⠀⠀

Борис Конофальский

✞

Серебро и олово

⠀⠀

⠀⠀

Глава 1

⠀⠀

— И что же мне надеть сегодня? — вопрошала баронесса, сидя перед зеркалом в одной лёгкой и тонкой, полупрозрачной рубахе. Она собрала волосы в пучок на голове и смотрит на своего мужа через отражение. Свободная рубаха сползла с одного плеча. В принципе, его жена ещё не стара. Шея, волосы, собранные на голове, обнажённое плечо — Элеонора Августа ещё бывает привлекательна. Её наряд, в котором она была на ужине у герцогини и который выбрал ей муж, баронессе теперь очень нравился, и она собиралась блистать в этом платье в Малене, но в нём её уже видела и сама герцогиня и вся её свита. Рядом с баронессой на стуле аккуратно лежало её новое, прекрасное, синее платье. Женщина проводит рукой по мягкой на ощупь ткани, потом расправляет кружева на манжетах. То, что платье не из шёлка или бархата, вовсе не упрощало одеяние, сукно из нижних земель было превосходным, а синий цвет необыкновенно насыщенным. Но приходить во дворец два дня подряд в одном и том же…! Женщина смотрит на мужа. — Как же я пойду сегодня на ужин к герцогу. В чём?

— И вправду, — саркастично соглашается Волков.

— Вы мне вчера, между прочим, обещали второе платье! — напоминает барону жена. — И что же?

— Вчера, между прочим, на улице Напёрстков мы потратили на туалеты ваши почти сто пятьдесят талеров, — напоминает ей супруг в ответ.

Теперь глядеть на муже через зеркало ей мало, Элеонора Августа поворачивается к нему, её лицо кисло, в нём отчётливо проступает презрение… То ли к названой сумме, то ли самому супругу:

— Сто пятьдесят талеров? Это с вашими тысячами? Что за вздор? Слушать сие глупо.

Волков откладывает письмо от герцога которой перечитывал, уж, наверное, пятый раз, и смотрит на свою жену. А та продолжает всё с той же обиженной и кислой миной:

— Господь дарит вам серебро сундуками, а вы всё считаетесь словно меняла на рынке.

«Дарит! Дура!»

Что-то объяснять ей, после ста предыдущих и безуспешных попыток, было бессмысленно. И теперь его лишь немного раздражает это выражение лица супруги. И только-то. Лучше бы она сидела к нему спиной, так со спины её ещё как-то можно вожделеть. Да… Если бы она просто сидела к нему спиной и молчала… Волков ничего ей не отвечает и снова поднимает письмо к глазам.

Герцег просил его быть у него к завтраку и на совете, который будет сразу после того. Но письмо ему принесли четверть часа назад. А Его Высочество завтракал рано.

«Видно уже не поспею я к нему».

А супруга ещё не сдалась, и встав от зеркала подбирает подол и лезет к нему на перины, видно собралась своими чарами женским убедить мужа раскошелиться:

«Если дать ей денег, она непременно купит то пошлое розовое платье в лентах. Дорогое и отвратительное».

То платье, по его мнению, было воплощением дурного вкуса. Мало того, у него ещё и не было лишних денег.

А жена уже лезла к нему, собиралась обнять, лицо у баронессы не кислое, а хитрое, от неё хорошо пахнет, как пахнет от молодых женщин по утрам. Жена ещё пытается рукой залезть к нему под простыни, но барон отводит её руку, а её саму, как бы мельком, походя просто целует в щёку. И хватит с вас этого.

— Чего это вы? — удивляется женщина.

— Не досуг, — Волков суёт ей письмо от герцога: читайте. А сам начинает выбираться из кровати.

Конечно же Элеонора Августа хватает бумагу. Понятное дело, такого случая она упустить не может, когда ещё супруг сам даст ей почитать письма, адресованные ему самому?

— Гюнтер! — подходя к двери, зовёт генерал своего лакея.

— Да, господин, — отзывается тот из-за двери.

— Мыться и одежду, — распоряжается барон.

— Уже готово, господин, — Слуга вносит таз, большой кувшин, а потом помогает Волкову мыться и уже подавая ему полотенце, спрашивает:

— Завтрак уже готов, прикажете подавать?

— Нет, завтракать не буду. Скажи фон Готту, что он едет со мной, ещё распорядись, чтобы запрягали карету. Скажи, что я тороплюсь.

— Лекарства, господин! — Напоминает слуга. — Они уже готовы, ждать не придётся.

— Лекарства давай, — соглашается Волков.

Слуга кланяется, приносит одежду, поднос с несколькими чашками, в которых темнеют снадобья, и большим стаканом воды и уходит. А генерал, сначала выпивает лекарства, одно за другим, потом сам начинает одеваться. А тут и жена вдруг вскакивает с кровати, и оставив письмо от герцога на перинах, подбегает к двери и кричит:

— Мария! Ингрид! Одежду мне. — А потом интересуется у мужа. — Так я на завтрак с вами поеду?

— Ну, да, — отвечает ей супруг, застёгивая пуговицы на колете. — Вы будете очень нужны Его Высочеству на деловом-то завтраке среди маршалов и министров. Может что и присоветуете ему по-родственному, придумаете что-нибудь насчёт каких-то политических вопросов или, например, финансов, у вас же есть очень здравые рассуждения по поводу Господа и сундуков с серебром. Как раз Его Высочеству их и выскажете. Уверен, он восхитится вашими мыслями и будет приглашать вас на завтраки ежедневно.

Жена стоит рядом с мужем и смотрит на него неодобрительно, она прекрасно улавливает его иронию, тем не менее замечает:

— Но герцог нас приглашает и на ужин.

— На ужин, госпожа моего сердца, — Волков встаёт пред зеркалом и причёсывается, — именно на ужин.

— И что мне делать весь день до ужина? — чуть вздорно интересуется женщина.

— Ну, например… — Он замолкает, демонстрируя задумчивость, — ну, например, попробуйте хоть раз изобразить из себя почтенную мать семейства, возьмите сыновей и сходите на утреннее служение. Колокола к утрене ещё не звонили, вы как раз успеете. Храм тут недалеко, пешком дойдёте, заодно и покажетесь местным…

Сначала жена смотрит на него с нескрываемым раздражением, а потом вдруг её настроение меняется, и она подбегает к двери:

— Мария! Ингрид! — Кричит она, скидывая с себя несвежую рубаху. — Нижнее мне, скорее, — а потом добавляет, — скажите матушке и кормилице, чтобы сыновей собирали. И сами собирайтесь, новое надевайте, мы все в церковь идём!

Конечно же Элеонора Августа собиралась надеть в церковь своё роскошное платье. С белоснежным чепцом и кружевами оно смотрелось бесподобно. И в храме было бы очень уместно. Волков сразу понял, что в доме сейчас поднимется большая суета, гомон сборов и недовольные крики сыновей, которые, как и положено всем детям, не очень-то жалуют долгие церковные службы. И не дожидаясь всего этого, генерал надевает жалованную ему маркграфиней золотую цепь и спускается во двор. Там он застаёт фон Готта, который седлает своего коня, тут же, и конюхи впрягают лошадей в карету:

— Друг мой, — говорит оруженосцу генерал. — Я пойду по улице, как карета будет готова — догоняйте.

— Не разболелась бы ваша нога от таких прогулок, — предостерегает его оруженосец.

— Так вот и поторопитесь, чтобы она не разболелась, — отвечает Волков и выходит со двора.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Барон думал пройти по улице Кружевниц, на которой теперь жил. Много раз он видел эту улицу, но всё из окна кареты. Вот только не очень удачно господин генерал выбрал время. Утро: на улице сутолока. Молочники, бакалейщики, булочники, ещё чёрт знает кто толкали по улице свои тележки. Подводы старьёвщиков и золотарей были тут же, а мастера тех дел забирали у жителей мусор и прочее всякое. И жители платили за тот сбор. А что поделаешь? Бросать мусор или лить нечистоты на мостовую в столице было запрещено категорически. За тем следили старосты улиц, а нарушитель получал немалый штраф, а то и плети. Всё потому, что Его Высочество очень не любил грязи и вони. А значит грязь не любили и все жители Вильбурга. Может поэтому Волкову тут нравится:

«Одно слово: столица герба Ребенрее, здесь есть хозяин, это тебе не вольные города, где заправляют разжиревшие на торговле горожане, менялы и рантье, готовые жить в грязи, лишь бы не потратить лишнюю монету».

Старики и богобоязненные матери с детьми спешат в храмы, на утреннюю службу, а их тут два. Один направо от дома генерала — собор святого великомученика Андриана. А второй налево — небольшая и красивенькая церковь Искупления Господня, что была при монастыре кармелиток. А дома на улице чистые, нищих фахверков здесь не строили, жилища всё каменные, многие со дворами, конюшнями и высокими заборами. Встречались и лавки. Лавки, признаться, недешёвые. Но все со снедью свежайшей и с товарами хорошими. Впрочем, как следует, он ничего в тех лавках рассмотреть не успел, так как появился фон Готт и его пешее путешествие закончилось, дальше генерал поехал в своей карете.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

— Завтрак уже начался? — Спросил он у юного секретаря курфюрста, когда появился перед столовой.

— Да, господин генерал, — юноша тут же вскочил и собрался бежать к двери, — я сейчас сообщу Его Высочеству, что вы прибыли.

— Нет, — Волков останавливает его движением руки, — не нужно беспокоить герцога, пусть завтракает. Я подожду.

Вообще-то он и сам был голоден, вот только на подобных деловых завтраках, что иной раз устраивал курфюрст из-за нехватки времени, обычно присутствовал и обер-прокурор, и маршал цу Коппенхаузен, а мог случиться и тошнотворный и злобный Густав Адольф фон Филленбург епископ Вильбурга. И ещё несколько неприятных людей, общение с которыми он желал бы свести к минимуму.

А тут среди лакеев с подносами, столиков с посудой и едой, появился распорядитель двора Кюн и с ним был господин Багель секретарь городского магистрата. Оба этих господина не были большими друзьями барона, но сейчас и Волков и господа, были друг с другом ласковы. Они раскланялись.

— Вы тоже опоздали на завтрак, господа? — поинтересовался генерал.

Те переглянулись, а потом Кюн и отвечает:

— К сожалению, не имели чести быть приглашёнными.

— М-м… — понимает генерал.

— Мы приглашены лишь на совет, — добавляет Багель.

— Как и я, — говорит генерал. — А какие вопросы будут обсуждаться?

— Новый канцлер, — сообщает ему Багель. — Назначение. Это то, что мне сообщили. А дальше пойдут… — Тут он делает многозначительную паузу, — возможно политические дела, — это был явный намёк на недавние свершения в Швацце, к которым барон был причастен непосредственно.

— Новый канцлер? — удивляется генерал. — Как же? Вот только что, после Фезенклевера был назначен… — Он не договаривает, замолкает.

Господа снова переглядываются и Кюн сообщает ему, чуть понизив голос, как будто раскрывает тайну:

— Не пришёлся. — А сам смотрит на золотую цепь, дарованную принцессой Винцлау. Рассматривает её с интересом.

«Слухи, дворцовые слухи, зачастую являются правдой, пренебрегать ими глупо», — теперь генерал хочет знать, что произошло и он переспрашивает:

— Не пришёлся?

— Оказался излишне рьян, — поясняет секретарь магистрата, демонстрируя свою осведомлённость. Чтобы господину генералу было ясно, что он вовсе не последний человек в Вильбурге.

Вот только Волкову всё равно ничего не ясно, он просит разъяснений.

— Господа, так что же случилось? Он, кажется, не пробыл на должности и двух месяцев. Или трёх.

И тогда Кюн сообщает ему полушёпотом всё в той же тайной манере:

— У предыдущего канцлера был большой размах. Слишком большой для казны Его Высочества.

— Он сразу затеял ремонт апартаментов канцелярии, — добавил Багель.

А, вот теперь дело прояснялось. Видимо канцлер, пришедший на смену Фезенклеверу, без стеснения запустил руку в казну.

— А ещё у него оказалось слишком много очень полезных для канцелярии родственников, — снова добавляет Багель.

И тут генерал вспомнил письмо очаровательной мастерицы постельных дел Амалии Цельвиг, в котором она писала ему, что новый канцлер, теперь уже, как оказалось, бывший, едва сел в кресло, стал менять в залах обивки и паркеты, а заодно и лакеев.

«Понятно, очень быстро освоился: стал много брать и потащил в канцелярию и замок родню, без всякой скромности. А скромность, как известно, великая благость. И теперь этот широкий человек расстаётся с заветным креслом. И это… Большой удар по родственникам очаровательной фаворитки курфюрста».

— И кого же прочат в новые канцлеры? — интересуется барон.

— Поговаривают, что пост займёт один очень способный человек, его зовут Шеленброк. Вы же слышали это имя, генерал? — спрашивает у него камергер Кюн.

— Да-да, — соглашается Волков.

Он, конечно, слышал это имя, правда вот так вот стразу не смог вспомнить при каких обстоятельствах. И теперь он вспоминал к какому большому семейству, к какому гербу оно принадлежит.

— Он сам работал при Фезенклевере в канцелярии. Являлся его правой рукой, но при новом канцлере, несмотря на заслуги и большой опыт, был незаслуженно отставлен, — продолжает Кюн.

— Абсолютно незаслуженно, — соглашался с ним Багель. — Я лично знаю этого человека ни один год. Он большой знаток управления владениями Его Высочества. Налоги, пошлины, сборы — это его конёк. Он в тарифах и пошлинах как рыба в воде.

— Что ж, такого специалиста земле и не хватает, как мне кажется. И что же, решение уже принято? — почему-то генерала немного расстроила эта новость. Возможно потому, что герцог не позвал на должность обратно его хорошего знакомца Фезенклевера. Толкового и умного человека.

— Ну, конечного же нет, это всё слухи. Только слухи. Решение принц должен принять на совете. Сегодня, — качает головой Кюн. Но в его тоне и взгляде явно проступает осведомлённость, если не уверенность: всё уже предопределено.

И в это время большая дверь, ведущая в столовую, распахивается с шумом, едва не выбивая у лакеев подносы из рук, беседовавшие господа оборачиваются к ней, пологая, что завтрак окончен, и сейчас тут появится принц и его ближайшие сановники… И принц появляется, но это юный принц, Георг Альберт Мален, наследный принц Ребенрее. Он с каким-то товарищем, и оба молодых человека прошли бы мимо беседующих у окна трёх сановных господ, не брось принц в их сторону взгляда. Георг Альберт как увидел Волкова, так засиял и сразу пошёл к нему, высокий, длинноногий, по-юношески чуть нескладный, ещё издали протягивая руку, и улыбаясь как дитя и радуясь встрече:

— Барон!

Кюн самый проворный из всех, успел согнуться в поклоне первый, и поклон его был самым низким, за ним склонился и секретарь магистрата Багель, а сам генерал, кланялся не так низко, авось не придворный хитрец, но зато уже протягивал принцу руку:

— Ваше Высочество!

— О, барон! Маркграфиня Винцлау оценила ваш подвиг! — сразу замечает цепь молодой и богато одетый человек, что был с герцогом. — Об этом все говорят.

А генерал улыбается юноше и кланяется незнакомцу:

— Да, Её Высочество сочли меня достойным этой награды.

Но сам, честно говоря, не очень-то рад этой встрече, он почему-то сразу подумал: «Мальчишка опять начнёт выспрашивать про Брунхильду, просить её адрес».

А генерал вовсе не хочет помогать ему. Он знает, что герцогиня явно не обрадуется, если Волков будет содействовать связи принца и графини фон Мален, будь та связь даже эпистолярной. А может и сам герцог тем не будет доволен. Вот и думай, как тут быть. Кому угождать: молодому принцу, или его родителям?

⠀⠀

⠀⠀

Глава 2

⠀⠀

А Георг Альберт фон Мален, крепко жмёт руку генералу и едва удостаивает кивка двух других придворных: да, да, вам тоже привет, господа, и вспоминает:

— Барон, позвольте вам представить моего кузена графа де Вилькора, он из фамилии де Фрионов. Моя любимая тётушка при рождении, видно в насмешку, прозвала его Годфруа… Годфруа Эрнст Алоиз, — тут принц смеётся и панибратски кладёт кузену руку на плечо, — но он у нас простой и вовсе не спесивый человек и запросто откликается на имя Готфрид.

Граф Готфрид чуть ниже ростом чем Георг Альберт и, кажется, немного моложе. На год или что-то около того. Но по одежде и по его перстням, видно, что и принц, и граф люди одного круга. И раз они кузены — одной семьи. А ещё у них одинаковые причёски. Волков кланяется молодому графу и представляется:

— Барон фон Рабенбург, — хочет сказать, что он генерал и всё прочее, но не успевает.

— Это лишнее… Я знаю кто вы, — сразу отзывается Готфрид де Вилькор. — В дворце все знают кто вы, все о вас лишь и говорят.

— Обо мне? — удивляется барон.

— Да, о вас, — уверяет его принц. — Я только что на завтраке рассказал Готфриду и батюшке, и другим господам, об ужине, на котором вы нам поведали о страшном, горном замке кровавого графа Тельвиса где-то там, на юге… О тех кровавых злодеяниях, что там творились.

— Ах, как я сожалею, барон, что не слышал вашего рассказа, я приехал вечером и не был приглашён к герцогине, — заявил Волкову молодой граф. — Может быть так сложится, что вы ещё раз расскажите о том, как вы в одиночку взяли замок кровопийц.

— В одиночку? — снова удивляется генерал и после смеётся: — Нет-нет, господа, нет! Я был не один, со мною в замке были мои оруженосцы и несколько моих солдат. Да и на подходе к замку уже были мои люди с моими офицерами.

— Но ведь, кажется, вы были там, в замке, единственным рыцарем, — уточняет граф Готфрид де Вилькор, перед этим посмотрев на принца: я ничего не путаю?

— Оруженосцы не в счёт, да и солдаты тоже! — добавляет Георг Альберт.

— Ах, вы про это! — тут уже Волков соглашается. — Да, я был единственным рыцарем в своём отряде. Но мои оруженосцы это дети благородных семейств и уже закалённые бойцы, хотя среди них были и совсем молодые люди.

— Ну, вот! — восклицает молодой принц облегчённо, когда всё прояснилось. — Мы же про то и говорим, что вы были там единственным рыцарем.

И генерал ещё раз подтверждает это кивком головы: да, господа, из всех, кто был в замке, я один был облечен рыцарским достоинством.

— Господин барон, — продолжал молодой граф, — я недавно имел честь пройти акколаду и получить шпоры, — видно, что юноша немного волнуется, — но я по своему возрасту не мог получить их по заслугам своим, а получил их скорее авансом, насколько я знаю, вы получили свои шпоры за огромные заслуги, как и землю, как и титул барона.

— Да, так и было. Признаюсь, вам, господа, мне ничего легко не давалось, — снова соглашается барон.

— Да-да, вы же дрались с горцами из-за реки, а они упорные воины, не знающие ни устали, ни пощады, вы даже ходили с успехом на их землю и разоряли её, — подхватил принц, — и они, потом, в итоге, склонили пред вами колени.

И тут Волков говорит им улыбаясь:

— Господа, вам, будущим правителям, надобно запомнить, что вслух о чьих-то «склонённых коленях» лучше не упоминать, это озлобляет тех, кого вы победили, разжигает ярость в их молодёжи, которая, пока не повзрослеет, будет требовать сатисфакции. В горах, за рекой, после моих походов, до сих пор многие меня ненавидят. И, в случае подобному этому, я обычно употребляю другие слова, я говорю, например… Ну, что мне удалось склонить горцев к миру на приемлемых для меня условиях.

— Блестяще сказано! — заметил распорядитель двора Кюн, который стоял рядом и слушал их разговор.

— Вот это и называется политика! — похвалил генерала секретарь магистрата. И напомнил молодым господам: — А ещё барон, совсем недавно угомонил еретиков Фёренбурга и побил на реке знаменитого маршала безбожников ван дер Пильса. Но главная сила барона — в умении уговаривать людей, это всем во дворце известно. Он очень тонкий политик.

Волков им обоим кивал в знак признательности: благодарю вас, господа, благодарю вас. Ах, какие же молодцы эти Кюн и Багель. Эти опытные царедворцы были очень вежливы, и учтивы… Если не сказать льстивы… И чем больше семья курфюрста уделяла внимания генералу, тем больше они готовы были восхищаться его подвигами, его храбростью, его умом и политическими навыками. Но при том при всём, генерал прекрасно помнил, как ещё недавно, тот же самый Кюн вставлял ему в колёса палки, по заказу обер-прокурора. Так что восхищение этих господ, ровным счётом ничего для него не значило. Дворцовые флюгеры, и не более того. А может быть и вовсе злокозненные лицемеры.

А оба молодых человека, послушав вельмож, понимающе кивали: да-да, политика, политика. Мы всё понимаем. Хотя барон видел, что они и не задумывались над предметом, с которым так быстро соглашались. Юнцы. Что с них взять?

А потом юный герцог и продолжает:

— Господин барон, а можно ли пригласить вас сегодня на ужин, многие наши друзья, тоже хотели бы вас послушать?

— Мне жаль, господа, но сегодня я уже приглашён на ужин, — отвечает генерал, вежливо кланяясь в ответ на приглашение.

— Приглашены? — удивляется Георг Альберт. Кажется ему пришлась не по нраву мысль, что кто-то посмел перехватить такого желанного и интересного, для молодых людей, человека. И тогда он интересуется. — Может это женщина?

— Нет, господа, — тут Волков смеётся над мальчишками. — Не женщина, конечно, но… Тем не менее, от этого приглашения отказаться я не в силах.

— И кто же это? — удивляется принц. И удивление его не очень приятное. А может он сам желает напроситься на тот ужин?

Вот господа царедворцы всё понимают сразу, на понимание ситуаций во дворце, на осязание тончайших дуновений воздуха в придворных политиках, у них давно выработалось чутьё.

— Барон, видимо, получил приглашения от Его Высочества, — догадывается умный Кюн.

И Волков подтверждает его мысль своим беззлобным смехом: да, мои юные господа, сегодня я ужинаю у герцога. И добавляет:

— Принц, граф, но ведь вы сможете быть на том обеде.

— Но вас посадят рядом с отцом, и мы с вами совсем не сможем поговорить, — сокрушается молодой принц. — Да и другие наши друзья, что желают вас послушать, не смогут быть на том обеде.

— Может мы сможем пригласить вас на ужин завтра? — предлагает Готфрид де Вилькор.

Честно говоря, вся эта высокородная, избалованная молодёжь… Нет, не очень-то нравится генералу, вся их эта юношеская страсть, весь интерес к нему и его свершениям кажутся Волкову пустыми. Всего лишь способом развлечься, избавиться от извечной дворцовой скуки. А ему просто лень их развлекать. В ближайшие часы, ему предстоят серьёзные разговоры, после которых совет будет принимать важные решения… А тут эти юнцы, со своими затеями. Ему не хочется тратить на них время. Хотя… Хотя Волков прекрасно, прекрасно понимает, что такие встречи переродятся со временем в очень нужные знакомства. В то, что все люди при любых дворцах называют «связями». Также Барон понимает, что яркие юношеские впечатления запоминаются на всю жизнь. А ведь курфюрст не вечен. Когда-то его место займёт этот восхищённый юноша, что стоит сейчас пред ним и приглашает его на ужин. Выросшие во дворцах молодцы, конечно, не чета его парням, его оруженосцам. Эти двое, у каждого из которых имеется по перстню, стоимостью в две тысячи талеров, они и рядом не встанут ни с фон Готтом, ни с Хенриком. Даже совсем юный, почивший уже фон Флюген для любого из этих дворцовых рыцарей недосягаемый пример героизма.

Они ему почти неинтересны, но Волков не может им отказать и говорит:

— Господа, давайте уговоримся так, я с радостью приму ваше предложение, если не буду в тот час надобен Его Высочеству. Надеюсь, господа, вы понимаете, что долг вассала, как и обязанности сеньора, выше всяких праздных удовольствий.

— Да, конечно, конечно, барон, мы всё понимаем, — соглашаются молодые люди. И принц продолжает: — Но ужин готовить будем.

— А где будем ужинать? — спрашивает у него граф. — Здесь или поедем в город?

— В город! — восклицает принц, — конечно в город. Дворец уже надоел. Поужинаем в «Жирном фазане».

— Там мало музыкантов, нет места для танцев, — напоминает ему граф Готфрид.

«Дьявол, они там ещё и танцевать собрались! — желание ужинать с этими юнцами у него ещё больше уменьшается. — Значит ещё будут девицы. Хорошо, если то будут всякие девки трактирные. С ними всё просто. А ведь могут притащить и знатных девиц из дворца. Те тоже любят ужины с болтовнёй, хотя приличные девы в трактир всяко не пойдут».

Он улыбается молодым людям, хотя ему хочется послать их к чёрту с их затеями. А принц тем временем интересуется:

— Барон, а что за блюда вы предпочитаете? Любите ли белую рыбу? А вина какие? Бордо, наверное. Или медоки. Или, может быть, говяжьи вырезки?

— Все любят вырезки, — замечает граф де Вилькор. — Особенно с трюфельными маслами или острыми соусами. И к трюфельным подливам хороши вовсе не медоки, а как раз трёхлетнее бароло, а здесь его нам просто не отыскать. А к медокам и чёрные соусы подойдут.

— Послушайте его, барон, — похвалил кузена принц, — он во всём этом разбирается лучше нас всех.

И Волков кивает, да-да, а сам думает, что ужин, собираемый в его честь, будет непростым, а роскошным.

Но генерал не успевает ответить, дверь в столовую распахивается и из столовой сначала выскакивают лакеи, а за ними появляется обер-прокурор, он идёт чуть боком и что-то говорит, и конечно же его речь предназначается владетелю земли Ребенрее. На шаг за ним, высокий, с голенастыми, сухими ногами вышагивает сам курфюрст, он внимательно слушает своего родственника. Кивает ему, соглашаясь.

А уже за ними чередой выходят и другие важные лица. Тут и тайный советник курфюрста, министр земли фон Виттернауф и беседующий с ним казначей Нагель, и несущий за ними целую кипу бумаг первый писарь казначейства Пурлинг, ещё пара каких-то чиновников, какой-то поп, видно, пришедший заместить вильбургского епископа, который поленился сам идти к завтраку во дворец, в такую-то рань. В общем два десятка разных господ, что обеспечивали работу дворца, города, государства и жизнь герба Ребенрее.

Кюн, Волков, Багель, граф де Годфруа де Вилькор и сын герцога, все кланяются при появлении курфюрста. А тот самый юный секретарь, что предлагал генералу присоединиться к завтраку, подбегает к Его Высочеству и что-то сообщает ему. И тот тут же начинает оглядываться и находит глазами Волкова. Он уже перестал слушать обер-прокурора и улыбаясь идёт к нему.

— Что же вы не присоединились к нам, дорогой барон?

— Я поздно получил приглашение, Ваше Высочество, а когда пришёл, завтрак уже начался. Я не хотел мешать.

— Ах, какая глупая скромность, мы же все вас ждали, генерал! — воскликнул фон Виттернауф.

А герцог продолжает, подходя к барону разводит руки для объятий. Да, да… На глазах у первых чиновников и вельмож земли герцог обнимает генерала:

— Рад вас видеть, дорогой мой. Надеюсь, на этот раз вы вернулись без ран.

— На этот раз Бог миловал, — отвечает Волков. Хотя укол под кирасу, что он получил в замке, ещё ему напоминал о себе при резких движениях.

— Мы молились за вас Господу, брат мой, и я, и герцогиня, — продолжает курфюрст. — Бог услыхал наши молитвы. — Он чуть отстраняется и тоже смотрит на его золотую цепь: — Вас, барон, принцесса уже наградила! Рад за вас.

Его Высочество говорит это искренне, во всяком случае всем окружающим именно так и кажется.

«Наградила, но неплохо было бы получать награду и от принца». Но пока в награду от сеньора он получает лишь публичные объятия и добрые слова. Это настоящие объятия и разговор сеньора (отца или старшего брата) с вассалом (сыном или братом младшим). Затем он обращается к сыну и своему племяннику, чуть освободив объятия, но не выпуская Волкова до конца:

— Вот, господа, перед вами живой, воплощённый пример настоящего рыцарства! Вам есть у кого учиться храбрости.

— Истинно так, истинно так, господа! — подхватывает за курфюрстом барон фон Виттернауф.

И все другие чиновники, нестройным хором поддерживают герцога и его министра. И даже обер-прокурор граф Вильбург, может и не с большой охотой, но кивает со всеми согласно: да, пред нами, несомненно, истинный рыцарь.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 3

⠀⠀

— Что ж, — герцог продолжает, — пойдёмте, барон, нам всем не терпится узнать уже не из писем, а от вас лично, как у вас всё складывалось в Винцлау. — Он тут же подзывает к себе секретаря: — Разыщите графа Нахтенбеля, пусть присоединится к нам в большом рабочем кабинете. — И уже обращаясь к генералу продолжает: — ну, пойдёмте, барон.

Молодого принца в кабинет допустили, курфюрст поощрял интерес сына к государственным делам, а вот Годфруа Эрнста Алоиза де Фриона, графа де Вилькора, Волков в кабинете не увидел, видно, тому на государственный совет путь заказан, не смотри, что племянник курфюрста. Обычно сюзерен сам усаживался во главу большого стола, в кресло с гербом, а сановники рассаживались по его руки, по мере важности. Но на сей раз позиция эта была изменена: кресло герцога выставлено в свободный центр залы, за ним расположились два писаря, с бумагами и чернилами, чтобы вести протокол и записывать речи выступавших, а всем остальным господам лакеи поставили стулья от стола. И получился круг. Некоторым из чиновников, из тех, что помельче, стульев не хватило, ну дак ничего — постоят. Тут к Его Высочеству подошёл статс-секретарь Кайсель, склонился к его уху и что-то спросил: но тот покачал головой:

— Пусть подождёт, потом… Сначала я хочу послушать генерала.

А Волков же уселся на стул напротив Его Высочества и удобно вытянул ногу, и герцог уже был готов слушать его:

— Ну, друг мой, рассказывайте.

— Ну что ж, начну с общей диспозиции, — заговорил генерал. — А она такова. Власть инхаберин в земле Винцлау слаба. Ввиду её женской природы и склада ума, маркграфиня ничем не управляет. — Это заявление, кажется, не вызвало у герцога удивления, а вот фон Виттернауф, который сидел по левую руку от курфюрста, так даже стал кивать головой соглашаясь с Волковым: да, всё так и есть. — Кажется, что всё в земле управляется её дядей, канцлером Брудервальдом. Он был канцлером и при покойном маркграфе, который делами земли не занимался, а лишь охотился. На первый взгляд, канцлер собрал у себя в руках всю власть…

— На первый взгляд? — не понимает его фон Виттернауф.

Волков чуть помолчал, думая, как сформулировать свою мысль:

— Полагаю, что он только часть власти в Винцлау. Большая сила, как мне показалось, принадлежит фамилии Лагер-Вельхен (у этой фамилии много поместий в Хюрренвальдской долине), а ещё фамилии Вергель, сам граф майордом дворца Винцлау из этой фамилии.

— Цирль и Хюрренвальд, как и Эдден, это доменные земли герба Винцлау, — вспомнил герцог, он был хорошо подготовлен на сей счёт. — Получается, что истинная власть принадлежит не только канцлеру Брудервальду, но и всем гербам, что входят в фамилию Винцлау.

— Так мне кажется, Ваше Высочество, — говорит Волков. — И грабят казну они все вместе, как раз потому, что нет в земле Винцлау истинного хозяина.

— Грабят? — как-то с сомнением поинтересовался господин Нагель.

— Несомненно, — отвечает ему барон. — Несомненно грабят. Казна абсолютно пуста, казначей уверяет, что все деньги идут на погашение каких-то неимоверных долгов, хотя Винцлау уже много лет ни с кем не воевали, новых замков по границам не возводили, покойный маркграф был в своих потребностях скромен, и если что и тратил, так на шикарные псарни и соколиные парки, ну, может быть на конюшни, кони там и вправду хороши, но их там и полсотни не будет. Не могли маркграф и маркграфиня наделать таких долгов, что сия богатейшая земля не может годами те долги выплатить.

— Дурное управление, — замечает курфюрст.

— Я об этом и говорю, — соглашается с ним генерал. — Раз нет в земле истинного хозяина, так все иные будут от той земли отрывать, кто сколько осилит, и приведут ту землю к полному разорению, непременно приведут.

Это было то, что герцог хотел слышать, и посему он согласно кивал: да, барон, вы правы. Ну, естественно никто из вельмож не остался в стороне, все с этим тезисом генерала были полностью согласны. Но имелись к нему и вопросы.

Граф фон Вильбург поинтересовался:

— А как же вы узнали о столь бедственном положении казны Винцлау? Неужто вам казначеи показали счета?

— В том-то и дело, что не хотели показывать, причём не мне, а принцессе, — начал барон, — нагло ссылались на её глупость, дескать, она ничего в них не поймёт. Когда я привёз её в Швацц, у неё не было хорошего платья, кровопийцы держали её в плохой одежде, и она просила у канцлера несколько тысяч монет себе на новый гардероб. Но ей было отказано, за неимением денег в казне. Хотя я видел, как богата земля, поля обильны, виноградники, даже рощи олив встречаются. Да там один мост через реку, возле Швацца, приносит денег больше, чем половина мостов Ребенрее! — вспоминал он. — А принцессе, у которой холопки растащили гардероб, пока она была в плену, казначей не находит нескольких тысяч монет. Дескать, мы выплачиваем проценты по долгам. Ждите, принцесса.

— Простите, барон, — уточняет фон Виттернауф. — Вы сказали, что прислуга разворовала гардероб принцессы?

— Не только гардероб, они разворовали ещё и часть её драгоценностей. Как выяснилось, у принцессы и опись драгоценностей пропала, или её вообще не было. — Тут Волков делает паузу. — А может быть драгоценности воровала уже не прислуга. Причём на требование инхаберин выяснить, кто своровал её платья и наказать виновных, кастелян дома сказал, что не может этого сделать, так как новых горничных ему не найти, потому что зарплата их мала, так её ещё и не выплачивают. Мне пришлось искать маркграфине служанку.

Герцог, слыша это только качал головой. В его дворце не воровали.

За подобное прислугу могли отправить в каторгу, выпоров перед этим. И все это знали. К тому же во дворце работали семьями, поколениями, так что случаи воровства тут были крайне редки.

— Вам пришлось искать ей служанку? — переспрашивает прокурор.

