, после пяти ему необходимо посидеть несколько минут. Но он продолжает копать. Он мужчина, так что перечить ему я не стану. Приношу горячую воду с мятой.

— Я бы лучше выпил колы со льдом, — стонет он, опираясь на лопату.

— Холодная химия на такой жаре убить может, — возражаю я.

Тем временем Петров падает на траву, я беру лопату, игнорируя боль в ребрах. Удивляюсь, какая она тяжелая. Меня пугает, что я слабее хлипкого Петрова, но я гоню от себя эту мысль. Жирная бурая земля складывается в крошечные кротовины.

— Только не говори, что у нас не получится. Ты должна в нас верить! — произносит Петров, но я на его бред не отвечаю.

Над брезентом кружат мухи. Время работает против нас. По лицам течет пот, но кротовины выше не становятся. Я встаю рядом с Петровым и закрываю глаза. Вновь открыв их, я вижу Марью с лопатой.

Сразу должна сказать, она человек совершенно иного калибра. Я еще ни разу не видела Марью за работой. Я многое пропустила. Ее дородное белое тело оказывается сильным. Она копает как экскаватор и даже не начинает тяжело дышать. Видимо, все благодаря таблеткам, которые она ежедневно принимает, или благодаря богатырскому здоровью, которое даже лекарства не смогли угробить.

Мы с Петровым безмолвно наблюдаем. Марья на нас не смотрит, она сосредоточенно копает. Земля летит нам в лицо. Марья лишь на секунду замирает, чтобы вытереть лоб. Ее круглые щеки зарумянились, светлые косы растрепались. Она могла бы стать солисткой ансамбля народных танцев. Может, она ею и была, кто знает.

Когда она плюхается рядом с нами на траву, Петров пытается подняться. У него не выходит. Он выдает пару шуток о том, что надо бы рядом и ему могилку вырыть, но Марья его игнорирует. Она тянется к сочным листьям лопуха, уверенным движением их срывает, один лист кладет себе на лоб, а два других на щеки.

Чуть позже лопату берет Сидоров. Он гордо поглядывает на меня и в ту же секунду чуть не падает в яму. Марья отбирает у него лопату. Он опирается на палку и разглядывает Марью. По его взгляду сразу понятно, что в нем еще жива надежда составить хорошую партию.

Марья снимает шерстяную кофту. Руки у Марьи округлые и дрожат, как желе. Плоть такая румяная, что хочется укусить. Подходит Гаврилов и молча смотрит. Марья не возражает. Она снимает гольфы и снова надевает туфли. Сидоров вытирает лицо. Гаврилов громко сглатывает. Один Петров сидит с закрытыми глазами.

Марья копает с торжествующей улыбкой, уже стоя в яме по колено. Потом мотает головой как дикая лошадь и передает лопату Гаврилову.

Гаврилов, которого я еще ни разу не видела за работой, не приносящей ему прямой выгоды, берет лопату. Его рука коротко касается руки Марьи. Она демонстрирует ему зубы, ее смех, как по мне, звучит фальшиво. То, что она младше меня, еще не делает ее молодой кобылкой. Гаврилов этого, кажется, не замечает. Он начинает копать под взглядом Марьи, дико и яростно, словно муравьед.

Его ритмичные стоны провоцируют появление Гавриловой. Боюсь, что вечером он получит от нее по шапке. Но пока Гаврилов — король ямы, а мы его публика. Мы дышим в унисон. Земляная насыпь растет.

Подходит Егор. Я хочу отвлечь его внимание на Марью, ведь он всегда был любителем поглазеть на женщин, но он гипнотизирует меня, как кот — пузырек валерьянки. Появляются остальные мертвые. Глашиного отца среди нет, и меня это радует. Его труп лежит под брезентом, его кровь пролилась на нашей земле.

Темнеет. Гаврилова выносит из дома дырявую простыню, неравномерно покрытую бледными пятнами. Я откидываю брезент. Вылетает рой мух. Марья отворачивается, и ее рвет в кусты малины.

Общими усилиями мы заворачиваем отца Глаши в простыню, подвязываем ее в районе ног и головы, и тащим тело к яме. Мы все тянем и толкаем. Наши руки соприкасаются в тишине, которую нарушает лишь пыхтение и шебуршание. Тело с глухим стуком приземляется на свое новое ложе.

Зарыть яму выходит быстрее, хоть мы и устали. Когда все расходятся, я разравниваю землю. Мои кости от усталости ощущаются полыми.

* * *

Нет на свете ничего хуже, чем быть молодым. Детство еще куда ни шло: там хотя бы, если повезет, о тебе заботятся. Но после шестнадцати становится горько. Ты по сути еще ребенок, но все вокруг видят в тебе взрослого, которого просто легче попирать, чем тех, кто старше и опытнее. Никто уже не хочет тебя защищать. На тебя постоянно валятся новые задачи. Никто не спрашивает, хорошо ли ты понял то, что предстоит сделать. Но по-настоящему плохо становится после свадьбы. Внезапно ты несешь ответственность не только за себя, но и за других, и все больше и больше людей хотят прокатиться у тебя на горбу. В глубине души ты еще ребенок, которым был всегда и будешь долго оставаться. Если повезет, то к старости ты вырастешь наполовину. И лишь тогда ты испытаешь сочувствие к тем, кто молод. До этого ты им завидуешь, непонятно почему. Вот какие вещи приходят мне в голову, когда я думаю об Ирине и Лауре.

Я хочу написать Ирине письмо. Вечно она жалуется, что я редко пишу. Я понимаю, что на самом деле она не ждет моих писем. Она хочет подарить мне ощущение, что ее интересует моя жизнь. К тому же она боится, что я маюсь от скуки, а длинное письмо — мирное и осмысленное занятие. Она не верит, что мне неведома скука. Она хорошая дочь, и ей нужно от меня подтверждение, что она хорошо обо мне заботится. С тех пор как Алексей отправился на другой конец света, она моя ближайшая родственница, в том числе географически. Ей приходится жить с вечным чувством вины.

Так что я сажусь за кухонный стол, достаю школьную тетрадь в клеточку и ручку, начинаю писать. Новую бумагу с розами я не трогаю: это для Лауры. Ирине розы не по душе.

Моя дорогая доченька Ирина, — пишу я, — мой дорогой зять Роберт и моя любимая единственная внученька Лаура. Вам передает сердечный привет из села Черново под Малышами ваша баба Дуня. Как вы поживаете? У меня все хорошо, хоть я и замечаю, что мне уже не восемьдесят два. Но для моего преклонного возраста у меня все хорошо. Особенно радуют туристические сандалии, которые ты, Ирина, прислала мне из Германии. Ты всегда так умело подбираешь мне нужный размер. С тех пор как я их ношу, ноги болят гораздо меньше.

Я на этой неделе была в Малышах, забрала новые письма и посылки. От всего сердца вас благодарю. Особенно оценила я в этот раз ванильный сахар, который использую экономно, и лупу для чтения. Но вообще я своими глазами очень довольна. В твоем возрасте, Ирина, я думала, что скоро ослепну. Но этого до сих пор не произошло.

Погода у нас летняя, утром +17–18°, а в обед термометр показывает выше 30°. Не всегда легко это переносить, ведь к вечеру воздух остывает всего до +23°, и только к утру температура достигает +17°, которые для меня приятнее всего.

Настроение в Черново хорошее. Кофе, который ты, Ирина, прислала, мы часто пьем с соседкой Марьей. Я тебе о ней уже рассказывала. Женщина она недалекая, но добрая. Она моложе меня.

Я откидываюсь на стуле и задумываюсь. Чувствую, что должна рассказать Ирине и о вчерашнем, но нужно быть осторожной, чтобы она не волновалась.

На этой неделе произошло нечто особенное. У нас появились двое новых жителей, но они не смогли остаться. Жизнь в Черново замечательная, но подходит не каждому.

Я хочу что-то сказать и Роберту. Я никогда не видела мужа Ирины, но хочу выразить ему свое почтение.

Я знаю, что у вас в семье немало дел. Лауре скоро исполнится восемнадцать, она готовится к выпускным экзаменам, а вы, Ирина и Роберт, очень много работаете в больнице. Я уверена, что вы многое делаете для людей и что они вам благодарны.

Ирина никогда особо не рассказывала о Роберте. Фотографию последний раз присылала лет десять назад. На снимке у Роберта большой нос и уже наметилась лысина. Но мужчина и не должен быть красивым. Егор вон был красивым, а мне что с того?

Ирина, я часто вспоминаю о твоем отце. Он совершал ошибки, но человеком был хорошим.

Я понимаю, что вы порой обо мне беспокоитесь. Не нужно. Я хорошо справляюсь и отлично себя чувствую. Вы тоже себя берегите.

Я листаю письмо. Шариковая ручка оставила отпечатки на новой странице. Я много написала. Ирина будет спокойна.

Вот какое длинное получилось письмо. Пожалуйста, простите, что отняла у вас много времени.

С сердечным приветом из Черново, ваша баба Дуня

* * *

Письмо нужно отнести на почту. Но в ближайшие дни до Малышей я еще раз не доберусь. Нужно отдохнуть пару недель. Будь моя воля — все лето бы в Малыши не ездила. Я хочу сидеть на скамейке, смотреть на облака и время от времени перебрасываться несколькими словами с Марьей.

На самом же деле сидеть мне некогда. А если и удается, то я тут же встаю, чтобы подмести дом, выбить половики, протереть кастрюли песком или отскрести ржавчину от чайника. Мясистые сорняки цветут буйным цветом, я выдергиваю их, а когда поднимаюсь с корточек, в глазах темнеет. Это меня не пугает, я просто жду, пока зрение прояснится.

Пелена перед глазами растворяется, и я вижу лицо серьезной девочки со светлыми волосами. Моя любимая внученька Лаура, которую я никогда не видела, написала мне письмо, а я не могу его прочесть.

На секунду я испытываю ужас. Кажется, что призрак Лауры явился ко мне в Черново. Но это просто жара и мои старые сосуды. Лаура дома, в Германии. Она в безопасности. В письме Ирине я не стала упоминать, что Лаура тоже мне написала. На самом деле я ничего не знаю о ней. Вещи, о которых пишет Ирина, ничего не говорят о моей внучке как о человеке. Лаура пошла в первый класс, Лауру перевели в пятый, Лаура в этом году сдает выпускные экзамены — пустые слова. Я даже не знаю, на каком языке она написала письмо и зачем. Вдруг ей нужна помощь, а я ничего не могу для нее сделать. От этого у меня сердце кровью обливается.

Правда Лауры, которую я не знаю, стоит рядом с правдой Ирины, о которой я лишь догадываюсь.

В том, что Ирина хорошая женщина, я убеждена глубоко и безусловно. Она носит на работе белый халат. На нагрудном кармане вышита ее фамилия, немецкая, — фамилия ее мужа. У меня есть снимок Ирины в халате, висит рядом с фотографиями Лауры.