— Да, с трудом, но ей удалось избавиться от той служанки, которую подозревали в воровстве, и я нашёл Её Высочеству девушку, которой можно было доверять. У меня в отряде не было женщин, чтобы прислуживать принцессе в пути, пришлось нанять одну крестьянку. А уже в Швацце уговорить её остаться у маркграфини.

— Вы оказали принцессе много разных услуг, — замечает тут министр фон Виттернауф. — Возможно поэтому, маркграфиня в письме к нашему сеньору, просит оставить вас при ней в Винцлау.

— Да, она упоминала о том, — поддерживает его герцог, — и мы уже думали дать согласие.

— Она просила Ваше Высочество оставить меня там с нею? — он некоторое время молчит. — Да, она и меня просила остаться, и я её прекрасно понимаю, ведь те несколько рыцарей, её ближнего круга, которые служили ещё её отцу, были убиты Тельвисами. Другие сбежали… Она в своём замке оказалась совсем одна, у неё даже нет верных служанок, их тоже убили колдуны.

И тут первый раз за весь разговор слово взял молодой принц Георг Альберт:

— Барон, расскажите нам… господам, как вы освобождали принцессу из лап ведьм и колдунов?

Но курфюрст смерил сына взглядом немного усталым, и чуть недовольным, и заговорил с укором:

— Вам, принц, пора уже взрослеть. О своих подвигах в замке, барон будет рассказывать за ужином при дамах, вам, как будущему правителю, нужно слушать то, что он рассказывает сейчас. Это очень всё поучительно. Он видел двор Винцлау изнутри, и никто более нам про внутренние дела большой и очень, очень богатой земли не расскажет. Так что внимательно слушайте барона.

— Да, батюшка, — кивнул молодой принц.

И тут снова заговорил Вильгельм Георг фон Сольмс граф Вильбург:

— А отчего же вы, барон, не остались при маркграфине, раз женщина и будущая наша родственница прибывала в столь неприятных для неё условиях? Уж верная рыцарская рука ей бы при дворе не помешала, судя по вашим же словам.

Да, обер-прокурор умел задавать вопросы, и, казалось бы, ничем он в словах своих генерала не упрекнул, но так ловко смог спросить, что и ответа иной человек не сразу бы нашёл. Но то не касалось опытного генерала, и он сразу нашёлся, что ответить:

— А я и намеревался, поначалу, побыть с нею и дождаться приезда нашего посольства, но тут мне из наших земель пришло письмо, что творится здесь вопиющее. Что на моего юного племянника, и на мою сестру совершено отвратительное и подлое покушение. Что некоторые добрые подданые нашего сюзерена, пролили кровь, защищая моих любимых родственников, и что подлые убийцы так распоясались, что, не выполнив чью-то гнусную волю днём, пришли ночью к дому почтенного человека и брали его штурмом, как орда злобных сарацинов брала замок христолюбивых рыцарей. И всё это в городе Малене, где для каких-то господ-разбойников словно и законов нет! Словно не боятся они никого, или чьим-то именем весомым прикрываются, упиваясь своей безнаказанностью.

Тут в зале для советов повисла гробовая тишина, и так как ему никто не ответил, Волков и продолжил:

— Я единственный муж в доме своём, я единственная защита для графа Малена и для графини Мален. Не на кого им более уповать, не у кого было искать спасения. И как мне было поступить в той ситуации? Остаться при принцессе, или кинуться спасать своих близких?

— Но они, всё-таки, нашли своё спасение, — саркастично замечает обер-прокурор. И нашли его без вас.

Конечно, он знал, что Брунхильда с графом уехали в Ланн, к извечному сопернику дома Ребенрее.

— Они поехали к моей племяннице, она приютила их, — замечает ему Волков, — а куда же ей было бежать? Графиня не знала, когда я буду.

— И побежала она к архиепископу Ланна, — продолжает гнуть своё обер-прокурор.

Волков интересуется:

— Уж не подскажите ли, господин граф, куда ей и сыну её податься, когда в следующий раз, убийцы не понесшие наказания, и обнаглевшие от безотказности, снова наймут головорезов, чтобы убить юного графа?

Да, вот теперь Вильгельм Георг Сольмс фон Ребенрее, граф Вильбург, дядя курфюрста, смотрел на Волкова с неприкрытой неприязнью, потому как сколько не пытался, а не мог найти ответа на заданный этим проклятым выскочкой вопроса. А в довершении к его этому ступору, пока прокурор пыжился в поисках нужных слов, вдруг снова заговорил юный принц Георг Альберт:

— Господин граф, а в самом деле, от чего же никак вы не сыщите тех негодяев, что учиняли бесчинства в Малене?

— Дорогой Георг, — чуть приглушённо отвечает ему обер-прокурор, он так говорит, словно не хочет, чтобы ещё кто-то слышал его слова, — следствие о том деле… Идёт, идёт.

— Просто странно это, у того мальчика, такая же фамилия, как и у меня, он ведь тоже Мален, как и я, отчего же к делу тому отвратительному такое небрежение, быть может, вы не считаете его нашим родственником?

Дело вдруг, из ничего, буквально на пустом месте, стало оборачиваться такой грозной склокой, которая сейчас, ни прокурору, ни Волкову, ни курфюрсту была не нужна, и посему герцог постучал дланью по подлокотнику кресла: тихо, господа, прошу тишины. И чтобы лишние слова, тут, перед большим скоплением чиновников и первых лиц земли Ребенрее не вспыхнули уже открытой ссорой, сдобренной неприкрытой неприязнью, он произнёс, отводя потоки негодования:

— Барон, а как вам показалась маркграфиня?

— Прекрасна, умна, для женщины, и сильна как крестьянка.

— Как крестьянка? — стали повторять его слова вельможи. Кажется, это немного разрядило атмосферу в зале. Господа посмеивались. — Он сказал: сильна как крестьянка? Он именно так и сказал о маркграфине?

И пока все улыбались, Волков продолжил:

— Если Её Высочество одеть как крестьянку и чуть присыпать пылью, вы не отличите её от той сильной женщины, что за день на поле вяжет сотню снопов.

И тут уже атмосфера в кабинете курфюрста окончательно разрядилась. И сам сюзерен улыбался, и его сын посмеивался, и все иные господа не стеснялись своих улыбок и смешков. "Ну, надо же, что этот генерал придумал: истинная принцесса, а он сравнил её с крестьянкой, да ещё и говорит, что это прекрасно".

⠀⠀

⠀⠀

Глава 4

⠀⠀

— То есть здоровье у неё хорошее? — интересуется казначей Нагель.

И конечно это был важнейший вопрос. Ведь речь шла о здоровье женщины, которой предстояло рожать наследников, учреждать династию.

— Вид у неё хоть и не цветущий был, после длительного заточения, но здоровье, как мне кажется, у неё хорошее.

— Откуда же вам знать как она сильна и как её здоровье? — интересуется обер-прокурор, и опять в его голосе, генерал чувствует неприязнь, подозрительность. А может даже и намёк. — Вы же не врач, почему вы так решили?

— Я провёл в башне, мы заперлись там от врагов, с маркграфиней полдня, ночь и ещё утро до полудня, без еды и воды, я, по мере сил выполнял роль её прислуги, так как она стеснялась моих оруженосцев и солдата, что были с нами. Я помогал ей по мере сил ещё два дня, пока нам не удалось в одном из селений найди для неё горничную. Маркграфиня сильна, она легко переносила жажду и голод, при том не падала духом в окружении злых врагов. Для неё подняться на верх башни с самого низа, по высоким ступенькам, вовсе не представляло труда. — Этого рассказа было достаточно, хотя он мог бы так же вспомнить как крепки у принцессы… Объятия.

— Но у неё же больна дочь, — напоминает ему фон Виттернауф. — Вам известно о том, барон?

— Пути Господни неисповедимы. Не думаю, что дочь принцессы больна какой-то наследственной болезнью.

— М-м… — замечает граф Вильбург. — Так вы ещё и лекарь, и разбираетесь в болезнях.

— Нет, но я видел болезное дитя, то какая-то тяжкая хворь, что приводит к отторжению пищи, и я сказал принцессе Оливии, что у меня есть хороший врач, и я ей обещал его прислать, и как только оказался дома, послал ей своего врача. Надеюсь, что он уже у неё.

И тут герцог поднял палец! Это был знак для его статс-секретаря, тот стоял за креслом курфюрста и сразу склонился к Его Высочеству, а герцог и говорит:

— Барон, пусть ваш врач напишет отчёт по приезде, и пришлёт его нам, нам важно знать, что болезнь дочери Её Высочества не наследуется по линии матери.

Статс-секретарь тут же велел писарям записать это распоряжение курфюрста, чтобы потом не забыть и справиться о его исполнении. А герцог спросил:

— А на кого, по-вашему, мы могли бы положиться там, в Винцлау, кто в той земле нам друг?

— Уж и не знаю, даже, кто там нам друг, — отвечает ему генерал задумчиво, — сама маркграфиня разве что… Она ждёт жениха, и думает, что он поможет ей сладить со своеволием сеньоров в земле, ну может ещё и обер-егермейстер Гуаско ди Сальвези, правда большой роли при дворе он больше не играет, он был важен при живом маркграфе, а теперь охота не очень-то нужна и его хотят отставить, а великолепные псарни, конюшни и соколиные павильоны убрать, дескать слишком дорого всё это содержать. Но думается мне, всё это великолепие, особенно конюшни, местные придворные хотят… Попросту разграбить, пока во дворце не появился новый хозяин.

Герцог некоторое время молчит, а потом и спрашивает:

— А и вправду так хороши те конюшни и псарни?

— Они лучшие из тех, что я видел, — отвечал ему Волков. И добавляет: — Если вы пошлёте к нему кого-то из ваших егерей, чтобы посмотреть их… Возможно это остановит отставку Гуаско.

— Или ускорит её, — замечает обер-прокурор.

С этим трудно было спорить и Волков развёл руками. А барон фон Виттернауф, тогда спрашивает у него:

— Ну, с друзьями мы определились, а кто же тогда нам недруги?

— Недруги? — Волков вздохнул. — Да все сеньоры земли. Им абсолютно не нужен суверен. — И тут вельможи согласно кивают головами, они всё понимают. — А главный наш противник, как я смог уразуметь, это Брудервальд.

— Дядя маркграфини, — уточняет фон Виттернауф.

— Да, дядя маркграфини, — соглашается Волков. — Он заявлял прилюдно, что сеньоры Винцлау имеют право сами избрать себе суверена, сами найти принцессе мужа, и также говорил, что если для того нужно будет собрать ландтаг, то он сам это сделает.

— О! — Воскликнул молодой принц и сразу повернулся к отцу: — Батюшка, но разве он имеет на то право?

Все другие присутствующие также удивлены, как и молодой человек. Удивлены и даже немного шокированы. А герцог лишь смерил осуждающим взглядом сына: что это за эмоции? Где ваше хладнокровие, принц? И тогда фон Виттернауф поясняет молодому принцу и всем иным господам:

— При отсутствии в земле первого сеньора, представители первых семейств общим желанием и согласием имеют право собрать ландтаг из нобилей земельных, а также представителей городов и отцов церкви, — он уже теперь обращается к Волкову: — И как вам кажется, барон, сеньоры Винцлау осмелятся собрать ландтаг, чтобы выбрать маркграфине мужа?

И тогда Волков и отвечает ему:

— Уж и не знаю, господин барон, — потом он смотрит на герцога и продолжает: — не знаю сеньор, но сдаётся мне, что не будь на то чьей-то высокой воли, то и речи эти сеньоры Винцлау насчёт ландтага заводить не посмели бы. Уж очень большая дерзость с их стороны.

Едва он это сказал, как тонкие узловатые пальцы курфюрста стали постукивать по подлокотнику кресла, хотя его лицо и оставалось спокойным или даже чуть надменным. Курфюрст умел сохранять хладнокровие. А вот в том постукивании генерал разглядел волнение, а может быть раздражение своего сеньора, верный знак того, что он думал точно так же, как и Волков, и теперь генерал лишь подтверждал его мысли.

«Высокая воля! И чья же воля могла так раззадорить сеньоров Винцлау?» Только того, кто имел право оспаривать у курфюрстов Ребенрее марьяж с принцессой Винцлау. То первый сеньор империи. И словно в продолжении этого, министр Его Высочества спрашивает:

— А что же у вас произошло с горожанами, там, в Винцлау?

— Мой оруженосец был тяжко ранен во время схватки в замке, — начал генерал, — и с двумя людьми я отправил его в Туллинген, чтобы он там мог получить врачебную помощь. Но мои люди были схвачены и брошены в тюрьму, а потом мне в обиду, — тут Генерал не стал упоминать, что ещё и в обиду и самому курфюрсту, об этом говорить нужды не было, — они ещё и были биты, им выбили зубы.

— Бюргеры вольных городов — скоты, — констатировал барон фон Виттернауф, — но этим же их козни против вас не кончились?

— Не кончились, — подтверждает генерал. — На обратном пути эти негодяи вывели из города войска, втрое больше моего, и потребовали у меня ту добычу, что я взял в замке упырей Тельвисов, дескать я её своровал, но ещё требовали и принцессу, что уже была со мной, тоже видно уворованную. Серебро пришлось отдать, но принцессу я отдавать отказался, сказал, что буду биться за неё, построил людей на удобном месте, да и сама она не захотела с ними идти. Проявила свою волю. Сказала, что я её освободил, я её и в Швацц провожу.

— Молодец какая! — произнёс кто-то из вельмож.

— А сколько же было при вас серебра? — На всякий случай уточнил казначей.

— Считать времени не было, — отвечает ему барон, — по слухам, за мной из соседнего кантона спешил отряд горцев, призванных колдунами, так что я серебро и не счёл, а просто бросил в телеги, и его хватило на две.

— Две телеги! — казначей и другие господа качали головами. — Как жалко, как жалко!

— Хорошо, что жадные бюргеры позарились на серебро и удовлетворились. А погибать на жаре из-за маркграфини им явно не хотелось, хоть их к тому и понукали. Они не стали биться за принцессу. Считай я откупился от них серебром и тремя, пленёнными мною, подручными колдунов, — объяснил барон. — А тот человек, что подначивал бюргеров взять и маркграфиню Оливию, сам-то горожанином не был, он так и не смог уговорить их отбивать принцессу силой.

— А имени того человека вы не помните? — спрашивает фон Виттернауф.

Ну, как же Волков мог не запомнить имени того «прекрасного» человека, что грозился повесить его людей и угрожал ему лично? Да ещё сделал всё, чтобы отобрать у него маркграфиню. Нет нет, имени подобного господина он позабыть не мог:

— Франтишек Спасовский.

Министр Виттернауф закатил глаза к потолку, словно пытался что-то вспомнить, да, видно, ничего не вспомнил, а лишь кивнул генералу: ну ладно, и пригладил волосы у себя на голове. И тогда герцог спросил:

— А эти жители Туллингена знали, что вы в Винцлау не по своей прихоти?

— Конечно, я первым делом им про то и сказал, дескать, курфюрст Ребенрее прислал меня сюда освободить принцессу, — и тут бы он мог сказать, что горожане просто пренебрегли этим фактом, но Волков, зная, как Его Высочество трепетно относится к своей чести, добавил: — Так они стали потешаться и скабрезничать, и мне говорить, что Ребенрее здесь, в Винцлау — ничто, а я в земле их разбойник и вор.

— Бюргеры вольных городов чести не знают, откуда им? Рыцарство и этикет купчишкам чужды, — снова говорит фон Виттернауф. — Брать примеров им не с кого. Платят дань императору, да живут по своим законам, подобно дикарям горным.

Герцог понимающе кивает, он согласен со своим министром и внешне абсолютно спокоен. Но генерал знает это спокойствие своего сеньора. Оно эфемерно. Курфюрст всё слышал и всё запомнил. А ещё Его Высочество ничего, никому, никогда не прощал. А того и надобно было генералу. И тому, что он задет поведением горожан, есть одно косвенное подтверждение, ведь герцог спрашивает опять:

— А оруженосец ваш, тот, что за помощью в Туллинген поехал… Он умер?

— Нет, сеньор, — отвечает ему генерал, — но руку, которую я надеялся спасти, пришлось ему урезать, из-за гниения.

Герцог опять кивает: понятно. И снова начинается разговор про двор Швацца, про армию маркграфства, про сам город. И длится он и длится, как кажется не позавтракавшему генералу, без конца. У герцога и его советников много к нему разных вопросов, на которые у Волкова нет и не может быть ответов. И если про состояние некоторой части дорог он может ещё что-то рассказать, то вот про налог на соху доменного крестьянина, или налог на мельницу, он ничего не знает. И на все подобные вопросы может ответить лишь пространным:

— Среди людей пахотных нищеты я не встретил. Голодные по дорогам милостыню не просят. И чего бы им просить, коли разорённых сёл нигде нет, так как войны Винцлау не знала многие лета? А церквей по земле много, и церкви те хороши. Мельниц много и по холмам, и водных по рекам, в каждом селе ручей и запруда с мельницей. Скота повсюду полно всякого — от коз и овец, до дойных коров и лошадей.

— В общем, земля сия изобильна, — подводит итог казначей. Взгляд его туманен, а ещё господин Нагель чуть похлопывает в ладоши, сам того не замечая. И говорит он с какой-то потаённой мыслью, как будто уже думает о Винцлау как о своем скором прибавлении в делах.

— Вне всякого сомнения — изобильна, — подтверждает его мысли генерал. Хотя это и ни к чему, всем и так известно, что маркграфство богато, так богато, что и земель подобных рядом с ним и нет.

Где-то на востоке есть богатая земля Эгемия, а на юго-востоке богатейший город, что стоит на воде, озолотившийся на торговле и пиратстве, да на юге от Швацца есть богатая земля Ламбрии, но и среди всех этих названых городов и земель славное маркграфство Винцлау не затеряется.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 5

⠀⠀

Здесь, уже заканчивая и без того затянувшийся разговор, герцог спрашивает у него:

— Барон, так как вы считаете, что же нам надобно предпринять в сложившейся, мягко говоря, непростой ситуации?

— А что же я могу вам сказать, сеньор? — Волков да, был там, многое увидал, многое понял, но вот чего точно он не хотел, так это давать герцогу советы по этой «непростой ситуации». Вот так дашь совет, а потом, если вдруг, что не сложится, тебя ещё и виновным назначат. При таком-то обер-прокуроре. — Я же в делах геральдических и высоких марьяжах смыслю мало.

— Стоит ли нам ускорить отъезд свадебного посольства? — пояснил вопрос герцога фон Виттернауф, — или подождать пока всё будет готово? Есть ли у нас время ждать?

И тут генерал даёт совет:

— Уж и не знаю, что там в свадебном посольстве надобно готовить до рождества, но если так тянуть надобно, то я бы с тем посольством, а лучше вперёд него, послал бы в Винцлау отряд в пару тысяч человек при толковом командире.

Барон фон Виттернауф лишь смеётся над этими его словами, а граф Вильбург с кислой миной говорит:

— Генералу нашему, лишь бы солдат позволили нанять, да потом пустили его в землю, что побогаче, а уж там на него никакой управы не будет. Он нам там и войну сразу устроит, и главное, обернёт всё так, что будет та война во славу герба Ребенрее. — И так как герцог, да и другие господа, смотрят на обер-прокурора с непониманием, тот и поясняет: — Генерал Фолькоф с одни малым отрядом разорил целую провинцию, вывез сокровищ возы, чуть не подрался с городом Туллингеном, едва принцессу не потерял. А что будет если ему большой отряд дать?

— Не нужен мне никакой отряд, — сразу парирует Волков, — у меня своих дел в Эшбахте и Малене полно, я в награду, — тут он глядит на курфюрста, — хочу просить лишь об одной милости…

— О чём же вы хотите просить меня, друг мой? — сразу интересуется Его Высочество.

— Об отдыхе, сеньор, — отвечает барон. — Прошу вас хоть об одном годе покоя, чтобы все свои дела домашние завершить, хоть немного с долгами своими разобраться. — После чего он кланяется. Судя по лицу, у герцога на его счёт планы были несколько иные, а фон Виттернауф их ещё и озвучил тут же:

— Так значит вы не хотите, барон, возглавить отряд гвардии, охрану нашего свадебного посольства и жениха Её Высочества принцессы Винцлау?

— То большая честь для любого, — и в этом случае Волков абсолютно не кривил душой, это и вправду была большая честь. По сути, человек, возглавлявший охрану следующего маркграфа, мог считаться человеком ближайшего круга высшей знати огромной и богатой земли. Вот только… Барон действительно хотел хоть как-то утрясти ситуацию с Брунхильдой и юным графом Маленом, хотел разобраться со своими нескончаемыми долгами и мечтал оживить разграбленный графский дом в Малене, и наконец… Наконец, достроить замок! Какие ему ещё посольства, какие отряды и путешествия, если у него на реке опять разбойничал родственничек герцога? И посему он закончил вполне твёрдо: — Я всё-таки прошу, сеньор, позволить мне уделить некоторое время себе, моим личным делам. Ибо они прибывают в большим расстройстве. А также делам ваших южных земель, Ваше Высочество, в которых гнусные преступления и откровенные разбои, увы, остаются безнаказанными. — В этом месте граф Вильбург с презрением усмехнулся, выражая свое полное пренебрежение эдаким ловким посылам барона. Но Волков и не думал обращать на него внимания и продолжал: — Тем более, что у Его Высочества, найдутся люди более достойные для подобной миссии.

— Вы уверены, барон? — а вот герцог явно не был доволен этим его пожеланием остаться от посольства в стороне. Он снова тарабанил пальцами по подлокотнику кресла. — Напомню вам, дорогой мой, сама маркграфиня Винцлау просила меня, чтобы я прислал к её двору именно вас.

«… маркграфиня просила… прислать именно вас».

Несомненно! Несомненно прозвучало это двусмысленно, ну, во всяком смысле, для тех, кто умел искать иные подоплёки. И тут Волков подумал, что герцог знает про его «тёплую дружбу» с маркграфиней. Знает, знает… А как иначе? Не зря же умный и улыбчивой барон фон Виттернауф содержит огромный штат всяких мерзавцев-шпионов во всех соседних землях, да и внутри самой Ребенрее. Нет, не зря он тратит на них сундуки серебра. Барон был столько лет в фаворе у прижимистого курфюрста, видно непросто так министр «свой хлеб ест». Не может быть такого, что чьи-то внимательные глаза во дворце не видели их поздних ужинов с принцессой, и не могли умные люди не писать о том министру, а тот, в свою очередь, не доложил бы герцогу, что принцесса за своё удивительное освобождение расплатилась с своим рыцарем-освободителем сполна. А может расплачивалась ещё и с радостью. Кто знает, может и это имел в виде герцог, уговаривая его и произнеся своё многозначительное:

«Вы уверены, барон?»

Но барон как раз был уверен. Конечно, что уж там говорить, принцесса была прекрасной женщиной, но тем не менее возвращаться в Винцлау… Волкову подумалось, что сие будет сродни добровольному погружению себя… В чан с ядовитыми змеями, которые только о том и мечтают, как бы поглубже загнать ему в и так не самую здоровую плоть, свои ядовитые зубы.

Нет, пусть те, кто ищет возвышений, берут на себя смелость участвовать в подобных делах, а с меня довольно. Хорошо, что из того замка вышел, на этот раз, со шкурой не пробитой, хорошо, что городскому быдлу драться было лень на жаре, и хорошо, что во дворце не отравили…

«Довольно с меня чанов со змеями. У меня этих змей и вокруг Эшбахта в избытке. Что ни замок — то клубок. С ними бы управиться».

И уже после всех этих мыслей твёрдо отвечает своему сеньору:

— Ваше Высочество, дома у меня дел накопилось много. И дела те — безотлагательны. Посему прошу меня от высокой чести, быть при свадебном посольстве, освободить.

Естественно, сеньор не доволен просьбой вассала, но отказать ему никак не может. Что ни говори, а вассал проводит в услужении у него много больше времени, чем требует вассальный обет. И тогда герцог соглашается:

— Господа, вы всё слышали, нам придётся найти другого достойного для охраны посольства. — Потом он обращается к Волкову — Барон, мы более не будем злоупотреблять вашим временем. У меня есть и другие вопросы, но их я приберегу для ужина.

Волков встал, поклонился Его Высочеству, ещё раз всем присутствующим вельможам и покинул кабинет. Он и подумать не мог, что следом за ним из залы выскочит молодой наследный принц:

— Барон, прошу вас, подождите.

Генерал остановился:

— Да, Ваше Высочество?

Молодой принц, долговязый и чуть нескладный, немного волнуется:

— Вы же так и не сказали, согласны ли вы прийти завтра на ужин.

Этот ужин с мальчишками был ему абсолютно не интересен, эти титулованные баловни были ему скучны. Но Волков опять вспомнил, что сеньор не вечен, и может так статься, что ему придётся давать вассальную клятву тому самому человеку, который сейчас стоит перед ним и заискивающе интересуется насчёт ужина.

— Конечно же, Ваше Высочество, — отвечает он, и улыбается, — глупо отвергать приглашения тех, кто желает слушать твои старческие россказни. Может быть… Когда банкиры пустят меня по миру, мне придётся своими байками зарабатывать семье на пропитание.

Принц начал, было, что-то говорить ему. Но двери в кабинет курфюрста распахнулись и в приёмной появился статс-секретарь Кайсель, он, поискав кого-то глазами, объявил довольно громко:

— Господин Шеленброк!

И тогда со стула у стены, где сидели многие ожидающие господа, встал один человек. Был он лет средних, и выглядел… Средне. Не бедным, ни богатым. Конечно же Волков видел его не единожды во дворце, и часто в компании со старым канцлером Фезенклевером, но вот не подумал бы уж точно, что это будущий всесильный канцлер Ребенрее.

— Господин Шеленброк, — продолжал статс-секретарь, он делает пригласительный жест к распахнутой двери, — проходите, совет ожидает вас.

Георг Альберт даже и не взглянул в сторону нового возможного канцлера, а барон, проводив Шеленброка взглядом, снова вернулся к разговору с молодым принцем. И обещал тому непременно быть на званом ужине. А принц обещал сообщить уже на ужине сегодняшнем, где будет приходить ужин завтрашний.

Фон Готт, дожидавшийся его, не преминул напомнить:

— Время уже обедать, сеньор. А между прочим, я, и люди ваши сегодня ещё не завтракали!

— Не вы одни, мой друг, не вы одни, — ответил ему генерал, садясь в карету. — И как сатисфакция за сегодняшний завтрак… Завтра возьму вас с собой на ужин.

— И что это за ужин? — заинтересовался оруженосец, закрывая за сеньором дверцу кареты.

— Меня пригласил молодой принц, чтобы я рассказал ему и его дружкам, как было дело в замке Тельвисов.

— Ну, уж рассказывать-то вы мастер! — заметил фон Готт с несвойственной ему иронией.

— Будете зубоскалить — не возьму, — обещает ему генерал, — а ужин намечается богатый. И с музыкой.

— С музыкой? — значит и с танцами. — Тогда больше не буду зубоскалить. Может и девы какие будут из благородных семей?

— Может и будут, — соглашается барон. — А вы что же, фон Готт, собираетесь, никак, жениться?

— А у меня всего два пути, — замечает оруженосец. — Либо я женюсь на девице с приданым, — и он добавляет мечтательно, — хорошо бы если то была землица с мужичками, — тут он возвращается из мечтаний в реальный мир и продолжает уже сумрачно: — либо мне проломят голову в очередной вашей затее. — И пока Волков смотрит на него с укором, заканчивает свою мысль: — Уж лучше жениться.

— То вовсе не факт, — не соглашается генерал. Просит кучера трогать, и они с оруженосцем едут в трактир «Жирный фазан» пообедать, а заодно посмотреть, как там.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

А дома шум: сыновья, уехав от учителя, празднуют свободу, дерутся во дворе. Молодой барон Карл Георг хотел выйти со двора, стал толкать на запертые после отъезда кареты отца ворота, но средний, Генрих Альберт, кажется, более умный, позвал няньку, та барона успела за руку схватить и на улицу не выпустила, за что он потом со средним рассчитался кулаками. А самый младший сын — Оттон Фердинанд кричал в голос. Это удивило генерала, из трёх сыновей то был самый тихий. На удивление спокойный мальчик. А тут вдруг ор на весь дом.

— Что с ребёнком? — сразу насторожился отец, едва заходя в дом.

— Да ничего страшного, господин барон, всё как должно, всё как должно, — успокаивала мать Амалия, она как раз выносит из комнаты кучу пелёнок в стирку.

— Не страшно? — не верит ей генерал. Он проходит в детскую. — Отчего же ребёнок кричит?

— Живот у него крутит, — сообщает ему жена. — Не волнуйтесь, мой господин, ребёнок не хвор. — И она успокаивает то ли мужа, то ли сына. — Ничего, ничего… Сейчас всё уляжется…

— Но живот же крутит. От чего сие?

— Растёт. Кушать стал много, — поясняет ему супруга, укачивая плачущего сына, — у кормилицы молока не хватает, вот добавили в докорм молока коровьего, а чрево-то не привыкло… Вот привыкает, как обвыкнет, так и перестанет плакать.

— А я говорила вам, — кричит из коридора монахиня. — На козьем, на козьем надобно докорм начинать.

Теперь, когда всё прояснилось, и он понял, что опасности для чада нет, то сразу теряет интерес ко всему происходящему и уходит из детской, напомнив супруге:

— Вы не забывайте, нам сегодня к принцу на ужин.

И идёт наверх, в спальню: раздеться желает, отдохнуть немного после обеда. Но жена, сбагрив младенца то ли монахине, то ли кормилице, уже стучит каблуками за ним по лестнице:

— Господин мой, господин мой!

— Ну, что вам, сердце моё?! — лениво интересуется генерал, останавливаясь возле кресла и Гюнтер начинает ему помогать разоблачаться от одежды.

— Я не пойму, отчего вы раздеваетесь? — с укором спрашивает супруга.

— Как отчего? — удивляется барон. — Утомил меня государственный совет. Долго шёл. Вот и хочу полежать немого. Думаю, что и ужин продлится до ночи.

— А что же, мы за новым платьем не поедем, что ли? — почти с возмущением кричит ему супруга.

— Сердце моё, платье вам уже куплено! — отвечает супруге генерал. — И денег, пока что, на новые наряды у меня нет.

— И как же мне быть? — баронесса, кажется, убита горем.

— Но мы же ещё утром всё обсудили! — напоминает ей муж. Он садится в кресло, и слуга помогает ему разуться. — Я же сказал вам, что лишних денег у меня нет. У меня много долгов, замок стоит недостроен, ваш высокий родственник опять пытался мне устроить новую затею, даже не подумав вознаградить меня за прежнюю, из которой я живой едва ушёл.

— Господи, да за что же?! — восклицает женщина. И Волкова удивляет, что вопрошает она Бога вполне искренне. Нет, сия жена не потеряла мужа, и дети её целы, но в голосе баронессы звучит истинная печаль. Печаль женщины… — Что же мне, на званый ужин идти в старом платье?

— Помилуйте, душа моя, — удивляется барон. — Вашему новому платью и трёх дней нет. Вы были в нём лишь в церкви, да у герцогини на ужине!

— Вот именно, — чуть не плача кричит ему супруга. — Я уже была в нём у герцогини, и что, опять в нём идти?

— Я в одном и том колете по дворцу годами хожу, и что же? — Парирует ей супруг, да ещё посмеивается над несчастной.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 6

⠀⠀

У дверей в столовую было не так уж и много народа. Странное дело. Всё-таки званый ужин герцога. Волков полагал, что здесь соберётся ну хоть сотня ближних к курфюрсту людей. Но нет. Приглашённых набралось едва ли три десятка. И то, всё лица, скорее, из круга родственников, чем сановников. А из городских нобилей так и вовсе никого не было. Никого не пригласили и из городских чинов. Даже бургомистр отсутствовал. Но был среди приглашённых господин Шеленброк. И взглянув на него, всякий бы заметил, что он как-то особо награждён или получил важнейший в государстве пост. Все подходили и поздравляли его. А он улыбался и кланялся. Улыбкой, скорее, вежливой, чем радушной. И с кем же он был, этот новоиспечённый канцлер? Тут вдруг генерал вспомнил, при каких обстоятельствах слыхал его имя. Рядом с этим не очень ярким человеком стояла по-настоящему яркая женщина, фрейлина Её Высочества, Аделаида фон Шеленброк. Да, несомненно, на фоне своего «серого» мужа со спокойным, если не сказать постным лицом, она выглядела яркой и привлекательной. И тогда он подвёл к чете Шеленброк баронессу, чтобы в свою очередь поздравить канцлера. Аделаида и Элеонора Августа недавно уже виделись на ужине у герцогини, так что представляться им нужды не было, и две пары галантно раскланялись. Фон Шеленброки были радушны, и тогда Волков поздравил нового канцлера с назначением, и тот вежливо принял поздравление. А вот фрейлина герцогини отвечала на их слова с большим удовольствием:

— Спасибо, барон, спасибо баронесса.

Аделаида фон Шеленброк просто сияла. А когда чета фон Рабенбургов отошла от нового канцлера, чтобы и другие приглашённые на ужин могли его тоже поздравить, то баронесса заметила негромко:

— О, Матерь божья, пресвятая Дева. Она так счастлива, как будто это её произвели в канцлеры, а вовсе не мужа.

И Волков посмеивался вместе с женой над очаровательной Аделаидой. А потом двери распахнулись, и по зале прошёлся сдержанный шум, все присутствующие расслаблено болтавшие или прогуливающиеся вдоль залы, остановились и замолчали, только и слышался шёпот: курфюрст, курфюрст… И тут же из распахнутых дверей в зал вошла правящая чета: герцог вел свою супругу, а уже за ними следовал и их старший сын. Герцог с герцогиней шли по зале раздавая налево и направо снисходительные кивки, как ответы на поклоны собравшихся. И только увидав барона и баронессу, курфюрст с супругой, остановились и милостиво улыбались, выражая расположение. И тогда Волков повёл к ним свою жену и стал кланяться, а Элеонора Августа присела в книксене и тоже склонила голову:

— Ваше Высочество, Ваше Высочество герцогиня.

— Дорогая родственница, — произнёс принц, оглядывая баронессу, — Вот как должна выглядеть благодетельная мать семейства и богобоязненная жена. Вы еще раз подтвердили свой прекрасный вкус, баронесса. Второй раз вам о том говорю, так как и прошлое ваше платье помню. Да, оба платья хороши. — Тут герцог даже посокрушался немного: — Вот бы и наши дамы при дворе были столь же строги и утончённы в своих туалетах.

— Благодарю вас, Ваше Высочество, — отвечала Элеонора Августа, едва подняв глаза на герцога. Кажется, не держись она за руку мужа, может и взлетела бы к потолку от счастия.

— Я ей уже говорила о том же, — добавила герцогиня. — Платье это надо при дворе взять за моду. Я потом спрошу у вас, дорогая моя, кто вам его пошил.

Элеонора Августа аж покраснела от удовольствия:

— Конечно, Ваше Высочество, тем более что он ваш портной, вильбургский.

А ещё раз баронесса покраснела, и опять же, от удовольствия, когда узнала, что её место за столом… Будет вторым от левой руки курфюрста. А первое место занимал… То есть сидел рядом с самим курфюрстом, её Богом данный супруг. По сути, баронесса принадлежала к самому высшему кругу земли Ребенрее, и среди самых близких герцогу людей Элеонора Августа фон Мален, госпожа Эшбахта, баронесса фон Рабенбург, занимала одно из почётнейших мест. Да ещё перед этим, принц ставил её в пример и расхваливал. Женщина и без вина раскраснелась. И поглядывала по сторонам, ища взгляды присутствующих.

А тут лакеи стали разносить аперитивы. И она пригубила немного, а затем негромко заметила, чуть наклоня голову к своему супругу:

— Хорошо, что я выбрала это платье.

— Кто ж осмелится спорить, — отвечал ей генерал, тоже испив немного портвейна, — у вас прекрасный вкус, госпожа моя, впредь полагайтесь на него.

И женщина была полностью с этим согласна. А тут ещё герцог встал и взяв стакан с вином в руку произнёс:

— Господа, на этот ужин близких людей, я позвал вас для того, чтобы отдать должное нашему герою, совершившему подвиг, подобный подвигам героев поэм и романов. Нашему славному барону фон Рабенбургу, который смог вырвать из лап нечестивых людей принцессу, и, несмотря на все препоны, вернувший женщину в её собственный дом.

Волков взял свой бокал и тоже встал, и другие мужи стали подниматься со своих мест, но кажется опередил всех молодой герцог Георг Альберт, он едва не выпрыгнул из кресла, и высоко подняв свой стакан, воскликнул:

— Слава первому рыцарю земли Ребенрее!

Может это было несколько неожиданно и пафоса в этом было больше, чем нужно, оттого Волков даже почувствовал себя несколько неловко, но кто ж осмелится не согласиться с будущим курфюрстом, тем более что курфюрст нынешний, посмотрел на сына и добродушно усмехнулся выходке его: пусть подурачится. И все присутствующие стали выпивать своё вино, а некоторые ещё и перед этим не стеснялись славить барона.

Он же, стоя рядом с герцогом, всем салютовал своим стаканом и всем кланялся, а баронесса аж рот отрыла от счастья, стала при том пунцовой и не стеснялась вытирать глаза.

А потом все сели и лакеи понесли вдоль столов блюда с хорошо протушенной, коричневой уткой, в почти чёрной винной подливе, с нею несли свежие отличные яблоки, томленые с мёдом фиги в чашах, которые можно есть лишь ложкой, и переспелые сладкие сливы, которые перед подачей обдали кипятком, а ко всему этому подавали тонкие, совсем лёгкие белые вина, или светлое пиво. На больших досках разносили булки белого горячего хлеба, от которого пальцы становились жирными. Слуги ставили на столы тарелки с мягким несолёным сыром. Потом подавали перечные соусы, черный и красный, вдруг кому утка покажется безвкусной. Хотя повара у герцога слыли превосходными, и вряд ли такое было возможно.

Нет, конечно, к поварам невозможно было придраться. Ужин был по-настоящему хорош. Отлично приготовленная птица прекрасно подходила к сладким фруктам, сдобному хлебу и хорошим винам. И хоть генерал ещё не был сильно голоден после обильного ужина в «Жирном фазане», тем не менее пропитавшаяся вином утка с солёной и перчёной корочкой, вместе с фигами и сыром его поразила в самое сердце.

А после, чуть насытившиеся господа стали ждать подачи жареных кровяных колбас. Чёрных и ещё шипящих в жиру, присыпанных сверху свежим луком. А тут герцог и говорит генералу:

— Барон, вы же, кажется, любитель кофе?

— Да, сеньор. Пристрастился давно, на юге!

Конечно же все стали прислушиваться к их разговору. Всем было интересно, о чём говорит курфюрст и его фаворит.

— Ах, как это только можно пить!? — Воскликнула Её Высочество, решившая поучаствовать в их разговоре. — Нынче все говорили о вас и ваших увлечениях, дорогой барон, так мы с дамами решили тоже попробовать! Думаем, что это барон такое пьёт, что люди не пьют? У нас тут, в Вильбурге, тоже стали пить его.

— И что же, Ваше Высочество? — стали интересоваться другие гости.

— Это невозможное питьё! — засмеялась герцогиня. — Мы были шокированы его вкусом.

— Да, да, — Волков полностью соглашался с нею. — Вы абсолютно правы, мадам. — Он тоже смеётся.

— Это просто напиток мужчин! — уверенно заявил молодой принц. — Я уже велел повару подавать его мне после обеда и ужина.

— Господа, — заговорил генерал, обращаясь ко всем собравшимся сразу. — Позвольте я возьму на себя смелость и кое-что вам расскажу по поводу этого напитка?

И он рассказал, что первый раз распивал его с одним магометанским купцом, который пил его в самую ужасающую жару, что случалась в те июльские дни. Было то в далёком южном порту, давным-давно. Также он рассказал, что лучше этот сарацинский напиток, пить до завтрака, или после обеда, и что бывают плохие его сорта. Горькие и пережаренные. А дамам он посоветовал добавлять к нему сахар или хорошую порцию взбитых сливок. Которые прекрасно смягчают вкус напитка. И ещё сообщил, что нельзя его долго варить. Кажется его рассказ был всем интересен. Его внимательно слушали, даже герцог, и к концу своего рассказа, барон даже заметил, что из кухни пришёл один из поваров, и, остановившись в дверях, внимательно его слушал.

А после все стали обсуждать кофе, и сарацинов, и пришли к выводу, что каковы сарацины, таковы у них и напитки, после чего посмеялись и принялись за кровяную колбасу с луком. Тут генералу, после половины утки-то, показалось, что он почти сыт и посему взял себе всего один хорошо зажаренный кусочек, но съесть его весь он не успел. Герцог снова повернулся к нему и произнёс:

— Генерал, я хочу освежиться, не проводите ли меня?

«Освежиться?»

В замке было всего два человека, кого Его Высочество почти никогда не стеснялся приглашать с собой. Они могли быть с ним в столовой, и в купальне… То были, как виделось Волкову, самые близкие люди его сеньора. Одни из них был дядя курфюрста, по возрасту почти его ровесник — Вильгельм Георг фон Сольмс граф Вильбург. Вторым его близким советником являлся барон фон Виттернауф. И вот теперь, пока гости заканчивали со вторым блюдом, хозяин дворца и огромной земли предлагал ему пройтись.

— Конечно, сеньор, — сразу согласился Волков и встал первый.

Герцог поднялся за ним. Дамы и господа не понимая, что происходит, тоже было начали заканчивать ужин — резали последние куски и допивали вино. Но герцог, вытерев рот и бросив салфетку на стол, жестом остановил их:

— Дорогие гости, прошу вас, продолжайте, продолжайте, мы с бароном сейчас же вернёмся.

Они вышли из обеденной залы, и… Поначалу генерал думал, они пойдут к уборным, но принц повернул в другую сторону, пошёл к балкону, что открывал вид на внутренний дворик замка.

Уже наступила ночь, в воздухе звенели сверчки. Звёзды засыпали весь небосвод. Они остановилась у балюстрады. Откуда-то снизу доносилась музыка. Дева какая-то то пела, то смеялась негромко, то болтала с кем-то. А потом снова кто-то трогал струны.

— Хорошо сейчас, но лето выходит очень жарким, — начал принц. — Чиновники и судьи пишут, что в некоторых местах хлеб уже горит. Например, у вас там, на юге.

— Да, — соглашается генерал, — часть урожая сгорит. Зной, дождей у нас мало. Тучи, что с юга идут к нам, через горы не переваливают.

— А в Винцлау? — спрашивает герцог.

— Там ещё жарче, — отвечает Волков. — Когда собирался биться с горожанами, так стало тяжко от жары, что думал не упасть бы перед врагом. Голова в шлеме, словно в котелке была. Уж как выдержал, то лишь Богу известно.

— И что же, там тоже засуха?

— Нет, монсеньёр, с юга от морей дуют ветра, всё время несут тучи, в горах они собирается, там дожди весьма часты, и реки, что текут с гор, полноводны. И их много.

— Реки? — переспрашивает курфюрст.

— Да, там много мелких речушек протекают с гор, они там повсюду, — подтверждает генерал. — А в тех реках полно форели. Я сам её пару раз видел, когда переправлялся через те реки. Рыба не крупная, чуть больше ладони, но её там столько, что даже крестьяне могут себе её позволить.

— Значит земля там благодатна? — задумчиво то ли спрашивал, то ли утверждал герцог.

— Безусловно, сеньор. Винцлау необыкновенно богата. Вы ведь поедете на свадьбу своего племянника и сами в том сможете убедиться.

— Да, смогу, смогу…

И тут герцог, до сих пор смотревший куда-то вдаль, или на звезды, поворачивается к барону и спрашивает:

— Значит стоит за ту землю схватиться?

После этих слов Волков вдруг подумал, что сеньор его ничего, кажется, ещё не решил по Винцлау.

— Не знаю, Ваше Высочество, — честно отвечает генерал.

— Не знаете? — кажется герцог удивлён. — А вот ваш приятель Виттернауф говорит, что такого провидца как вы — стратега, ещё надобно будет поискать. Неужели вам не ясна сила, что может нам противостоять в Винцлау?

— Как раз сила, что может противостоять нам в Винцлау, мне понятна, мне не ясны ваши силы, сеньор, — сухо отвечает ему генерал.

— Ах вот как? — тут герцог не стал уточнять, что Волков имел ввиду. Лишь спросил. — Думаете, придётся воевать?

— Несомненно, — ответил генерал. — Но это в том случае, если нам не удастся быстро провести бракосочетание.

— Значит нужно торопиться?

— Я не осмелюсь давать вам подобные советы, Ваше Высочество, но будь я на вашем месте, я бы поторопился, и до рождества точно бы тянуть не стал, — отвечал своему сеньору барон.

— А Винцлау сильны будут в войне? — продолжает герцог.

— А кто там будет воевать? — в свою очередь интересуется генерал. — Армия Винцлау — это малочисленная гвардия. Охрана дворца. Их от силы полтысячи будет, да и то нужно уточнять. Она, на вид, хороша, конечно, вооружена прекрасно, но про обученность я ничего сказать не могу, как и про желание умирать за кого бы то ни было. Сеньоры? Те, за последние двадцать лет садились в сёдла лишь чтобы поохотиться, два поколения не воевали. Какое из них рыцарство? Горожане? — Волков говорит это с презрением. — Я отдал им серебро лишь потому, что они не дали бы мне уйти, утомили бы наездами. У них было много кавалерии, а я, за неимением лишних денег, кавалерии взял ровно столько, сколько нужно для разъездов и разведки. Так что всё, что они смогут выставить, это горцы. Да ламбрийцы.

— Ну, так это же хорошие воины, — замечает герцог.

— Это отличные воины, уж и не знаю я лёгкой кавалерии лучше ламбрийской, не знаю лучших арбалетчиков, чем они же, а горцы… — тут он даже вздыхает, — горцы есть горцы. Но и у тех, и у других есть один большой недостаток.

— И что же это за недостаток? — интересуется принц. И вопрос этот показался Волкову вовсе не праздный.

— И те и другие очень дороги, — отвечает генерал. — И никогда не будут терпеть задержек с деньгами.

Тут герцог всё понял, он помолчал немного и вдруг произнёс:

— Говорят, что вы воздвигли какой-то необыкновенный замок. Мне донесли, что он и сам неприступен, да ещё и стоит так, что к нему попросту не подступиться. Вполовину его река, а вполовину — топи да пески прибрежные. — Тут сеньор снова смотрит на своего вассала и ждёт ответа.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 7

⠀⠀

И Вассал отвечает своему сеньору, благо, что ему всегда есть, что ответить:

— Сеньор, хотелось бы вам напомнить, что с тех пор, как вы передали мне во владения лен, в мои пределы дважды вторгались горцы… Дикари не знающие чести, известные всем своей непреклонной свирепостью и жестокостью. Первый раз мне удалось побить их прямо на реке, но второй раз они были хитрее, и я едва смог остановить их уже в середине моих владений. А до Эшбахта им тогда остался всего день пути. А там, в Эшбахте, у меня тогда и простых стен не было, чтобы отсидеться. То была просто деревня. Это хорошо, что мне в помощь были посланы добрые люди от соседей, из Фринланда. Не будь их, так уж и не знаю, говорил бы я сейчас с вами. Так что хороший замок мне, в моих пределах, совсем не лишний будет.

— Тем более, что он ещё и всю торговлю на реке под присмотр берёт, — замечает, как бы между прочим, курфюрст. — Говорят, что, если на западных стенах вашего замка поставить хорошие пушки, мимо него, на лодках, разве что ночью проскользнуть возможным станет. Да и то, если только бурлаки пойдут по дикому, противоположному от вас берегу.

— Так то хорошо для нас с вами, сеньор, — ничуть не смутившись отвечал генерал.

— Для нас с вами? — уточняет герцог.

— Конечно, — продолжает Волков. — Случись что, так мы Ланну и Фринланду в одночасье всю торговлю по реке, то есть всю южную торговлю прикроем.

— Да, наверное, — соглашается Его Высочество, вот только в этом его согласии чувствует вассал какое-то сомнение сеньора. И поэтому барон продолжает:

— Но это лишь в том случае, если я замок тот дострою, сеньор. Он же у меня недостроен и пушки мне там никак пока не поставить, да и мало их у меня. — И тут он делает намёк своему сеньору. — Уж больно велики траты на этот замок, я на многие, многие годы отдал себя в рабство ростовщикам и банкирам.

И так как герцог его намёк, кажется, игнорирует, он продолжает:

— И заниматься мне своим делами совсем нет времени, так как я всё время исполняю долг свой вассальный.

Но сеньор и тут его не слышит:

— А ведь с горцами, с теми, что за рекой от вас, давно мир и любовь.

— Пока, да, — соглашается генерал.

— И торговля у вас с ними хорошая. Говорят, ваши товары допускают на их ярмарки, а ваш племянник женился на горской женщине знатного рода. Живёт с нею на том берегу, она родила ему двух детей уже. И всё у них хорошо. Но замок вы всё равно воздвигаете неприступный.

— Так это сегодня всё хорошо, — сразу отвечает барон. — Одному Богу ведомо, что случится с нами завтра. Но чтобы не случилось, всем неприятелям нашим, — он сказал именно «нашим», то есть не отделяя себя от сеньора, — один вид крепкого замка на реке в удобном месте, будет отличным усмирением. А врагам, так истиной костью в горле встанет.

И на всё это сеньору нечего было возразить. А что он мог сказать: я тебе не верю? Ты не против горцев замок возводишь, не против Ланна и Фринланда, ты против меня его возводишь, отсидеться в случае раздора со мной полагаешь. Герцог мог такое сказать, не постеснялся бы. Но, кажется, сеньор имел какие-то виды на своего вассала, и потому снова сменил тему:

— И всё-таки, отчего же вы не пожелали возглавить свадебную миссию в Винцлау? Уверен, в том была бы вам выгода большая. И Ребенрее и Винцлау вас бы не позабыли. — Он делает паузу. — Возможно от нового маркграфа вы получили бы хороший надел. Какую-нибудь тихую долинку с пашнями и лугами. И одним мостиком через реку, чтобы взымать за переезд плату. Уверен, молодому курфюрсту, тоже не помешал бы такой доблестный рыцарь как вы. Тем более, что и супруга его к вам благоволила бы.

Герцог так и толкал его в это предприятие, подталкивал вассальным долгом и заманивал прекрасными посулами. Земля в Винцлау! Эко хватил, не помелочился. Хотя, конечно, иметь хоть десять тысяч десятин земли где-нибудь в Цирле!.. Да с виноградниками, с мелкими речками холодными, что катятся с гор до самых запруд с мельницами. Со стадами коров, что пасутся на склонах. Да, всё это было бы прекрасно. Но нет. Барон понимал, что там может приключиться. И ему придётся тащить на себе, на своих плечах тяжёлую войну, что потянется долгими, изматывающими годами. Осады, штурмы, сбор армий, дезертирство из-за неуплаты содержания и солдатские бунты. А ещё бесконечные переходы по адской жаре летом, и под лютыми горными ветрами зимой, и непрекращающаяся кровавая «возня» с засадами и контрзасадами, на передовой, ловля чужих обозов, разорение вражеских магазинов, рейды во тылы противника и всякое прочее из того, чем он уже неоднократно пресыщался.

Нет, нет и нет, он не хотел ехать за перевал, и пусть герцог его не соблазняет, и он твёрдо отвечает своему сеньору:

— Ваше Высочество, я не могу уехать в Винцлау, когда мой собственный дом в огне. Я для того и вернулся, чтобы пожар сей усмирить. Иначе я был бы там до сих пор, как о том обещал маркграфине.

— Ваш дом в огне? — только и спросил курфюрст.

— В огне, сеньор, хотя из вашего окна того огня и не видно, — отвечал Волков и прозвучало это как прямой упрёк сеньору. Ведь не только вассал давал клятву сеньору, но и сеньор давал клятву младшему своему, что всегда вступится за него и за его имущество, особенно в тот момент, когда вассал находится на исполнении своих вассальных обязанностей.

— Расскажите мне подробнее, — просит его принц.

Ну, раз принц просит… Волков собрался всё ему изложить, изложить вовсе не так, как излагал ему обер-прокурор.

— Ну, вы уже знаете, что на мою сестру и племянника было совершено два покушения.

— Два? — Удивился сеньор. — Мне доложили об одном, о какой-то уличной драке, в которой оказалась графиня.

— Конечно же вам доложили об уличной драке, — усмехается генерал. — Вот только в той драке было изрублено два человека, два именитых горожанина Малена, в карете которых и ехала графиня и граф Мален. Они смогли дать нападавшим первый отпор, и нападавшие дважды стреляли в карету из пистолетов, пытаясь убить юного графа. Но тут подоспели люди, и убийцам пришлось ретироваться. — И уже здесь, он стал говорить с заметной горячностью, с едва скрываемой яростью: — Но на том дело вовсе не кончилось. Графиня и граф спрятались в доме богатого горожанина, поставщика вашего двора Кёршнера, и надеялись, что там-то они в безопасности… А розыска в городе никто не учинил, никто и не собирался искать убийц, и едва село солнце, как к дому купца подошёл отряд подлых бригантов, и никого не боясь, они стали штурмовать дом, и выломали ворота, Кёршнер и его прислуга стреляли в нападавших из аркебуз и арбалетов, отбивались долго, пока иные горожане не собрались, не вооружились и на пошли на помощь к купцу и графу. — Волков тут остановился, он подумал, что курфюрст сейчас сам ужаснётся тому, что происходило в Малене, но тот не возмущался. Странное дело, он был, кажется, абсолютно спокоен. И молчал… Молчал, то ли ожидая продолжения рассказа, то ли от отсутствия всякого к этому делу интереса. И тогда барон осознал, что его сеньору может быть даже всё равно, ничуть всё это его не трогает, он просто ждёт, когда вассал закончит свои причитания и жалобы… После этого, генерал чуть переосмыслил происходящее и продолжил уже без всякой горячности. — В ту ночь старшим стражи дежурил один офицеришка, так после того, он из города сбежал, но я его всё равно отыскал, да только лежал этот дурак на столе… Мёртвый, а его рыдающая жена сказала, что зарезал его какой-то бродяга, а перед тем как из города сбежать, обещали ему немалую мзду. Но я всё равно разыскиваю затейников нападения на графа. — И всё чувствуя, что герцог не проникся его рассказом, он добавляет: — И приведу его под ваш суд.

— Под мой? — спросил герцог.

— Под ваш, Ваше Высочество, — подтверждает генерал. — Суда Малена, эти негодяи не боятся, — и тут он решает немного приврать, — судья, что вынес решение в пользу моей сестры, так потом прибегал ко мне и просил защиты, так как его пытались на улице побить палками и камнями, насилу ушёл.

— И с кем же судилась ваша сестра? — Интересуется принц.

— Так я фон Виттернауфу говорил про то, всё как было рассказывал, просил вам передать, — уверено говорит генерал. Но всё-таки в его ответе больше вопроса: а разве вы ещё про то не знаете, сеньор, — про те распри вам и бургомистр Малена писал, он мне про то сам рассказывал. Судилась она с господином Гейзенбергом.

— Не припомню я того, — отвечает герцог. И потом всё-таки нехотя уточняет: — А в чём же суть тяжбы?

— Он проживал в доме графа, и не желал его освободить, это, не говоря о том, что господа Малены, не признают графиню попечительницей юного графа, и не отдают ему причитающиеся владения, а назначили пенсион до совершеннолетия, не пенсион, а просто насмешка.

Всё это он теперь говорил спокойно, только лишь холодно перечисляя мерзости и подлости своих врагов. Он успокоился и прекрасно помнил разговор с Виттернауфом, когда тот сказал ему, что Брунхильда, по утверждению некоторых, ему вовсе не сестра, а гулящая девка, подобранная Волковым в трактире. А может быть даже его полюбовница. И посему все их притязания на титулы и земли — тщетны и смешны. Это если не посчитать эти притязания преступными. Достойными плахи. И генерал ни секунды не сомневался в том, что герцогу об этом доложили в первую очередь. Уж дядюшка его, обер-прокурор, постарался бы. Но, нет… Раз уж начал он этот разговор, надобно было его и закончить. Барон не собирался отступать.

— Но по дому-то, как я понял из ваших слов, суд принял решение в пользу вашей сестры? — спрашивает герцог.

— Выселять Гейзенбергов мне пришлось оттуда с солдатами, суд им не указ, только как пришёл и напугал их, так они оттуда и ушли, но дом, пред тем, разорили… Всю мебель забрали, посуду так же, обдирали обивки со стен, а паркет из бальной залы, не забрали, он стар был, так всё одно разрубили, испоганили, вели себя словно бюргеры, что достоинства не имеют вовсе. А ещё один молодой человек, по из фамилии Ульберт, прозывающий себя Вепрем, стал опять разбойничать на реке.

— Но мне писали, что город его шайку разбил. А сам он бежал. — Вспомнил герцог.

— Не город его логово разбил, а два моих офицера. Шайку они разогнали, некоторых взяли в плен и отдали на суд городу. Сам же разбойник спрятался у одного из своих родственников в замке, а вовсе никуда не сбегал. Я не стал разорять тот замок, ибо… — Волков дал понять, что не будет нападать на дома родственников курфюрста. — Но едва я уехал со своими ближайшими офицерами в Винцлау исполнять свой вассальный долг, — генерал подчеркнул последние слова, — так Вепрь этот опять принялся за своё. Стал нападать на корабли моих купцов и купцов из Малена, на купцов из Фринланда. Они, соседи наши, страдали от его бесчинств больше всех.

— Фринланд? — уточнил герцог. И снова по его тону было ясно, что купцы Фринланада волнуют его меньше всего. — Кажется фогт Фринланда писал мне что-то на сей счёт.

— А мне пришлось с ним встречаться дважды, Ваше Высочество, он в ярости, и грозится, коли приключатся ещё нападения на их торговлю, отнимать у купцов Малена их собственность, что есть на Фринланде и отдавать её в счёт пограбленных.

А вот эта новость герцогу пришлась не по душе. Это было видно по тому, что он оживился. Он не мог допустить, чтобы иные сеньоры, обирали его купцов, и понимая это генерал ещё и прибавляет:

— Этот разбойник нам рушит всю торговлю в верховьях Марты, а торговля эта приносит вам в казну… — барон делает паузу, — кажется, за прошлый год больше девяти тысяч талеров пошлин было собрано.

— Девять тысяч, — повторяет курфюрст. — Не так уж и много.

— Если сравнивать с Фёренбургом или Хоккенхаймом, то да… — Соглашается Волков, но тут же напоминает своему сеньору, как бы между прочим: — Но если сравнивать с тем Эшбахтом, что был десять лет назад…

То есть до того, как барон получил свой лен. Тогда это был огромный кусок дурной земли, что не имел никакой ценности и не приносил никакого дохода гербу Ребенрее. Даже жалких девяти тысяч талеров в год.

И тут сеньору уже нечем было парировать, и он всё ещё прохладно интересуется:

— И что вы намерены предпринять, барон?

— Я собираюсь изловить Вепря, где бы он не прятался.

И потом Волков добавил весьма решительно:

— И заберу его самого, и его негодяев, у любого, кто бы его не прятал. Банду его перевешаю сам, а его привезу в Вильбург вам на суд. Также собираюсь произвести в Малене дознание, выяснить, кто устроил нападение на графа и графиню, схватить его, и так же передать его на суд ваш. — Волков отвечал так, как будто заранее готовил этот ответ. И после этого снова намекает своему сеньору: — Некоторые мои долги я делал в спешке, и брал деньги под огромные проценты, которые теперь ввергают меня в истинную нищету, в такую нищету, что я не могу позволить купить жене лишнее платье, посему я буду перезанимать деньги под менее страшный процент, да ещё хочу разобраться с нынешним урожаем, и многими другими делами, что скопились у меня дома, посему я и прошу у вас, сеньор, времени для упорядочения дел своих и дел ваших, в южных провинциях Ребенрее.

Всё, теперь генералу больше нечего было сказать. И он ожидал ответа своего сюзерена.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 8

⠀⠀

Может и не долго сеньор не отвечал своему вассалу, но для того его молчание тянулось почти бесконечно. Барон не торопил курфюрста. Просто терпеливо стоял и ждал. Он прекрасно понимал, что своей этой просьбой поставил герцога в очень непростое положение. Решение и вправду для принца было трудным. По сути, Волков просил у сеньора дозволить ему учинить насилие над его собственной роднёй. Буйной роднёй, дальней, раздражающе-глупой, жадной и докучливой, но всё-таки роднёй. И кто же его о том просил? Чужак. Непонятно откуда пришедший, с какой-то непонятной сестрой, что нашла способ породниться с ним, с курфюрстом Ребенрее. Одним из семи людей, что выбирают императора. Но вся ситуация, для столь влиятельного человека заключалась в том, что просивший его человек уже бывал герцогу неоднократно полезен. Бывал, и ещё мог быть. А вот пользы от надоедливой родни было немного, они и при дворе служить не особо рвались, а если и хотели, так сразу просили мест важных и хлебных, на которые он, как раз, пускать их и не собирался, зная, что случись что, он потом даже и наказать их не сможет. Да и на войну родственнички не так чтобы рьяно шли. Клялись положить за него живот, да видно положить где-нибудь на паркет дворцовый, а не на поле бранном. Зато часто донимали его уведомлениями о своей вопиющей бедности, без конца говорили, что и для всей фамилии их нищета большой позор, после чего писали ему нескончаемые просьбы освободить от ужасающих долгов.

Уж сколько времени прошло с их общего молчания, и герцог вдруг и спрашивает:

— А что же графиня, она вам сестра родная?

Вот так вот, словно и не было той речи Волкова, которую он посчитал убедительной, словно не было того вопроса, на который он ждал ответа.

«Сестра? Почему спрашиваешь про неё? — тут, признаться, барон немного заволновался. — Что же тебе надо от меня?»

Но вопрос был задан, вопрос был прям и на него нужно было отвечать, и он тогда говорит:

— Нет, графиня дочь моего дяди, младшего брата моего отца, они оба были мореходами, шкиперами. Но она мне как родная. Когда дядя уходил в море, так Брунхильда жила при нас. Росли мы вместе, после того как сгинули оба наших отца, я ушёл на войну, а она осталась при своей семье со стороны матери, а я как навоевался, так стал искать всех родственников. И её нашёл, она бедствовала.

— Бедствовала… — как-то странно повторил курфюрст. — Ну, зато сейчас проживает в достатке. Говорят, что она при дворе курфюрста Ланна частая гостья. Говорят, он к ней благоволит. Дом прекрасный к житию ей устроил, карета у неё лучшая в городе… Взялась откуда-то… А к ней ещё и цуг из четырёх жеребцов.

— Мне про то, ничего не известно, Ваше Высочество, — отвечал Волков чуть обескураженно. А сам думал: «Чёртова потаскуха, снова голову какому-то дураку вскружила… Не иначе опять зелье Агнес пользует». И чтобы не молчать, продолжил, вроде как оправдываясь. — Уж не думаю… — Он не нашёлся, как продолжить фразу и закончил так. — Курфюрст Ланна немощен, ходит с трудом, не думаю, что она… «нынче у него в фаворитках».

— Да, — задумчиво продолжает принц эту неприятную для барона тему. — Сестрица ваша, как говорят, сразу заблистала и при дворе архиепископа, и в местном обществе. Быстро звезда взошла… Писали мне, что это благодаря некой госпоже Агнесс. Та госпожа быстро вывела графиню в свет. Она тоже, кажется, вашей фамилии?

— Агнес фамилии иной, она моя племянница, по линии матери, но так как она сирота, я дозволил ей именовать себя Фолькоф, — сразу стал отвечать генерал.

— Говорят, та дева необыкновенна набожна и умна, — продолжает Его Высочество.

— Писание знает наизусть, с какого места не спроси, — отвечал своему сеньору вассал. — И то — ещё с детства.

— С детства… Да… Она говорят, постится и справляет службы в известном женском монастыре, дружна с настоятельницей, а ещё вхожа в высший круг священства Ланна так же, как и в круги светские.

Наверное, герцог знал об Агнес больше, чем он, и посему генерал только развёл руками:

— Меня сие не удивляет. Дева и вправду всегда была очень способна.

— Она уже немолода, она собирается принять постриг? — продолжает интересоваться курфюрст.

— Нет, сеньор, у меня не было времени заняться её судьбой, да и вход в Ланн мне ещё заказан. Но недавно Агнес была у меня и просила моего одобрения на брак.

— О, вот как! Значит вас можно поздравить?

— Да, — отвечал Волков не очень-то воодушевлённо, — но боюсь, что в подарок мне придётся подарить ей мой дом в Ланне, в котором она сейчас проживает. — И он снова намекает своему сеньору: — Так как иных подарков, пока, я ей сделать не могу.

Но и этот намёк его сеньор игнорирует и просто говорит своему вассалу, как бы вспомнив:

— Давайте вернёмся в столовую, барон, я так легкомысленно бросил гостей, а то — неправильно.

Вот и всё, герцог получил от барона ответы на все свои вопросы. Всё, а барон ответа на свой единственный вопрос так и не получил.

Когда они вернулись, оказалось, что смены блюд после их ухода так и не было, гости доели жареную колбасу и всё время, что герцог отсутствовал, болтали, а так как лакеи за той болтовнёй непрестанно подливали гостям вина, болтовня эта шла весело. И хоть герцогиня слегка пожурила своего супруга, но гости, кажется, были на принца не в обиде. Тем более, что едва глава дома появился, как слуги понесли к столам большие пироги на подносах, и целые чаши с пирожками маленькими, такими маленькими, что съесть их можно было за один укус, а угадать с чем ты взял, можно было лишь по запаху. Пироги были жирные и постные. Печёные и жареные. С мясом, с печенью, с требухой и луком, со сливами и мёдом, с белой рыбой и с прочими другими начинками. К ним подавали кислые совиньоны и изумительные сладкие айнсвайны.[1] Вот и угадай, попробуй, какой пирожок чем запивать, иной раз гостей вкусовые сочетания приводили в замешательство: ну никак не шёл благородный и дорогой айнсвайн к дурацкому пирожку с капустой или требухой. И все остальные гости смеялись над «неудачником», а атмосфера за столом была прекрасной. Сам герцог тоже посмеивался, что, бывало с ним крайне редко, и Волков, после долгого и непростого разговора, что не дал ему ничего, выдавливал из себя улыбку, кивая уже чуть захмелевшей и весёлой жене, которая рассказывала ему о чём говорили гости, пока их с курфюрстом не было. А тут принц вдруг наклоняется к генералу и говорит:

— Друг мой, вы мне понадобитесь завтра, будьте у меня сразу после завтрака. Я соберу малый совет, по делу о нашем сватовстве, хочу завтра принять решение.

— Конечно, сеньор, — ответил Волков Его Высочеству. — «На малом совете!» Да, его положение снова росло. Теперь он уже допускался и до малого совета. До совета, на котором принимались важнейшие решения. — Я непременно буду.

Потом, как закончился ужин и чета фон Рабенбургов покинув дворец уже ехала домой, баронесса, всё ещё прибывая под впечатлением от прекрасно проведённого времени, да ещё и счастливая от вина, спрашивала мужа:

— А о чём же вы так долго говорили с принцем?

— О женщинах, моя дорогая. О ком же ещё могут говорить мужчины? — отвечал ей Волков очень серьёзно. — В основном о вас, госпожа моего сердца.

— Обо мне? — Удивлялась жена и счастие её становилось ещё больше.

— Да, он восхищался вами, говорил как вы скромны и при том необыкновенно утончённы.

— Он так и говорил? Герцог? Обо мне? — она не всё ещё не могла поверить в сказанное только что.

— Так и говорил, — подтвердил супруг. — Это всё из-за вашего платья.

Она явно была польщена, и хоть в темноте супруг не мог разглядеть её лица, но зная свою женщину он был уверен, что она покраснела от удовольствия, а покраснев, она добавила:

— Ну, да… Я сразу как увидела это платье, — она с удовольствием разгладила материю у себя на животе, — подумала, что куплю его, поняла, что оно мне очень подойдёт.

— Принц как раз отмечал ваш тонкий вкус, — соглашается Волков. Барон видел, вернее слышал, что его супруга счастлива. А вот сам он был далёк от радости. Это подчёркнуто холодное внимание принца, с которым тот слушал своего вассал, настораживало барона. Холодное? Это если не сказать презрительное. Холодность, презрение, высокомерие… Какая-то смесь из всего этого накрыла их общение, особенно к концу разговора.

«Знать бы о чём он там думал тогда!»

Но как тут угадаешь? Конечно, все эти расспросы про семью, про Брунхильду и Агнес… Они начались не на пустом месте. Явно обер-прокурор бубнит непрестанно в уши герцогу какие-нибудь гадости про Брунхильду и оправдывает их родственничков.

Но жена не даёт ему подумать обо всём этом, она берёт его под руку, виснет на ней, и говорит:

— Так значит принц считает меня утончённой?

— Несомненно, — сразу отвечает он. — Женой утончённой и праведной.