Ирина соперничает с мужчинами, у которых гораздо больше мышц. В отличие от меня, она врач. Я знаю, что это такое. Мои начальники были врачами. Одни давали мне распоряжения или только делали вид, но часто оставляли меня в покое, потому что это экономило им время. Другие вмешивались во все и хотели контролировать каждый мой шаг. Некоторые считали, будто все знают. А кто-то пил водку в смотровом кабинете или уединялся в подсобке с санитаркой. Я обо всем знала, но никогда ничего не говорила: в это время я работала не только за себя, но и за врача, и за санитарку, и работала хорошо. А еще нужно было следить, чтобы ненароком не задеть мужскую гордость. Ирина мне говорила, что у нее таких забот нет, но я ей не верю.

Когда Ирина ко мне приезжает, дело не только во мне. Все-таки старуха — недостаточный повод для такого путешествия. Ирина сопровождает группы больных детей из нашего региона в Германию и распределяет их по гостевым семьям на три недели, чтобы они могли отдохнуть на свежем воздухе без радиации. Она обследует детей в своей больнице и отправляет их с волонтерами в зоопарк и бассейн. Вот какая у меня дочка. Через три недели дети возвращаются домой загорелые и с жирком на боках.

Я достаю письмо Лауры и смотрю на слова, но не могу даже предположить, что там написано.

Позднее я прогуливаюсь по селу, чтобы приглядеть за Петровым. У меня с собой два огурца и три персика. Огурцы свои, с огорода, а персики я нарвала на заброшенном участке. Персиковое дерево стоит там корявое и скрюченное, гнется под весом плодов. Год выдался богатый на урожай: абрикосы, вишня, яблоки — все деревья принесли больше, чем когда-либо.

Я думаю о лаборантах, которые вошли в село, чтобы взять пробу нашего урожая. Сидоров гордо вручил им монструозный кабачок, Леночка через забор передала куриные яйца, Марья насмешливо прорычала: «Ага, щас прям, встала и пошла козу доить, чего еще надо?» А я, пожав плечами, впустила закутанных существ на участок: пусть берут, что хотят, им же все-таки работать надо. В первый раз я открыла банку консервированных грибов, хотела встретить их как гостей. Они выудили гриб и засунули его в контейнер с завинчивающейся крышкой. К моим помидорам они прикасались только в резиновых перчатках. В следующие разы закрутки с полок я не доставала.

По скрипу гамака я поняла, что Петров все еще на нашей стороне, среди живых. Он лежит как большое пугало, его темные выпученные глаза смотрят на меня. Я подхожу ближе и кладу фрукты ему на колени.

Он машет мне рукой, в которой держит книжку.

— Ты Кастанеду читала, баба Дуня?

— Нет.

Я сажусь на стул с отпиленной спинкой, который Петров выставил во двор, и складываю руки на коленях.

— Ты ведь с чтением вообще не особо?

— Что?!

— Я говорю, ты же никогда особо не читала? — орет Петров, хотя я прекрасно его слышу.

— У нас дома книг не было. Журналы разве что. И справочники по работе. Учебники, когда училась. Я их все отдала Ирине, когда она начала изучать медицину.

— Все? Ничего не осталось?

— Нет, все отдала.

— А если тебе надо что-то посмотреть?

— Мне уже ничего смотреть не надо. Что мне нужно, я и так знаю.

— Странная ты. У меня все наоборот. — Петров небрежно бросает книгу на землю. — И не скучно тебе без книг?

— Не скучно. Мне всегда есть чем заняться.

— Чудная ты, баба Дуня.

На это я не отвечаю.

— Ты слышала об интернете?

— Слышала. — Я действительно слышала. — Но не видела.

— Да где бы ты его увидела. Мы живем в каменном веке. Зато есть телефон-призрак, который раз в год работает непонятно как.

— Не все в жизни поддается объяснению.

— От любого другого человека это прозвучало бы как жуткая банальность.

Вот так Петров и разговаривает. Книги ему нужны, как алкоголику бутылка. Когда ему нечего читать, он становится несносным. И ему всегда мало. В Черново нет государственной библиотеки, так что он уже проглотил тут все, вплоть до руководств по эксплуатации, которые старше его самого.

— А телефон сработает, когда до меня очередь дойдет? Или Марья и мне яму выроет?

— Посмотрим.

— Тебя ничем с толку не сбить, а, баба Дуня?

Я не отвечаю. Письмо Лауры прожигает мне кожу. У меня от него уже рана. Петров внимательно на меня смотрит.

— Ты иногда рассказываешь о дочке, а почему никогда не говоришь о сыне?

— Он еще дальше. В Америке.

— Америка большая. Где именно?

— На океанском побережье. Там жарко и растут апельсины.

— Флорида? Или Калифорния?

— Не знаю.

— Почему он тебе не пишет?

— Он присылает открытку на Рождество. На американское Рождество. Женщины его не интересуют.

Петрову нужно всего полсекунды, чтобы переварить эту информацию.

— Ты поэтому от него отреклась?

— Ни от кого я не отрекалась. Но хорошо, что он теперь далеко.

— Скучаешь по нему? — Он смотрит на меня изучающе.

Я опускаю взгляд в землю. На участке Петрова почва песчанее, чем у других, она впитывает больше воды. Голос Петрова как шелест ветра. Он рассказывает, где успел побывать. Что он и в Америке жил, в Нью-Йорке и Калифорнии. Что он поездил по свету. Что некоторые люди не едят не только мясо, но и яйца и молоко, а еще кожаную обувь не покупают из-за животных. Такие истории то и дело вырываются из Петрова, и я их уже слышала. Он болтает, как испорченный радиоприемник. Но он еще здесь и вот откусывает половинку огурца, который я ему принесла.

— Значит, ты и по-английски говоришь, Петров?

— Конечно, говорю.

Письмо Лауры пульсирует у меня в рукаве.

— И другие языки знаешь?

— Знаю.

Было бы так легко попросить его. Не то чтобы я имела что-то против Петрова. Просто я ему не доверяю — и другим тоже.

— О чем думаешь? — Он тянется к персику.

— Думаю, что мы с тобой совершенно не похожи.

— Если тебя когда-нибудь здесь не будет, баба Дуня, Черново исчезнет.

— Не думаю.

Он выплевывает косточку от персика и провожает взглядом ее полет.

— Как думаешь, из нее вырастет новое персиковое дерево?

— Нет. Персики обычно размножают черенками.

— Я имею в виду, забудет ли природа когда-нибудь, как с ней поступили? Через сто, двести лет? Будут ли здесь жить люди, счастливо и беззаботно? Как раньше?

— А ты откуда знаешь, как здесь было раньше?

Быть может, он сейчас смотрит на меня немного обиженно. Он здесь единственный, кто так разговаривает, и мне это кажется неправильным. Это текст из газеты, и с нашим Черново он не имеет ничего общего.

— Спасибо за огурцы и персик, — кричит мне вслед Петров, когда я ухожу.

Я замечаю, что путь по главной улице занимает на пару минут больше, чем обычно. Проходя мимо огорода с могилой, я замечаю, что кто-то посыпал зарытую яму розовыми лепестками.

* * *

Печаль нападает на меня без предупреждения и, как обычно, не вовремя. Тревоги копошатся в черепе, я перестаю ясно мыслить. Такие моменты переносят меня в прошлую жизнь. Разговор с Петровым — хороший катализатор. Он задает вопросы, которые попадают прямо в сердце и на которые нет ответа.

В первый год в Черново мне задавали много вопросов. Самые сложные были от Ирины. Самые бессмысленные — от журналистов. Они следовали за мной по пятам, наряженные в костюмы защиты от радиации, как космонавты. «Баба Дуня, — перекрикивали они друг друга, — какой сигнал вы подаете общественности? Вы хотите выжить там, где больше нет жизни? Вы позволите родным к вам приезжать? Какие у вас анализы? Вы проверяли щитовидку? Кому вы позволите переехать в ваше село?»

Не знаю, дошло ли до них, что это не мое село. Я пыталась с ними говорить, показывала дом и огород, другие дома, которые тогда стояли пустые. И это было ошибкой, следовало избегать камер и захлопывать дверь перед носом у журналистов. Но меня не так воспитывали, и воспитание перевешивает несколько десятков лет работы медсестрой.

— Не надо было им говорить, что ты любишь эту землю, — поучал меня потом Петров. — Они видят в этом провокацию, намеренное преуменьшение масштаба аварии. Они возненавидят тебя за то, что ты позволила использовать себя для пропаганды.

— Ага, надо было им сказать, что мне все равно, сегодня умереть или завтра, так, что ли?

— Может, и так, — ответил Петров.

Письмо Лауры гневно горит у меня на душе. Слишком много на меня навалилось. Нужно найти способ его прочесть.

На следующее утро я сижу на скамейке перед домом, с тяжестью в ногах и в голове. Рядом трется кошка. Она активно набирает вес, и я постоянно вижу, как она ловит пауков и с наслаждением разрушает паутины. Не нужно думать, что животные лучше нас, людей. Кошка запрыгивает мне на плечо и шершавым языком лижет мне ухо.

— Не нравишься ты мне сегодня, — говорит Марья.

Я не слышала, как она пришла. И вот она тут, со своим крупным телом, широкими стопами в поношенных тапочках, со спутанными золотыми волосами. На Марье засаленный халат, а под ним посеревший от стирки пеньюар.

— Ты чего раздетая? — спрашиваю я строго.

— Я одета.

— Тут и другие люди живут. Мужчины. Нельзя так ходить.

— Думаешь, Гаврилов меня изнасилует? А ну подвинься.

Марья своим внушительным задом отодвигает меня на край скамейки.

— Сидоров попросил моей руки, — говорит она, не глядя мне в глаза.

— Поздравляю.

— Я сказала, что подумаю.

— Зачем заставлять ждать порядочного мужчину?

— Такие вопросы с кондачка не решаются.

Я киваю и поправляю косынку. От горячего тела Марьи у меня по правой стороне начинает течь пот.

— Я уже давно без мужчины, — продолжает Марья, искоса поглядывая на меня, словно ждет реакции.

— Если у тебя появится мужчина, то будет не так одиноко. Да еще и заботиться о нем придется.

Она присвистывает сквозь зубы, как хулиганистый мальчишка.

— Ты разозлишься, если я соглашусь?

Ребра у меня все еще болят так, что я не могу повернуться.

— С чего мне злиться? Я за тебя рада.

— Ой, не знаю. — Она берет подол своей застиранной ночнушки и высмаркивается. — Причин хватает.

— Как раз наоборот. Он очень старый, но в душе аристократ. Ты красивая женщина. Вы отличная пара.

Краем глаза замечаю, что она зарделась.

В эту ночь я вижу сон, как моя кошка выходит замуж за мертвого петуха Константина.

* * *

Вести распространяются быстро, а уж в селе и подавно. У нас сто́ит лишь о чем-то подумать, а сосед уже в курсе. Первым у меня на пороге появляется Сидоров.

— Поздравляю, — говорю я осторожно, что-то во мне отказывается верить в такой поворот событий.

— Спасибо.

Он пытается поцеловать мне руку, но я вырываю ладонь и говорю, что свою галантность пусть прибережет для невесты.

Сидоров заводит длинную речь, путается, растерянно прерывается и начинает сначала. Я сосредоточенно слушаю. В какой-то момент осознаю, что он переживает из-за выполнения супружеских обязанностей.

— Раньше надо было думать, — говорю я безжалостно.

Он моргает. Его чуть ли не хочется пожалеть, но старики, которые берут в жены молодых, должны заранее думать, во что ввязываются.

— Да я же тебя хотел!.. — вырывается у Сидорова.

Но об таком говорить у меня нет желания, это непорядочно по отношению к Марье.

Сидоров уходит, спина сгорблена больше обычного. Готова поспорить, его заячье сердечко скачет как бешеное.

Следующей появляется, вот так сюрприз, Гаврилова. Она садится на табуретку и говорит, что кое-что слышала. Ее привычка ходить вокруг да около меня напрягает.

— Правильно услышали, — говорю я. — Скоро мы в Черново будем свадьбу играть.

— Но разве это не аморально?

— Брачующиеся совершеннолетние.

— Вот именно на разницу в возрасте я и намекаю.

— Конституция не запрещает вступать в брак после определенного возраста.

— Но где они будут жить?

— А почему вы меня спрашиваете, Лидия Ильинична? Я не свекровь. У жениха и невесты достаточно квадратных метров жилплощади.

Внезапно Гаврилова начинает заливисто смеяться, суровость уходит с ее лица.

— Ой, мне же лучше. Значит, она уйдет с дороги.

Я смотрю на Гаврилову. В памяти всплывают похабные слова Марьи об изнасиловании Гавриловым. Марья не из тех, кто ценит нежные прикосновения. А Гаврилова кто угодно, только не дура. Может, она и по-немецки говорит.

— Бог ему в помощь, — говорит Гаврилова, злорадно ухмыляясь.

Чуть позже приходит Петров и, не успев войти в дом, декламирует любовное стихотворение. А потом еще одно. На третьем у меня кончается терпение.

— Чего ты хочешь?

— Мы скоро свадьбу играть будем, а там, того и гляди, и потомство пойдет.

— Ну, тогда мир точно перевернется с ног на голову.

— Чудно это все, а, баба Дуня?

Вместо ответа я смеряю его взглядом, от которого он съеживается. Не понимаю, какое из настроений Петрова больше меня напрягает.

— Понятно, — говорит он. — Тебе это чудным не кажется. Ты ревнуешь.

— Я — нет. Но вот кое-кто в Черново теперь может спать спокойно.

Петрову нужно присесть, потому что его оставили силы. Кожа на его лице восковая и словно натянута на череп. Кажется, лицо Петрова треснет, если он слишком широко улыбнется.

— Тебе надо поесть. А то все силы растеряешь.

— Говорят, в Индии один мужик питается исключительно солнечным светом.

Петров встает. Затем делает пару шагов и падает на мою постель. Мне совершенно не нравится, что моя кровать превратилась в общественную собственность, на которой все мимопроходящие занимают место без разрешения. Но, если я сгоню Петрова, он упадет прямо на пол. У него вытащили довольно много органов, удивительно, как он вообще умудряется так сильно возмущать спокойствие.

— На свадьбе точно распла́чусь, — кричит он мне с кровати, когда я выхожу из дома. — Я с каждым днем все сентиментальнее, ты заметила?

* * *

Что я никогда не обменяю на водопровод или телефон, так это время в Черново. Времени у нас нет. Нет четких сроков и договоренностей. По большому счету, наша ежедневная рутина — это такая игра. Мы изображаем нормальные человеческие дела. От нас никто ничего не ждет. Нам не нужно вставать по утрам и ложиться по вечерам. Мы могли бы делать все наоборот. Мы отыгрываем повседневность, как дети с куклами и магазином играют в жизнь.

Порой мы забываем, что существует еще и другой мир, где часы идут быстрее и где все страшно боятся земли, которая нас питает. Этот страх глубоко сидит в людях, а встречи с нами вытаскивают его на поверхность.

Семнадцать с половиной лет назад я набрала немецкий номер Ирины, очень длинный из-за кодов страны и города. Несколько месяцев до этого до нее было невозможно дозвониться. А еще она мне не писала. Я предполагала, что это что-то значит, но не до конца понимала, что именно. Я тогда еще жила в Малышах, регулярно покупала карточку на пять минут, отстаивала очередь к международной телефонной кабинке, ждала, пока меня соединят, и слушала немецкое сообщение на автоответчике. Я тут же клала трубку в твердой уверенности, что когда-нибудь Ирина подойдет к телефону. Если бы произошло что-то действительно страшное, я бы узнала. Уж она бы об этом позаботилась.

И однажды она действительно взяла трубку и сказала:

— Мама, хорошо, что ты позвонила. Мне надо тебе кое-что сообщить. У тебя родилась внучка. Ей одиннадцать дней, и она здорова. Ее зовут Лаура.

И я уточнила:

— Ты уверена?

— Конечно, уверена, это я ее так назвала.

— Я не об имени.

— Нельзя быть уверенным. Но я пересчитала пальчики на руках и ногах, — засмеялась Ирина.

На заднем фоне раздался крик, словно котенку прищемили хвост.

— Это большая радость, — сказала я. — Иди к дочке. Я тебе в другой раз позвоню.

На какое-то время я звонить перестала. Понимала, что после рождения первого ребенка времени на болтовню не остается. Я отправила Ирине письмо, в котором вспоминала ее младенчество, и начала копить деньги. Ирина ответила: «Прости меня, мама, что я не рассказала тебе о беременности. Хотела дождаться родов». К письму она приложила фотографию грудничка с огромной соской во рту. Я сразу поняла, о чем она.

Когда Лауре исполнилось три года, Ирина впервые приехала, чтобы забрать больных детей в Германию. Лауру она с собой не взяла.

Я ни разу не спрашивала, когда смогу повидать внучку. Я не спрашивала, почему дочь никогда не берет Лауру на старую родину. Мне не хотелось, чтобы Ирина от этого страдала. Она уже несколько раз приглашала меня в Германию, предлагала приехать за мной, а потом отвезти обратно. Из ее уст все звучало очень просто. А вот у меня опыта путешествий не было. Я дальше Малышей в жизни никуда не уезжала.

Я сожалею лишь о том, что не приняла приглашение Ирины. Когда Лаура была маленькой, я не решалась. Не хотела обременять Иринину семью. А теперь я слишком стара. Путь до остановки, один автобус, потом другой автобус до аэропорта, полет, поездка до Ирины — это я уже не осилю.

К тому же я понимаю, что я так же заражена, как наша земля и все ее дары. Вскоре после аварии я, как и многие другие, обследовалась — поехала в больницу в Малышах, села на стул, назвала имя и год рождения, — и в это время рядом трещал счетчик, а ассистент врача записывала показания в тетрадь. Биолог мне потом объяснил, что эта зараза у меня в костях и облучает местность, так что я сама превратилась в маленький реактор.

Клубника и черника в наших лесах тоже облученные, и белые грибы, и подберезовики, которые мы собираем по осени, и мясо зайцев и косуль, которых иногда подстреливает Гаврилов. Чужаки ни к чему из этого не прикасаются, максимум забирают что-то на исследования, но ограничиваться этим ниже нашего достоинства.

Порой я думаю, что своей долгой жизнью обязана хорошему воздуху и березовому соку, который каждый год пью свежим, собранным по весне. Я беру с собой много чистых банок для закруток и не спеша ищу сильные березы, готовые отдать мне немного сока. Я считаю варварством все время ранить одно и то же дерево или собирать из него слишком много сока, как это делают некоторые люди из местностей с лучшей, чем у нас, репутацией. Березовый сок можно дорого продать, а иссохшие, посеченные шрамами деревья никого не колышут. Я же делаю отверстие в коре аккуратно, вставляю туда трубочку и снизу крепко привязываю банку. Эликсир капля за каплей сочится внутрь, а, забирая банку через несколько дней, я забинтовываю раненое место так же тщательно, как раньше пациентов.

Ирину и Алексея я тоже так приучала: ничего не ломай без необходимости. Вещи чинить сложно, и что-то навсегда утрачивается. Сельские ребятишки лучше это понимают, чем городские дети, которые приезжают на каникулы. Я не раз замечала, как Ирина шлепала их по рукам, когда они нетерпеливо срывали неспелые ягоды или бесцеремонно выкручивали из земли гриб и тут же его выкидывали.

Я предлагаю ценный березовый сок лишь особо дорогим гостям. Биолог так запал мне в душу, что я протянула ему стакан с прозрачной жидкостью.

— Убить меня хотите? — Он с улыбкой покачал головой.

Я люблю эту страну, но порой очень рада, что мои дети больше тут не живут.

* * *

Я стучу в дверь Марьи — это то, чего она систематически избегает, ошибочно полагая, что скрывать мне нечего.

Марья рычит, чтобы я заходила. Она сидит на постели с длинными распущенными волосами и расчесывается гребнем с редкими зубьями, как какая-то престарелая Рапунцель.

— Ну что, невеста, — говорю я, — волнуешься?

— Я впервые невеста, — хнычет она.

— Я думала, ты уже была замужем…

— Ой, — отмахивается Марья, — это не считается. Сто лет назад было. Я не знаю, что надеть.

— А что вы с домами будете делать?

— А что нам с ними делать? Каждый в своем останется.

— Вы спать вместе не будете?

— Типун тебе на язык!

— А к чему тогда свадьба?

Я сажусь рядом с Марьей. Матрац очень мягкий и угрожающе провисает под нашим весом. Она взвизгивает и вцепляется в меня. На ее кровати мы вместе еще не сидели, только на моей, и моя выдерживает больше.

— Отпусти, — задыхаюсь я. — Что на тебя нашло, глупая ты баба, отпусти меня и помоги подняться.

— Да я пытаюсь! — хнычет Марья, но с каждым ее движением мы все теснее прижимаемся друг к другу на провисшем матраце.

Крушение матраца я воспринимаю чуть ли не как искупление. Кровать падает, мы с Марьей приземляемся на пол меж одеял. Я выбираюсь из груды подушек, хватаюсь за стену и поднимаюсь на ноги.

Марья сидит среди подушек и ревет.

— Нет у меня больше кровати!

— Зато есть муж, сделает тебе новую.

— Этот?! Ты его видела?

— Потребуй, прежде чем сказать ему «согласна».

Она проводит ладонью по лицу.

— Какие у тебя всегда идеи хорошие. Без тебя нас всех бы уже не было.

— Ой, хотя бы ты не начинай.

Марья смотрит на меня тоскливо.