— Ну, вот… — женщину распирает самомнение, она ничуть не сомневается в этих словах, дышит мужу в щёку вином, прижимается к нему ещё сильнее. — Уточнённая и праведная… А вы всё бегаете от меня к каким-то беспутным.

На это генерал лишь вздыхает: ну, что за глупая женщина. А «глупая женщина» начинает к нему ласкаться, трогает ладонью его щёку, поворачивая мужа к себе:

— Ну, супруг мой, поцелуйте меня.

Вообще-то ему сейчас не до ласк супружеских. Никак не идёт у него из головы этот необычный и неприятный разговор с сеньором. И снова у него в голове, ставшая уже облегчающей молитвой или каким-то заклинанием фраза: «надо достраивать замок». Но жене нет дела до замка, и она требует:

— Ну, что же вы… Целуйте!

И он целует её. А она обвивает его шею руками, а руки-то у неё сильные, и, зная, что хмельная жена сегодня одним поцелуем не успокоится, барон говорит ей:

— Смирите свой огонь, дорогая моя, мы уже подъезжаем к дому.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 9

⠀⠀

А ночь выдалась душной. Волков вставал, открывал окно, но сон не шёл и не шёл. Жарко. В перинах лежать невозможно. Жена, которой было везде холодно, даже она спала, откинув простыню. А он бродил по дому, спускался на кухню, будя дворовых своих, поливал водой рубаху, да проклинал свою глупость, что не выпил сонных капель монаха заранее. Теперь уже выпив, ждал, пока подействуют. Но то было делом не быстрым. Угомонился далеко за полночь. А с утра сквозь сон слышал, как кто-то из девок докладывал жене, что приехал человек, говорит, что от принца.

«От принца? Он же сказал, что совет будет после завтрака. — Волков смотрит в окно, а там рассвет едва взялся. Ещё даже к утрене колокола не звонили. — Чего ему ещё надо?»

Он с неохотой поднимается:

— Гюнтер!

Даже слуги за дверью ещё нет, видно сам встал недавно. Волков начинает одеваться. А когда спускается, из спальни жена, держа на руках их младшего сына, сообщает ему радостно:

— От принца были, сказали, что ждут нас после вечерни в "Жирном фазане".

«Нас?»

Генерал садится за стол и молча смотрит на счастливую супругу. Тут уже появляется Гюнтер, с водой для умывания и свежей одеждой. Волков умывается, а баронесса так и вертится около него:

— А почему же бал намечается в таверне?

— Не знаю, — отвечает генерал. Он не выспался и чувствует себя усталым.

— И что же мне на бал идти всё в том же платье? — не отстаёт от него супруга.

— Госпожа моя… — тут он вздыхает. — То молодой принц устраивает мужскую пирушку. Туда приглашены будут лишь мужчины.

— Молодой? — кажется до баронессы начинает доходить. — Вы меня не берёте?

— Молодые люди соберутся, чтобы послушать мои россказни, — уверяет супругу генерал.

— Ах вот как? — нет предела её разочарованию. Она отдаёт ребёнка монахине и присаживается к нему за стол. — Собираться без дам… Это так скучно… Так вульгарно.

Волков смотрит на жену с удивлением. А та, правильно истолковав его взгляд интересуется:

— Что?

— Откуда вы знаете это слово? — спрашивает барон.

— Вчера Инесса фон Фильдеринг его произнесла, и герцогиня согласилась с нею, — и жена повторяет красивое слово, вкладывая в него какой-то свой потаённый смысл: — Вульгарно… Красиво звучит, правда же?

Генерал надувает щёки озабоченно смотрит на неё:

— А ещё что вы вчера почерпнули на ужине?

— А ещё я узнала, — она понижает тон до шёпота, — что жена нового канцлера не только фрейлина Её Высочества… — Тут Элеонора Августа добавляет в шёпот многозначительности: — но и любовница какого-то высокопоставленного при дворе человека, не герцога, конечно. Но тоже влиятельного… Мне кажется, тут, при дворе, у многих дам есть любовники. И мне сказывали, что некоторые мужья про то знают. И мирятся с тем.

«Надо увозить эту блажную отсюда… И побыстрее, кажется ей тут очень нравится».

И он говорит жене:

— Госпожа моя, распорядитесь уже насчёт завтрака и кофе, мне нужно во дворце скоро быть.

— Во дворце? — удивляется супруга. — Опять? К чему вам туда?

— Герцог просил быть на совете, — отвечает генерал.

— Опять! Вы мужи государственные всё говорите и говорите, сколько можно говорить-то? — она, кажется, смеётся на ним. — Ой… Вы мужчины говорите больше, чем иные жёны. А всё нас, несчастных жён, упрекаете в болтливости.

— И то верно, — соглашается с нею супруг, но всё одно напоминает: — Так распорядитесь уже насчёт завтрака.

— Мария! — кричит жена. — Подавай кофе господину. — И уже добавляет: — Мать Амалия, зовите мальчиков к завтраку.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

И вправду, это был малый совет. Из всех присутствовавших генерал знал лишь фон Виттернауфа, за ним сидели два человека, которых Волков видел впервые, так же тут был казначей Нагель, с ним его помощник первый писарь казначейства Пурлинг. И пару господ военных. Капитан дворцовой стражи фон Таумлинх. Доверенное лицо. Один из ближайших людей курфюрста. И генерал фон Эберт, который последнее время исполнял роль начальника штаба Ребенрее и, как казалось Волкову, потихонечку оттеснял маршала цу Коппенхаузена и от дел, и от курфюрста.

Вот и весь малый совет, и, как и предполагал барон, речь тут сразу зашла о делах матримониальных. И его снова стали спрашивать про то, что приключилось с ним в Винцлау, и после того, как он всё рассказал по-новой, вдумчивый министр сразу стал задавать ему конкретные вопросы:

— Дорогой барон, а как вам показалось, низший люд имеет пиетет пред маркграфиней? Никто из черни не выказывал к ней пренебрежения? Ну, кроме вороватой прислуги?

— Напротив, люди низших сословий, что не относятся к первым семействам, относились к принцессе с почтением. Все обращались к ней ласково, и называли "инхаберин", — отвечал генерал.

И тогда один из неизвестных Волкову господ, что сидел подле фон Виттернауфа, добавил:

— Чёрный люд маркграфиню любит. И всякий землепашец и бюргер, и работник шахт. Она единственная наследницей из первой ветви Винцлау. В общем маркграфиня в земле своей в чести.

— Кто-нибудь из местных нобилей, кроме принцессы, имеет там такую же любовь черни? — интересуется принц.

— Да нет, не припомню я таких, сеньор, — отвечал ему всё тот же человек, чуть подумав. — Рыцарскими турнирами земля не славится, турниры были там, у маркграфа покойного, не в чести, он всё больше охотился. Воевать как следует… Земля давно не воевала, ярких героев тоже нет… Кто-то добродетельный из священства… Ну, есть там один монах-отшельник, звать его праведный Матиас или Матиас Цирлервальд, он как раз живёт на горе над селом Цирлервальд, так к нему ходят на его гору за благословением, но других людей, любимых чернью, в Винцлау… Не припомню.

Человек тот всё это говорил уверенно. А герцог, видимо, неплохо его знал и спрашивал:

— Господин Ройзель, что нам желательно предпринять?

— Как обычно, сеньор, будем искать любовь народную.

Волкову стало любопытно, как они собираются искать народную любовь? «Может начнут раздачу угощений, как на фестивалях. Пиво, колбасы и сыры, пряники для детей, ленты для девок… Но это какие же деньги надобно потратить, чтобы угодить целой земле?»

— Да, Ваше Высочество, — тут заговорил министр фон Виттернауф. — Мы уже подумали над памфлетом.

— И что надумали? — живо интересуется герцог. И этот его интерес к глупой безделице, честно говоря, удивляет генерала.

И тогда начинает говорить ещё один господин, что до сих пор молчал, он при этом раскрывает папку для бумаг:

— Большой размах нам не надобен, думаю уложиться в три тысячи экземпляров, если надо будет, допечатаем после. Четыре листа, восемь гравюр. Сюжет таков: принцесса поехала на богомолье и её схватили людоеды, заточили в свой кровавый замок и собирались съесть, никто из местного рыцарства её освобождать не спешил и тогда сосед принцессы, — тут рассказчик указывает на курфюрста, — посылает лучшего своего рыцаря фон Рабенбурга, по прозвищу Инквизитор, — теперь он указывает на Волкова, — чтобы вырвать её из лап людоедов, что тот и делает, побив и людоедов и их дворню. И в довершении спалив их кровавый замок.

— Что-нибудь к тому добавите, барон? — интересуется у Волкова фон Виттернауф.

Хоть и казалась эта затея ему пустой, тем не менее он добавил:

— Ну, разве что принцесса ездила на богомолье в известный монастырь из-за болезной дщери. То для пущей жалости, а для страха… Ну, что людоеды вешали местных дев на крюки и сливали из них кровь в ванную, а после в той крови купались.

— Прекрасно, как раз то, что нам и нужно, — абсолютно бесстрастно соглашается тот господин, что был с папкой, при том он берёт перо и начинает что-то себе записывать.

— Когда будут готовы гравюры? — интересуется герцог.

— Восемь гравюр, по три дня на гравюру… Как только будут готовы эскизы… Три недели… — прикидывает господин с папкой, отрываясь от записей. — Можно будет поторопить…

— Да, — соглашается курфюрст, — поторопите мастера.

— Конечно, сеньор, — отвечает господин. — Но тогда нам нужно будет внести плату.

— Какова общая сумма нашей затеи? — Уточняет принц.

— Три тысячи памфлетов, м… — Он заглядывает в какую-то бумагу. — Тысяча семьсот семьдесят талеров, Ваше Высочество.

— Едва не пол талера на памфлет, — первый раз за весь разговор замечает казначей. — Не дороговато ли?

— Четыре листа вместо обычных двух, — напоминает ему человек с папкой, — восемь гравюр вместо четырех. И это — цена на первый экземпляр. Если будем допечатывать, всё выйдет в два раза дешевле.

— Господин Нагель, надобно выдать господину Клейнерту требуемые деньги.

Тут и казначей снова заговорил:

— Из денег у нас сейчас в наличии свободны лишь девять тысяч из дорожных сборов, но мы с вами, Ваше Высочество, предполагали их потратить на ремонт Гутенграйского моста. И начать ремонт собирались уже на следующей неделе. И то нам их на ремонт не хватит. А мост тот важен, вы же помните… Как раз вся пшеница на север к реке из всех восточных провинций пойдёт через него, а урожай уже вот он… Дозревает.

— А какие ближайшие поступления у нас намечаются? — вздохнув, интересуется курфюрст.

— Ваше Высочество, первые поступления от посошного сбора мы будем получать не раньше августа, а первые сборы с мостов и дорог, и того позже, уже как повезут урожай, — отвечает ему первый писарь казначейства Пурлинг.

— А из текущих, городских поступлений, я бы брать не рекомендовал, — продолжил за подчинённого сам казначей, — у нас и так угрожающие задолженности и пред поставщиками двора, и перед стражей, и перед лакеями. Из городских сборов я собирался её покрывать.

Герцог некоторое время молчит, и все ждут его решения тоже молча, и видно, всё, что касается Винцлау, принцу дороже чем все самые важные мосты в Ребенрее, и он, наконец, произносит:

— Господин Нагель, выделите господину Клейнерту требуемую сумму на памфлеты.

И после этого совет ещё около часа обсуждал свадебное посольство. А через час, герцог и говорит:

— Господа, сделаем перерыв, — и обращаясь уже к Волкову продолжает: — Вас, господин барон, утомлять этими скучными делами мы не вправе, думаю, — тут он снова обратился ко всем, — отпустим нашего рыцаря, пока он не умер от скуки.

Никто задерживать его не хотел и господа стали из кабинета принца расходиться. Волков вышел с фон Виттернауфом, потом они покинули приёмную и пошли по коридору не спеша:

— Принц вами доволен, — говорил генералу министр. — Он, послушав вас, решил ускорить свадьбу. Но как вы слышали… Не всё так просто. Не всё так просто…

— Деньги, — догадывается Волков.

— Деньги, — соглашается министр. — И очень большие.

— Я, конечно, знал, что свадьбы дороги… — продолжает Волков как бы размышляя.

— Нет, — не соглашается с ним фон Виттернауф. — Вы даже представить себе не можете насколько. Одной гвардии надобно пять сотен человек, жених, как-никак, представляет герб Ребенрее. Пять сотен человек, все о двух конях, а те все вороные, всем шьётся новое, одинаковое платье, правится броня, шарфы, ленты, сбруи… Одних стягов с гербом заказано пятьдесят шесть штук. Господи, они получаются дорогие, словно из золота… А ещё полторы сотни слуг и чиновников, одних адвокатов целая коллегия — двадцать два человека. Конюхи, возницы, кареты, пропитание всем им в дороге. Это просто горы денег, горы…

Ну, честно говоря, это Волкова не сильно впечатлило, он водил отряды и побольше. Но тут министр нашёл чем его удивить:

— А подарок невесте! Тут пришлось собирать… Четверть миллиона талеров.

— Четверть миллиона? — Генерал сразу стал подсчитывать сколько для такой суммы потребуется телег. А после пришёл к выводу: «Ну, да, пятьсот человек гвардии в этом случае лишними не будут. Ещё бы и тысячу пехоты не плохо взять со стрелками. А то вот так вот просто выведет какой-нибудь вольный Туллинген своё ополчение…».

— Ну, тут, — продолжает фон Виттернауф, — хорошо, что ещё родня жениха собрала сто семьдесят тысяч, а остальные будут пожертвованы иными членами дома Ребенрее. Это хоть не казне платить.

— Но всё равно… Четверть миллиона… — удивляется генерал.

— Четверть миллиона, — повторил министр. — Между прочим за принцессой Оливией идёт в приданное целая земля. И земля богатейшая. Тут и миллиона в подарок было бы мало, я уже и не знаю, как наши посланники будут ей о таком скудном подарке говорить, не сгорая со стыда. Слава Господу, что мне там не быть.

«Слава Богу, что и мне, — подумал генерал. Видя теперь всю эту затею изнутри, ему совсем расхотелось ехать в Винцлау. Несмотря на то, что он с большим теплом, прошедшей бессонной ночью, вспоминал принцессу… — Куда ехать, чего там искать, когда у меня и здесь дел…» Мысль свою Волков не закончил, так как сразу в нём ожила его главная забота, главная боль, и пользуясь случаем, он заговорил:

— Послушайте, барон, на ужине вчера… Мне выпала возможность поговорить с курфюрстом, и о многом мы поговорили, и я просил у него дозволения… — Тут генерал собрался рассказать своему старинному приятелю и про розыск, что он надеется учинить, и про разбои на реке, про графа Малена и про графиню Брунхильду, что живут Ланне как бесприютные беглецы, но фон Виттернауф остновил его жестом:

— То, что вы ждёте дозволения от принца… Я знаю… Но это… Не так уж и просто, как вам может показаться.

— Я и не думал, что сие решение для курфюрста будет простым… — говорит генерал, но министр его не слушает.

— Дело сие не простое… И как всё потом обернется в этом случае… — он вздыхает. — Особенно зная ваш-то крутой норов.

Волков понял, что ближайший сановник герцога в курсе их вчерашнего разговора, значит… Ну, хотя бы говорил он вчера не впустую, раз курфюрст передал их разговор фон Виттернауфу. А министр и заканчивает:

— Наберитесь терпения, друг мой, подождите.

Почему-то эти простые слова доброго знакомого, разозлили Волкова: «Наберитесь терпения?! И сколько терпеть? До какой поры? Пока меня не убьют на улицах Малена выстрелом из аркебузы? Или пока не зарежут графа Малена?»

А ещё его очень задевал тот факт, что право защищать себя и свою семью ему приходится у сеньора выпрашивать. А ведь он выполнил волю сеньора, вызволил принцессу и мог бы рассчитывать на награду. В общем…. Очень ему захотелось ответить что-то резкое на все эти «подождите» и «наберитесь терпения». Но даже сейчас генерал правильно оценивал ситуацию: нет смысла дерзить одному из последних приятелей при дворе. Тем более, что резкость эта ничего ему не даст, а возможно будет и неуместной, так как барон фон Виттернауф, при всём своём влиянии на принца, не мог бы выдавить из того нужного для генерала решения. Посему он перетерпел приступ раздражения, отведя взгляд от министра, а потом и сменил тему:

— А что вы думаете, эти ваши столь дорогостоящие памфлеты, помогут жениху преодолеть неприязнь местной знати?

— О, — заулыбался фон Виттернауф, — в вашем голосе я слышу пренебрежение к памфлетам.

Волков пожал плечами. А министр и продолжил:

— Памфлеты сии покупают мужики в складчину, а потом читают всей деревней за пивом вечерком. И хоть мы и считаем наших крестьян тёмными, выводы правильные они делать умеют, понимают, где истина. Вот и получается, что чернь узнает о событиях либо от попа, либо из слухов, либо из таких вот памфлетов. И если вы ещё и картинки к тому прибавите, так потом у него из головы тех событий палкой не выбить, главное, умно преподнести им суть. А уж любовь черни она, случись что, лишней никак не будет. Уж поверьте мне, друг мой. Вся земля Винцлау про ваш подвиг скоро узнает. Тем более, когда за дело берётся такой человек, как проныра Клейнерт. Известный торговец книгами.

Конечно, генерал не очень-то верил во всё это. Нет, не доверять во всяких ловких делишках такому человеку как фон Виттернауф он не решился бы, но сомнения у него всё равно остались.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 10

⠀⠀

Расставшись с министром, который снова отправился на совет к принцу, генерал надумал отобедать где-нибудь. Но только не дома, где сыновья всякий обед устраивали за столом ристалище со слезами и криками. Уже спустившись да выйдя на улицу, начал с фон Готом обсуждать куда бы им поехать. И тут на двор въезжает роскошная карета с четвёркой лошадей. Герб на карете был Волкову не известен, но поле герба, было цвета, как и поле герба Ребенрее. Это скорее всего был родственник герцога. Причём богатый, так как такой кареты и таких лошадей в Вильбурге нужно было ещё поискать. Барон и его оруженосец, стоявшие на лестнице у перил, как и все иные простые и благородные люди, что были во дворе, стали разглядывать подъезжающую карету. И вот она остановилась. Когда её дверца распахнулась, первым появился богато одетый молодой человек при мече и кинжале, он спрыгнул на мостовую и откинул ступеньку, и после этого из кареты вышел юноша. Был он молод, хорош собой и не боялся в такую-то жару носить роскошный бархат. За ним из карты выбрался благородный господин, голова его и борода, были седыми, но сам он ещё был крепок, а после появился ещё один молодой человек при оружии. Эти четверо начали было подниматься по лестнице, но тут самый юный из всех, бросив взгляд на Волкова и на фон Готта, остановился…

Теперь он внимательно оглядывал их обоих, и генерал, встретившись с ним взглядом, вежливо кивнул ему: добрый день. А фон Готт, дубина, даже и кивнуть не соизволил, как стоял подбоченясь, так и стоит со спесивой миной на лице. Но это не отпугнуло юного господина, он тут делает шаг к ним обоим и кланяется весьма учтиво. И за ним им кланяются все его спутники. Тут уже и Волкову и грубияну оруженосцу пришлось отвечать им настоящими поклоном. А юноша и заговорил:

— Господа, судя по вашему виду, вы люди ремесла воинского?

— Именно так, добрый господин, — отвечал ему генерал.

— Я видел на въезде карету с чёрным вороном, а у вас, господин, — теперь юноша обращался к фон Готту, — шарф серебра и лазури, то, возможно, цвета знаменитого Эшбахта, барона фон Рабенбурга.

— Именно так, добрый господин, — важно отвечал фон Готт, — я оруженосец того самого знаменитого Эшбахта.

И тогда молодой господин перевёл свой взгляд на Волкова и поклонился. А молчавший до этого господин седой, сделал шаг к ним и так же с поклоном произнёс:

— Господа, позвольте представить вам: Сигизмунд Йоханн Гольберд-Мален фон Кун, граф Нахтенбель.

«Ах вот это кто! Сигизмунд Ханс, жених принцессы Оливии».

Волков поклонился ещё раз:

— Яро Фолькоф фон Эшбахт, барон Рабенбург. А это, — он указал на своего спутника, — мой оруженосец и мой боевой товарищ, фон Готт.

— О, господа! — воскликнул Сигизмунд Ханс фон Кун. — Я так давно хотел с вами повидаться. Как жаль, что сейчас я спешу к Его Высочеству на совет.

— А я как раз оттуда, — отвечал ему Волков с улыбкой, — там мы говорили о вас.

— Барон, а может быть мы встретимся с вами, и поужинаем сегодня, — предложил юный граф, — у меня столько вопросов к вам, и конечно же к вам, господин фон Готт.

Ну, если тебя приглашает на ужин будущий курфюрст, отказываться, как минимум, глупо. Но…

— К сожалению, граф, сегодня я уже приглашён. Но это только сегодня.

— Ах, как жаль… — было видно, что молодой человек искренне расстраивается. — Боюсь, что принц меня уже завтра отправит из Вильбурга. А может быть… — Он замолчал и потом набравшись храбрости продолжил. — Барон… Может быть вы сможете перенести вашу сегодняшнюю встречу…

— К сожалению, — развёл руками Волков, — это невозможно.

— Вы ужинаете с принцем? — Догадался Сигизмунд Ханс.

— С молодым принцем Георг Альбертом, — пояснил генерал. — Он и его друзья просили меня о встрече не один день, и я дал согласие… Теперь всё отменять… То будет не вежливо.

— Ах, с принцем, — понял граф и видимо расстроился. — Это естественно, даже принцы хотят быть знакомым с рыцарем, который своей доблестью равняется античным героям.

— Вы, дорогой граф, преувеличиваете мою доблесть, — смеётся Волков. Он хочет произвести хорошее впечатление на молодого человека, всё-таки будущий маркграф Винцлау. — И, если вы не уедете завтра поутру, присылайте своего человека для связи, я живу на улице Кружевниц, совсем недалеко от монастыря кармелиток. Я с удовольствием с вами поужинаю, пообедаю или позавтракаю.

— Как было бы то здорово! — восклицает юноша. — Да, но даже, если ничего у нас не выйдет, я рад, что мне представился случай познакомиться с вами.

— Скажу вам по секрету… — улыбался генерал. — Я тоже рад нашему знакомству.

— Тоже рады? — не понял Сигизмунд Ханс.

— Конечно, — стал пояснять ему барон. — Я уже знаком с двумя курфюрстами из семи, а вы, я на то надеюсь, станете третьим моим знакомым курфюрстом. Многие ли могут похвастаться тем же?

— Ах, вот вы о чём? — граф улыбнулся. — Наверное, только император знает курфюрстов больше.

И все присутствующие тоже стали улыбаться. А после, тот самый седой и почтенный господин напоминает юноше:

— Граф, Его Высочество ожидают нас.

— Да-да, — отвечает Сигизмунд Ханс, оборачивается и кивает ему: — Идите, Робер, я вас догоню. — И потом добавляет, обращаясь к Волкову: — барон, можно вас на пару слов?

— Конечно, граф, — отвечает генерал, стараясь не выказывать удивления. И после они отходят ото всех. И тут Волков вдруг понял, к чему такая таинственность, понял, о чём хочет спросить его молодой граф. И то, как юноша мялся и стеснялся перед вопросом, ещё более укрепляли в нём его догадку.

Граф Нахтенбель, собравшись с духом, наконец, спросил него:

— Барон, а как… Как вам показалась маркграфиня?

— Принцесса Оливия? — зачем-то переспросил генерал. Волкову подумалось, что до этого молодого человека дошли слухи, что принцесса была благосклонна к своему избавителю. И теперь тот хотел всё прояснить. Генерал внимательно поглядел юноше в глаза и ответил: — М-м… Клара Кристина Оливия графиня фон Эдден маркграфиня Винцлау добродетельнейшая из всех жён, что мне довелось встретить.

— Да? — как-то странно произнёс юноша и продолжил: — Это очень хорошо… Но я хотел спросить… Она… Какова она. Ну, я видел три её портрета… Но всё равно…

— Ах, вот вы о чём! — понял генерал. — Она молода сердцем и обворожительна. И чиста душой и совсем не жеманна, и она… Она притягательна. — Тут он понизил голос: — Большая часть мужчин вожделеют подобных женщин и берут их замуж, даже не будь у них наследства. Она так соблазнительна, что многие рыцари выходили бы к барьеру и бились бы в её честь, даже не будь она принцессой.

— Ах, вот как? Она мне тоже показалась красивой… Ну, на портретах… — произнёс граф. Кажется, Волков его немного успокоил. Но немного, так как он снова спросил:

— Барон, а сможет ли она… Полюбить меня?

«Вот так вопрос! — за всю свою жизнь, генерал никогда и не задавал таких вопросов. Ни себе, ни другим. А тут на тебе. — Начитался мальчишка глупых романов! Набил голову дурью. Я в его лета уже при офицере писарем состоял, за четырьмя его конями ходил, в делах был посыльным. А этот волнуется и голову ломает над этакой безделицей: будет ли его любить жена? Да кто ж её про любовь спрашивать будет, когда она дана тебе по договору меж великими домами, как, впрочем, и ты дан ей, глупый граф. Вас не для того венчают, чтобы вы глупостями этими занимались… „Полюбит меня?“ Вас туда везут новую династию утверждать на века. Властвовать! А вы, глупый юноша, про любовь бормочете что-то!» Но все эти простые мысли никак не подходили для ответа молодому графу и Волков это прекрасно понимал.

— Вас? — он немного подумал… Генерал, честно говоря, что отвечать всё ещё не знал. И поэтому предложил юноше то, что первым в голову пришло: — Не знаю, моя жена меня, поначалу, терпеть не могла. А теперь не оттащить, очень не любит, когда я уезжаю на войну. А когда уезжаю по делам, так за мной обязательно потащится.

— Значит она вас полюбила? — уточняет молодой человек.

— Она про то мне никогда не говорила, — усмехается генерал, — и всё больше меня упрекает, когда я рядом, или требует чего-то, но от меня отходить не желает, как от старого, но очень нужного в хозяйстве коня. И бережёт его.

— Коня? — удивился граф и засмеялся.

— Помните, что вы мужчина, глава дома, и любить вас — её долг перед Богом и семьей. А уж если вы свою жену сами полюбите, то будет вам большое счастья.

А когда они уже попрощались и разошлись, молодой человек остановился в конце лестницы, обернулся и крикнул:

— Барон! Вы мне обещали ужин! Помните о том!

— Я привык исполнять свои обещания, граф! — прокричал ему в ответ Волков.

После ужинов во дворце, та половина гуся, что им с фон Готтом подали в трактире «У доброго Матиуса», ему не показалась. Нет, фон Готт-то, как раз, ел гусятину с большой страстью, этот здоровый как бык, молодой и сильный человек, мог бы съесть всю половину в одиночку, хотя гусь тот был при жизни не мал.

«С костями сожрёт, если не остановить!»

Завистливо думал барон, глядя как оруженосец ест птицу. А вот сам он выискивал лишь сладкие куски, тем и довольствовался. Вино ему тоже не понравилось. Лишь пиво тут было неплохим. В общем, никакого удовольствия от обеда он не испытывал.

«Старость, что ли? Чёрт бы её побрал… Приедается всё».

Или, быть может, он избалован? После прекрасных-то вин Винцлау, и вин из погребов сеньора… Любое иное вино в любом трактире будет казаться посредственным.

— Ох и хорошо, — констатировал оруженосец, беспощадно догрызая гуся. — Вообще жизнь у вас хорошая, сеньор.

— Да неужели? — довольно прохладно отвечал барон, отпивая пива из тяжёлой кружки.

— Да, конечно! — Фон Готт взял со стола кувшин с вином и потряс его, определяя остатки. А после спрашивая у своего сеньора: — Ещё будете?

— Нет, допивайте, — ответил Волков. — И что же не хорошего у вас, друг мой? Гусь не понравился?

И оруженосец вылил всё, что было в кувшине, себе в стакан и продолжил:

— Гусь отличный… Но я не про него, а про вас.

Волков ничего не говорит, лишь пиво пьёт, но взгляд его весьма красноречив: это что вы там болтаете такое?

И оруженосец поясняет:

— У вас каждый день обеды с принцами да графами… Конечно… Так жить — хорошо. Вот, что я думаю.

— А вот я думаю, фон Готт, что у вас памяти, как у того гуся, что вы только что сожрали, — философски замечает генерал.

— Это вы к чему? — искренне не понимает оруженосец, выпивая вина из стакана.

— А к тому, что за эти обеды в меня втыкали копья и алебарды совсем недавно, вы что, позабыли? Вы же сами всё видели? Да… Вот за то меня потом и кормят принцы, — пояснил Волков. — За то, что сами они сидели в своих дворцах, а я в то время умирал от жары в своих доспехах, отбиваясь от десятка злобных мерзавцев в горном замке.

— Да и ничего страшного, — заметил оруженосец. — Зато теперь вас все дамы, фрейлины всякие и все принцы за руки тащат к себе.

— И вы согласны снова оказаться там, у Тельвисов в замке, чтобы потом пообедать с фрейлинами? И что же вы, хотите так жить? — удивлялся барон.

— А вы разве не хотите? — смеётся фон Готт. — Слава — это приятно.

— Слава приятно? Плевать мне на славу эту, и на обеды с фрейлинами. — Тут Волков даже раздражается немного: — Да будь моя воля, я из Эшбахта носа не высовывал бы… Сидел там как мышь под печкой, и лишь раз в месяц ездил бы в Мален. За покупками… Ну и раз в год в Ланн, в купальни…

— Это потому, что вы уже старик, — пояснил сеньору оруженосец. — А я так сразу соглашусь в замок идти за какой-нибудь принцессой, если потом будут балы и дамы с гусями и вином.

— А это потому, что вы болван, фон Готт, — меланхолично заметил ему генерал. А ещё мог бы напомнить своему оруженосцу, что фон Флюген из того замка не вернулся, а Хенрик вышел оттуда без руки, да не стал.

«Бестолковая молодость… Ни черта плохого помнить не хочет, или не может. Не умеет…».

— А я у вас вечно в болванах хожу, — замечает молодой человек без всякой обиды. — Уж сколько от вас слушаю, что я болван.

— Это потому, что положение вашего разума — неколебимая константа и учиться вы ничему не желаете, — отвечает ему генерал, допивая пиво и вставая с лавки.

— Опять у вас эти книжные словечки, говорить языком людским вам не по нраву. — Фон Готт тоже встаёт.

— Я уж и так избегаю с вами, с людьми молодыми, умных слов, скоро совсем их позабуду, — невесело замечает генерал и идёт к выходу из трактира.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 11

⠀⠀

Домой он приехал едва не голодным после такой-то трапезы, но от предложенного Марией обеда отказался.

— Поели, что ли? Опять у герцога? — сразу с упрёка начала баронесса. Была она явно недовольна. — С семьёй-то вам пообедать зазорно, что ли? — Вот только недовольства её заключалось в том, что у герцога он обедал без неё.

— Я обедал в трактире, — отвечает барон, когда Гюнтер помогает ему раздеться. — И обед тот был дурен.

— Ну, вот, — сразу продолжает супруга, — с женой-то, данной Господом, вам обедать не захотелось, по кабакам подъедаетесь. А ведь дома всё есть, всё куплено, хорошее и свежее. И вино купили для вас, а вы деньги тратите, лучше бы подкопили бы жене на платье.

Баронессе всегда есть, что ему сказать. И в этот раз, наверное, она права, но Волков почему-то сразу вспоминает юного Сигизмунда Ханса. «Вот вам и любовь». Хотя принцесса Оливия, конечно, такой не будет. Он опускается в кресло.

— Господин, так вы ничего кушать не будете? — интересуется Мария. — Может вина подать?

— А холодное ли? — вяло интересуется генерал.

— Ну, как… — Мария его не радует. — Принесла, так в погребе держу.

— Хорошо, принеси на пробу.

А жена садится рядом, у неё к нему, конечно, есть серьёзный разговор, у баронессы к барону много имеется разговоров, и все один важнее другого, но начать она не успевает. Сыновья затевают новую драку из-за какой-то яркой тряпки. Крик и вопли быстро перерастают в плач.

— А ну, прекратите, Карл Георг! — кричит на них Элеонора Августа. — дайте отцу отдохнуть. Барон! — Она кричит на старшего. — Барон! Да, что же это такое… Отдайте брату знамя! — И поясняет мужу. — Купила в лавке у галантерейщика. Теперь дерутся за него без конца. — И после мать жалуется отцу на сына: — Он вообще меня не слушается!

Но тот и бровью не ведёт, он, отобрав у своего брата какую-то яркую тряпку, теперь что-то придумывает с нею. И уже направляется куда-то, хорошо, что его за руку на выходе ловит нянька…

— А-а-а… Отпусти, дура! — орёт, что есть мочи неслух и при этом отбивается от няньки применяя всю свою силу. — Да, отпусти же…

— Барон, — рычит отец, ему самому не нравится поведение старшего. — Прошу вас подойти!

— А что? — задирается сын и перестаёт биться. Но никуда не идёт.

— Да как вы смеете!? — кричит на мальчишку мать. — Отец вас к себе требуют, идите немедля!

И лишь тогда Карл Георг барон фон Рабенбург нехотя подходит к отцу и тот выговаривает ему весьма холодно:

— Мне ваши выходки порядком надоели.

Мальчишка молчит.

— Я уже устал от постоянных драк и криков. — Продолжает отец.

Сын лишь насупился и надул губы. Но опять ничего отцу не отвечает.

— Если же вы и впредь не будете слушать матерь свою, я обещаю вам, что по возвращении в поместье, прикажу учителю высечь вас, как следует. И имейте ввиду, матушка ваша, по своему обыкновению за вас не заступится, так как я ей то делать воспрещу. Вы поняли меня?

Тут Ингрид приносит ему на подносе бокал с вином, Волков берёт его… Вино и вправду не очень холодное. Пока он его пробует, Карл Георг молчит надувшись, и это уже сильно раздражает генерала. Когда он спрашивает, так закалённые воины, у которых баки и чубы в войнах побелели, так и те спешат ему ответить, а этот маленький негодяй дуется стоит.

— Извольте отвечать! — рявкнул отец, да так, что не только оба сына перепугались, но и все женщины, что были в зале, включая баронессу, вздрогнули. — Вы меня поняли, барон?

И лишь после этого наглый мальчишка ответил отцу, выдавил из себя, или даже буркнул недовольно:

— Понял.

— «Понял, батюшка» — сзади мальчишку щиплет мать.