— Хочу, чтобы ты нас обручила.

* * *

Говоря до этого о времени, я вела вот к чему: не успеваю оглянуться, как уже стою на лужайке перед длинным накрытым столом, передо мной пышная женщина и старик, который больше похож на засохшее дерево, чем на человека.

За мной стоят жители села. Только Петров сидит, потому что он слишком слаб. Остальные на ногах. Среди живых затесались любопытные мертвые. Егор прямо у меня за спиной и выглядывает из-за плеча.

Сидоров смастерил для Марьи кровать, просто невероятную кровать. Никто не может сказать, как ему это удалось. Он распилил ствол дерева на четыре части и положил на них доски, которые вырвал из стены своего сарая. Все это надежно закрепил гвоздями. Сверху положили Марьин матрац, подушки и одеяла. Получилась огромная широкая кровать, самая большая из тех, что я видала. Теперь Марье спится хорошо. В этом она уверила меня, гордо демонстрируя кровать.

— Вот видишь, для чего нужен брак?

Тон у нее был хвастливый.

— Я и не спорила.

— А чего тогда смеешься?

— Я не смеюсь, Марья. Я радуюсь за тебя.

На бракосочетание Марья надела почти белую кружевную сорочку, в которой ее тело кажется еще мощнее. На плечи накинула черный платок с розами. Волосы заплела, а косу уложила на голове так, что хоть сейчас можно баллотироваться в парламент. Кружевная занавеска служит фатой. И цветы, всюду цветы. В волосах васильки, на сорочке турецкие гвоздики, а в петлице Сидорова цветок шиповника.

У Сидорова дрожат колени, он кажется еще меньше, чем обычно, из последних сил опирается на палку. На руках выступили побелевшие костяшки. Но черты его лица искривлены победной улыбкой — правда, ее легко принять за предсмертную гримасу. Сидоров принарядился: изъеденные молью серые брюки в тонкую полоску и пестрая рубашка с зигзагообразным узором.

Жених и невеста стоят передо мной и смотрят выжидающе. Теперь мне предстоит сказать что-то торжественное. Я тоже прихорошилась из уважения к молодоженам, на мне длинная юбка и шелковая блузка, косынка на голове только что постирана, а шею украшает ожерелье из больших разноцветных деревянных бусин. Моя татуировка снова зудит. Я пытаюсь вспомнить, что говорила сотрудница загса на нашей с Егором свадьбе, но слова не идут в голову. Потом я перебираю в памяти все свадьбы, на которых была гостьей или свидетельницей. И невольно вспоминаю, что не была на свадьбе Ирины.

В голову приходит свадьба двоюродной сестры, мне тогда было сорок с чем-то, и одна фраза особенно запала в сердце. «Будьте добры друг к другу» — такое напутствие дала усталая регистраторша моей сестре и ее будущему мужу, вот так, не больше и не меньше. В ту субботу возле загса толпились пары, и некоторые матери молодых уже выходили из себя в коридоре. Эти слова меня долго не отпускали. Хотя тогда я уже давно была и женой, и матерью.

Много лет спустя я по телевизору смотрела, как люди венчаются в церкви, даже королевскую свадьбу видела. У нас в стране теперь молодежь тоже часто это делает в церкви. В наше время после такого на работе показаться было бы страшно.

— Подайте мне руки.

Они охотно протягивают мне лапы: у Марьи пухлая и мягкая, а у Сидорова как сушеная птичья. Я беру их руки и кладу друг на друга. Марья пожертвовала два кольца, которые откопала в своих запасах, — я раздаю их молодым. Сидоров натягивает Марье на палец широкое кольцо с блестящим камнем, палец слишком большой, Марья стискивает зубы. Готово. Затем кольцо надевают Сидорову — палец слишком костлявый, так что тонкое колечко на нем болтается. Сидоров сжимает пальцы в кулак, чтобы оно не слетело.

— Будьте добры друг к другу, — говорю я.

Марья вытаращила глаза, словно я прочла Нагорную проповедь.

— Объявляю вас мужем и женой.

Я чувствую, как у Марьи участился пульс. У Сидорова я вообще пульс не чувствую, кожа сухая и холодная. В воздухе вновь повисло ожидание.

— Ты помнишь? — шепчу я Егору. — Помнишь, что дальше делать?

— Благослови их, — шепчет он мне на ухо. — И про поцелуй не забудь.

«Он же это не всерьез, — думаю я, — они пожилые люди, надо же соблюдать приличия». Но они смотрят на меня так, словно ждут чего-то конкретного, так что я громко вздыхаю.

— Я вас поздравляю и… благословляю. — От моих слов у Марьи сияют глаза. — И, если уж вам так хочется… то есть… Сидоров, можешь поцеловать невесту.

* * *

Мы еще ни разу ничего не делали как сельская община. Даже въезжали по очереди: сначала я, потом остальные. Я их приветствовала, показывала дома, делилась семенами томатов. Но мы никогда не были общиной, каждый хотел, чтобы его оставили в покое. Мы не привыкли сидеть за одним столом. Теперь мы это делаем.

Длинный праздничный стол соорудили у Марьи в огороде и накрыли несколькими простынями. Леночка рассыпала лепестки роз. Посуду для торжества несли со всего села. В центре стоят: дымящийся чайник, в нем плавают листья мяты; тарелка со свежими огурцами и тарелка с солеными; помидоры, порезанные кольцами; пучки зелени; сваренные вкрутую яйца; манник с вишней — я его испекла; две жареные курицы, которые пожертвовала Леночка и на которые мы все смотрим, словно с голодного края; и несколько бутылок ягодного вина из сарая Сидорова.

Атмосфера не то чтобы непринужденная, но какая-то атмосфера все же есть. Марья сняла фату, в волосах еще висят лепестки цветов. Ее щеки порозовели от жара, вина и смущения. Вопреки обыкновению говорит она мало. Поглядывает то на одного, то на другого, и ее взгляд дольше всего замирает на мне, будто она хочет передать какое-то послание.

Сидоров и Гаврилов склонили головы. Готова поспорить, травят похабные анекдоты. Гаврилова скорчила злую физиономию, но то и дело прыскает со смеху. Непривычно тихий Петров неотрывно таращится на Леночку, словно видит ее впервые. Потом они подвигаются ближе друг к другу.

Мертвый петух Константин прыгает у Марьи на коленях, а она даже не замечает. Константин клюет ее в пухлое плечо. Коза стоит с другой стороны и жует сорочку.

Я слежу за тем, чтобы не пустели тарелки и чтобы у всех было налито. И у меня ощущение, что за нами кто-то наблюдает. Будь я верующей, сказала бы, что это Бог. Но Бога в нашей стране упразднили, когда я была маленькой, и мне так и не удалось его восстановить. В доме моих родителей икон не было и никто не молился. В отличие от многих, я не побежала креститься в девяностые, мне казалось нелепым окунаться в купель и нюхать пряный дым во взрослом возрасте. Тем не менее я глубоко убеждена, что Иисус Христос был человеком достойным, если верить тому, что о нем говорят.

Я делаю глоток вина. Фруктовая сладость скрывает его крепость. В голове мутнеет. Я вижу перед собой лицо Егора. «Сядь, — говорю я. — Я тебя прощаю».

— Чего ты там бормочешь?

Марья нагибается ко мне и обнимает. Она пахнет потом и травой. Моя Марья, о которой я заботилась, когда она на неделю слегла на свой мягкий матрац с температурой. Я потратила последнюю водку на растирания. Марья потом пахла как врач скорой помощи на Новый год. Когда она потела, я ее мыла. Это отличалось от моей работы медицинской сестрой. Можно быть сколько угодно опытным и образованным, но перед таким телом все равно стоишь изумленный, словно ребенок.

В ушах раздается отдаленный гул. Петух Константин бьет крыльями. Леночка сползает с коленей Петрова, ее глаза наполняются страхом. Марья отпускает меня из объятий. Я встаю и прикрываю глаза рукой.

Клубы пыли надвигаются на нас. Я моргаю и теперь вижу, что это голубые машины милиции едут по ухабистой главной улице. Одновременно распахиваются пассажирские двери, из них выходят вооруженные люди в защитных костюмах.

Раздается выстрел, бутылка ягодного вина разбивается на тысячу частей. Гаврилова пронзительно визжит. Мужчины выкрикивают нам приказы, но меня словно парализовало, я не разбираю слов. Остальные за столом, очевидно, тоже. Один Сидоров медленно встает и поднимает руки.

Вот так я поняла, что постарела. Не по боли, слоновьим ногам и тяжести, а по тому, что я медленно соображаю. Правда, остальные соображают не особо быстрее.

Милиционер что-то зачитывает. Я выхватываю слова «ордер», «подозрение» и «убийство». Обвожу всех взглядом. Милиционеры разместились за спиной у говорящего. Мы сидим за столом. Поднятые руки Сидорова дрожат от напряжения. Нельзя так с пожилым человеком, я шикаю ему, чтобы опустил, но он меня не слушает. Егор качает головой. Марья возмущена, она медленно поднимается, уперев руки в боки, васильки покачиваются в волосах. Петров еще сильнее побледнел и крепко держится за Леночку.

В такие моменты я жалею, что не хожу с палочкой. Я уже не слишком крепко стою на ногах, и, хоть я моложе Сидорова, пора бы подумать о вспомогательных средствах для передвижения. Тяну руку к его палке. Опираюсь на нее, встаю с места и иду к милиционерам. Затем поднимаю палку. Я просто хочу привлечь их внимание, но они, отпрянув, наставляют на меня оружие.

— Гостей мы любим, но вы и ведите себя как гости!

Мой голос сейчас должен греметь, но вместо этого шелестит как осенний лист на ветру. Им приходится прислушиваться, чтобы разобрать мои слова.

— Мы свадьбу играем. А вы что тут делаете?

Стоящий впереди милиционер потряхивает бумажкой.

— Вы под подозрением в убийстве.

— Кто?

Милиционер смотрит в свои записи. Потом пытается посмотреть мне в глаза и тут же отводит взгляд.

— Все.

— Всё Черново?

— Мне очень жаль, баба Дуня, но вы не исключение.

Он показывает мне строчку с моим именем и тут же убирает документ. Видимо, боится, что у него руки отвалятся, если мы прикоснемся к одному листу бумаги.

— Уважаемый товарищ сотрудник милиции, — говорю я, — уважаемый милиционер! Здесь какое-то недоразумение.

Внезапно он начинает дико размахивать бумажкой.

— Не мешайте работать, матушка!

— Ну вы на нас взгляните, разве мы похожи на убийц?

Его взгляд скользит по нашим лицам, изучает одно за одним. Чуть дольше останавливается на молодоженах. Я решаю не подчеркивать их статус, чтобы милиционер не подумал, будто над ним издеваются.

— Не усложняйте, баба Дуня, — цедит он сквозь зубы. — У нас действительно нет выбора.