— Понял, батюшка, — послушно повторяет тот, и от этой горькой обиды начинает «кукситься» перед приближающимися слезами.

— С глаз моих вон! — всё ещё рычит отец, а ещё и вырывает у сына знамя.

— Ы-ы-ы-ы… — заревел в голос молодой барон, которого теперь, без особых усилий, утаскивает нянька.

Волков же суёт отобранное знамя своему среднему сыну Хайнцу: играйте. Тот и рад, стоит веселится, расправляя материю. И что же ему не быть дольным: знамя у него, обидчик, старший брат, наказан.

Баронесса тоже довольна: наконец отец уделил внимание детям. Волков же опять отпивает вина. В общем, если добавить туда холодной воды, то пить можно.

А тут уже поспело время, и главе семейства несёт дневное лекарство пунктуальный Гюнтер.

Барон выпивает капли. Они даже приятны на вкус. И почему-то вспоминает слова фон Готта. Те самые, в которых тот хотел славы среди придворных дам, а ещё ужинов у принца. И за эти глупости готов был снова лезть в замок какого-нибудь кровавого вурдалака. Нет, нет… Даже сейчас барон с ним не был согласен, пусть ему докучала жена и непослушные сыновья выводили из себя… Но, нет. Волков даже не хотел сравнивать свой уютный и уже обжитой Эшбахт с ледяным лагерем под Гернсхаймом, у которого он сломал зубы ван дер Пильсу.

«Чёртов холод, но даже при нём было жарко. — Только теперь вспоминая те дни, генерал понимает, как всё было тонко. Как мало оставалось до поражения, до сущей катастрофы, до бойни. И на это он находил лишь одно объяснение: — Бог тогда отвёл».

И в случае с вонючим, набитым еретиками Фёренбургом не было никакой надежды.

«Поганый, гнилой городишко. И людишки дрянь, что живые, что мёртвые. Два раза там был, два раза было тошно».

А замок кровавых выродков Тельвисов… У него до сих пор при воспоминании страшных крюков над красивой ванной пропадал аппетит. Он выпивает вина и смотрит на жену, что собирается ему что-то говорить. Нет и ещё раз нет, фон Готт был неправ. Дом лучше любой славы. И размышляя о своём оруженосце, генерал понимает: «Это, наверное, от бестолковой молодости у него такое!»

А после жена принялась ему объяснять, что тот, кто любит свою жену (и тут генерал опять вспомнил юного графа-женишка), должен её радовать. Покупать ей то, что жене надобно, и главное, брать с собой на балы и ужины.

— Уж так и в писании сказано, — говорила она.

— В каком же месте то сказано? — искренне удивился Волков.

— Не помню, — начала вспоминать баронесса. — "И в печали и в радости"… Что-то там такое…

— Нет там ничего такого, — беспощадно отвечает ей муж, — и еду я не на бал, а на ужин, где будут один мужи, и при том, молодые и дерзкие, достойной жене среди них делать нечего. — И он сразу пресёк все попытки супруги напроситься с ним. — На ужине том вам делать нечего, я поеду один.

— Господи-и… — женщина сокрушённо качает головой. — Я так и знала. — После чего она обиженно отсела от мужа на другой стул и стала смотреть в окно и печально, и с вызовом одновременно, а потом посидев немного, надумала просить у Марии вина, как у господина, да ещё бранила ту, дескать, господину подала, а про госпожу свою позабыла. Дура нерадивая.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Он удивился тому, сколько карет было на той улице, на которой находилась харчевня «Жирный фазан». И кареты всё были, в большинстве своём, отличные, с конями хорошими. А у самой харчевни, у коновязи, целый ряд коней-красавцев, один краше другого, и седла на них исключительно ламбрийской работы, все на расшитых чепраках. А при конях конюхи в ливреях. Ну, а как же оставить таких коней на улице без присмотра?

— Ишь ты, — говорит барону фон Готт, заглядывая в окно кареты, — видали, какой фестиваль тут собрался?

«Видали?»

Да уж, видали. Он-то думал, что придёт пять-шесть человек, а тут вон как. Волков вздыхает. Всё это ему не нравится. Но поделать уже нечего. Они подъезжают ко входу в трактир и навстречу им выходит сам Георг Альберт Мален герцог Ребенрее. Видно, велел какому-то человеку ждать барона и предупредить о его приезде. Он весел и возбуждён, с ним несколько людей. Все как один они молоды или юны, все в бархате, на всех золотые цепи, словно они в больших заслугах перед кем-то. Встали на входе, ждут барона. Волков тоже улыбается принцу из окна кареты, а сам говорит фон Готту негромко:

— Вы, кажется, мечтали о славе у фрейлин и обедах с принцем?

— Чего? — оруженосец смотрит на него с удивлением. — Ничего я не мечтал. — Кажется этот храбрый и умелый боец, немного пасует перед собравшимися у прохода молодыми людьми. — Сказал вам раз, так вы теперь к словам цепляетесь.

— Хватит вам юлить… — пресекает эти разговоры генерал. — Пойдёте со мной, будете в славе купаться.

— Я? — Не верит фон Готт.

— Да нет же, не вы, а святой Амвросий Молосийский, — едко замечает барон, — и давайте поторапливайтесь уже, дверь мне открывайте, нас ждут принцы, как вы и мечтали. Вон они стоят.

И принц, как устроитель ужина, как хозяин вечера, стал представлять молодых людей, что вышли с ним на встречу барону. И из шести человек… Двое оказались графами. И остальные тоже были юношами весьма непростыми. Здесь, на дворе перед модной столичной харчевней, собрался весь молодой цвет Ребенрее. Георг Альберт легко, без лишних титулов, представлял своих товарищей. Генералу же было ещё легче, чем принцу, ему нужно представить только своего оруженосца:

— Господа, а это мой фон Готт. Он был со мной при всех последних моих делах, один из лучших бойцов, которых я ещё могу вспомнить.

— О, как это прекрасно, — тут же оживился один из молодых людей. Был он богато одет, на вид ему ещё не исполнилось и семнадцати лет, но сложён юноша был весьма атлетично. — Вы любите копьё, господин фон Готт?

Волков краем глаза наблюдал за оруженосцем: ну, что же ты, давай, фон Готт, ты же хотел славы, похвастайся перед этими расфуфыренными юнцами. Тем более что спрашивавший, конечно, имел ввиду копьё рыцарское, кавалерийское, турнирное, которое оруженосец, скорее всего, и в руках-то давно не держал. Но фон Готт как это не странно, не стушевался, а нашёл что ответить:

— К сожалению, дорогой Бад-Раппинау, истинным копьём за всю мою жизнь в настоящем деле мне не пришлось воспользоваться ни разу. Так что моё обычное оружие — это клевцы, молоты и протазаны… Или обычное пехотное копьё, коли нет ничего получше.

«Клевцы, протазаны, а вовсе не рыцарские копья и мечи?» Молодёжь подивилась такому выбору оруженосца, но слова фон Готта приняла без насмешек, с уважением. У этих молодых людей, впрочем, как и у всей молодёжи, сила и военные умения всегда в почёте.

«Молодец! Даже с первого раза правильно запомнил имя этого мальчишки», — подумал о своём оруженосце генерал.

— Ну, что же мы стоим тут! — воскликнул принц. — Пойдёмте, господа, пойдёмте, барон, там нас уже заждались другие господа, вина, паштеты… И дамы.

— Винам нельзя давать нагреваться, а дамам нельзя давать остывать! — Со знанием дела заметил граф Ашшафенбург, шестнадцать лет которому, судя по его юному лицу и тонкой шее, исполнилось лишь на прошлой неделе.

«Дамы? О!»

Волков был вовсе не против дам, и почему-то сразу подумал, что там обязательно должна быть очаровательная распутница Амалия Цельвиг, которую он был бы рад увидеть. Рад по-настоящему. И другие придворные дамы, ей подстать. Но генерал ошибался.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 12

⠀⠀

Дамы там были самые, что ни на есть истинные. Одна Клементина Дениза Сибил фон Сольмс чего стоила. Было ей отроду лет… Шестнадцать, наверное, но количеством белил и румян у себя на лице, как и количеством перстней на своих пальцах, она запросто могла посоперничать с какой-нибудь умудрённой жизнью и видавшей всякие виды пятидесятилетней матроной.

«Фон Сольмс… Уж не дочь ли она графа Вильбурга?» — Думал Волков и целовал ей перчатку. Вот уж никак ему не хотелось быть так близко к этой родственнице обер-прокурора, а она ещё и запищала сладостно, притом смотря ему в глаза ласково и не выпуская его пальцев:

— Ах, барон, барон, не сядете ли со мной, моё место там, — она показала ему ручкой. И пообещала: — Я была бы счастлива.

И пока Волков, чуть растерявшись, думал, что ей ответить, принц всё расставил по своим местам:

— Клементина! Я вас прошу! — он говорил с нею весьма твёрдо, а ещё немного фамильярно: — Угомоните свои притязания, я вам уже сказал, все рассядутся согласно прописанного, а не так, как вам возжелается.

— Ах, какой вы злой, Георг! — обижается дева. Её сильно напудренное, почти белое лицо, выглядит и сердитым, и комичным. И Волков, глядя на неё, смеётся.

А девица говорит и ему и принцу чуть запальчиво:

— Рада, что повеселила вас, добрые господа.

И тогда генерал снова берёт её руку и говорит ей:

— Вы очаровательны, милая дева, — а после снова целует её перчатку.

Теперь она довольна, и снова улыбается:

— А может всё-таки сядете со мной, барон?

Но принц безжалостен с нею, он беспощадно оттесняет деву от генерала:

— Клементина фон Сольмс! — он почти кричит на неё. — Идите уже на своё место. Кузина, отойдите, прошу вас, дозвольте же мне представить других дам! — И после поясняет Волкову: — Она с самого детства была такой же раздражающей и своевольной липучкой.

Дева корчит герцогу гримаску негодования: как же вы мне противны, кузен, и подобрав юбки, нехотя отходит от Волкова. Другие три дамы были чуть старше фон Сольмс, но и они были очень молоды и происходили из самых благородных семейств. Одна из них — полногрудая и глазастая Изабелла фон Шветцингер ему вообще приглянулась. Да и она улыбалась весьма ласково:

— Ах, барон, матушка моя была на том обеде у герцогини, на котором вы были, так потом только про вас и говорила…

— Про меня? — удивляется Волков.

— Про ваши подвиги, — поправляется девица чуть смущаясь. — Все дамы в Вильбурге два дня только о них и говорят. Все восхищаются вами.

Генерал кланяется ей низко: благодарю вас, моя дорогая.

«Незамужние все. Неужто их отцы и братья не знают, где эти девы?»

Волков хоть и улыбался все им и кланялся, но чувствовал себя среди этой молодёжи неуютно. Любой из присутствующих здесь ему годится в сыновья или дочери.

И тут среди молодёжи находятся ещё два графа, один из них был уже знаком генералу, то был Годфруа Эрнст Алоиз де Фрион граф де Вилькор. И ещё был высокий и статный граф Гройзаксен.

И вот граф де Вилькор на правах знакомца уже обращается к генералу:

— Мы хотели посадить вас среди наших дам, да они у нас глупы, — он и другие юные господа смеются, — и решили, что посадим вас меж мною и принцем, пойдёмте, барон, вот сюда… — Он указывает Волкову место в середине большого, накрытого скатертями, стола. Генерал соглашается и кивает юноше: конечно же, граф.

Два десятка самых знатных юношей и дев большой земли, будущие её сеньоры, ну, кому же ещё быть в окружении принца Ребенрее. Они все, радостно болтая рассаживаются за столы.

— Где музыканты? — вопрошает принц и крутит головой. Он чувствует себя распорядителем ужина, бала… И найдя глазами хозяина заведения распоряжается: — Любезный… Пусть музыканты уже заходят!

На столах стоит хорошая посуда, на блюдах уже положена та еда, что едят холодной. Роскошные, длинные жареные с розмарином говяжьи вырезки, к ним соусники с чёрным перечным соусом. Тут же на блюдах нарезаны тонкими ломтями несколько видов окороков, постных, печёных в горчице, и жирных, с толстыми краями сала, которые подают, усыпав их красным жгучим перцем. Тут же большие вазы с солениями. И это лишь начало, Волков чувствует запах жареной баранины, что доносится с кухни. Лакей из-за спины наливает ему серебряный кубок вина. Кстати, кубок, тут, на столах, всего один, все остальные хоть и красивы, но из стекла. Даже усевшемуся рядом с ним принцу вино наливают в слегка синий, прозрачный стакан. Значит Волкову предоставлен кубок чемпиона. Так, обычно, возвышают победителей рыцарских турниров. Когда на последнем, праздничном ужине все иные господа, пусть среди них будет даже сам король, пьют из посуды более простой, чем пьёт первый рыцарь турнира. Кубок тот, кстати, остаётся у рыцаря навсегда, как подтверждение его первенства. Генерал рассматривает сосуд:

«Прекрасная работа».

— Попробуйте вино, барон, — советует ему принц. — Это из погребов нашего графа.

Волков пробует вино. Оно отменное. Но генерал не знает этого напитка и смотрит на де Вилькора:

— Что это?

— Это шардоне из Шабли, пятилетнее, — отвечает молодой граф почти с гордостью.

— Великолепно же, правда? — спрашивает принц и сам отпивает из бокала.

— Никогда не пробовал ничего подобного, — соглашается генерал.

— Южные вина, из Ламбрии и Астии, которые здесь все пьют, — важно начинает рассуждать де Вилькор, — они не плохи, но на наш вкус слишком терпкие, немного резкие. Это от излишка солнца, от того выходит чересчур сладкий виноград. Вина из-за реки, они более тонкие. Изящные.

— А у этого ещё и вкус… — Волков снова пробует вино, — кажется, апельсинов.

— Именно, господин барон, — соглашается граф, — привкус апельсина, хотя некоторые находят привкус орехов. Некоторые говорят, что белое вино не идёт к мясу, но на мой взгляд, это лёгкое вино идеально подходит к говядине с кровью и перечным соусом. Прошу вас, барон, попробуйте.

— Готфрид, барон обязательно попробует, — прервал его Георг Альберт, — но я вижу, что вино уже разлито для всех гостей, я должен открыть ужин и сказать тост.

Молодой герцог чувствовал себя на этом собрании молодых господ как рыба в воде:

— Господа, — он встал. — Как хорошо, что мы додумались собраться не во дворце… Нам бы, всякие важные люди, нипочём там не дали бы повеселиться.

— Ха-ха… — смеялись повесы. И хлопали в ладоши девы: — Истинно, принц, истинно.

«Вырвались дети из-под взора родителей. Как бы не набедокурили!»

А принц продолжал:

— И первый мой тост за того, кто стал поводом нашего счастливого собрания. Я хочу выпить, господа, за того, кого по праву считают первым рыцарем Ребенрее, за того, кто снискал себе славу победителя, и того, кого прозывают Инквизитором. За барона Рабенбурга! — Тут он повернулся к Волкову и отсалютовал своим бокалом: — За вас, барон!

И после молодой герцог осушил бокал. Волков, улыбаясь, встал вслед за герцогом и начал, поднимая свой кубок кланяться во все концы стола, принимая добрые восклицания в свой адрес и благодаря за них.

Наконец все стали есть и пить, а слуги сновать вдоль стола, принц сделал знак и заиграла лёгкая музыка, а после Георг Альберт наклоняется к генералу и говорит:

— Дорогой барон, прошу вас, сейчас после второго тоста расскажите всем вашу историю про замок. Многие её не слышали.

— Конечно, Ваше Высочество, — обещает Волков.

Но всё здесь ему не нравилось, хоть вида он и не подавал:

«Какого чёрта я тут делаю среди этих сопляков⁈» — И его чутьё, не подводившее его, как правило, подсказывало ему, что лучше не рассиживаться среди этих знатных юнцов. Нужно было убраться отсюда побыстрее. Сделать о чём просят и уйти. Но эти дурни и музыкантов нагнали, еды наготовили, даже вин своих принесли, думают сидеть здесь до ночи. Как убраться отсюда, чтобы эта молодежь при том не висла у него на руках. И он не был бы самим собой, если бы не придумал выход.

«Кто первый друг и первый враг любых весёлых посиделок? Конечно же вино!»

Конечно же… И он тут же находит глазами фон Готта, и едва тот взглянул на сеньора, Волков манит его к себе рукой: пойдите сюда.

Оруженосец вылазит из-а стола, подходит сзади, Волков делает ему знак приблизиться и говорит тихо:

— Будете говорить тосты, пусть господа пьют.

— Тосты? — Удивляется фон Готт.

— Да, тосты. Вы же любите поболтать, вот и давайте. Покажите себя.

— А что за тосты-то? Не знаю я как их говорить, — всё ещё упрямится молодой человек.

— Болван… Первый — за присутствующих дам, второй — за рыцарство… Потом ещё что-нибудь придумайте, — продолжает настаивать генерал. — Главное, требуйте пить «до дна».

— Ладно, — нехотя соглашается фон Готт, — попробую.

А сам генерал, отпустив его от себя встаёт и поднимает руку, требуя к себе внимания и тишины. И едва все замолкают он и говорит:

— Прекрасные девы, добрые господа, я хочу выпить за того, кто собрал нас здесь. За обаятельного человека и лучшего во всём свете герцога, я хочу поднять свой бокал.

Тут опять же все присутствовавшие мужи встали, чтобы выпить, а Волков и закончил фразу:

— Тот, кто любит нашего принца, тот пьёт до дна, господа!

— Принц, мы пьём до дна! До дна! До дна! — Говорили все молодые люди и выпивали. Даже девы присоединялись к мужчинам и показательно выпивали всё содержимое из своих стаканов.

После все уселись и стали закусывать, а герцог уже распоряжался:

— Прочь музыку, тихо! Я прошу тишины. — И как музыка стихла, он продолжил. — Добрые госпожи, добрые господа, теперь я попрошу, наконец, нашего славного барона рассказать свою историю.

Ну, что тут было делать, как не хотел генерал увильнуть от этой обязанности, да куда уж теперь деться. И он начал говорить, и поначалу, все умолкли и стали его слушать, лишь лакеи старались бесшумно разливать вино по стаканам.

И генерал начал рассказывать громко, чтобы все слышали, и уже стал описывать мальчишку колдуна, как один из лакеев уронил пустой поднос, за что его стал тихо отчитывать хозяин трактира, и после давать ему ещё тумаков, что вызывало у молодёжи живой отклик и смешки. И Волков сразу заметил, что с интересом его слушает лишь граф де Вилькор, что сидел от него по левую руку.

И надавав пинков и подзатыльников лакею, хозяин приближается к герцогу и тихо спрашивает:

— Ваше высочество, птицу подавать пора?

— Что? — не понимал молодой герцог.

— Говядину господа поели, нести вторую смену блюд?

— А… Ну, хорошо, распорядись… — соглашается Георг Альберт.

Хозяин тут же машет платком кому-то. И сразу, как по команде, в залу начинают вносить круглые блюда с жареными дроздами (хорошо прожаренными в большом количестве масла) — мелкой, но очень вкусной птицей. Их наваливали кучей, сверху присыпали чёрным перцем. Мужу такой птицей было не наесться, но на ужинах, где предполагалось пять-шесть смен блюд, даже самые гурманы не брали с блюд больше двух тушек. Две тушки принц положил Волкову на тарелку. Своей рукой. А уже потом взял и себе. После несли рябчиков, но все уже ели дроздов, и рябчиков пока никто не трогал. К птице подали новое вино. И снова оно было выше всяких похвал.

— Опять ваше, граф? — интересуется барон, восхищаясь напитком.

— Да, — довольно отвечает тот.

И тут снова встаёт со своего места широкоплечий и рослый оруженосец Волкова:

— Господа! Мы не учтивы и не галантны, как вонючие бюргеры, которые жрут капусту с салом, пьют пиво и хлопают своих баб по задам. Ведь мы до сих пор не выпили за тех красоток, что присутствуют в этой приятной харчевне.

«Красотки из харчевни! Как ловко он распознал благородных девиц, что под вечер пришли в кабак пить вино в кругу молодых мужчин», — думает барон. Впрочем, фон Готт привлёк к себе всеобщее внимание, все притихли и слушали его с неподдельным интересом, а тот уже и заканчивал свой тост:

— Я попрошу вас всех выпить за тех дам, что соблаговолили разбавить наши солдатские морды своей красотой.

— Солдатские морды? Что он сказал? Он сказал «наши солдатские морды»? — Господа стали смеяться, повторяя это забавное выражение. Они, кажется, не злились на фон Готта. А Волков стал извиняться за своего боевого товарища:

— Ваше Высочество, этот человек половину своей жизни провёл среди офицеров и солдат, извините его грубость.

— Да нет же, барон! — Смеялся герцог. — Он очарователен. Я первый раз в жизни слышу такой отличный тост.

— За дам до дна, господа! — тут же проорал оруженосец.

И первый, кто подхватил его слова, был сам принц:

— Господа! За дам до дна! — После чего сам показательно осушил свой стакан.

«Ну, что ж, веселье, кажется, начинается», — подумал генерал. Он встал вместе со всеми и выпил за дам, всё то, что было у него в кубке. И да, вино де Вилькора было отменным.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 13

⠀⠀

Дальше он и не думал продолжать свой рассказ, его уже никто не собирался слушать, разве что де Вилькор. Но молодой граф мог и подождать. И посему барон просто с удовольствием стал разламывать жирных и перчёных дроздов, глядя как оживилась после трёх стаканов вина атмосфера в харчевне. Да, господа стали разговаривать, есть и смеяться. А вдоль стола так же сноровисто двигалась прислуга, убирая объедки, грязную, пустую посуду, и не забывая снова наполнять бокалы пирующим. Может принц и приказал музыке умолкнуть, но на одном конце стола, в кругу одной девы и трёх молодых людей, появился музыкант с лютней, присел на край лавки и стал перебирать тихонечко струны, и что-то напевать. Молодые люди его слушали, а дева, кажется, подпевала. Сам же барон, птицу, конечно, кушал, но краем глаза следил за Его Высочеством, который также с удовольствием поедал дрозда, а потому Волков видел, как откинув тонкую кость, и вытирая салфеткой жирные пальцы, принц наклоняется к нему…

«Будет просить продолжить рассказа, что ли?» — Барону очень не хотелось болтать, когда его никто и не собирался слушать. Но, рассказывать страшную историю ему и не пришлось, ибо принц произнёс негромко:

— Барон, а как вы думаете, не съездить ли мне в Ланн?

«О, Господи!» — вот, что в эту минуту подумал барон. Он бросает дрозда на тарелку, и поворачивается к Георгу Альберту, глядит на того изумлённо и говорит ему после:

— Да как же вы туда поедете, ежели ваш батюшка и архиепископ не любят друг друга. Едва ли не врагами друг друга чтут. Что скажет курфюрст? Что скажут при дворе, ежели вы туда отправитесь?

— А я всё уже придумал, — радостно сообщает принц, ещё больше наклоняясь к Волкову. У него блестят глаза. — Я скажу батюшке, что хочу посмотреть наши южные провинции, доеду до вашего Эшбахта, а там… — Он тут задумывается и спрашивает после. — А сколько будет от вашего Эшбахта до Ланна?

— Ну-у… Три дня, Ваше Высочество, — чуть растерянно отвечает барон.

— Три дня туда, три обратно… И дней пять мы проведём там.

«Мы? — Волков был готов уже всерьёз испугаться. У него и хмель, кажется, выветрился. — Неужели этот болван хочет тащить туда и меня? — Генерал смотрит на принца и не верит своим догадкам. — Мне с ним ехать в Ланн? Да герцог потом мне голову снесёт! Если этого не сделает раньше герцогиня». И всё-таки решает уточнить:

— Ваше Высочество, а с кем вы намереваетесь ехать в Ланн?

— Так с де Вилькором, он давно хотел посмотреть Ланн, — отвечает принц совершенно беззаботно.

— Ах вот как, — «ну хоть от поездки отвёл Господь». — Но как же вы туда поедете?

— Конечно инкогнито! — радостно сообщает барону молодой герцог.

«Ах вот как! Инкогнито! Двадцать человек охраны, двадцать человек слуг в ливреях. Кареты с гербами, телеги со скарбом всяким. Получится небольшой обоз. Ну, да… Ну, да… Кто их там в Ланне узнает-то!»

Ему осталось только спросить принца про цель этой удивительной поездки. Хотя о том Волков и так уже догадывался. А принц, возбуждённый вином и предвкушениями, продолжал посвящать его в свой гениальный план:

— Нам только нужно хранить нашу затею в тайне… — «Нам! И вот уже мы вместе, и затея эта уже наша общая!» — думает генерал и согласно кивает принцу. А тот продолжает: — Не хочу, чтобы матушка о том прознала, а то она будет волноваться. — «Она будет волноваться…! Сопливый дурень, да я уже испариной покрываюсь, лишь слушая про твою затею». — А вам нужно будет… Да ничего вам не нужно будет, если просто вас спросят… То я с графом у вас. Охочусь. Какого зверя у вас там, в Эшбахте, в избытке?

«Дураков у меня там в избытке, только принца среди них не хватает», — думает генерал и отвечает:

— Кабана предостаточно, я даже позволяю мужикам его ловить, так как он спускается иной раз с холмов к берегу, посевы травит.

— Вот и прекрасно! — восклицает Георг Альберт Мален. У него алеют щёки, ему кажется, что вся его затея умна, и всё у него образуется.

— Ваше Высочество… — говорит ему генерал. — Ваши родители будут в ярости, если с вами что-то там приключится…

— Ах, барон! — принц пренебрежительно машет рукой и смеётся. — Что за вздор? Что там со мною может произойти?

Волков вздыхает и думает что-то ему сказать… Как вдруг, на всю залу раздаётся рёв:

— Госпо-одаа… — Кончено же это фон Готт, оруженосец снова возвышается над столом, и опять в его руке стакан. — Господа, нам нужно выпить… Мы же ещё не пили за доблесть… За доблесть и рыцарство.

Тут с ним многие соглашаются.

— Истинно! Истинно! — молодые люди подставляют свои стаканы под кувшины лакеев. — За рыцарство!

А фон Готт всё расставляет на свои места, он продолжает реветь на всю харчевню:

— Господа, кто не хочет выпить за рыцарство до дна… Тот негодяй, ему не место среди достойных людей… Кто не пьёт, того взашей!

— Взашей! — и опять герцогу нравится тост. Он встаёт и поднимает стакан. — Господа, за рыцарство.

Волков берёт свой кубок, у него в нём немного вина, он встаёт вместе со всеми юнцами и выпивает всё до дна. Иначе же взашей. И девы пьют, кто столько может, только не вставая со своих мест, и главное, все воодушевлены, всем весело. Фон Готт немало будоражит ужин, встряхивает его своими залихватскими тостами. И тут же все садятся на свои места, а одна из дев, имя которой генерал уже позабыл, вдруг пискнула обиженно:

— Принц, а что же музыка?

И несколько голосов поддерживают её. Его Высочеству сейчас не до музыки, и он лишь машет рукой: мол, делайте что хотите, и снова начинает рассказывать барону о своём блестящем плане.

— Видите, барон, как проста и изящна моя задумка. Правда, мне помогал де Вилькор, я должен отдать ему должное…

«Ну, а как же… Одного вас тут явно было мало. Тут надобен титанический труд двух гениев!»

Генерал вздыхает и ничего не отвечает молодому герцогу. А тут из-за столов выбирается фон Готт, Волков с некоторым беспокойством следит за ним: не затеял ли он чего дурного. Но оруженосец идёт к музыкантам, и кричит ещё, не доходя:

— А ну, негодяи… — последние слова он говорит тихо, генерал их не расслышал. После чего грянула музыка и генерал узнал веселый танец жига. То был самый незамысловатый и весьма быстрый вид этого танца, который не встречается на балах, но который танцуют простолюдины.

А сам фон Готт начал выделывать ногами кульбиты и поводить плечами, точно так, как это вытворяют какие-нибудь крестьяне. И этим снова вызывает у собравшихся дев и господ смех и неподдельный интерес. А вот принцу было не до танцев и музыки, он не отстаёт от генерала, ещё не много и повиснет, наверное, у того на локте:

— Ну что, значит вы мне поможете в моей задумке?

И что же барон должен был ответить будущему принцу? Тут двух мнений быть не могло. Отказать мальчишке, и нажить себе ещё одного недруга при дворе? Нет-нет, тут папаша его смотрит иной раз то ли с ненавистью, то ли с презрением. Обер-прокурор даже и не скрывает своей враждебности, лучших друзей: графиню фон Мален и фон Фезенклевера отставили от двора.

— Конечно же, дорогой мой принц, но я чётко должен понимать, что мне делать и зачем вы едете.

— А, — отмахивается Георг Альберт, Волков замечает, что он уже изрядно пьян. — Вам ничего делать не нужно, дадите мне лишь письмо…

— Письмо? — Генерал не понимает: этот болван, скорее всего, собирается к Брунхильде. Тянет его в Ланн, только она, да так тянет, как бурлаки тянут баржу вверх по течению Марты. То есть, тянет его вопреки всему, и вопреки обстоятельствам, и вопреки разуму. Вот только зачем юному герцогу какое-то письмо?

— Ну, рекомендательное письмо к вашей племяннице.

«Ах вот оно что!»

И вот теперь картина вырисовывается перед ним полностью. Переписки с графиней ему, скорее всего, недостаточно. И этот хитрец решился съездить в Ланн. Нанести, так сказать, даме визит. Думает, что графиня там одна скучает. Пригорюнилась без денег и связей, и едва он появится, от счастия сразу пустит его к себе под юбки. Мечтанья юношей питают. Принц истово хочет встреч. Настолько истово, что готов пойти на отцовский гнев ради того. Но всё-таки надумал всё устроить благостно, без скандалов. Вот и придумал он путешествие тайное, или может дружок граф его надоумил. Мальчишка понимал, что ни в каком Ланне, узнай про то батюшка-курфюрст, ему не бывать. Вот и додумались: инкогнито! А я ему сообщник. А что со мной будет, прознай про то герцог… Да, разве о том мальчишка подумает?

«Молодец он, всё-таки, ужин какой организовал, всё придумал, за всё заплатил… Откажись я, так только Господь ведает, как он себя поведёт. Ладно, буду соглашаться, пока что, а там уж как-нибудь да получится вывернуться».

— Будет вам письмо, принц. То безделица. Племянница моя вас встретит как положено, — отвечает генерал и добавляет. — Но и к вам у меня будет одна просьба.

— Говорите же, — сразу отвечает молодой человек, он возбуждён и рад, что так легко обо всём договорился.

— Я собираюсь в Малене устроить небольшую чистку… — начал генерал не спеша. — Ну, вы же помните то дело, что меня волнует.

— Вы… — Георг Альберт не сразу понял к чему клонит Волков. — Кажется…

— Дело о покушении на графиню, и молодого графа Малена.

— Ах… Да, да, да, да… Конечно, помню, конечно… Как можно забыть это злодеяние?

— Так вот, долг мой, как главы фамилии, отомстить негодяям, и вот посему я хочу из города кое-какой мусор и вымести.

— Понимаю, понимаю, — кивает принц. — А какая же роль мне отводится в ваших планах?

— О, весьма необременительная, — уверил его Волков. — Просто, когда вы будете в Малене, вы примете моё приглашение на бал, я дам бал в вашу честь…

— Конечно, дорогой барон, — тут же согласился принц.

— Это будет ещё и ответ на ваш великолепный ужин, который вы устроили в честь меня. Ну и ещё… Мне бы хотелось, чтобы жители Малена видели ваше ко мне расположение.

— Решено, барон, — сразу ответил принц, но почему-то переменился в лице… Потом подождал немного и сказал. — Значит бал в Малене. Обещаю там быть. — После этого он скомкал салфетку и неожиданно встал. Лицо его стало бледным.

— Принц! — Волков тоже встал. — Что с вами? — Он даже попытался взять Его Высочество под локоть.

— Ничего-ничего, — Георг Альберт высвободил руку. — Просто мне нужно выйти. Сидите, барон. Прошу вас, сядьте…

Но прежде, чем выполнить его просьбу, Волков убедился, что граф де Вилькор, уже встал, и пробрался к принцу, а ещё ушлый владелец заведения, знающий, кажется всё наперёд, уже послал молодому герцогу в помощь, четырёх лакеев сразу. Они-то и помогли Его Высочеству выйти из-за стола, и прошествовать к выходу. Годфруа Эрнст Алоиз де Фрион граф де Вилькор пошёл за своим высокородным кузеном и его походка, так же, была, отнюдь, нетверда.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 14

⠀⠀

И вот он остался один. Казалось, музыка вокруг, уже одна из дев вытанцовывает с кем-то из молодых людей простонародную и неприличную жигу, подбирая юбки едва не до колен, лакеи снуют, а фон Готт пытается всех перекричать, и вопрошает: "отчего же так мало дам?" И атмосфера в харчевне больше напоминает уже не званый ужин, а офицерскую пьянку, что непременно случается после победы и отличного грабежа. Но всё это веселье, лёгким крылом своим его почти не задевало. Странное дело, но хмель барона не брал, и он машинально взял с тарелки дрозда и так же машинально стал отрывать от него ломтики изумительного мяса. Притом генерал уже раздумывал над тем, как не допустить поездку молодого принца по «южным провинциям Ребенрее» и не стать ему заклятым врагом. Так как он точно не хотел, чтобы принц поехал в Ланн. Во-первых, генерал был уверен, что Брунхильда юношу вовсе не ждёт, а давно уже блистает по приёмам и балам, и нашла себе нового дурака, что оплачивает ей счета. А во-вторых, он знал, что курфюрст никогда ему не простит «поездки инкогнито», если в том путешествии что-то случится с наследником.

«Господи, сохрани! — думал барон, а сам искал глазами своего оруженосца и не находил. — Где этот болван, перепил, как и принц, что ли? Ах, как нехорошо… Уехать бы отсюда побыстрее!»

И вот за этими мыслями он легко покончил с одним дроздом, ибо птица сия была невелика, вытер руки и взял свой красивый кубок.

И не сразу заметил, как рядом с его креслом, подле его левой руки, чуть прикоснувшись к его локтю бедром, появилась… Женщина. Его взгляд прошёлся по подолу платья, скользнул по лифу и остановился на напудренном лице.

Он, конечно, предпочёл бы, чтобы стояла рядом юная, но уже весьма сложившаяся и очень приятная для мужского взора Изабелла фон Шветцингер, но стояла пред ним сама Клементина Дениза Сибил фон Сольмс. Её белила на лице уже потеряли свою белизну, видно от жары и вина, но губы девы алели как в самом начале ужина. И она, глядя на генерала, до неприличия пристально, спрашивает у него:

— Барон, а вы танцуете вольту?