* * *

Моя милая внученька Лаура!

Пишет тебе любящая бабушка Дуня из села Черново под Малышами. Правда, сейчас я не в Черново, а в тюрьме. Так что прости за серую бумагу, я специально купила красивую с розами, но с собой ее не взяла.

Ты уже девочка большая, так что обращусь к тебе напрямую. Я очень рада, что мы теперь переписываемся. Тебе в этом отношении проще: ты быстрее найдешь кого-то, кто переведет тебе письмо, если не поймешь. А может, ты даже читаешь по-русски, но не пишешь? Вам, молодежи, языки легче даются.

Сначала я не хотела обременять тебя и твою маму. Но я слыхала, что новости вышли за пределы России. Не хочу, чтобы вы зря волновались. Мне рассказывали, что о нас даже передавали по телевизору. Совсем немного по российскому, украинскому и белорусскому, а все больше по зарубежному. Говорят, перед тюрьмой так много журналистов и операторов, что судья не может работать. Вот почему я решила написать тебе это письмо, чтобы ты все узнала от меня, а не (только) от своей мамы или из сообщений по телевизору. Конечно, телевидение — хорошее средство передачи информации, но узнать о событиях от очевидцев тоже неплохо.

В тюрьме я впервые. Она, правда, называется следственным изолятором, потому что вина еще не доказана. Но не могу тебе сказать, чем следственный изолятор отличается от настоящей тюрьмы.

Давай по порядку.

Нас тут десять женщин в камере. Камера небольшая, но уютная. Помимо меня здесь еще две женщины из Черново, Марья и Леночка.

Леночка всегда выглядит грустной, потому что у нее нет детей. Она боялась, что они заболеют, поэтому решила их вообще не заводить. Должна сказать, возможно, это было правильное решение.

Марья моя соседка. О ней я тебе уже писала. С остальными женщинами мы познакомились в камере. Многие из них очень приятные. Тамара поругалась с мужем, Наталья без разрешения взяла на руки чужого ребенка, Лида перепутала лекарства, а Катя оскорбила одного хорошего человека, видимо, нечаянно. Вначале они переживали, что мы не уживемся в камере, но потом все стало лучше.

Наших мужчин из Черново я не вижу, но надеюсь, что у них все хорошо.

Должна признаться, твоя старая бабушка слегка приуныла. Иногда у меня плохое настроение. Одна Марья меня подбадривает. Она следит за тем, чтобы я ела суп и спала на нижней койке, и разговорами отвлекает от тоскливых мыслей. Она говорит, что мне нельзя сворачиваться клубком, как ежик, в конце концов, это она только что вышла замуж, и ей сейчас должно быть гораздо хуже.

Этот брак в тюрьме, разумеется, не признали, так что Марья и ее новоявленный супруг Сидоров перед лицом закона чужие люди и обязаны давать показания друг против друга.

Моя любимая внученька Лаура, я не знаю, что у вас там передают по немецкому телевидению. Иногда я выглядываю в окно, когда меня ведут на допросы, но вижу только стены и колючую проволоку.

На этом я заканчиваю письмо и крепко тебя обнимаю.

Твоя любящая бабушка Дуня

* * *

Мне знакомо чувство беспомощности, когда не знаешь, что делать. Но чувство, когда не знаешь, что правильно, а что нет, мне в новинку. Надо было написать Лауре, что я не смогла прочесть ее письмо, но мне немного стыдно. К тому же я предполагаю, что Ирина читает все мои письма. Я не привыкла думать на сто ходов вперед, всегда была прямолинейной. Я лишь надеюсь, что этот дурацкий арест не посрамит Ирину и Лауру.

В нашей камере ночь, и я слышу храп. Удивительно, как люди быстро привыкают друг к другу при необходимости. В нашей камере я особенно хорошо общаюсь с Тамарой, Натальей, Лидой и Катей. Тамара забила мужа утюгом, Наталья украла ребенка из коляски перед лавкой мясника, Лида под видом американского аспирина продавала аскорбинку с глюкозой, а Катя баллончиком написала неприличные слова на гараже у какого-то попа.

Сначала они не хотели с нами разговаривать, не хотели даже сидеть с нами в одной камере из-за боязни радиации. Они колотили в дверь и кричали, пока не пришли охранники и не выключили свет.

Где-то вдалеке звенит металлическая посуда. Меня заперли тут, как морскую свинку. У нас дома никогда не жили хомяки или птицы, никаких животных в клетках. Я всегда была против того, чтобы держать животных под замком.

Когда Марья переворачивается во сне, дрожит вся камера. Марью мне больше всех жалко. Леночку не особо, она выглядит здесь так же, как в Черново.

Я беру письмо Лауры, которое всегда держу при себе, и медленно иду к двери. Свет в камере не горит, но сквозь решетчатое окошко падает тусклый свет лампочки из коридора. Как и много раз до этого, я пытаюсь разобрать слова, но они все еще не имеют для меня смысла. Поэтому я разглядываю подпись латинскими буквами — «Лаура».

Надзирательница заметила движение в нашей камере. Она размеренным тяжелым шагом приближается к двери. У многих женщин здесь тела как у мужчин — очень широкие посередине. Окошко открывается.

— Это я, баба Дуня, — торопливо шепчу я, чтобы она не разоралась и не разбудила весь этаж.

— Спи уже, старуха.

— Не могу. К старикам сон не идет.

— Тогда ложись и помалкивай.

— Как тебя зовут, дочка?

Она слегка смущается.

— Екатерина.

— Красивое имя. Ты по-немецки говоришь, Катя?

Она женщина крупная. Лицо торчит в решетчатом окошке: круглое, одутловатое и бледное, как полная луна. По надзирательнице видно, что она работает по ночам и много пьет. И что ее никто не ждет дома.

— Я в школе французский учила. И если ты, старуха, еще раз хоть пикнешь, я войду.

Сворачиваю письмо Лауры, пока оно в моей руке не становится совсем маленьким. Больше всего я боюсь, что оно развалится, прежде чем я узнаю, что там написано.

* * *

Моя милая внученька Лаура!

Я уже отправила первое письмо, но вряд ли ты его получила. Мне нелегко тебе писать, так как я не знаю, что тебя заботит. Почта отсюда в Германию идет долго. Следователь из милиции на допросах уже нервничает, потому что расследование стоит на месте, а родственники покойного забеспокоились. Думаю, у этого покойника было много денег и люди знали его в лицо. Ну и как ему это помогло?

У меня появился адвокат. Его назначили от государства, и он еще молодой. Зовут его Аркадий Сергеевич.

«Баба Дуня, — говорит он, — если вы мне только о колорадских жуках в Черново рассказывать будете, то я не смогу разработать стратегию».

А я ему: «Да какая стратегия? Зачем невиновному человеку стратегия?»

Вчера он рассказал, что один немецкий журнал попросил его со мной связаться и передал вопросы. Я, конечно, подозреваю, что тут замешана твоя мама. С чего бы немецкому журналу мной интересоваться?

Я хотела рассказать тебе еще немного о тюрьме в целом, а то что все обо мне да обо мне. Жить тут можно. Девчата стали лучше ладить. Марья видала по телевизору, что в тюрьме легко достать наркотики, а я ей и остальным сказала, чтобы в моей камере никаких наркотиков, у нас чистая камера. Марья рассердилась и заявила, что я ей последнее удовольствие порчу.

Еще она говорит, что все меня тут слушают не потому, что я баба Дуня из Черново. Они же газет не читают. А потому, что увидели у меня на руке вытатуированный глаз. Татуировка с глазом в тюрьме только у очень важных людей, которых все боятся (Марья это выяснила).

А ведь это и не глаз вовсе, а буква О, как в имени Олег. Я пыталась заполнить букву краской, потому что не хотела больше ее видеть, вот она так странно и выглядит. Хорошие чернила и спустя семьдесят лет не выцветают. Но это совсем другая история.

Кормят нормально. В коридоре перед столовой есть витрина, и каждый день в обед там выставляют контрольную порцию супа или каши, чтобы никто не жаловался, что наложили слишком мало. Старухе много не надо, так что чаще всего я делюсь с Марьей.

Даже думать не хочу, как зарос мой огород, пока я тут сижу. Надеюсь, у тебя все хорошо и ты отлично учишься в школе.

Любящая тебя баба Дуня

* * *

Моя милая внученька Лаура!

Снова тебе пишет твоя баба Дуня. Ты, наверное, удивлена, что я стала так часто писать. Это не только потому, что в тюрьме больше времени, чем обычно. Просто историй тоже больше.

Через два дня заседание суда. Длится оно долго — это мне Аркадий Сергеевич, маленький мальчик с портфелем для бумаг, объяснил. Зачитают обвинение, опросят свидетелей, а нас на скамье подсудимых много — все село. Зрители тоже придут, потому что дело очень необычное и потому что меня, похоже, знают люди, которых не знаю я. Долго размышляла, должно ли мне быть стыдно, и решила: нет, мне стыдиться нечего, я ничего дурного не сделала.

Мне нужно подумать, что я скажу в зале суда. Я не привыкла выступать перед публикой. Но если речь зачитает Аркадий Сергеевич, то люди могут не поверить, что это мои слова. Так что придется самой.

Что бы ты обо мне ни услышала, всегда помни: твоя баба Дуня никого не любит так же сильно, как тебя, хоть мы ни разу не виделись.

* * *

Ночью я просыпаюсь оттого, что Марья сидит у меня на нарах и ревет. Видно дрожащий силуэт ее дородного тела. Она старается плакать потише, потому что Тамара, которая забила мужа утюгом, не особо жалует шум после отбоя.

— Что такое? — шепчу я.

Марья лишь прерывисто пыхтит.

— Ничего не понимаю, Машенька.

Я прижимаюсь к стенке, а Марья пытается вытянуться рядом. Это рискованное предприятие: она либо свалится на пол, либо ляжет на меня и задушит грудями. Я подбираю живот и пытаюсь сузиться, насколько это возможно.

Она кладет мне руку на шею и губами прижимается к уху.

— Мне так страшно, Дуня! — Горячие слезы текут по моему слуховому проходу. — Мне так страшно, что они нас всех осудят и расстреляют.

— Расстреляют вряд ли, Марья. Так пятьдесят лет назад делали.

— Хорошо тебе, ничем не испугаешь.

На это я не отвечаю.

— Конечно, закапывали мы его вместе, но убил-то кто-то один!

Ухо обжигают Марьины слезы. Я высвобождаю одну руку и глажу Марью по плечу. Ей хуже, чем мне: ее адвокат не явился. Я попросила Аркадия защищать и Марью тоже, но он сказал, что не положено. У меня вообще сложилось впечатление, что здесь, в тюрьме, царит полная неразбериха. Да еще и телевизионщики у ворот мешают людям работать.

— Ты точно знаешь, кто это был, Дуня! — Марье все сложнее держать себя в руках, она заходится в истерическом припадке. — Пожалуйста, сделай так, чтобы меня отпустили домой! Я хочу в Черново. Там мне никто ничего не сделает. Я специально приехала, чтобы меня оставили в покое, но они все равно до меня добрались и закрыли!

Мое сердце начинает бешено стучать. Я поджимаю губы. Она сама не знает, что по ночам выкрикивает имя своего Александра.

— Сделай так! Ты же у нас начальница! — всхлипывает она.

— Я начальницей никогда не была.

Но Марья меня не слушает. Она дрожит, и я дрожу вместе с ней.

— Я больше не могу, я тут с ума сойду.

— Спокойно, — говорю я. — Девочка моя, нервы нужно беречь. Я позабочусь о том, чтобы ты попала домой. Обещаю.

Теперь Марья ревет уже громко, в полный голос, пока ее не заставляет замолчать метко брошенный Тамарой ботинок.

* * *

— Аркадий Сергеевич, — говорю я, — а как можно узнать, на каком это языке?

— Что, простите? — уточняет он.

Мы всегда встречаемся в одном и том же помещении. Оно квадратное и такое маленькое, что влезает только стол и два стула. Дверь открыта, и внутрь то и дело сует нос надзиратель, чтобы на нас гаркнуть или тайком сфотографировать. Иногда Аркадий встает, выходит за дверь и орет. Не ожидала, что он может быть таким громким.

Он субтильный, носит костюм и белую рубашку, между нами на столе лежит портфель для бумаг, а рядом портативный телефон с большим экраном, который постоянно вспыхивает. Круги под глазами Аркадия доходят аж до впалых щек. На безымянном пальце обручальное кольцо. Вместо того чтобы проводить время с женой, он торчит тут со мной и задает одни и те же вопросы, и постепенно я перестаю утруждать себя ответом.

Аркадий открывает портфель для бумаг и достает плитку шоколада. На черной бумаге золотые тисненные буквы на иностранном языке. Такими же написано письмо Лауры.

— Это для вас, — говорит он.

— Спасибо, но вовсе не стоило.

— Ломаю голову, чем я могу вас порадовать.

— У меня все есть, я довольна. Спасибо за киви, давно их не ела.

— Баба Дуня! Вы меня с ума сведете!

— А что случится, если кто-то признается? — спрашиваю я. — Остальных домой отпустят?

— Зависит от обстоятельств.

— От каких?

— От того, кто признается.

Вот так проходят все наши беседы. Меня это утомляет.

— Пойду-ка я в камеру, Аркадий.

— Подождите, пожалуйста!

Постоянное вскакивание с места и усаживание обратно у меня уже в печенках сидит.

— На ваш вопрос нет ответа. На свете слишком много языков, — говорит он.

— А если текст написан на бумаге?

Он откидывается на спинку стула и прикрывает глаза. Пару секунд качается на стуле, как скучающий на уроке мальчишка.

— Если в тексте есть the, то это английский. Если der, die или das, то немецкий. А если un или une, то, скорее всего, французский. А если il, то итальянский. Или все тот же французский.

Я смотрю на него с уважением.

— Такой молодой, а уже такой образованный, — говорю я. — Иди уже домой к жене и выспись.

* * *

Петрова и других мужчин я впервые снова вижу только на первом заседании. Нас по очереди заводят в клетку в зале суда и сажают на лавку. У Сидорова не гнутся колени, поэтому он стоит, опираясь на плечо Петрова. Не нужно быть медсестрой, чтобы понять: Сидоров так долго не протянет. Но вообще я ожидала худшего.

Я замечаю своего Аркадия Сергеевича, на бледном, как мел, лице выступили красные пятна. Он сидит по ту сторону клетки. Зал суда набит до отказа, правда, я представляла его больше. Фотографы и операторы каждую минуту прошмыгивают мимо клетки. Они что-то нам кричат, но мы, не шевелясь, смотрим в объективы.

Мы, черновские, здороваться не стали, мы даже не смотрим друг на друга. Это можно расценить как невежливость. На самом же деле мы тесно связаны, так что формальности нам не нужны.

Судья — крепко сбитая пергидрольная блондинка. Она одета в черную мантию, на воротнике повязано белое жабо. Пока она говорит, я вглядываюсь в лица присутствующих. Мужчины и женщины, в костюмах, в рубашках, в джинсовых куртках.

Я поворачиваюсь к Петрову. Я должна посмотреть ему в глаза, задать самый важный вопрос. Он с вызовом глядит в ответ. Я коротко качаю головой. Сейчас не время вести себя как упрямый ребенок.

«Мне все равно помирать скоро, — читаю я в его глазах. — Неужели ты хочешь, чтобы последние дни моей жизни прошли в тюрьме?»

Я встаю, подхожу к решетке и стучу по прутьям.

Судья осекается.

— Зачем затягивать без надобности, — говорю я. Мой надтреснутый голос с дребезгом разносится по залу.

Аркадий судорожно подскакивает. Я жестом прошу его сесть.

Судья смотрит на меня сверху вниз. У нее лицо продавщицы из восьмидесятых, на пальцах перстни. Меня это успокаивает. Эта женщина принадлежит миру, который я еще знаю. Может, она была одним из первых младенцев, которых я принимала на свет. Может, я накладывала ей шину на сломанную ногу или констатировала смерть ее бабушки. Как много людей прошло через меня за все эти годы.

— Что такое, баба Дуня? — спрашивает она, и все смеются. Судья откашливается и призывает к порядку. — Прошу прощения… Евдокия Анатольевна. Вы себя плохо чувствуете?

Евдокия Анатольевна — имя из моего паспорта. По залу проносится гул.

— Я себя нормально чувствую, — говорю я. — Но мне нужно кое-что сказать. Мы все в этой клетке либо старые, либо немощные, либо и то и другое. Нельзя так людей мучить, это бесчеловечно. Прошу вас, ваша честь… К сожалению, не знаю имени-отчества. И порядки здешние не знаю, поэтому извините, если что не так делаю.

Судья смотрит на Аркадия, Аркадий смотрит на меня. Люди в форме перешептываются. Запускается цепочка движений и переглядываний. Я резко чувствую слабость и пытаюсь удержаться за прутья решетки.

Все смотрят на меня, и никто не знает, что на самом деле произошло в тот день в Черново. Вообще, не считая мертвых, об этом знают всего два человека на земле, и я одна из них.

— Никто не знает, что произошло на самом деле, — говорю я. — Прошу прощения, что нарушаю вам порядок действий. Но в этой клетке находится столетний мужчина, и он не сможет долго стоять. Поэтому я расскажу вам, как все было. Постараюсь быть краткой. Мы последние жители Черново. Покойный, из-за которого мы здесь, тоже хотел у нас поселиться. Он привез с собой маленькую дочку.

Если сначала мне казалось, что в зале тихо, то я ошибалась. Вот теперь стало по-настоящему тихо.

— Черново — замечательное место, — продолжаю я. — Замечательное для нас. Мы никого не гоним. Но если человек молод и здоров, то советую держаться подальше. Черново не для всех. Тот, кто из мести привозит туда маленького ребенка, — плохой человек. Ребенку нужна мама, а еще ему нужен чистый воздух. — Я фокусирую взгляд на белом жабо судейской мантии. Надо сосредоточиться. Мне вдруг приходит в голову, что судья тоже вряд ли говорит по-английски. — А теперь я вас попрошу запротоколировать следующее. Аркадий, оставь меня в покое, я пожилая женщина и в полном рассудке. Послушайте, ваша честь. Я, баба Дуня из Черново, зарубила злого человека топором, а остальных, угрожая применением насилия, заставила вырыть яму в огороде. У них не было ни малейшего шанса оказать мне сопротивление. Я ходатайствую о том, ваша милость, чтобы вы наказали меня как единственную преступницу и отпустили остальных.

* * *

Моя дорогая внученька Лаура!

Надеюсь, у тебя, мамы и, разумеется, твоего уважаемого папы все хорошо.

Пишу тебе во время пятнадцатиминутного перерыва в работе, пока еще светло. Ты наверняка видела по телевизору, что твоя бабушка теперь особо опасная преступница. За убийство в состоянии аффекта меня приговорили к трем годам заключения.

Мне немного неловко тебе писать, потому что ты, возможно, стыдишься меня. Но не стоит. Во-первых, моя совесть чиста. Я сделала то, что нужно было сделать. Во-вторых, ты хорошая девочка, хоть бабушка у тебя и сумасшедшая.

Я ношу с собой твою фотографию, на которой ты в красной футболке. У меня здесь вещей немного, только самое необходимое.

Я часто думаю о своем красивом доме в Черново. Похоже, умру я все-таки не там, как бы ни надеялась. К этой мысли я еще не привыкла. Поверь мне, Лаура, я в жизни многое повидала. Но самые безмятежные годы прошли именно там.

Теперь я живу в колонии. Жизнь здесь тоже неплохая. С девчатами ладим. Нас будят в шесть утра, после умывания и завтрака (перловка) мы идем в цех и садимся за швейные машины. Шьем мы наволочки. В год мне можно получить шесть посылок, но об этом я специально не стала писать твоей маме, чтобы она опять не тратила деньги почем зря.

Еще я имею право на четыре длительных и шесть краткосрочных, до трех часов, свиданий в течение года. Жаль, что ты далеко и не можешь меня навестить. Марье тоже слишком далеко ездить. Аркадий подает заявления на краткосрочные свидания, вот делать ему нечего. Нас разделяет стекло, и говорим мы через телефонную трубку. Ему нельзя произносить ничего плохого о других людях, потому что иначе надзирательница, которая слушает все разговоры, тут же нас перебьет. Поэтому Аркадий читает мне вслух тексты из журнала «Садоводство сегодня». Однажды был скандал, потому что надзирательница заподозрила в схеме удобрений зашифрованное послание.

Дни я не считаю точно так же, как не считала дни в Черново или где-либо еще.

Мне не удается завершить это письмо: рука больше не подчиняется. Пытаюсь разжать пальцы, но они скрючены. Я в недоумении смотрю на свои предательские кисти, которые еще никогда меня не подводили, и освобождаю ручку с помощью второй руки. Потом пытаюсь подняться. Я вовремя понимаю, что это мне не удастся, и остаюсь сидеть. Еще не хватало упасть и сломать шейку бедра.

Я сижу не меньше получаса. Возможно, дольше или меньше. Затем пытаюсь позвать на помощь, но у меня не получается. Глаза медленно закрываются. Я прекрасно понимаю, что со мной произошло, но не могу вспомнить слово. Позвоночник болит от долгого сидения. Когда же меня наконец обнаружат? Давно же пора возвращаться к работе. Кто-то переворачивает меня на спину — я даже не заметила, как упала.