Волков ставит кубок и пытается подняться из кресла, но дева вдруг допускает непозволительную вольность и кладёт свою ладонь Волкову на плечо: сидите. Она ведёт себя вызывающе, девице из приличного дома не подобает так.

— Нет, моя дорогая, — отвечает ей генерал. — Не танцую ни вольту, ни какие другие танцы.

— Не обучены? — интересуется дева. И тут же вспоминает, как ему кажется, с удовольствием: — Ах да, вы же хромец.

Волкову думается, что так она хотела его уязвить, но вести с нею дискуссии, или как-то объясняться перед нею, у него нет никакого желания, он лишь разводит руками: ну, раз вы сами догадались…

А Клементина фон Сольмс и продолжает:

— Но ваш недуг вовсе не умоляет у дам интереса к вам, не так ли? — продолжает она.

— Мне ничего о том не известно, добрая госпожа, — нейтрально отвечает генерал. И улыбается: — Но ваши слова, безусловно, польстят любому мужу.

Барон быстром взглядом обводит зал. Вообще-то он желает, чтобы эта молодая дева побыстрее от него отошла, ему не нужны слухи. И как будто на их общение никто не обращает внимания, так как некоторые молодые люди уже танцуют, а кого-то от выпитого уже вырвало и его выводят из залы вслед за принцем. Но всё равно…

«Господи, отведи её от меня подальше».

Но его мечте не суждено было сбыться, молодая женщина, ещё больше навалилась бедром на подлокотник его кресла и заговорила ему почти в ухо:

— Может вы и не мастер в танцах, как все эти бальные мотыльки, — то был явный выпад в сторону собравшихся юных господ, которые шумели, смелись и веселись, — но как я слышала, вы прекрасно умеете убивать, и будь эти дурни поумнее, они бы сейчас слушали рассказы о ваших похождениях открыв рот… — дева эта была и молода, и судя по белилам на лице не так уж и умна, но говорила она при этом складно и правильно. Чем и удивила генерала.

— И что же вы, предпочтёте болтовню старика, танцам с молодыми господами? — интересуется генерал и, честно говоря, не очень-то в то верит. Кажется ему, что сия юная дева больше кичится своей серьёзностью. Словно удивить его желает. Поэтому он специально подчеркнул свой возраст, полагая, что девица от него отстанет. — Какой в старости интерес?

Но он ошибся:

— А в них что за интерес?! — продолжала жеманничать дева. — Глупость да бахвальство. Напялили папашины наградные цепи, на папашиных каретах приехали, и тем гордятся. То ли дело в мужах зрелых, что видели лицо смерти. Вы же, говорят, не раз бились на дуэлях до смерти. И живой по сей день… Уж знаете про смерть…

И удивлённый генерал после этого не нашёлся что ей ответить, а тут двери с шумом распахнулись, и какой-то человек, войдя в залу, крикнул:

— А ну, цветочки, входите!

И в двери одна за другой стали входить девицы… Вовсе не от двора герцога, а простые, набранные даже не по купальням, а по кабакам. Но то всё были девки отборные, ни старух, ни уродин среди них не было, и, кажется, все были при передних зубах. И конечно у собравшейся пьяной молодёжи, появление дюжины беспутных женщин вызвало бурю эмоций. А уже после девиц, последним вошёл… Фон Готт, и сразу заорал:

— Господа, сначала вина, а потом и танцы!

— Вина! Вина! — Радостно требовали молодые господа, сразу соглашаясь с оруженосцем генерала.

И так все были увлечены, что ничего вокруг не видели, а Клементина фон Сольмс всё так и стоявшая подле него, тут и обращается к нему, снова кладя руку на плечо:

— Барон!

И Волков, что до того смотрел на фон Готта и прибывших девиц, поднял глаза к юной деве, а та… Вдруг склонилась к нему и быстро… Обхватила его за шею, не стесняясь никого… Поцеловала его в губы. А так как не трезва была, не рассчитала своей страсти и их зубы слегка соприкоснулись. А она тут же отстранилась от него, прижала ладонь ко рту и пока изумлённый генерал смотрел на неё во все глаза, она засмеялась, и сказала:

— Ах, как я глупа! — она потрясла головой. — Простите меня, барон.

— Ничего, — отвечал Волков не сразу приходя в себя от такого… внезапного казуса. А сам при том думал. — «Да что это за вечер такой? Ведь то видел кто-то! Не из господ, так из лакеев… Непременно видел, а слухи пойдут, что это я это дитя соблазнял! А ведь так и будут говорить. Её папаша и так думает, как меня извести, а теперь ещё больше яриться будет! Зря я сюда пришёл, не кончилось бы всё это плахой, рано или поздно…»

Сам он уже хочет звать фон Готта, прощаться с нею, да убираться отсюда, а дева юная, снова к нему наклоняется и произносит:

— А к моему батюшке, неделю тому, как, приезжали господа. — От неё пахнет вином, и румяна уже не свежи на щеках, но в глазах её огонёк хитрости пылает, и она улыбается: — Шесть господ, всё про вас говорили.

— Про меня? — тут он заинтересовался и сразу перестал думать о поспешном отъезде.

— Про вас, про вас, — убедительно говорит дева. — Приехали и стали жаловаться на вас.

— И кто же то был? Что говорили?

— Ох, — то она к нему стояла наклонившись, а тут встала в полный рост, и будто бы вдруг охладела к этому разговору. — Да много что говорили.

И показалось генералу, что она уже отойти от него думает, и тогда он ловит её ладонь, что до сих пор так и лежала на его плече и держа её за руку он интересуется:

— Так что то были за господа? Откуда они?

На что дева юная Клементина Дениза Сибил фон Сольмс ему и отвечает теперь:

— Устала я. Домой хочу, — а после интересуется: — Вы же на карете сюда пожаловали, барон?

— На карете, — отвечает Волков. Он ещё не понимает её игры. Не понимает к чему это она завела речь о каких-то господах, что приезжали к обер-прокурору по его душу.

А дева тогда и рассказывает:

— А меня матушка на этот ужин пускать не велела, карету не дала, и кучерам запретила меня возить, я в своеволии своём приехала сюда с Георгом, — она так запросто величала своего кузена принца, — и его дружком де Вилькором. А поди их теперь сыщи… Барон, отвезите меня домой. — Говорит она это так скучно, как будто сейчас ещё и зевнёт, и пока он думает, добавляет: — А я вам по дороге про тех господ и расскажу.

И что же Волкову было тут делать. Конечно, узнать, что там дома у обер-прокурора происходит… Вот только ни за что не хотел генерал, чтобы при дворе узнали, что после званного ужина, который на его глазах превращался в пьяное буйство, он уехал с юной девой, да ещё и прямой родственницей Его Высочества и дочерью обер-прокурора. И посему Волков молчал. А эта, казалось бы, совсем юная дева, угадывая его нерешительность и говорит заговорщицки:

— Вы, барон, не пугайтесь. Я первая отсюда выйду, вы же идите следом, а я вас на улице встречу. — Да ещё и уговаривает его: — На дворе уже темно, уйдём, нас никто и не приметит. Поглядите, все уже пьяны. Не до нас им, совсем не до нас.

«Не пугайтесь…! Дрянь, она ещё и посмеивается надо мной». Но он, конечно, нипочём бы с нею не поехал, коли дело было в пустых насмешках. Но вот узнать, что за господа приезжали к графу Вильбургу говорить о нём… Тут уже генерал устоять никак не мог.

А она ещё и наседает:

— Прошу же вас, барон, отвезите, надоело мне здесь. Душно тут…

— Хорошо, — наконец соглашается Волков. — Идите на улицу, я сейчас.

И она вспорхнула словно птица, только юбки мелькнули, даже слова ему не сказала, и не успел генерал досчитать до десяти, как Клементина фон Сольмс уже вышла из зала.

Музыка звенела, музыканты играли всё танцы быстрые. Лакеи носились с кувшинами, разливая пьяным юнцам и блудным девам драгоценные вина, шум стоял, крики, смех… Одному из молодых господ на улицу идти было не под силу, качало его от вина, оттого он подошёл к очагу и справил нужду прямо в него. За что ему на затылок и спину под общий хохот, другой юнец плеснул вином из стакана. Приговаривая: «Это вам за свинство ваше, братец!»

И девы благородные, при том, смеялись так же зло и некрасиво, как и девы кабацкие.

Генерал огляделся, стал искать глазами фон Готта, и нашёл того. Молодой человек, усадив себе на колени какую-то девицу, гладил её по заду и что-то ей говорил, а она обнимала его за шею и смеялась.

«Идиллия у вас там, фон Готт, конечно, но… В следующий раз». — Генерал вылез из-за стола и пошёл к своему оруженосцу. Конечно же тот был не рад скорому отъезду, но сеньор объяснил ему холодно:

— Это не праздная поездка, это дело.

— Ночью-то… — заметил фон Готт меланхолично. — С бабой… Ну, конечно.

— Это дочь обер-прокурора, её надобно отвезти домой. Нельзя оставлять еёсреди этого буйства.

— А-а… — оруженосец небрежно машет рукой: — Раз она сюда припёрлась, то и буйства подобные ей не в новость. — А потом он и говорит: — Бог ещё знает, куда она нас попросит её отвезти.

Эта мысль тоже приходила в голову генералу, но тот был уверен, что здесь, в столице, никто, даже родственники принца не осмелятся замышлять дурного против человека, который за праздничным столом сидит об руку с Его Высочеством.

— Не бойтесь, фон Готт, — успокаивает генерал своего оруженосца.

— А когда я боялся, сеньор? — парирует тот. — Моё оружие при мне, конь тоже, в случае чего я быстро уеду… — Он смеётся. — За подмогой, конечно.

Молодой воин явно пьян, вот и шутки у него пьяные.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

А дева, едва вышел он из кабака на воздух — хвать, и вцепилась ему пальчиками в нездоровую левую руку. Вцепилась и повисла:

— Что же вы так долго, я жду, жду… — Она смеётся, в её смехе отчётливо слышится вино.

«Чёрт с нею, пусть висит, лишь бы побыстрее убраться с нею с глаз людей». Да, как тут убраться, народу везде много. Все слуги, «ужинающих» господ тут у харчевни толкутся, у всех при себе фонари. Наверняка его разглядят. И её тоже… И поэтому он прибавляет шага. Они идут вдоль коновязей и лошадиных крупов. Клементина оборачивается и видит фон Готта, что несёт за ними лампу:

— А ваш человек тоже с нами едет?

— Он всегда со мной, — отвечает Волков.

— Да… Я всегда с генералом, и всегда убиваю всех, его врагов, — зачем-то добавляет фон Готт.

«Этот тоже пьян».

— Ну раз убивает… Пусть едет, — она, не выпуская руки барона оборачивается и говорит молодому человеку, как будто хочет его задеть. — Только в карете мы поедем без вас!

— Как вам будет угодно, добрая госпожа, — отвечает ей фон Готт с вызовом. — Мне даже лучше. Пусть барон один там мучается.

— Что он имел ввиду? — интересуется дева. И так как Волков ей не отвечает, она делает вывод. — Ваш человек, кажется, нахал.

— Вам вовсе не кажется, дорогая моя, — спокойно отвечает ей Волков. И наконец подводит её к своей карете.

— Улица Фонарщиков, — сообщает дева.

— Это где такая? — интересуется оруженосец.

— Он даже не знает, — с презрением замечает Клементина фон Сольмс. И рассказывает молодому человеку: — Это как раз у собора Всеблагого Великомученика Марка. Уж это место вы хоть знаете?

— Найдём, — бурчит фон Готт.

А дева снова говорит ему:

— Ступеньку мне хоть кто-нибудь откинет? Или я должна карабкаться в карету, как крестьянка на телегу?

— Да, пожалуйста, — снова бурчит оруженосец. И он откидывает для неё ступеньку, потом протягивает руку, чтобы помочь даме, но та показательно отказывается от его руки, предпочитая руку барона. Фон Готт только хмыкнул на это: подумаешь!

⠀⠀

⠀⠀

Глава 15

⠀⠀

— Ах, как ноги устали, — дева скидывает обувь и удобно вытягивается, кладёт свои ножки на диван, что напротив. — Купила туфли как раз для ужина, новые ещё…

На улице темно, но время от времени в окно кареты проникает свет, и тогда он видит, что юбки её сбились и ноги открыты до колен. И чулки у неё, кажется, розовые. Но Волкова её ноги, как и её чулки, волнуют мало, и он спрашивает:

— Так вы расскажете мне, кто приезжал к вашему отцу говорить обо мне? Что за люди?

И тут девица вдруг садится, подобрав под себя ноги, прижимается к его руке и щекой прижимается к его плечу:

— Так то деревенщина приезжала… Родня наша.

Генерал косится на неё и думает, как это ни странно о своём колете, на котором несомненно останутся белила, румяна с её щеки:

— Ваша родня из Малена?

— Из Малена, — отвечает Клементина. — Откуда же ещё.

— И кто же там был? — Волков хочет знать имена. В первую очередь.

— Ой, я всех и не знаю, — отвечает дева и вспоминает.

— Так всех и не нужно, вы первых вспомните, старших из тех, что приезжали. — Настаивает генерал.

— Старшим у них был Отто Займлер, — говорит дева, а сама весьма недвусмысленно прижимается к его плечу. И дышит ему в щёку. А ещё он чувствует её приятные духи. — Нудный такой дедок, криворотый. Знаете такого?

— Нет, — он не мог знать всех маленов, в графстве их проживало несколько десятков. — А кто ещё был?

— Раухи, из Фреккенфельда, отец и сын. — Она, кажется, была отлично осведомлена о людях, посещавших её отца. Или хорошо знала своих многочисленных родственников. Потом дева вздыхает. — Ну, и ещё кто-то, я уже и не помню…

— И что же они обо мне говорили?

— Я потом вспомню… — тут Клементина фон Сольмс уже не довольствуется просто объятиями его плеча, она весьма фамильярно прикасается к щеке генерала перчаткой и поворачивает его лицо к себе и привстаёт, тянется, пытается снова поцеловать его в губы.

— Остыньте, моя дорогая, — Волков со смешком отстраняется.

— А что такого? — искренне удивляется дева. Она усаживается поудобнее рядом с ним, юбки её совсем сбились, и он видел мельком девичьи колени… Да. Чулки у Клементины и вправду розовые.

— Боюсь я, уж и так слухи пойдут, так давайте сохраним благоразумие и не будем бросать тень на вашу чистоту, — отвечает ей генерал.

— Ха! — с вызовом восклицает дева. — Вот уж сказали! Чистоту вспомнили. — Кажется она хотела добавить «вот дурень!» Или что-то вроде того. И дева немного деланно смеётся. — Меня чистоты лишили прямо в коридоре дворца, на полу, ещё три года назад.

— Ах, вот как! — Волков не понимает её: то ли жалуется, то ли хвалится. Что тут ему делать: соболезновать ей или восхищаться?

— Да, дурачок один… Из дружков Георга Альберта со мной это вытворил, думал потом батюшка ему меня замуж отдаст. — Дева, судя по всему, улыбается в темноте. Может ей та история была и приятна: — А батюшка не отдал, а его ещё от двора убрали… Навек. Я о нём больше и не слыхала.

Волков снова не знает как на это всё реагировать, а девица и продолжает, и говорит так, словно бравирует легкостью своих нравов:

— Вы, барон, всё по войнам пропадаете, и не знаете, что чистота девичья, при дворе, не больно-то в цене… Георг Альберт со своим дружками уже все юбки во дворце позадирали, уже хвалятся списками, говорят, что список на всех приятных дам при дворе составили и всех по очереди пользуют, по списку, хоть там и замужние есть… Не знаю даже, верить им дуракам или нет. Да и сам герцог к жёнам не холоден.

— Как хорошо быть молодым герцогом, — произносит генерал, а сам размышляет: ну, это их взаимоотношения… Её общение с молодым принцем… Вообще-то говорило о большой близости кузена и кузины… И теперь это всё выглядело, мягко говоря… Пикантно. Но тут у Волкова сам собою возник и другой вопрос:

— И вы сказали, что и сам герцог… — он не договаривает. Но и без этого ей всё стало понятно. И она отвечает, вдруг, холодно:

— И какая же нужда вам о том знать?

— Никакой, — тут же соглашается барон. — Мне больше интересно, что господа, приезжавшие к вашему папеньке, говорили обо мне.

И дева сразу смягчается, и снова льнёт к нему:

— Расскажу я вам всё… Всё, что знаю. Но только после… — теперь же она уже не стесняясь наваливается на него, лезет целоваться. Да ещё… Он чувствует её ловкую ручку, которая своевольно касается его панталон, и настойчиво пробирается к его естеству. Словно ищет ход в его одеждах. А сама дева, даже не просит, а требует и нетерпеливо и немного капризно. — Ну, поцелуйте же меня, барон, ну…

Генерал снова чувствует её запах. Запах вина и благовоний. А ещё едва различимый запах кожи молодой женщины. И в общем он уже не против, чтобы её ручка касалась его. Тем более, что девица, хоть и совсем юна, но кажется знает, что делает.

И тут вдруг в окно кареты заглядывает фон Готт и говорит:

— Доехали! Вот он собор святого Марка.

Волков уже во второй раз отстраняет от себя юную Клементину.

— Бестактный глупец! — восклицает дева, одёргивая юбки. И вопрошает потом, не так чтобы очень строго. — Что же вы так лезете к людям!?

— Приехали, говорю, — посмеивается оруженосец. — Где дом ваш, злая шпилька?

И тут она свой изящной ручкой отталкивает могучего оруженосца и выглядывает из окна кареты:

— Вон тот. Туда везите.

— Это над которым даже фонаря не зажгли? — усмехается молодой человек.

— Везите уже! — Зло восклицает Клементина фон Сольмс, «падает» к генералу на диван и говорит ему громко, чтобы фон Готт слышал. — Как дурно воспитан ваш человек!

— Истинны ваши слова, — соглашается с нею Волков. И он даже не успел спросить у девы о том, что его заботило, как они уже были на месте.

— Эй вы, грубиян! Где вы там? Стучите в дверь! — Распорядилась девица, снова выглядывая в окно.

— Что-то много у меня нынче сеньоров и сеньор, и все норовят покомандовать, — замечает фон Готт. Но, не слезая с коня, начинает рукоятью плети колотить в большую дверь.

— Проводите меня, барон, — она даже не просит, она почти приказывает.

— Уместно ли сие? — перед домом темно, и он не видит ни забора, ни здания и ему не думается, что здесь может находиться резиденция всесильного обер-прокурора. И тем не менее… — Не дай Бог, ваши родители увидят меня.

— Родители?! — она смеётся. — Это мой дом! Граф с графиней живут в своём доме. — После хватает его за руку. — Пойдёмте же… — И так как он не торопится подчиняться, а сидит на диване, девица добавляет. — Я вам расскажу, о чём говорила та приезжая деревенщина с моим отцом.

Конечно всё это ему не нравится, но узнать, что же это был за разговор у обер-прокурора… Волков просто не может упустить такую возможность. И со вздохом он поддаётся ей, и вылазит за девой из кареты, как раз когда большую дверь открывает толстая служанка с лампой в руках. Фон Готт тоже проникает в дом и начинает там, под удивленным взглядом толстой служанки, ходить по комнатам и кухням, на всякий случай заглядывая, зачем-то, и в кладовые.

Дом оказался не очень большим, а кроме одной служанки там нашлась и ещё одна — миловидная и расторопная, она-то и проводила свою госпожу и неизвестного господина наверх. В большую, занимающую едва ли не весь второй этаж спальню:

— Вина, сыра принеси, — распорядилась Клементина фон Сольмс и указала генералу на одинокое кресло:

— Прошу вас, барон. — Сама же девица просто валится на кровать и снова сбрасывает туфли с ног и потягивается. — Ах, как устала я сегодня.

— Может быть… — начал было генерал…

Но Клементина опережает его:

— Те гости, что были у отца, жаловаться приезжали.

— Жаловаться?

— Говорили, что вы аки волк рыщите среди агнцев, выбирая кого пожрати. Говорили, что управы на вас нет… — и тут в комнату снова вошла служанка, она внесла поднос, на котором был кувшин с вином, два стакана, чашка с сухофруктами и твёрдый сыр, который нужно ломать, так как ножу он не поддаётся. Поставив поднос, она разлила вино по стаканам, один подала генералу, второй принесла госпоже, но та стакан не взяла, сказал коротко:

— Раздеваться, — встала и пошла за ширму, что была тут же у стены. Генерал думал поставить стакан, встать, да и уйти, но зайдя за ширму девица продолжила оттуда:

— А батюшка им сказал, дескать, сами виноваты. Сказал им, что раз дурное затеяли, то ещё не беда, а беда в том, что затеяли да не сделали. И они стали перед ним плакаться.

Волков видит, как над ширмой мелькнули рукава платья.

— И что же они хотели от обер-прокурора? — Он отпивает вина: вино после того, что он пил на ужине: ну так себе.

— Спасения, — отвечает дева и выходит из-за ширмы в одной рубахе. Даже чулок на ней нет. Подходит к зеркалу и садится на пуфик, служанка ставит перед ней таз с водой, после начинает распускать её причёску и расчёсывать волосы. — Они боятся, что герцог вам даст право на отмщение.

«Пока ничего он мне не дал!»

— Вот и просили батюшку о защите, — и когда волосы её были расчёсаны, Клементина умывается, вытирает лицо полотенцем, бросает служанке: — Всё, иди.

Она поворачивается к генералу:

— Ну, так что, я заслужила поцелуй истинного героя?

Но на это генерал лишь интересуется:

— А откуда вы всё это знаете? Неужто ваш отец настолько допускает вас в свои дела?

— Нет, конечно, с чего бы ему допускать меня в дела, он меня почитает за дуру, — отвечает она и встаёт. — Но его секретарь, Гофер, мой любовник. Он мне всё рассказывает. За одно свидание готов всё, что знает мне поведать, а я думаю: и пусть рассказывает, раз подарком одарить не может. И вот видите — пригодилась его болтовня…

— Гофер? — барон безусловно слышал эту фамилию.

— Да, его зовут Александр Карл, он из захудалой ветви тех самых фон Гоферов, он беден и служит при отце, — рассказывает дева, а сама подходит к Волкову и положив ему руки на плечи, вдруг… Садится ему на колени, как на коня верхом.

Он усмехается, она присела ему на больную ногу, но Волков её не прогоняет. Дева не очень тяжела, и он хорошо её видит. Теперь на её лице нет ни румян не белил, но стали видны оспины, а генерал интересуется:

— И много ли у вас любовников, дитя моё?

— Да, кто же любовников считает? — она смеётся. — Любовников надо любить, а не считать.

Качает головой, как от восхищения и удивления:

— Как же вы замуж выйдете, кто же вас потом возьмёт?

— Ах, глупость какая! Кто возьмёт, кто возьмёт? Найдутся, авось… — она весьма пренебрежительна к этому вопросу. И поясняет ему: — За мною приданное записано — поместье Шеслиц, так там один конезавод семь тысяч талеров в год даёт, да ещё само поместье одиннадцать. — Дева пожимает плечами, видно этот вопрос её совсем не заботит.

«Да, сие довод веский… Она права. Конечно найдутся… Ещё из женихов и выбирать будут».

А она вдруг встаёт с его колен и просто скидывает с себя рубаху на пол. Остаётся в наготе первозданной.

Дева роста среднего и хрупка. Её бёдра худы, а грудь не велика.

В ней совсем нет того, что привлекает его в женщинах. Даже волосы на её лобке почти незаметны. Но он не отталкивает её, а наоборот, протягивает к ней руку и проводит ладонью по её животу. Она же опять садится верхом на его колени своими тощими ногами, обнимает за шею и целует в губы. И он, на сей раз не отстраняется и даже прижимает её к себе. Во-первых, рассказы секретаря обер-прокурора, дорогого стоят, а во-вторых, не нужно злить такую женщину пренебрежением. Как выяснилось, она взбалмошна, и юна, но вовсе не глупа. Он опускает руки вдоль её спины.

«Господи, не спина, а хребет дракона, худа — совсем мяса нат, и зад-то у неё мальчишеский! Весь зад в две ладони уместился».

Но теперь это не играет никакой роли. «А… — Волков мысленно машет рукой, — разделась она уже, разгорячилась, — не в его правилах было разочаровывать дам, — Бог с ним, с задом. Баба есть баба, хоть и молодая, и нужно ей то же счастие, что надобно и другим женщинам».

Генерал легко поднимает её и относит к кровати:

— Подождите, юная госпожа, надобно мне раздеться, а лакея при мне нет.

Но Клементина фон Сольмс вскакивает на кровати:

— Не нужен нам ваш лакей, барон, я вам послужу сегодня.

А он проводит ладонью по её щеке, а потом трогает её небольшую грудь и говорит:

— Да, уж не сомневайтесь, послужите!

Как все закончилось, Клементина звала служанку и требовала себе воды — мыться, и пока ждала воду, трогала его рану на бедре и зевая говорили ему:

— Барон, а оставайтесь у меня… Не люблю спать одна.

— Никак сие невозможно, дитя моё, меня ждёт жена, — отвечал он ей вставая и беря одежду.

— Все жёны дуры, — говорит ему девица абсолютно серьёзно, а может и зло. — Их удел ждать, пока их мужчины ублажают молодых любовниц.

— Вы сами будете женой когда-то, — напоминает ей генерал.

— Тогда и я буду дурой, — легко отвечает девица.

Когда они прощались, генерал и говорит ей:

— Госпожа моя. То, что вы рассказали мне, для меня весьма важно. Я вам очень благодарен, — он сжимает её ручку нежно и смотрит девушке в глаза.

— И что, стоило это того, чтобы ехать ко мне? — весьма цинично интересуется дева. А может быть то от смущения и удовольствия. И глядит на него, и кажется, она сама довольна.

— Ещё как стоило, вы и сами прекрасны и свежи, а ещё знали столько всего нужного для меня. Дойная удача. Я вам очень, очень благодарен и за рассказ ваш, и за ночь прекрасную.

Клементина улыбается, светится как будто от счастия, и тут же обещает ему:

— Я ещё что-нибудь разузнаю для вас.

— Буду ждать нашей следующей встречи: — говорит генерал и дважды целует её в щёчки. В одну и другую.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 16

⠀⠀

На всю улицу солнце, утро жаркое. В приёмной канцлера духота, два десятка разных господ ждут приёма, господа важные и не очень, судя по платью частью городские, частью из провинций. Некоторые с генералом раскланивались, Волков хоть и не помнил их, но на поклоны вежливо отвечал. К нему тут же подошёл секретарь, узнал его:

— Господин генерал, что вам угодно?

— Хочу увидеть канцлера, — отвечает барон. — Справьтесь, возможно ли это сейчас?

— А по какому делу? — не отстаёт от него секретарь, уже немного раздражая генерала. Но он всё ещё корректен:

— По личному.

— Я немедля сообщу о вас канцлеру, — секретарь кланяется и тут же исчезает за большими дверями кабинета.

Волков же не садится, так и стоит посреди приёмной, как будто ожидать и не думает. Как будто не сомневается, что его примут тут же. И ждать долго ему не пришлось. Секретарь вышел и сообщил:

— Господин генерал, господин канцлер просит вас подождать…

«…подождать?» — только что, казначей выгнал сразу четверых посетителей их своего кабинета, едва барон появился в приёмной.

— … он примет вас в порядке очереди, — как ни в чём не бывало продолжает секретарь. И теперь ждёт его ответа. Сам тонконогий, с причёсочкой, как у принца и его дружков.

— Очень жаль, — выдавливает из себя генерал. Конечно, он рассчитывал на совсем другой приём и теперь лицо барона наливается кровью. Его как помоями перед всеми окатили, дали понять, что ничем он не лучше тех горожан, что смиренно ждут своей очереди в этой духоте, — но у меня нет времени ждать.

И естественно, все господа на него смотрят, а к «помоям» секретарь добавляет ещё и звонкую оплеуху:

— Я могу записать вас, господин генерал, в книгу посещений, на конец августа.

— Уж увольте, — бурчит Волков. А сам ещё и думает: а не дать ли этому тонконогому дураку оплеуху.

А тот, не чувствуя никакой для себя опасности, ещё и настаивает, словно специально, чтобы все слышали:

— Тогда вам ждать совсем не придётся, явитесь к назначенному для вас времени, и господин канцлер вас примет.

— Нет нужды, — едва сдерживая раздражение отвечает барон, конечно, секретарь не при чём, но дать ему по уху уж очень хочется, чтобы уязвить его начальника, но всё-таки барон находит в себе силы и просто отправляется прочь из приёмной, хотя секретарь лопочет ещё какие-то извинения.

Он унижен. «Вот тебе, что называется и фаворит курфюрста. Собутыльник юного принца… Поставили на место, прилюдно. Конечно, если бы он знал о таком приёме, нипочём бы не пошёл сюда. — А может это казначей специально устроил, сам корчил из себя друга, и зная, что канцлер меня унизит и послал к тому. Теперь, негодяй, ещё и хихикает у себя в подвале!»

Но выйдя из душной приёмной, и чуть пройдясь по балкону, который как раз убирали слуги, он успокоился.

«Хорошо, что сдержался. Не к лицу мне то было бы».

Но за этой простой мыслью, пришла к нему и мысль следующая:

«А отчего же канцлер так себя повёл? Был бы расположен ко мне, то не секретаря бы послал, а сам бы вышел и сказал, так мол и так, извините, генерал — занят. Давайте условимся о времени, так и поговорим. Но нет, не соизволил, послал, считай, лакея для разговора. И это при том, что жена его со мной была ласкова во все встречи. — И тут он подумал: — А как бы мне узнать: отчего канцлер был так груб?»

И сразу ему на ум пришла… Ну, конечно, Амалия Цельвиг. Вот только он ума не мог приложить, как разыскать распутницу в огромном дворце, где всякого люда могло набраться бы многие сотни. Хромать по этажам, не зная где она в это время могла быть, он, конечно же, не собирался, а значит… Генерал лезет в кошель и вытаскивает оттуда монету в пол талера. И манит к себе лакея, который руководил моющими балкон женщинами:

— Чего изволите, господин? — интересовался тот, подбегая.

— Любезный, а знаешь ли ты Амалию Цельвиг, кажется она невеста какого-то чина из казначейства, — интересуется генерал.

— Сия госпожа мне известна, добрый господин, — важно отвечает лакей.

Волков показывает ему монету:

— Мне надобно её сыскать. Немедля.

— И рад бы, — отвечает слуга, — но сейчас никак не могу, кастелян велел вымыть все балконы до обеда, а бабы болтать начнут, едва я уйду.

— Ещё столько же если найдёшь мне госпожу сию минуту. Скажешь, что ждёт её барон фон Рабенбург, — настаивает генерал и суёт монету лакею.

— Постараюсь, — тот забирает серебро и быстро уходит.

Шельмец! Плут! Он знал, где находится Амалия, и была она, судя по всему, совсем недалеко. И пяти минут не прошло, как лакей явился за второй половиной талера, поклонился генералу и сообщил:

— Госпожа Амалия велела сказать, что спешит к вам со всех ног.

И он не соврал. Не успел Волков пройти из конца в конец балкон, как женщина появилась. Она, шурша юбками спешила к нему и улыбалась с той естественной радушностью, на которую была способна. И снова на ней было такое платье, что не скрывало её грудей и рук.

— Ах, барон! Вспомнили обо мне, значит?! — Он взял её руки и стал целовать, но… Женщине рук было мало. И она потянулась целовать его губы. А потом и заговорила:

— Весь двор только о вас и говорит с утра!

— Обо мне? — в общем он уже знал о этих пересудах, но был уверен, что Амалия знает больше, чем казначей Нагель.

— О вас и о принце! Пойдёмте туда, — она взяла его под руку и повела к лестницам. — О вашей вчерашней солдатской попойке! Господа задирались, а если горожане кричали им из окон, чтобы те вели себя тише, так господа били им окна камнями. А иные говорят, что господа заставляли кабацких девок раздеваться и плясать на столах голыми… Принц вернулся, пьян-распьян, герцогиня утром была в ужасе, как ей всё рассказали. Она просила его немедля прекратить эти солдатские выходки, — почти с восторгом рассказывает красавица. — А он ей ответил, что он уже взрослый и сам знает, как ему давать ужины.

— Дьявол! — Волкову этого вовсе не было нужно. Вот уж он точно не хотел враждовать с матерью молодого принца. У него на памяти была судьба Брунхильды, которая многие годы делила ложе с курфюрстом, но тут же вылетела из дворца за лёгкую интрижку с принцем Георгом Альбертом. И в том главную роль сыграла как раз, герцогиня, в этом барон был уверен.

— Вы, как говорят, уехали, а молодые господа такое вытворяли, они избили офицера стражи, что явился их успокаивать, — продолжала Амалия. — Ах, как жаль, ах, как жаль, — женщина виснет на его руке. — Как жаль, что вы меня туда не взяли с собой.

— Вы бы тоже плясали на столе без одежды? — усмехается генерал, хотя настроение у него не так чтобы хорошее. Тут и визит к канцлеру ещё не до конца забылся, теперь ещё волноваться ему придётся из-за расположения герцогини.

— Только если бы вы повелели! — смеётся очаровательная госпожа Цельвиг. И Волков ни секунды не сомневается, что эта распутница станцует, если будет надо.

А тут им на встречу идут два молодых человека, явно благородного происхождения, и она ещё больше веселится, ей очень нравится идти с ним под руку. Молодые господа, видно, поняли кто перед ними и поклонились Волкову. Барон и Амалия ответили им знаками вежливости, после чего женщина стала просто счастлива.

— Ах, как хорошо, что вы меня позвали! — и она тащит его дальше по дворцу. Кажется, в самые его людные места. И при этом говорит: — Барон, ежели вы чего-то желаете, чего угодно, только скажите, комната моя свободна, жених на службе, и придёт уже затемно. Там, в казначействе, много работы у него. А даже если и придёт, то ничего…

— Ничего? — уточняет генерал. — Как же ничего? Неужто и злиться не станет?

— Наоборот, ещё и счастлив будет если я его вам представлю, — уверяет Амалия. — Ну, так что, пойдём?

И они как раз проходят мимо беседки, что вся в цветах, а в той прохладной беседке, сидит несколько дам и с интересом смотрят на них, и Волков узнает среди дам одну из фрейлин герцогини. Он кланяется придворным. Те все кланяются ему. И едва он отводит от них глаз, сразу начинают шептаться. Генерал снова оказывается во власти очаровательной Амалии. Но он потратил на поиски госпожи Цельвиг целый талер не для того, чтобы выгуливать её по дворцу, барон и говорит ей:

— Весьма соблазнительное предложение, моя дорогая. Пойдём в следующий раз, обязательно, признаться, я по вам скучаю, но пока расскажите мне о новом канцлере.