* * *

Некоторые утверждают, что душа может покинуть тело и парить над ним в раздумьях, стоит ли возвращаться в эту оболочку. Я в этом не разбираюсь, меня воспитывали материалисткой. Мы не увлекались крещением и душами, адом и раем. Так что я не парю над кроватью, а лежу в ней. Одним глазом я поглядываю на Ирину, другим — на Аркадия. Я пытаюсь свести оба глаза. На стене замечаю стойку капельницы. А еще на мне чужая ночнушка, и я накрыта до живота.

Вновь закрываю глаза.

Я всегда была здоровой. Ни разу не лежала в больнице, только когда детей рожала. Алексеем я забеременела, когда Ирине еще не было и года. Я думала, что во время грудного вскармливания нельзя забеременеть, и, поскольку очень долго ждала Ирину, на второго ребенка и не рассчитывала.

Егор был вне себя от злости. Во время второй беременности он почти не бывал дома и даже не утруждался объяснить свое отсутствие командировками. Возникая снова, он пах дешевыми духами. С тех пор я духи ненавижу. Вообще, я не собиралась пускать Егора на порог. Но воды отошли на несколько недель раньше срока, и кому-то надо было приглядеть за маленькой Ириной, пока я рожала ее брата. Егор преисполнился гордости оттого, что будет мальчик, и чувством вины оттого, что ребенок недоношенный. Егор целовал мне руки и заливал слезами колени.

Вновь открываю глаза.

Второй раз в жизни вижу, как Ирина плачет. Она сидит на пластиковом стуле рядом с кроватью, в руках стопка бумаг. Не понимаю причины ее слез, ведь я хорошо себя чувствую и хочу поскорее отсюда убраться. Хватит швейной машинке простаивать. Я в исправительную колонию приехала не в кровати разлеживаться. Это я и сообщаю Ирине.

— Мама, да ты в зеркало на себя посмотри! — просит Ирина.

Я и так чувствую, что уголок губ опущен с одной стороны. Но это еще никому не мешало делать ровные швы. И уж точно не Ирине критиковать мою внешность. С нашей последней встречи она постарела на несколько десятков лет.

— Зря ты приехала, — говорю я. — Проблемы будут на работе.

Ирина ошарашивает меня новостью, что она уже больше двух недель в стране. Видимо, пришлось брать неоплачиваемый отпуск, немецким врачам наверняка нельзя столько отдыхать. Не хватало еще, чтобы она лишилась работы. Вместо того чтобы разрезать и зашивать немецких солдат, она прилетела сюда. Я узнаю, что они с моим адвокатом уже несколько дней борются за то, чтобы меня перевели в приличную больницу. Даже сейчас у нее звонит телефон, она говорит, что на линии Эмнести, но я эту женщину не знаю.

— И никто не поливает мои помидоры в Черново, — размышляю я вслух.

— Забудь о помидорах, мама. В Германии разобьем тебе огородик.

— Что я в Германии забыла? Я там никого, кроме вас, не знаю.

— Зато тебя все знают, — говорит Ирина, доставая журнал.

Фотография меня шокирует. Даже девчонкой я редко фотографировалась, и не без причины. Я, со своей косынкой, морщинами и все еще неплохими зубами, оказалась на обложке немецкого журнала — чем не доказательство того, что внешний мир сошел с ума?

Смотрю на другие фотографии. Черно-белые снимки Черново. Я вспоминаю фотографа, который говорил на непонятном нам языке. Он привез с собой истеричного переводчика и фотографировал все подряд: Марью с ее козой, Леночку с яблонями, Сидорова с телефоном. Вот, значит, какие у него получились фотографии. Даже Константин засветился. А я стою перед своим домом, к ногам льнут кошки.

Там много чего написано. Фотографии старые, но журнал новый. Напечатали снимки на злобу дня. Ирина читает мне вслух, немного запинаясь, потому что приходится переводить.

— Баба Дуня — женщина с завидным умением улыбаться как ребенок. У нее маленькое морщинистое лицо и темно-карие глаза с прищуром. Она круглая как шарик и миниатюрная — не выше 150 сантиметров. Знаковая фигура. Изобретение международной прессы. Современный миф.

Я разглядываю свои руки. На тыльной стороне кисти между пигментными пятнами бледное «О», действительно немного похожее на глаз. Когда Олег взял в жены другую, мне не хотелось жить, а теперь я даже не могу вспомнить его лицо.

— Да какое же я изобретение? Я настоящая! Правда, Ирина?

Ирина вновь ревет как дите малое.

Я хочу покоя. Хочу вернуться к работе. Я все еще нетвердо стою на ногах, но скоро приду в себя. Хочу одеться по-человечески. Хочу, чтобы Ирина уехала домой. И я хочу понять, что же ее так тревожит. Сама она рассказывать не хочет. Она хочет говорить о том, что написано в газетах, что обо мне думают в мире, но какое мне дело до этого мира?

— Лаура прочла мои письма?

— Лаура?

Что-то в лице Ирины меня пугает.

— Да. Лаура. Дошли письма?

— Мы уже давно писем от тебя не получали, мама.

— Но я же ей писала.

— Может, марки неверно наклеила?

— Но я же все там объяснила!

Ирина пожимает плечами. Ей мои объяснения не нужны. Никому не нужны объяснения. Всем нужен покой да, пожалуй, денег в придачу.

— Как дела у Лауры? — спрашиваю я.

— У Лауры? — повторяет она.

И от того, как она это повторяет, меня по спине дерет мороз. Я понимаю, что сейчас узнаю что-то ужасное.

— Лаура больна? — Губы немеют от тревоги.

Ирина качает головой. И тут я думаю, что должна была понять. Должна была давно догадаться, ведь все к этому вело.

— Никакой Лауры не существует, так ведь? Ты ее выдумала. Ты не можешь иметь детей. Или не хочешь. Как Леночка.

Ирина смотрит на меня. Ее глаза распахнутые и очень голубые. Если бы не строгое выражение лица, была бы красавицей. Но я ее не красавицей воспитывала. Я старалась, чтобы она многого добилась в жизни. Хоть что-то мне удалось.

В моей голове всего одна мысль: какой во всем этом смысл, если Лауры не существует?

— Конечно, существует, — говорит Ирина. — Но она совсем не такая, как ты думаешь.

Лаура, которую я знаю, — блондинка с печальными глазами. У нее почти до боли изящное лицо. Она не носит бантики и никогда не улыбается. Она чудо природы, ведь она идеальна. Вот она какая, моя Лаура с фотографий.

Лаура, о которой рассказывает Ирина, постриглась налысо. Она украла у родителей деньги, в тринадцать лет у нее было алкогольное отравление, ее вышвырнули уже из второй школы, и она едва понимает по-русски, что я ей прощаю.

— Она меня ненавидит, — говорит Ирина, смотря сквозь меня покрасневшими от слез глазами.

Никогда еще Ирина так со мной не говорила. Никогда не рассказывала о своих тревогах. А тут сразу такое. Надо бы ее обнять, но мы к этому делу не приучены.

— Я все сделала неправильно, мама.

— Нет, — говорю я. — Это я все сделала неправильно. У меня сердце кровью обливается оттого, что у тебя столько проблем, а тут еще я со своим убийством. Надеюсь, твой муж ничего плохого о нашей семье не подумал.

— Без понятия, что он там подумал. Мы семь лет как в разводе.

Это она говорит походя, и я так же походя киваю. Ну что поделать. Дети важнее. Наш ребенок в беде. И в свете этих новостей меркнет все остальное: приговор, инсульт и наволочки в исправительной колонии.

— Я даже не могу передать тебе деньги, которые скопила для Лауры. Лежат в чайной банке в Черново. Может, кто-то заберет?

— Я ей тоже ничего передать не могу. Не знаю, где она.

— Не понимаю, о чем ты.

— А что тут понимать? Сбежала Лаура! Несколько месяцев уже как ушла из дома. Со мной не общается. Не знаю, где ее носит.

И поэтому я говорю то, что наверняка поможет Ирине.

— Лаура написала мне письмо.

Я снова не могу сказать, правильно поступаю или нет. Прошу Ирину передать мне пластиковый пакет, который кто-то поставил рядом с кроватью. Достаю содержимое: мыло в мыльнице, мочалку, наполовину выдавленный тюбик крема для рук и тюбик зубной пасты, красную помаду, которую Марья одолжила мне на время заключения, и маленькую сложенную бумажку, которую я разглаживаю рукой.

— Я тут поняла только the, — говорю я. — Не смогла найти того, кто сможет перевести.

Ирина немного чересчур поспешно выхватывает письмо у меня из рук. Душа болит, что пришлось предать доверие Лауры. Но Ирине сейчас это нужно. Она склоняется над листком бумаги, губы беззвучно шевелятся.

— Что там написано? Можешь прочесть?

Она не отвечает, взгляд скользит туда-сюда, подбородок начинает дрожать.

— Скажи мне, Ирина!

Она поднимает голову и смотрит на меня.

— Там написано именно то, что я тебе рассказала. Какую пропащую она вела жизнь. Какая ужасная у нее семья.

— Но она же это не всерьез.

— Еще как всерьез. И что она всех нас ненавидит. Кроме тебя.

— И где она сейчас?

— Тут, к сожалению, не сказано.

* * *

Я знаю, что Ирина соврала. В письме было больше, чем она рассказала. Она поспешно попрощалась и обещала вернуться, как получится. Я попросила ее не забивать себе голову моими проблемами. Я справлюсь. Ей надо о ребенке думать. Я предпочитаю не верить во все, что она мне рассказала о Лауре. Лаура хорошая девочка.

— А ты еще молодая, можешь даже снова выйти замуж, если научишься улыбаться и прикупишь красивых платьев, — говорю я Ирине на прощание.

— И у кого я должна была этому научиться?

— Я тоже в конце концов научилась. И мне было уже за семьдесят. Собственно говоря, улыбаться я научилась, когда вернулась в Черново.

Ирина вздрагивает.

Я забрала у нее письмо и на этот раз спрятала в туфлю. Ирине это не понравилось, но я настояла. Прочесть письмо ей можно, но принадлежит оно мне. Лаура его для меня написала. По крайней мере, теперь я знаю, что оно на английском. Милая моя девочка, она наверняка думала, что бабушка владеет иностранным языком. Или что найти переводчика с английского мне будет проще, чем с немецкого.

Я снова занимаю свое место за швейной машинкой. Пока есть работа, мне легче дышать. Стране нужны наволочки.

Я перестала писать письма. Вместо этого пытаюсь выучить английский. Мне повезло: женщина, сидящая за машинкой по левую руку от меня, еще помнит школьные уроки. Ей двадцать один год, и она отбывает наказание за то, что сделала со своим новорожденным ребенком. Она не рассказывает, что именно, да я и не спрашиваю. Каждый день она учит меня новому английскому слову, а я взамен помогаю ей с шитьем.

Пальцы ведут себя так, словно вовсе мне не принадлежат. Я не обращаю на это внимания. После инсульта я сшила уже шестьсот четырнадцать наволочек. Не слишком много, женщины помоложе шьют в два, а то и в три раза быстрее. Но шестисот четырнадцати людям благодаря мне не придется спать на голой подушке.