— Ах, о канцлере, — она снова тянет его, как будто ей нужно провести любовника через весь дворец. — Ну, а что вам тут про него сказать. Его при дворе мало кто знает, а вот его жена Аделаида, так она при герцогине состоит, в близких товарках ходит, а в любовницах она у графа Вильбурга.

— У графа? — он останавливается и смотрит на неё с интересом и удивлением. И потом уточняет, вдруг не понял чего? — У обер-прокурора?

— Ну, а у кого же ещё, — подтверждает госпожа Цельвиг и снова тянет его дальше. — Уж сколько лет. Все говорят, что двое её детей из четверых, так то дети графа.

— Вы и про это знаете? — он всё ещё удивлён.

— Так это же двор, — смеётся Амалия. — Это вам не ваша деревня, где всё можно удержать в тайне. И все нынче говорят, что это Аделаида муженька своего на место канцлера устроила.

Теперь-то всё ему стало ясно, ещё одним влиятельным врагом при дворе стало больше.

— Барон, что с вами? — сразу заметила его перемену в настроении очаровательная Амелия. — От чего вы потемнели лицом?

— Думаю, как всё тут устроено тонко, пока не узнаешь, чья жена кому любовница, так в хитросплетениях этих и не разберёшься.

— Так то двор, — вовсе не удивлялась этому госпожа Цельвиг, и снова вела его по лестницам, на сей раз во двор, где стояли кареты, там тоже были люди. — А разве при других дворах не так?

— По-разному бывает, — отвечает барон своей даме сердца. Он не мог ответить наверняка. Там, где он служил в гвардии, измены, флирты и даже поединки из-за дам были делом обыденным, а вот в Винцлау он про то ничего сказать не мог. И тут генерал говорит ей: — Госпожа моя, есть одно дело, которое нужно сохранить в тайне, но исполнить.

— А что же нужно сделать? — сразу оживилась Амалия.

У него у самого ещё не до конца сложился план этой затеи, но он всё-таки произнёс:

— Нужно… Нужно будет передать послание одному человеку.

— Тайно передать? — сразу поняла она.

— Именно тайно. Письмо будет без подписи и без обратного адреса.

И теперь Амелия уточняет, и уже с этакой насторожённостью:

— Уж не женщине ли?

— Нет-нет, то не любовная интрижка, — сразу успокаивает её генерал. — То дело серьёзное. Надобно отдать записку лицу очень важному.

— Герцогу? — кажется её уже захватила интрига.

— Ну, уж вы размахнулись, нет, конечно, но одному из его ближайших людей, — отвечает Волков немного задумчиво и ещё сомневаясь, надо ли посвящать её в его затею. — И надо, чтобы никто не смог узнать, от кого то письмо.

— Так то дело абсолютно простое, — сразу отвечает ему госпожа Цельвиг. — Напишет нам письмо любой писарь в городе, а посыльный принесёт письмо и передаст любому лакею, во дворе. А уж я прослежу, чтобы оно попало тому, кому нужно.

«А дело и вправду простое, — подумалось генералу. — Такое простое, что можно обойтись и без очаровательной Амалии. И это будет правильно, ибо, чем меньше про то людей будет знать, тем для дела будет лучше. А для меня спокойнее».

И тогда он говорит ей:

— Как прекрасно, что вы у меня есть, моя дорогая. Если я на то дело решусь, так обязательно буду просить у вас помощи.

Она снова хотела его куда-то тащить по бесконечным лестницам и коридорам, но он просил пощады, и откланялся, обещая найти её непременно. Сам же спустился во двор, к карете, и с удивлением обнаружил, что фон Готта во дворе нет. Хотя он обычно торчал у коновязей, если был не при нём. Тогда барон спросил у кучера, был ли тут оруженосец, может отошёл куда? Но кучер сообщил хозяину, что господина фон Готта нынче он во дворце не видал. Волков тому подивился и велел везти его домой.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 17

⠀⠀

— Что же вы не едите? — интересовалась у него баронесса, и тут же одёргивала сыновей: — Прекратите, барон, немедля. Опять вы за своё?! Хайнц, вы тоже… А ну, перестаньте пачкать скатерть. Кому я говорю… Вы только господина своими проказами расстраиваете!

Полдень. С кухни тянет от печи жаром. И без этого пекло. А тут и вовсе хоть задыхайся. Генерал никогда не жаловался на аппетит, но сейчас он лишь пьёт вино, разбавленное один к трём. И потом зовёт:

— Мария!

— Да, господин, — ключница появляется из кухни.

— Нет ли у тебя там льда?

— Нет, господин, — отвечает Мария. И в её голосе он слышит огорчение, ключница жалеет о том, что не смогла ему помочь. — Но ежели надобно, я могу послать к молочнику, думаю, у него в погребе может быть.

Но Волков лишь машет рукой. «А вот во дворце у герцога всегда есть лёд». Генерал чувствует себя нехорошо, и то не хворь плоти. Все лекарства, что выписал ему Ипполит, он пьёт исправно, и, кажется, они помогли. А плохое самочувствие…

Это всё чёртов двор. С тех пор, как он приехал сюда, его не покидало чувство, что он ведёт войну. Ведёт и не знает, как её выиграть, как её закончить. Одна опасность обрушивается на него за другой. И первая из тех мыслей, что лишали его аппетита…

«Какого дьявола сеньор интересовался его родством с Брунхильдой, родством с Агнес? Что вынюхивал, зачем спрашивал? — Всё это было очень, очень неприятно… А он ещё отказался от его предложения возглавить гвардию посольства. Герцог, как и все высокородные, очень не любил отказов. Может потому и начал спрашивать про семью, намекать: дескать, я всё знаю, ты уж не упрямься, дурачок. — О-о… Тут не только есть перестанешь, тут чесаться начнёшь!» Дальше шли «интересные» встречи обер-прокурора с погаными маленами. О чём негодяи там говорили, к какому решению пришли? И кто вообще был главный зачинщик нападения на Брунхильду и племянника. В том, что эти мерзавцы не остановятся, Волков был уверен.

«Затихнут — да. Наверное. Уберутся в свои крысиные норы, полагая, что герцог их и на этот раз укроет от возмездия. А когда поймут, что всё прошло, улеглось, и кара их миновала, так снова примутся за своё. А как не приняться, если на кону титул и земли»? Но и это было опять же не всё.

Принц. Мальчишка и глупец, затеял истинную дурость, опасную для генерала, которую надо было обязательно пресечь, но при том, ни в коем случае не поссориться с юным балбесом. Потерять одного из немногих друзей при дворе было для него сейчас… Истинной катастрофой.

«Вот и думай, где спокойнее, на войне или при дворе?»

Причём на войне, он знал, что делать… У него был целый арсенал действий: от вкапывания в землю и окружения себя частоколами, до скорых ночных маршей и атак с ходу, не перестраиваясь из походной колоны. А тут: «Наберитесь терпения, друг мой, подождите».

Ждите. Лучшего способа отдать инициативу и придумать невозможно. Даже находясь в осаде, он не стал бы сидеть сложа руки и ждать. Так можно дождаться только неожиданного удара. Но в том-то и дело, что тут генерал ничего не мог предпринять на упреждение. Не мог подготовить неожиданный удар, а должен был отвечать на создавшуюся угрозу. И вот одной такой угрозой, для него, и была нелепая затея принца.

И уже придумывая как её предотвратить, он поцеживал разбавленное вино, попутно удивляясь тому, что фон Готт так с утра и не объявлялся. А тут радость, наконец, за дверями генерал слышит низкий голос оруженосца, он о чём-то болтает с Ингрид. Та ему в ответ всегда отвечает чуть заносчиво. Но генерал давно приметил, что пухленькая и хорошенькая Ингрид, хоть и замужем, только с виду отзывается на шутки оруженосца строго, на самом деле как будто флиртует с ним, и Волков вздыхает с облегчением: объявился, наконец. Он встаёт.

— Куда вы?! — сразу всполошилась жена. — Не поели же ничего!

— Потом поем, — бурчит он и со стаканом выходит из столовой.

Ингрид сразу юркнула в кладовку за чем-то, а генерал и говорит своему оруженосцу:

— Какого дьявола, фон Готт? Где вы были?

— Там, где вы приказали, там и был! — Молодой человек ещё и задирается, с вызовом отвечает: мол, что же вы спрашиваете, если сами меня туда послали.

— Я за утро побывал у двух главных вельмож герцога, пол-дворца ещё потом обошёл, и приехав домой пообедал, а вы только заявились, хотя дом… — Тут он взглянул на приоткрытую дверь: ну конечно же баронесса застыла, голову склонила и пыталась расслышать их разговор, что называется изо всех сил, и тогда генерал прикрыл дверь, и продолжил: — Дом её отсюда совсем недалеко.

— Дом-то недалеко, — соглашается фон Готт, понимая своего сеньора и понижая голос, — да когда я приехал, она спала ещё, я отдал ей письмо, так она велела ждать. — И он продолжает с возмущением. — Только одевалась полчаса, потом вышла, поговорила со мной и сказала, что будет писать ответ. И писала его ещё полчаса, — он достаёт небольшой пахнувший духами клочок бумаги, протягивает его генералу, тот сразу прячет его в рукав, а фон Готт и продолжает: — а потом она сказала, что не любит завтракать одна, просила меня остаться на завтрак, вот и пришлось с нею посидеть, хоть поел, а то вы-то только по делам и гоняете — поесть некогда.

— Значит дома вас не кормят, напросились на завтрак к юной госпоже, — констатирует барон.

— Ничего я не напрашивался, говорю же, она сама просила, говорила, что не любит есть одна.

— Она вообще-то и спать одна не любит, вы там за завтраком под юбки к ней не заглянули ненароком?

— Вот ещё, не по сердцу мне такие колючки, — нагло заявляет фон Готт, — так… поболтать с нею, позубоскалить — это можно… А ноги ей уже пол-дворца раздвигало, чего мне туда ещё лезть?

— Да, уж… Жаловалась лиса, что виноград кисл, — смеётся Волков. — Скажите уж попробовали, да не дала вам благородная дева. И сразу она шпилька, да колючка, и ноги ей пол-дворца раздвигало.

— Мне не дала? — Фон Готт говорит теперь с вызывающим апломбом. — Да она вчера, от бабьей тоски даже вам, старику дала, а уж мне бы… — он ещё и машет рукой: да только я возжелай.

Волков ухмыляется, а потом и добавляет:

— А за ней приданного, между прочим, какое-то поместье с конезаводом, что даёт дохода в год восемнадцать тысяч.

И моментально лицо оруженосца становится серьёзным, и ни апломба, ни игривости в нём более нет:

— А что за поместье-то?

— Что, фон Готт, интересно? Да? — теперь уже барон смеётся в отрытую: — Что? Теперь уже и не шпилька она, и не колючка? А то, что ноги она перед половиной дворца разводила… Уже и ничего зазорного в том нет, да, фон Готт? Истинная ерунда. Подумаешь! А может и дальше пусть раздвигает, коли у неё есть охота, ведь за теми ногами восемнадцать тысяч талеров годового дохода?

Оруженосец смотрит на своего сеньора с сожалением, а потом и машет рукой, без всякой надежды:

— А… Что мне те восемнадцать тысяч? Всё равно мне их не видать.

— Вот и давайте тогда о делах подумаем.

— О каких ещё делах?

И генерал начал ему объяснять, что надо сделать:

— Надобно найти какого-нибудь писаря. Из тех, что пишут прошения для необученных.

— На рынке такие сидят, — замечает генерал.

— На рынке, возле ратуши, возле суда, — вспоминает Волков. — И продиктовать ему такое письмо: одна высокопоставленная особа, собирается совершить необдуманное путешествие, в коем его могут подстерегать непредвиденные опасности.

— Погодите, погодите, — фон Готт пытается запомнить. — Уж больно мудрёные слова… И много их. «… особа какая-то там… надумала совершить необдуманное путешествие…». — Он морщится. — Может вы мне лучше напишите это всё.

— И даже не думайте мне в следующий раз возражать, когда я вас называю "болваном", — сурово говорит барон.

— А когда я возражал-то? — отмахивается оруженосец. — Да я уже привык к этому титулу. Просто всё это заумно. Позабуду ещё чего.

— Даже и не думайте забыть. Дело сие очень важное. — Строго говорит ему генерал. И продолжает. — Давайте ещё раз. Уж постарайтесь запомнить несчастную дюжину слов.

Фон Готт, всё-таки, больше ленился, чем был глупым, через некоторое время он всё помнил наизусть:

— Подписи не ставить, письмо через посыльного передать во дворец Виттернауфу.

— Шарф снимите, — говорит генерал, осматривая оруженосца, — писарь вас запомнить не должен, да и конь у вас слишком хороший, сбруя редкая, эфес у меча запоминающийся…

— Так что же мне, через город пешком, что ли идти, без меча, без шарфа… Может ещё одежду сменить?

— Одежду менять нет нужды. Меч и шарф снимите. А до рынка тут недалеко… Ничего, пройдётесь, ноги не отвалятся.

— Потащусь пешком, как бюргер какой… — бурчит молодой человек.

— Фон Готт, — наставляет его генерал со всей серьёзностью, — дело не шуточное, письмо сие очень важное, помните о том.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Бывают в жизни такие случаи, когда не ждал ничего, и вдруг удача. Вот так и случилось в этот день. Он уже и не помнил про это, а тут едва вышел со двора фон Готт, как в дверь, что была рядом с воротами, постучали. Мальчишка дворовый, что состоял при конюхе, пошёл смотреть кто там, и сообщил, обернувшись на заинтересованного хозяина:

— Господин, тут к вам городские какие-то.

— Ну, впусти, — распорядился генерал, не отходя от двери дома. Городских было трое, и двое из них представились:

— Нотариус Гобенблих, член коллегии нотариусов Вильбурга.

Возраста нотариус был почтенного, вида важного.

Второй господин был одет в чёрный шёлк и замысловатую шапочку из золотой парчи:

— Клемони, уполномоченный дома Клемони и Бельказе.

Этот дом в представлениях не нуждался, этот банк входил в тройку главных кредиторов герба Ребенрее. И Волков кивнул гостям, он был заинтересован визитом:

— Чем обязан, добрые господа?

— Мы к вам, господин барон, по делу о вашей собственности в городе Фёренбург. — Пояснил ему господин Гобенблих. — О вашем доме… — И он, взяв лист у своего писаря стал зачитывать. — Дом, по улице Жаворонков в три этажа, со внутренним двориком и балконами, что принадлежит вам… На него нашёлся покупатель.

И тут генерал произнес едва слышно:

— Не уж-то Господь услыхал мои молитвы!?

— Что, простите? — не понял нотариус.

— Ничего, ничего, — отвечал ему генерал и указывал на дверь: — Прошу вас в дом, господа.

И нотариус с банкиром и писарем зашли в распахнутую дверь дома. Волков, от радости верно, показал себя весьма радушным хозяином. Угощал визитёров, как истинных друзей. И при этом слушал, как нотариус ему рассказывал, что есть предложение от банковского дома Гальберихт, и что банк готов выкупить дом генерала за восемьдесят шесть тысяч талеров, единым платежом. Векселем дома.

— Мы вексель дома Гальберихт на указанную сумму, готовы обналичить при надобности в течении недели, — заверил Волкова банкир в красивой шапочке.

«Восемьдесят шесть тысяч! Ах, как это прекрасно! Господи, благодарю тебя. Я не только дострою замок, так ещё и все проценты по этому году выплачу, и ещё часть самих долгов». — Ну, как при таких новостях генералу было не радоваться? Но нашлось то, что немного омрачило его радость.

— Всю сумму обналичивать не придётся, — заявляет нотариус. — Так как двадцать процентов стоимости дома останется в Фёренбурге, она будет выплачена второму владельцу дома.

— Какой ещё второй владелец? — Искренне удивился генерал.

Тут секретарь снова подаёт господину Гобенблиху справку и тот приблизив лист к глазам зачитывает:

— Согласно реестру задний города Фёренбурга… — Он демонстрирует Волкову листок. — Вот у меня на то выписка имеется. — Вторым владельцем дома на улице Жаворонков является некий господин Вайзингер.

— Вайзингер? — Хмурится барон.

— Да, господин Вайзингер. И та собственность распределяется так, восемьдесят процентов ваши, и соответственно двадцать процентов его.

— Хельмут… Чёртов мошенник.

— И второй совладелец здания на улице Жаворонков, — невозмутимо продолжает нотариус, — господин Вайзингер уже дал согласие на продажу дома.

— Вот мерзавец! — продолжает злиться Волков. — Мы с ним вовсе не так договаривались.

Стряпчий и банкир смотрят на генерала теперь настороженно, и юрист интересуется:

— Желаете опротестовать его собственность? Или может его долю? Учитывая, кто вы и кто тот господин, я вижу ваше дело в выигрышном свете.

— Предлагаете судиться? — вздыхая спрашивает генерал. — И сколько будет длиться тот суд?

— Судиться вам придётся в Фёренбурге… У меня там есть достойные партнёры, они всё устроят, суд будет длиться… Год, или два, — отвечает нотариус.

Он слышать ничего не хочет про Фёренбург. И к тому же у него нет даже одного года:

— И сколько мне будет причитаться, если всё разделить как есть?

И тут нотариус заглядывает в новую бумагу:

— В случае вашего согласия, вы получите… — он смотрит в листок. — С учётом налога города Фёренбурга, с учётом услуг дома Клемони и Бельказе, с учётом нотариальных услуг, на руки вы получите… — Он протягивает барону бумагу. — Шестьдесят восемь тысяч сто восемьдесят талеров земли Ребенрее серебром, или золотыми монетами по текущему курсу.

"Шестьдесят восемь тысяч… Это, конечно, не восемьдесят шесть…

Тем не менее…".

— Я согласен на эти условия, так что не будем тянуть, давайте подписывать бумаги.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 18

⠀⠀

Подписав все нужные бумаги, он поговорил с банкиром Клемони и тот сообщил ему, что часть суммы в тысячу гульденов, генерал может получить уже завтра, а остальное в течение недели, или векселем банка, так же завтра. Волков уточнил у него: есть ли кто-то, кто примет этот вексель в Малене, и банкир назвал людей, которые с радостью это сделают. И среди них оказался и дом братьев Мёльдениц и даже… Купец Кёршнер. И Мёльденицы и родственник были его кредиторами. Так что тащить с собой сундуки серебра смысла не было. И он договорился с банкиром на золото и вексель, на сумму в сорок одну тысячу шестьсот восемьдесят талеров. Тот обещал ему, что всё будет у него уже завтра поутру.

И вдруг мир перестал быть таким мрачным, каким был ещё совсем недавно. Тысяча золотых — это хоть завтра садись в карету и езжай в Ланн к архитектору Копплингу: вот, дорогой архитектор, требуемые вами деньги, заканчивайте, наконец, правый от моста скошенный равелин и ставьте ворота. Ставьте ворота и монтируйте уже подъёмный мост. После этого замок можно уже считать достроенным. Конечно, в замке было ещё очень много работы, нужно, чтобы там можно было жить во время зимних ветров. Вставить стёкла в окна, хотя бы в господских покоях. Но всё это можно было делать своими силами, уже без заоблачных трат на модного архитектора и его инженеров. Главное это укрытые равелинами ворота и хорошие пушки над ними. И после этого ему сразу станет легче дышать.

«Господи, быстрее бы!»

И пусть герцог тогда присылает свои «просьбы» явиться во дворец или отправиться куда-нибудь по его делам. Барон просто собирался отписываться от подобных «просьб» ссылаясь на свои бесконечные болезни.

«К чёрту его, я ему вассальный долг до конца дней своих вперёд уже отработал. Когда закончу замок, носа из Эшбахта высовывать не стану».

И в том, что ничего с ним курфюрст поделать не сможет, Волков был уверен. По той простой причине, что у герцога просто… Нет ни денег на войну с ним, ни умных офицеров, что смогли бы взять его прекрасный замок. А ещё сеньор надолго завязнет в своей авантюре в Винцлау. Новому маркграфу будет необходима поддержка, ну, хотя бы до тех пор, пока он не возмужает. А путь в Винцлау пролегает именно через Эшбахт, ну или через ненавистный герцогу Ланн. Так что портить отношения со своим вассалом, разругаться с ним до открытой войны, Его Высочество вряд ли захочет.

«А перед этим ещё и в Малене наведу порядок, прищемлю всяким Гейзенбергам и Раухам хвосты, чтобы тихо сидели. Чтобы думать о нападениях не могли».

И от этих приятных мыслей барона отвлекла баронесса:

— И что это за горожане к вам приходили?

Рассказывать супруге о визитёрах и о делах ему не хотелось, и поэтому спросил у неё:

— Госпожа моя, вам ещё нужно платье?

— Платье? — сразу оживилась Элеонора Августа. — Вы купите мне платье? Которое захочу?

— Идите к портному, пусть подгоняет под вас, я оплачу.

— О, Господи! — обрадовалась она. И начала фантазировать о чём-то, а потом заявила: — Мне нужно будет показаться в нём перед дамами во дворце.

— Ну, если нас туда пригласят… — начал было он, но жена уже не слушала его, что значит "если", что за глупости, в мыслях она была уже во дворце и млела от новой порции похвал и комплиментов, что перед нею расточал сам курфюрст, а потом, вернувшись в действительность, закричала:

— Ингрид! Ингрид! Одеться мне, и сама собирайся, со мной пойдёшь!

Волков же стал отсчитывать деньги для супруги.

А когда жена ушла за покупками, он решил, что сам уже никуда не пойдёт, и надумал снять верхнюю одежду. И когда раздевался, Гюнтер, помогавший ему, поднимает с пола выпавшую из рукава записку:

— Господин барон.

— Ах, да, — генерал берёт бумажку. Ну конечно же это письмо от Клементины фон Сольмс, он за радостью от продажи дома, совсем про неё позабыл.

И он садится и разворачивает письмецо. А текста в том письме не очень-то много, и почерк у девы так себе, да и видно писать она не больно-то любит.

«Ах, барон, храни вас Бог. Кольцо мне понравилось. Я люблю, когда мои любовники дарят мне подарки после ночи. И ночь с вами мне понравилась. Вы хоть и стары, но ещё крепки. И я хочу встретиться с вами ещё. Сегодня к вечеру я буду во дворце, у залов для игры в мяч. И вы там будьте! Целую вас в потаённые места. Клементина».

«И вы там будьте». Как будто приказ подчинённому отдаёт, — Волков усмехается. И ещё раз «пробегает» письмо глазами. — Конечно, где же ещё быть распутной деве, как не у зала для игры в мяч, где молодые, разгорячённые люди соревнуются в одних рубахах, а то и вовсе без оных".

И он зовёт Гюнтера.

— Воды для мытья, чистую одежду.

Не то, чтобы ему были нужны её поцелуи. Генерал, как раз, предпочёл бы поцелуи искусной Амалии Цельвиг, но дружбу с этой девицей Волков решил поддерживать. А не дружбу, так хотя бы завести добрые отношения. И он решил поторопиться, так как его сыновья в который раз уже затеяли драку со слезами и криками, а жена уже из дома ушла. Пусть монахиня и нянька разбираются. Перед выходом он велел Марии передать фон Готту, чтобы тот, по возвращению, ехал за ним во дворец.

Молодёжь любит балы и турниры, но, когда ничего подобного поблизости не происходит, молодые мужчины собираются либо на конюшнях, либо в залах для фехтования и атлетики, либо в зале для игры в мяч. И вот туда-то, можно было приходить и дамам. Конюшни — фу. Места для упражнений с оружием — тоже не для женщины. А вот игра в мяч… Девы и госпожи садились за оградой на скамейки для зрителей и вовсе не стеснялись болеть за каких-либо игроков, тем более что и сам принц, и его младшие братья, не говоря о других знатных господах, вовсе не чурались состязаний, и не боялись иной раз и проиграть на публике.

И на открытой галерее возле того зала, вечно прохаживаются молодые мужчины и женщины. Встречаются, разговаривают, смеются. Вечером сюда приходят ещё и придворные музыканты, иной раз сидят там до глубокой ночи, и за пару монет будут играть модные этим летом мелодии.

Волков о том месте, конечно, знал, но делать ему там было нечего. Праздных дворцовых времяпровождений генерал избегал, и при возможности сразу покидал двор, если дел у него там больше не было. И вот теперь, едва он спустился в западную галерею внутреннего двора, так увидел множество молодых людей, среди которых мелькнул дружок Георга Альберта разгорячённый граф де Вилькор. И едва генерал появился там, как молодые люди, увидавшие его, стали с почтением ему кланяться.

«Молодые наглецы знают, что я сидел рядом с герцогом на ужине, вот и ластятся!»

Но, судя по всему, он ошибся, так как к нему стали подходить молодые люди из тех, что были с ним на ужине, они были на удивление приветливы, тут же вспоминали с восторгом вчерашний вечер, и Волков пожимал им руки, как добрым знакомцам.

— А-а-а… — заревел молодой и сильный голос совсем недалеко от генерала, — барон явился! Кто-нибудь, зовите принца! — И сильные руки сзади схватили Волкова за плечи. Это был граф де Вилькор. — Ах, барон, мы все только и говорим о вас, и вашем грубом фон Готте. Посмотрите на них на всех, — граф обвёл рукой собравшихся, — они все сожалеют, что вчера не были приглашены Георгом Альбером на нашу жуткую солдатскую попойку. А-ха-ха…

«Чёртовы сопляки, думают, что ужин с дорогим вином, вырезками и жареными дроздами — это солдатская попойка. Солдатская только лишь потому, что перепились на ней до рвоты!»

И тут всех отодвигает в стороны:

— Простите, господа, простите, господа, — к Волкову приближается Георг Альберт. Так же, как и граф де Вилькор обнимает генерала. — Ах, друг мой… — Его рубаха влажна и грудь открыта, пряди прилипли ко лбу, принц разгорячён, видно, он только что играл. — Я так рад вас видеть.

— Я послал вам благодарность, принц. У вас всё в порядке? — Интересуется Волков.

— Да, я получил ваше письмо… О… — Молодой человек закатывает глаза. — Если бы вы знали, как меня сегодня поутру отчитывала матушка за нашу славную солдатскую попойку! За наши ночные кутежи в городе!

«Вот молодой болван, чему он радуется?!» — Генерал не сомневается, что герцогиня в курсе, что он лично присутствовал на вчерашнем вечере. А Её Высочество, как известно, трепетная мать, которая очень переживает за своих детей, и генерал понимает, что она этот кутёж её сынка непременно ему припомнит. Тем не менее он улыбается принцу:

— А почему же вы уехали, не захватив своего кубка? — продолжает радоваться встрече принц.

Волков хлопает себя по лбу:

— Из головы вон, выпил лишнего.

— Барону было не до кубков, — смеётся де Вилькор. — Его у нас похитила ваша настырная кузина, принц.

— Кузина? — его Высочество раскрывает в изумлении глаза.

И все, кто стоял рядом, а было тех людей ни так уж мало, слышат это, а у генерала холодеет сердце: да что же за болтуны такие! И всё что он может сделать, так это лишь покачать головой и сказать:

— Вы ошибаетесь, дорогой граф.

Но глупый граф не соглашается:

— Так она возле вас вертелась до тех пор, пока вы, барон, с нею с ужина потом не исчезли.

— А-ха-ха… — заливается смехом Георг Альберт. — Узнаю свою кузину, раз уж кого решит заполучить, так и заполучит.

Но Волков качает головой:

— Нет-нет, господа, я поехал домой один.

И вдруг одна из молодых придворных дам, очень к тому же хорошенькая, и говорит:

— Может вы и поехали домой один, но фон Сольмс всем рассказывает, что ночевали вы у неё, барон. — И потом дева добавляет, чуть насмешливо: — Поехали вы, наверное, домой, да видно, сбились с пути.

И это её замечание, на взгляд Волкова, не так чтобы и остроумное, у собравшейся молодёжи вызвало взрыв хохота. На что Волков лишь отвечает, разводя руками:

— Возможно… Госпожа фон Сольмс… Пошутила…

Это вызывает у молодёжи ещё больший хохот, и принц хохочет больше всех, а та же смазливая девица, едко похихикивая, добавляет огня:

— Видно, барон, вы плохо знаете нашу фон Сольмс. Она на сей счёт никогда не шутит!

А принц, видя, как Волков растерялся после слов красотки, так начинает его успокаивать:

— Ах, не переживайте вы так, барон, от моей кузины никто ещё не уходил, она с детства была настырной и болтливой, уж чего захочет, так того обязательно достигнет, а потом всем про то ещё и расскажет. Ну, да Бог с нею, давайте лучше поговорим о ещё одной пирушке…

— Что? — генерал всё ещё не совсем в себе. — Ещё одной?

— Именно, — за принца тут начинает говорить де Вилькор, — все те, кто не был на вчерашней, очень расстроились…

— Очень! — тут же подтверждает та самая дева, что только что поддевала генерал шуточками.

И он галантно кланяется ей: я понял.

— Да и те, кто был, — продолжает принц, — хотят повторить веселье. И чтобы ваш фон Готт станцевал его жуткую жигу.

— Ну что, барон, закатим ещё один солдатский пир? — с надеждой интересуется де Вилькор. — Хорошее вино я обещаю.

А Волков смотрит сначала на него, а потом на принца и говорит:

— Господа, прошу меня простить, но мне нужно сказать пару слов его высочеству.

Молодёжь, хоть и нехотя, отпускает их, и генерал с принцем отходят в сторону.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 19

⠀⠀

Отведя молодого человека в сторону, Волков спрашивает у него:

— Ваше Высочество, а вы ещё думаете о вояже в южные провинции Ребенрее?

— Конечно, барон, я о том всё время думаю, — убеждённо отвечал генералу принц.

— Может тогда нам немного повременить с устройством пирушек? Уж, не думается мне, что вашей матушке или отцу, они придутся по нраву, и я не уверен, что курфюрст, согласится вас отпустить в путешествие, коли вы будете так веселиться, — продолжал Волков.

— Вы полагаете? — начинает задумываться Георг Альберт.

— Полагаю? Да я в этом уверен, — твёрдо заявляет Волков. — Ваш отец подумает, что вырвавшись из-под его крыла, вы в каждом городе будете кутить подобным образом, и то несомненно нанесёт урон репутации всей семье. Или вам так не кажется, принц?

— Ах, как вы правы! — воскликнул молодой человек, убирая прядь волос со лба. До него дошло это противоречие. — Я о том и не подумал.

— А думать вам уже пора начинать, ваш отец необыкновенно умён, думаю, что это и у вас получится.

— Вы считаете мой отец умён? — ещё прибывая в некоторой растерянности после осознания ситуации, спрашивает принц.

— Иной раз умён до неприятного, — уверяет молодого человека генерал и уже меняя тон, продолжает: — И, кстати, если вы собираетесь посетить графство Мален, мне желательно бы знать точную дату вашего визита в город.

— Точную дату? — переспрашивает Георг Альберт.

— Конечно, я хочу подготовить бал к вашему приезду, а это за день или два не сделать, — говорит ему Волков.

— Ну, да… Ну, да… Но мы с де Вилькором ещё не назначили день отъезда. Ещё и не думали о том.

— Так надо уже думать, — почти назидательно произносит генерал. — Хочу вам напомнить, что вы не простой путешественник, вы — второе лицо земли Ребенрее, и все провинции и города, должны знать о вашем посещении, — тут генерал понизил голос, — во всяком случае до того момента, как ваша персона примет статус «инкогнито».

— Полагаете, пришло время идти разговаривать с отцом?

— Полагаю, пришло время определиться с желаниями, Ваше Высочество, — говорит молодому человеку Волков.

— Да, — соглашается принц, прибавляя себе решительности. — Пора уже определиться, сегодня же и пойду. Надеюсь, он даст мне согласие.

— Ваше Высочество, один совет, — говорит ему генерал.

— Да, барон, я слушаю, — сразу отзывается Георг Альберт.

— Перед серьёзным разговор с батюшкой, приведите себя в порядок.

— Разумеется, разумеется… — соглашается молодой герцог. — Я знаю, он терпеть не может расхлябанность и фривольность.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Генерал уходил с галереи, на которой оставалось много молодёжи, удовлетворённый. Во-первых, он продолжал сближаться с принцем. У них даже появилось общее дело и общая тайна, а как известно: ничего так не сближает людей, как общее, тайное дельце. Во-вторых же, за то время, что он провёл возле зала для игры в мяч, Клементина фон Сольмс, в письме назначившая ему там свидание, так и не появилась. И теперь он спокойно мог ей написать: ждал, но вы так и не пришли. Ему осталось лишь выбраться из дворца и уехать домой ужинать и смотреть, что там его суженая накупила себе на выданные деньги. Но у главного выхода он встретил ту, кого по-настоящему был рад увидеть. Амалия Цельвиг, как всегда, была в открытом платье… И очаровательна. Женщина вела непринуждённую беседу с парой людей, с мужчиной и дамой, и увидав генерала… Нет, не поспешила к нему, бросив собеседников, и даже не помахала ему рукой, а просто кивнула… Кивнула прохладно. И это удивило генерала: первый раз, на его памяти, красотка не улыбалась от всей души и не спешила к нему на встречу.

И тогда он остановился, и поклонился собеседникам Амалии, и те кланялись ему весьма учтиво, и лишь после этого, госпожа Цельвиг решила к нему подойти.

— Что же это вы, моя дорогая, не рады мне? — удивляется Волков.

— Рада… И готова вас порадовать, когда пожелаете, да вас теперь, всё больше другие радуют, — замечает ему госпожа Амалия с обидой в голосе.

— Ах, что за глупости? — говорит ей генерал. — Это вы про то… — Он не заканчивает фразы, но красотка и так всё понимает.

— Про то, про то… Про эту фон Сольмс.

— Амалия, я вас умоляю, — смеётся барон.

— Уж и нашли на кого польстится, обидно даже, — выговаривает ему женщина. — Уж кто бы другой был, так может и не обидно было, а эта потаскушка тонконогая… Её во дворце всякий муж уже отведал, она едва ли не лакеям даёт… — Женщина смотрит на него и качает головой с сожалением. — И вы туда же…

— Ах, да бросьте, дорогая моя Амалия, — Волков не хочет терять эту полезную, и главное, очень приятную даму, — то было после пира… Просто познакомился, да и всё тут. — И он лезет к себе в поясной кошель и сразу нащупывает там кольцо, вытаскивает его и протягивает женщине: — Вот, и не думайте, что я про вас не помню.