В двенадцать часов у нас всегда перерыв. Мы наливаем слабый фруктовый чай из бака, большинство женщин курит во дворе, а я стоя выполняю упражнения от варикоза и наблюдаю за воробьями, которые среди ног в резиновых шлепках выискивают невидимые крошки. Я вспоминаю снегирей из Черново и думаю, увижу ли еще когда-нибудь журавля. Между делом повторяю английские слова, которые выучила за последние дни. Bag. Eat. Teacher. Girl.

В то время как я заканчиваю шестьсот пятнадцатую наволочку, снаружи начинается суматоха. Я не поднимаю взгляд — и так скоро узнаю, в чем дело. Когда они заходят, я пугаюсь, потому что они целенаправленно надвигаются на меня. Понимаю, что если тут так много людей, то ничего хорошего ждать не стоит. За мной пришли женщины в униформе, мужчины в гражданском и наоборот, их лица размыты, я чувствую себя очень старой.

Один из них шагает вперед, наклоняется ко мне и громко объявляет, что наш президент меня помиловал.

* * *

Наш президент хороший человек. Немного похож на Егора в молодые годы. Только Егор был тряпкой, а президент — человек с железной волей. Вот такого мужа я бы уважала. Он точно не испугался бы Черново, не дал бы заставить себя покинуть родное село, он, как и я, наплевал бы на компенсации, бессмысленные проверки зрения и бесплатные витамины для жертв аварии.

В честь юбилея нашей конституции президент помиловал многих преступников. В том числе меня. Мое преступление более тяжкое, чем у остальных, но, видимо, президента впечатлил мой возраст. Может, президент прочел обо мне в газете и подумал: нельзя бабе Дуне из Черново умереть в колонии. У него доброе сердце, как у всех великих мужчин.

Жаль только наволочку, которую я не дошила. Каждую я шью как последнюю, и меня мучит то, что эта не закончена. Меня поторапливают, ведь теперь я свободна. Я к такому не готова. Я не знаю, что нужно делать. «Собираться», — говорят они. Так что я собираюсь.

Вещей у меня немного. Одежда принадлежит колонии, и я ее аккуратно складываю. В камеру то и дело кто-то заглядывает. Я шикаю: что они, никогда не видели, как старуха трое трусов складывает? Заправляю постель и взбиваю тонкую подушку. Вещи складываю в наволочку и завязываю ее в узелок.

Я не удивляюсь, увидев Аркадия. Видимо, хочет поехать со мной и проследить, чтобы все было по правилам и чтобы никто не перепутал, как давеча, мою микстуру для разжижения крови со средством для мытья унитаза.

Аркадий торопит меня. Чтобы я могла спокойно уехать, прессе сообщили, что освобождение будет только через три дня. Но вскоре появятся первые журналисты: слухи распространяются быстро. Аркадий берет меня под руку, мне сложно поспевать за его шагами. Мы пересекаем двор, я хочу напоследок заглянуть в швейный цех, чтобы попрощаться. Аркадий меня удерживает, словно его единственная цель — выбраться отсюда как можно скорее. Подбегает моя молодая соседка и сует мне в руку скрученный лист бумаги.

— Английские слова, — шепчет она.

Я глажу ее по нежной щеке и желаю еще много здоровых деток. Потом я разворачиваюсь к цеху. Женщины в серых тюремных одеждах стоят у окон. А затем они аплодируют. Будь я даже чуть плаксивее, ничего другого не придумала бы. Я кладу руку на сердце. Они ко мне были добры.

Аркадий Сергеевич водит маленькую грязную машину. Он привез мне новое чуть длинноватое зимнее пальто и перчатки, потому что верхнюю одежду из колонии я сдала. Меня мучает совесть, что криминальные элементы вроде меня не дают Аркадию нормально зарабатывать. За свою работу он не получил от меня ни рубля. Надо бы дать ему немного из Лауриной чайной банки.

— Когда приеду, отправлю тебе немного денег.

— Вы лучше поторопитесь, баба Дуня, — говорит он, придерживая мне дверь.

Вот так я в свои преклонные годы впервые еду на персональном автомобиле.

Аркадий говорит, что все необходимое можно купить в аэропорту.

— Что купить? В каком аэропорту?

— Вы летите к дочери в Германию. Все улажено.

— Я никуда не полечу. Я домой еду.

Аркадий тут же все понимает.

Маленький телевизор на приборной панели, который показывает ему путь, никакого Черново не знает.

— Огород наверняка сорняками порос, — говорю я. — Можешь высадить меня на автобусной остановке?

— Ваша дочь меня убьет, — говорит Аркадий.

В Малышах он ненадолго останавливается, покупает бутылку воды и шоколадку. Еще ни разу за мою еду не платил чужой мужчина.

— Хороший ты мальчик, — говорю я, пряча покупки.

Он молча на меня смотрит. И потом во время езды тоже. Жаль будет, если я после всего этого погибну в автокатастрофе, потому что он не следил за дорогой.

Я расспрашиваю Аркадия о его работе и жизни. У нас еще не было возможности поговорить о чем-то кроме топора в голове. Аркадий отвечает осторожно, каждое слово как шаг на минном поле. Потом он рассказывает, что через два месяца станет отцом.

— Поздравляю от всего сердца! — говорю я. — Ребенок же наверняка здоровый? Сейчас все можно проверить.

— Моя жена не здесь, — отвечает он. — Отправил ее в Англию.

Я киваю. Потом, пока мы едем по проселочной дороге, рассказываю Аркадию, какие цветы растут у меня в огороде. Передо мной простирается ландшафт в белом уборе. Зимы становятся все теплее. Когда я была маленькой, снега было больше. Природе нужен снег, чтобы отдохнуть.

В машине Аркадия сидишь ниже, чем в автобусе, так что слышно, как камушки отскакивают от колес. Поездка кончается быстро. Аркадий останавливается у заброшенной конфетной фабрики рядом с зеленым павильоном остановки, припорошенным снегом. Здесь я всегда отдыхала от своих марш-бросков. На тропинке через лес видны следы заячьих лап.

— Сожалею, баба Дуня, — говорит Аркадий, избегая моего взгляда.

— Не переживай, — отвечаю я. — Я тебе очень благодарна.

— Даже не знаю, что сказать.

— Тогда помолчи.

Я с трудом выбираюсь из машины. Он терпеливо придерживает мне дверь, потом отдает наволочку с вещами.

— Вы же знаете дорогу?

— Можешь не сомневаться. — Я стряхиваю пару снежинок с его рукава. — Спасибо за помощь.

Потом он уезжает. Я закидываю на плечо наполовину заполненную наволочку и отправляюсь в путь.

Я иду не час и не два. Я иду больше трех часов. Словно дорога удлинилась, словно Черново отодвинулось, пока меня не было. Что-то во мне поет, хотя я с трудом дышу. После инсульта я хромаю, поэтому при ходьбе все болит. Я то и дело останавливаюсь, чтобы передохнуть. Подумываю о том, чтобы оставить наволочку на дороге. Впрочем, кто же без крайней необходимости бросит свои трусы в поле?

Я громко пою «расцветали яблони и груши», чтобы набраться сил. К счастью, сейчас не лето. Жара бы меня убила.

Скоро в Черново придет весна. Прорастет свежая трава, а деревья покроются нежной зеленью. Я пойду в лес собирать березовый сок. Не потому, что хочу дожить до ста лет, а потому, что отказываться от даров природы — просто кощунство. В цветущих яблонях защебечут птицы. Биолог объяснил мне, почему наши птицы громче, чем где-либо еще. После аварии выжило больше самцов, чем самок. Этот дисбаланс сохраняется до сих пор. И вот отчаявшиеся самцы заливисто поют в поисках хорошей жены.

Интересно, застану ли я еще Петрова. Наверное, нет. Насчет Сидорова тоже не готова дать руку на отсечение. Возможно, меня встретят их призраки. Моя кошка наверняка еще там. И куры Гавриловой. Дом явно придется обживать заново. Егор будет там. Он всегда будет там.

Я снова перевожу дух. Нога болит, но нужно идти. Дома Черново всплывают на горизонте, как гнилые зубы в челюсти. Надеюсь, там хоть кто-то еще остался. А если никого нет, то буду жить одна, с призраками и зверьем. И ждать, кто еще ко мне пожалует.

Я думаю о Лауре. Я всегда буду думать о Лауре. Я думаю о том, как было бы здорово, если бы по дороге сюда мы обогнали автобус с белокурой девчонкой. Да пусть даже с татуированной белокурой девчонкой с коротко стриженной головой. Лаура бы вышла из автобуса, я бы взяла ее за руку и отвела домой. Вот чего всю жизнь не хватало этой девочке. У нее никогда не было дома, потому что мама не научила ее наслаждаться жизнью. Я и сама этому поздно научилась.

Я выучу английский и прочту Лаурино письмо. Буду жить, пока не смогу его прочесть.

Я достаю из наволочки шоколадный батончик и подкрепляюсь.

На главной улице лежит свежий снег. Из гавриловской трубы идет дым. Марьина коза жует кору на моей яблоне.

— Ш-ш-ш! — кричу я. — Вон пошла, тупая скотина!

Коза отпрыгивает в сторону. В оконном проеме появляется Марья.

— Это кто тут на мою козу орет?! — рычит она.

Такое ощущение, что Марья двоится у меня в глазах. Только что была в доме, а уже выпрыгивает из двери. Марья бросается ко мне и чуть не душит в объятиях.

— А ну отпусти! — бранюсь я. — Все кости мне переломаешь! Мне уже не восемьдесят два.

— Я знала, что тебя отпустят, — шепчет Марья. — Я все это время знала.

— Откуда? Я сама не знала.

— Пойдем со мной, в твоем доме пауки хозяйничают.

— Мне надо оценить обстановку.

Я поворачиваюсь к Марье задом, к своему дому передом. Это все еще мой дом, и это поймут даже пауки.

— Поешь хоть сначала!

— Позже, — говорю я.

Я иду к дому и кладу руку на дверную ручку. Из сарая раздается мяуканье, и на свободу вылезает крошечный серый, как дым, котенок.

— У тебя кошка опять окотилась! — кричит Марья. — Один безглазый!

— Не ори ты так, — говорю я. — Ты тут теперь не одна.

Захлопываю дверь, и вот я снова дома.

Об авторе

Алина Бронски родилась в 1978 году в Свердловске, с начала девяностых живет в Берлине (Германия). Ее дебютный роман «Парк осколков» стал бестселлером, был экранизирован и полюбился людям, изучающим немецкий. За ним последовали романы «Самые острые блюда татарской кухни» и «Зови меня супергероем». Права на романы Алины Бронски проданы более чем в пятнадцать стран.

Content

Алина Бронски
Последняя любовь бабы Дуни

Последняя любовь бабы Дуни

Об авторе