Тут взгляд милой госпожи сразу меняется, она неотрывно смотрит на кольцо, и генерал видит, что массивное золотое украшение женщине, безусловно, нравится. Но она не берёт украшение, а говорит генералу:

— Так эта распутница фон Сольмс хвасталась, что вы ей тоже кольцо подарили.

— Так то не ей, — почти шепчет барон, — то всё больше её отцу, обер-прокурору, а это — только вам, моя дорогая, — и он суёт колечко в руку красавицы. — Тонкая работа, правда размера вашего не знал.

И Амалия берёт кольцо, и сразу надевает его на свой пальчик. Кольцо отличное, у неё есть ещё парочка, но те оба явно дешевле нового. Оно чуть-чуть велико, но Амалия Цельвиг, кажется, оттаяла:

— А не дурное колечко, — госпожа разглядывает украшение на своей руке. И ей ещё ко всему, конечно, очень нравится, что кольцо это генерал подарил ей при свидетелях. Женщина улыбается.

— Да, кольцо красивое, — соглашается Волков, — думаю и баронесса от такого не отвернётся.

Больше Амалия Цельвиг на него не злится, а даже берёт его под руку и прижимается к его плечу:

— Эта потаскушка фон Сольмс смеялась над вами, говорила, что сказала вам, что у неё нет кареты и просила вас отвезти её домой, а у самой карета была. — Женщина, говоря это, не отрывает взгляда от украшения. И так повернёт ручку, и эдак, и всё ей нравится. — Ещё говорила, что вы поначалу упорствовали, но сдались её чарам уже в карете. Ах, как вас мужчин легко обманывать!

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

И опять он не встретился с фон Готтом во дворце. Не стал того дожидаться, а попрощался с Амалией, пообещав ей, что в ближайшие дни обязательно навестит её, уехал домой. А там барона, как он и предполагал, ожидала супруга с новым вещами и сообщением:

— Денег-то вы мне дали мало, пришлось у портного брать в долг.

— Да как же так? — удивился генерал. И в его удивлении благодушия не было вовсе. — Как же так? Я же дал вам как раз на новое платье, и вчера ещё давал денег. Неужто вы всё потратили, да ещё и в долг умудрились взять?

— Ах, что там за долги, — отмахнулась жена, — всего двадцать шесть талеров, зато смотрите… — она берёт из рук Ингрид платье из красивой материи. — Вот, в Малене такого нипочём не сыскать. А когда я ещё-то в столице буду? Когда? — Баронесса с вызовом смотрит на мужа. И потом победно заканчивает. — И что же мне, по вашей воле, в старье годами ходить? А может и тут ещё обновлю. Может нас кто ещё на ужин пригасит. — Она вздыхает мечтательно, а после смотрит на мужа с осуждением. — Жаль, что мы никого в наш убогий домишко пригласить не можем сами… Куда тут людей приглашать в эту тесноту? Тут и потанцевать негде… Музыкантов посадить некуда… А то я бы бал дала.

Волков молча лезет в кошель, у него нет никакого желания быть в должниках ещё и Вильбурге, он отсчитывает деньги и протягивает их Ингрид:

— Отнеси портному.

А сам думает, что жену нужно увозить из столицы побыстрее. Ничего тут для неё хорошего нет. Одни соблазны, на которые глупые жёны так падки.

Но пока что герцог его не отпускал, вот и должен он был сидеть тут вместе с нею и детьми.

— Больно вы щепетильны, — замечает ему супруга, разглядывая и гладя ладонью новое платье. — Куда торопиться, потом отдали бы…

— Должник — раб есть! — напоминает барон супруге прописную истину. И это он знает не понаслышке. Половине Малена должен.

«Как вовремя дом в Фёренбурге продался».

А потом он стал ждать своего оруженосца, ведь дело, которое тому надлежало исполнить, весьма волновало Волкова. А молодого человека всё не было и не было.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Фон Готт явился уже к ночи, и был он… Навеселе.

— И где же вы пропадали? — сразу поинтересовался у него генерал, который не раз уже раздражался за вечер, и не столько от жены и сыновей, как из-за пропадающего где-то оруженосца. — Я вас ждал, между прочим.

— Так всё делал, как вы мне и велели, — отвечает оруженосец. — Сначала письмо отправлял… Кстати, вы мне должны талер, — так как генерал ждёт объяснений, он продолжает: — Посыльный сказал, что ни один лакей во дворце и шагу не сделает без талера, и чтобы лакей передал ваше письмо Виттернауфу, мне пришлось дать посыльному монету. — Волков просто смотрит на оруженосца. — Думаете он врёт?

— Ну, а где вы были дальше?

— После писаря я вернулся домой, взял коня и поехал во дворец за вами. А вас там уже не было. Я кареты не нашёл.

— И вы решили там остаться, — продолжает расспросы Волков.

— А что же? Меня пригласили на обед, — улыбался фон Готт. — И я не смог отказаться. Господа звали меня и были учтивы.

— На том обеде была и Клементина, — догадался генерал.

— Колючка? Была, была… Какая же едкая девица… Ещё сердилась на вас, что вы её не дождались.

«И слава Богу, что не дождался».

— И принц был? — продолжает генерал.

— Нет, его не было, — отвечал оруженосец важно. — По-вашему только принцы приглашают достойных людей на обеды?

— Значит достойные люди потихонечку обзаводятся своими связями при дворе? — ухмыляется Волков.

— Ну, а что же… Может ещё те связи и пригодятся, — замечает оруженосец с некоторым самодовольством.

Барон узнал, кто был на том обеде, да о чём там говорили, после того отпустил оруженосца спать. А сам выпил лечебных капель и сонной микстуры, да сел ждать с книгой, пока она подействует. Он любил это время. Дети, монахиня, нянька уже угомонились, жена тоже рано ложилась и спала крепко, слуги улеглись, даже Гюнтера он отпустил. И в доме на кухне лишь Мария ещё суетилась, готовила что-то на утро, скорее всего, тесто для булок. И тут вдруг ему послышался стук со двора. Мария тут же появилась в проёме двери, фартук у неё в муке, а глаза испуганные:

— Господин, слышали?

— Слышал, — говорит генерал. Стуки не прекращались. Он откладывает книгу и встаёт. — Лампу и оружие мне принеси, иди разбуди фон Готта и конюхов.

Ключница бегом кидается выполнять его распоряжения. Сам же генерал идёт к двери дома и стоит возле, прислушивается, дожидается, пока Мария принесёт ему лампу и потом только открывает крепкую дверь и кричит громко, чтобы за воротами слышно было:

— Кто там?

И почти тут же из-за ворот доносится женский голос:

— Барон! Это я, — ему хватает этого, чтобы узнать кричавшую женщину, но та добавляе:. — Амалия Цельвиг. Я только что узнала важную вещь. Важную для вас…

— Я сейчас открою. Ждите, моя дорогая.

Но Волков не спешит, он настороже. Дожидается Марии с оружием, конюха с дубиной, и лишь тогда слегка приоткрывает дверь, что ведёт на улицу.

— Это я, — продолжает Амалия, протискиваясь во двор, за нею следом пытается пройти ещё и мужчина. Но конюх преграждает ему путь, и тогда госпожа Цельвиг и говорит: — Барон, это со мной. Это мой жених. Позвольте представить вам его. Вильгельм… Как ваше второе имя, дорогой мой?

— Пауль, — напоминает её молодой мужчина и, поклонившись Волкову, замечает: — Лучше звать меня Пауль, господин генерал, Вильгельмом меня зовёт только моя невеста.

— Да-да… Пауль Ландерс. — закончила придворная, а генерал видит на её пальчике кольцо, что подарил ей сегодня. — Уж и не знаю, господин барон, важно ли то, о чём он вам сейчас расскажет, но дело сие было велено держать в тайне, и оно касается ваших детей…

— Детей? — удивляется Волков, а тут ещё во двор спускается и фон Готт. Он в шлеме и не зашнурованной бригантине с клевцом и баклером в руках. А генерал и продолжает: — И что же за дело о моих детях?

— Вильгельм, расскажи барону, что ты узнал сегодня. Может ему будет то важно.

— Конечно, конечно… Мой приятель Юрген Куммерт, он писарь, и ведёт расходы по дворцу, сказал мне за обедом сегодня, что в левом флигеле, там, где сдержатся дворцовые недоросли, что обучаются при дворе, чистят и моют новую комнату, и велено из чуланов снести туда уже мебель. И велено сделать сие сегодня, так как жильцы в ту комнату поступят уже завтра. Но кастелян флигеля ему сказал, что простыней у него нет более ни одной. И что это ничего, что сыновья барона Рабенбурга из деревни, из глуши, им не привыкать, и поспят недельку или две и без простыней, а там, может, уже купят новые. И Юрген как раз жаловался мне за обедом, что дел у него много и так, что ему ещё теперь писать записку о том, что простыни в замке закончились. И ладно бы простыни кончились, но Юрген мне сказал, что это всё нужно держать в секрете. А я ещё подумал: ну кончились простыни, в чём же тут секрет? А потом, вечером, я пришёл домой… К себе в комнатку, а госпожа Цельвиг мне показала перстень и сказала, что его ей подарил барон Рабенбург. Я тут сразу и вспомнил про комнату и про ваших сыновей, и про простыни. И рассказал всю эту историю ей, и вот мы тут…

Волков выслушал всё это, не издав ни звука. И даже после того, как Пауль Ландерс закончил, он продолжал молчать…

— Господин барон, господин барон, — взывала к нему Амалия Цельвиг. — То для вас было важно? — Она, кажется, сомневалась в необходимости этой ночной прогулки. — А то ведь мы шли к вам через ночь, вас будили, а вдруг всё напрасно?

— Нет, не напрасно. Это важно для меня, — отвечает ей наконец генерал, а потом оборачивается к дому и видит там стоящую в дверях с лампой Марию. — Принеси мне кошель.

И пока та бегает за кошельком, он начинает спрашивать у писаря подробности, но тот почти ничего добавить не может. Простыни, комната во флигеле, сыновья барона Рабенбурга… А когда ключница принесла ему кошель он достал оттуда отлично отчеканенный, блестящий золотом, даже в тусклом свете лампы, флорин и вручил его Паулю, а не Амалии и сказал:

— Эта новость очень важна для меня. Спасибо вам, господин Вильгельм Пауль Ландерс, вы оказали мне услугу. — Потом он повернулся к конюху. — Запрягай лошадей, отвезёшь этих господ во дворец.

Он вернулся в дом, а там его ждала баронесса с младенцем на руках, тут же была и её верная товарка, старая монахиня. Они были встревожены:

— Что там, супруг мой? — Справлялась жена, видя его лицо и многое понимая по его виду.

— Вам надобно поутру уехать! — спокойно отвечал ей Волков.

— Уехать! — воскликнула Элеонора Августа. Да как же она могла уехать, если в кои-то веки муж позволил ей купить, самой выбрать, два платья кряду, а она уедет от двора, даже не покрасовавшись в них. И баронесса обиженно пищит тихонько, чтобы не разбудить своё чадо.

— Как это уехать?

— Вы с детьми возвращаетесь в Эшбахт. Нынче же.

— Но это же невозможно! — едва не плачет баронесса.

— Ваша карета, моя дорогая, должна выехать из города, едва на рассвете откроются городские ворота, — сухим и холодным тоном заканчивает этот разговор генерал. И добавляет: — Фон Готт, вы едете с баронессой.

— Ну, хорошо, — соглашается оруженосец. — Только посплю пред дрогой, мои-то вещи всегда собраны.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 20

⠀⠀

Теперь, глядя, как заснувший уже было дом снова оживал, генерал, сидя за столом напротив усевшееся показательно рыдать от горя жены, думал о том, что это подготовка покоев дворца для его сыновей верный признак того, что Его Высочество, этот холодный и хитрый человек… Ему не доверяет ни на йоту.

«Мерзавец, ни слова, ни полслова про то не сказал, что хочет моих сыновей при дворе оставить. "Просьбу" свою передал бы в последний момент… На обучение».

Обучение. При дворе герцога, кроме избранных из числа родственников, частенько обучались те недоросли, родители которых были знатны и сильны, и могли иметь свою волю, отличную от воли курфюрста Ребенрее. И на то обучение родители отдавали своих чад… Естественно, «по желанию своему». А принц чувствовал себя увереннее, когда дети неспокойных вассалов или близких родственников, претендующих на что-либо, жили при доме его. Под присмотром.

«Узнает, что я детей отправил в Эшбахт — взбесится. Ещё потребует вернуть. Но нет, не буду возвращать. И что будет?»

— Господин мой… — всхлипывает жена.

— Да, душа моя, — отрывается он от своих мыслей.

— И что же вы решения своего не измените? — в голосе её звенит страдание. — Не дадите мне и детям ещё хоть недельку погулять по столице?

— Дела обернулись так, что вам необходимо уехать, — отвечает баронессе супруг. Вообще-то, если говорить честно, жену с младшим Оттоном Фердинандом можно было оставить и здесь, а увезти из Вильбурга лишь старшего Карла Георга и среднего Генриха Альберта. Но Волков видел, что столица и двор Его Высочества плохо влияют на супругу.

«Женщинам и молодым людям подобные места противопоказаны, уж слишком много соблазнов, пороки не порицаются, все стараются найти расположения высших лиц, да и очень тут дорого жить!»

— А что же это за дела? — всхлипывает Элеонора Августа. — Да и что за спешка? Отчего ехать прямо сейчас, чуть не в ночь?

«Если сказать ей, что сыновьям уготовано учиться при дворе, так она сама их во дворец за руку отведёт».

Поэтому он говорит супруге:

— Им и вам угрожает опасность, и она не шуточная.

— Да кто же посмеет угрожать вам… И мне, и детям, тут, в Вильбурге? — не верит супруга. — Под боком у герцога!

— Ну, тем же кто пытался убить графа Малена и его мать, — логично отвечает он ей. — В общем, решение принято, вы уезжаете. Там, в Эшбахте, среди моих людей, среди наших друзей, вы все будете в безопасности.

— У-у-у-у… — жена встаёт и что называется воет в голос, не как баронесса, а как самая простая крестьянка. — Как же то всё нехорошо, как же нехорошо. — А потом прекращает рыдать и смотрит на супруга: а не передумает ли?

Но генерал лишь качает головой: даже и не думайте.

Вещи были собраны ещё ночью, Мария вовсю стряпала на кухне, чтобы было, что кушать в дороге. А генерал, пока фон Готт отсыпался, напутствовал своих людей и заодно сказал слугам, чтобы слушали оруженосца, как его самого. И уточнил: не баронессу, а господина фон Готта.

Ещё до рассвета разбудили детей, и к удручённой супруге добавились ещё раздражённые спросонья дети. И у него от суеты, что обычно случается перед большой дорогой, разболелась голова. А ещё, ещё до полуночи, генерала стало клонить в сон. Ночная микстура возымела действие. Тем не менее, он поехал с женой и фон Готтом, провожая их до южного выезда из города. Прощался со всеми и опять давал дорожные наставления. И только когда карета супруги покинула наконец город, вздохнул спокойно. А по приезду домой барон завалился спать, хотя был перед сном беспокоен, прекрасно понимая, что уже скоро ему придётся объяснять герцогу отъезд сыновей. Но пред тем, как заснуть, генерал себя успокоил:

«Дьяволов хвост ему, а не моих сыновей, не быть им среди придворной камарильи, нечего им во дворце делать!»

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Гюнтер на давал ему отоспаться в тишине. Сначала разбудил и доложил, что пришёл посыльный от Его Высочества, от молодого принца. Принёс прекрасный кубок и письмо, в котором тот ещё раз выражал признательность за ужин, а также сообщал, что сегодня напросился на обед к отцу, где и расскажет ему о своём желании путешествовать.

Он решил, что ответ на это письмо можно написать и попозже, и лёг снова спать. А когда засыпал, думал о том анонимном письме, что он отправил фон Виттернауфу: дошло — не дошло?

И опять ему не пришлось поспать, снова его разбудил слуга и доложил, что явились господа из банка. Да, то были люди из банка Клемони и Бельказе, они притащили… Золото! И вексель! Ну, ради такого можно было и недоспать немногого.

Экономные банкиры принесли деньги не в крепком ларце, а в прочном зашитом мешке. Мешок был вспорот, и генерал в присутствии людей из банка с удовольствием пересчитал монеты.

Тысяча прекрасных золотых гульденов — хоть сейчас отправляй их в Ланн к заносчивому архитектору Копплингу. Волкову не терпелось, и он даже подумывал о том, чтобы сегодня же, через Клемони и Бельказе, отправить вексель на имя архитектора с письмом, чтобы тот со своими людьми немедля ехал и начинал работы. Но поразмыслив немного — удержался. Ещё не известно, сможет ли он так быстро приехать. А потому, подписав все нужные бумаги и выпроводив людей из банка, сел писать архитектору. А потом и ответ молодому принцу. В общем, утро началось с хлопот и писем, но такие хлопоты и письма он любил.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Гюнтер неплохо готовил. Конечно, до тех разносолов, которыми могла побаловать господина Мария, ему было далеко. Но завтрак из хорошо прожаренной ливерной колбасы, он соорудить мог запросто. Но особенно ценно было то, что слуга не только находил лавки, где торгуют кофе, но и научился выбирать из того, что предлагали, именно те сорта, что нравились господину. А ещё правильно жарить его, правильно молоть и правильно варить. И непременно к сваренному подавать большую порцию взбитых сливок и несколько кусочков сахара.

— Если останешься без службы, — говорил ему генерал как-то раз, — непременно открывай кофейню. Вари кофе, подавай со сладкими и солёными пирожками, со сливками… У тебя будут покупатели.

— Надеюсь, что этого не произойдёт никогда, — отвечал ему слуга, подливая в чашку господина тёмно-коричневого напитка.

Дом стал пуст и тих, ещё и фон Готт уехал, теперь, кроме как с Гюнтером, конюхом и его помощником, генералу и словом перекинуться не с кем было. И посидев немного над книгой, он решил поехать во дворец. И вдруг поймал себя на мысли…

«Что же это? Никак и у меня придворная страсть пробуждается. Не хуже, чем у жены. Иных мыслей и не появилось, как только ехать ко двору. И уже начинаешь думать, где бы пообедать сегодня. С кем бы? Вот это и есть придворная жизнь, порождаемая праздностью и скукой. Разве в Эшбахте, такие мысли у меня бы были? Там дел столько, что и не переделать… А тут: позавтракал, золото посчитал, кубком подаренным полюбовался, и ко двору… А у женщин, мечты о дворе связаны ещё и с признанием их женской неотразимости, а ещё и соперничеством меж собой, подогреваемым огнём тайных амурных интриг».

Но подумав про всё это, барон тут же находит себе оправдание:

«Зайду в приёмную Его Высочества. Отмечусь. Если он занят или отсутствует… Найду Амалию Цельвиг, приглашу её к себе на ужин, она уже сама несколько раз предлагала свидание».

Замыслы были дельные, и он направился во дворец. В приёмной герцога народа даже больше обычного, и он стал здороваться со знакомыми, один из них был тот самый седовласый человек, которого он видел с графом Сигизмундом Хансом, женихом принцессы Оливии. Они раскланялись. А после генерал подошёл к секретарю:

— Как представится минута, так доложите обо мне Его Высочеству.

— Непременно, — обещал секретарь.

— Вижу у него сегодня много дел?

— Чрезвычайно. Его Высочество уже принимал посетителей за завтраком, — отвечает молодой человек.

— Хлопоты по посольству? — догадывается Волков.

Разумный секретарь вот так вот запросто не разбалтывает любому вопрошавшему, чем сейчас занимается принц, он только разводит руками. Барон понимающе кивает и отходит от него.

«Надо бы с ним сойтись поближе! Пригласить на обед, подарить колечко…»

Да, эта мысль ему понравилась. И обдумывая её, он пошёл по галереям, в тех местах, где можно было найти Амалию. Просто ему не хотелось снова отдавать талер лакею для розыска красавицы.

Лучше бы отдал. На первом этаже, уже возле парадного выхода, во двор его окликнули. Женский голос, высокий.

— Барон! А вы не меня изволите искать?

«Да, нет… Не вас…»

Волков поворачивается, уже зная, что за его спиной находится Клементина Дениза Сибил фон Сольмс… А с нею ещё две молодые женщины. У всех как у одной лица в белилах и румянах. Одну из них он помнит, она тоже была на весёлом ужине, о котором говорят во дворце. Ещё одна дева была полной, но судя по качеству шёлка, в который она была обёрнута, и по количеству дорогих украшений, была она весьма состоятельной.

— Прекрасные госпожи!

Генерал поклонился девам, подошёл и поклонился ещё раз. Девы отвечали ему книксенами. А Клементина, пренебрегая всякой вежливостью и даже не думая представить ему своих спутниц, продолжает:

— А мы ходим тут и думаем: кто же угостит нас обедом?

— Только чтобы с хорошим вином, — поддерживает её та самая девица, что была на ужине.

Но Волкову вовсе не хотелось обедать с этими дамами, и он, тогда, улыбаясь, говорит им тоном извиняющимся:

— Ах, добрые госпожи… Большего счастия и придумать сложно, но, к сожалению, секретарь уже, наверное, доложил о моём визите Его Высочеству, и он будет меня ждать на отчёт, и никак я не могу с вами пообедать.

Девы стали сожалеть, а Клементина бесцеремонно схватила его за руку и отвела в сторону, при том улыбаясь, видимо тому, что вот так запросто может пошептаться с известным генералом, а потом и говорит ему:

— Обедать с нами вы не желаете, так хоть поужинайте со мной. — А сама его кольцо на пальце вертит.

— Неужели такой интересной и умной деве не с кем ужинать? — сомневается генерал.

— А мне «кто-то» и не надобен, — заявляет ему Клементина и продолжает улыбаться. — Я с вами желаю. Ну… Согласны вы, барон? Если согласны, так приезжайте ко мне, после вечерни.

Настойчивость и бесстыдство. Вот два слова, что больше всего подходили этой юной женщине. Причём умудрённая и опытная Амалия Цельвиг, так же была и распутна, и бесстыдство своё выпячивала напоказ и тоже искала сближения, но та, скорее, соблазняла, пуская в ход женские чары, она просто была очаровательной, а эта же… Просто требовала к себе внимания. И попробуй такой откажи…

И Волков вспомнив, что при нём даже его оруженосца сейчас нет и говорит ей:

— Лучше вы ко мне приезжайте.

— Хорошо… — легко соглашается девица. Только вино… Мне вина сладкие нравятся и пирожные пусть будут.

И он пообещал ей сладких вин, и сообщил адрес.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 21

⠀⠀

Волков подготовился к ужину, Гюнтер приготовил петуха в вине, его он делал очень вкусным, так как добавлял туда шафрана, и не жалел чёрного перца. Ко всему прилагались молодой пресный взбитый сыр с медом, миндалём и ломтиками свежих фруктов, ещё сыры старые, ламбрийский сухой окорок вяленый, нарезанный тончайше. На столе отменные хлеба и пирожные. Ну, а раз дева предпочитала вина сладкие, купил он ей вина дорогущего «ледяного», барон же думал пить неплохое, и слегка кислое, белое рейнское и пиво. Как раз к острому петуху.

В общем стол для ужина был накрыт ещё до того, как слева от его дома, на монастырской колокольне, стали бить колокола, зовущие людей на вечернюю молитву. Жара ещё не спала, но генерал, помывшись, надел хорошую одежду, и за пивом и книгой стал ждать гостью. А той всё не было. Не было, не было… И службы в церквях закончились. На улице стало тихо.

«Уж не забыла ли?»

Стемнело, только теперь духота отступила, и Гюнтер поставил лампы на стол. А генерал тем временем и проголодался.

— К дьяволу её, — говорит он, и отложив книгу, просит слугу: — Давай сюда петуха.

И как раз в этот момент, из уже ночной тишины улицы, слышится стук копыт по мостовой. И как раз за воротами они стихают.

— Господин… Приехали, кажись… — заглядывает в столовую конюх.

— Ну, так открывай, — распоряжается генерал и встаёт. Он хочет встретить гостью.

Теперь ночью, это платье можно носить. От жары не умрёшь. И Клементине идёт чёрный бархат. Весь лиф пошит серебром. Ворот и манжеты — тончайшие кружева. На голове её, на затылке, лёгкая заколка до плеч, тоже из кружева. Такие обычно носят девы. Было видно, что юная госпожа фон Сольмс тоже готовилась к свиданию.

Вот только не изменила она себе в одном: на её лице опять белила лежали в избытке. Но после первого пробуждения с девицей, генерал знал, что так дева скрывает свои рябинки и прыщи. И поэтому не придавал лишней косметике значения.

— Зачем мой стул так далеко? — она сразу стала распоряжаться. И ей не понравилось, что они будут сидеть в разных концах стола. — Велите мне стул поставить подле вас.

Всё исполнили по её желанию, помощник конюха и Гюнтер стул и приборы поставили туда, куда дева захотела. И наконец они сели. И опять Клементина стала командовать:

— Отошлите лакея — обойдёмся.

— Отослать? — уточнил генерал.

— Что же вы мне вина без лакея налить не сможете?

И вот тогда они принялись есть, и разговаривать. Он оторвал от петуха ногу для неё, потом Клементина ложкой пробовала взбитый с мёдом сыр. Ей всё нравилось. Вот только ела она без хлеба. А Волков же, напротив, ломал сдобный хлеб и макал его в подливу из вина. И думал, что это блюдо у Гюнтера выходит с каждым разом всё лучше. А она, как выпила полстакана приторного, на вкус Волкова, «морозного» вина, так стала сразу мягче и смешливее. И тут же стала пить вино, запив острого петуха целым стаканом белого.

И разговор их пошёл совсем легко, особенно когда речь заходила о делах при дворе и людях придворных. И в который раз генерал замечал, что она совсем неглупа. Наоборот, дева сия была наблюдательна. И… хитра. Тем не менее он не собирался просто развлекаться, и опять повёл беседу к тому случаю, когда господа из графства Мален наносили визит обер-прокурору.

— Так вы всё не успокоитесь? — улыбалась Клементина.

— Успокоюсь, как только скажете, а не было ли ещё на той беседе кого? — продолжал генерал, и налил ей ещё белого вина в стакан. — Ну, кроме тех, кого вы уже упомянули. Только ли Раухи и Гейзенберги тогда там были?

— А вы меня, никак, пригласили, только чтобы всё выведывать о делах, да о батюшке моём? — спрашивает она и берёт стакан.

— Не только, — смеётся он и тоже поднимает свой. — И думаю, что одно другому мешать не должно.

— У батюшки есть один человек… — госпожа фон Сольмс делает большой глоток. — Зовут его Гуту.

— Гуту? — Удивляется генерал не совсем обычной фамилии.

— Гуту, Франциск, — добавляет госпожа, — он у батюшки для всяких дел.

— Для всяких дел?

— У него пальцы рублены, — продолжает девица. — Полмизинца на левой руке нет и чуть-чуть безымянного.

— И значит он для всяких дел у отца вашего? — переспрашивает генерал.

— Он, как и вы, из ремесла воинского, всегда ходит в военной рубахе, да при мечах, прибился к отцу, так при нём который год и состоит.

«В военной рубахе и при мечах…»

— Дорогая моя Клементина, а почему вы мне говорите про этого человека? — интересуется Волков.

— Расстаралась для вас нынче, — отвечает ему девица и снова отпивает из своего стакана, как видно сладкое вино ей не пришлось, а белое, в эту тёплую ночь, кажется даёт прохладу. — Налейте мне белого… Она протягивает ему стакан, а после и дальше рассказывает: — Была нынче благосклонна к своему вздыхателю, к Гоферу, я вам про него рассказывала…

— Ах вот как? — он делает вид, что его заботит её любовник: — Значит, вы сегодня уже были в объятиях мужчины? — и качает головой, словно удивлён. Но лишь для вида. Его-то как раз больше интересует дальнейший её рассказ о делах графа Вильбурга и его родни.

— Ах, не ревнуйте, барон… — девица смотрит на него поверх стакана, ей нравится этот его тон, с капелькой упрёка, и она продолжает: — Что там за объятия? В чулане, не снимая одежд… Отдалась скорее от жалости к нему, чтобы не вздыхал… И чтобы новое для вас же выведать… — И добавляет с пренебрежением, свойственным уже искушённым дамам: — Да и не чета он вам…

— Ну хоть то в радость. И что же вы такого для меня выведали? — сразу ухватывается за эту возможность генерал.

— От счастия сказал мне, что батюшка этого Гуту два месяца как, представлял Рауху. В своём кабинете. Для какого-то дела в Малене.

— То есть, — тут барон уже едва сдерживал себя, чтобы не прейти на тон серьёзный, и продолжал, по возможности, всё ещё игриво: — Это граф предложил этого Гуту для дела в Малене?

— Да нет же… — она качает головой. — Гофер не так сказал… Я поняла, что они давно просили… Просили батюшку о содействии им, а он сказал, что в делах подобных ему участвовать не резон. И что сие надобно делать через суд Его Высочества. Но они не отступали, говорили, что ваша сестра — насмешка над фамилией, что не графиня она…. И всякое подобное… И он соглашался с тем… Но отказывался помочь. Дескать, к герцогу идите, а я уж помогу, чем смогу, а они всё просили его… Говорили, что он первый из Маленов, что глава рода. А принц им не помогает. И что больше им некуда податься, негде искать справедливости… И тогда он представил Рауху этого Гуту.

— Какому из Раухов? — уже серьёзно интересуется барон.

— Не знаю, — отвечает дева. — Наверное этому слащавому, Каспару Оттону фон Фреккенфельд, он же, кажется, старший из фон Раухов-Малена. — И тут же она вскипает: — И что же это, барон, вы только и будете, что об этом меня пытать, лишь для того я вам надобна?

Её, конечно, можно понять, девица шла к нему не только, чтобы секреты выбалтывать, её нужно немного приласкать, чтобы не сердилась, и тогда он улыбается ей и говорит мягко:

— Дева милая, а не поднимете ли подол платья своего?

Она, как ждала такой скабрезности от него, сразу ставит стакан на стол, усаживается на своём стуле поудобнее и начинает поднимать тяжёлую ткань по ногам:

— И как, господин генерал… Как высоко прикажете мне подобрать юбки, чтобы вам понравилось?

Тон её сразу стал ласковым, а в глазах томление появилось.

— Так высоко, как задирают подолы распутные девицы в кабаках, когда ищут человека, чтобы его соблазнить, — отвечает ей Волков.

— Тех девиц я не видала, но… Наверное… Поднять подол надобно выше чулок? До самого-самого верха? — угадывает Клементина с придыханием, ей явно пришлась по нраву игра в распутных кабацких девиц.

— До самого верха, до самого… — мягко упрашивает её генерал. — А ещё… Положите-ка свою ножку на подлокотник стула.

— Как пожелаете, мой господин, — отвечает ему она и делает, как он просит. — Так?

— Именно, — Волков улыбается. А внешней стороной ладони проводит по её волоскам, прикасается к самой нежной плоти девы пальцами. — Именно так.

А потом наливает ей полный стакана вина, но дева стакана не берёт, а вскочив, кидается ему на грудь, целует его в губы, а потом, оторвавшись, и спрашивает:

— А служанка у вас в доме есть?

— На что вам? — удивляется генерал.

— Платье это я сама не сниму. Мне нужно расшнуровать корсет.

— Управимся как-то, — обещает ей генерал. И вспоминает, как уже был в услужении одной благородной дамы, совсем ещё недавно.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Она освоилась и утром уже кричала Гюнтеру:

— Лакей! Вазу мне принеси!

И когда тот приносил ей ночной вазу, она, вставая с кровати совсем нагая, командовала:

— И не уходи, постой за дверью, сразу заберёшь, — и справляя малую нужду в вазу, говорила генералу: — Терпеть не могу в комнатах запаха урины.

А с лица её за ночь сошли и белила, и румяна, и помада. Вид у неё весьма прост, а на шеках ещё россыпь маленьких прыщиков, что так злят молодых, не созревших ещё дев.

А он уже, надевая рубаху, спрашивал у неё:

— А отчего же ваш отец, так старается ради деревенских родственников? Какая в них ему нужда?

— Говорю же вам, — нехотя, и даже чуть недовольно отвечала она, — они прозывают его первым в фамилии, защитником семьи, а он и падок на такое. Тщеславен батюшка. А они про то понимают. Вот и пользуются. А ещё он вас ненавидит.

— За что же?

— Да почём мне знать, — беспечно отвечала Клементина. — Называет он вас то разбойником, то бригантом, а ещё низким человеком, что подлостью добыл себе рыцарство.

— То всё со слов епископа местного? — догадывается барон.

— Может и его, — говорит она и подходит к барону. Сложена она правильно, и ноги её стройны и длинны, но уж больно дева худощава. Госпожа фон Сольмс трогает его ласково и говорит: — Собираться буду, позавтракаю дома, пора мне… И так много вам рассказала.

И ему кажется, что торопится она потому, что нет у неё не белил, ни румян, а без них она быть стесняется.

Да, генерал согласен с девой, что узнал от неё за вечер и ночь немало важного. Немало! И посему он трогает деву за зад, целует её в щёку, в шею, а после берёт её рубаху, что лежала на стуле у комода, поверх платья, и говорит:

— Послужу опять вам горничной, поднимайте руки. — И облачая её он спрашивает: — А как же так выходит, моя дорогая, что папаша ваш считает меня бригантом и низким человеком, а вы приезжаете ко мне на ночь?

— А что мне его нелюбовь? — смеётся дева и обнимает его. — Если всех, кого батюшка не любит стороной обходить, так и без любовников останешься.

После того как она уехала, генерал сел завтракать, а на завтрак пошло то, что вчера было не съедено. И петух пришёлся, и сыр с мёдом, и пирожные, только вместо вина и пива Гюнтер наварил генералу отличного кофе. И пока тот заканчивал завтрак с чашкой в руках, и думал о том, что сегодня снова надо будет сходить и отметиться в приёмной герцога, как к его дому подъехала карета. Едва он услыхал стук в ворота, как всё благодушие, что посетило его вместе со вкусным завтраком, сразу испарилось. И он подумал, не без тревоги:

«Кого ещё дьявол принёс?»

⠀⠀

⠀⠀

Глава 22

⠀⠀

А дьявол принёс камергера Кюна. Вот уж кого Волков не ожидал увидеть у себя во дворе. Генерал сразу понял, что важный сановник не мог приехать просто так. Мол, проезжал мимо — здрасьте. Вообще-то он и адреса генерала знать не должен был. Одет первый распорядитель двора торжественно, и наградная цепь с гербом Ребенрее при нём.

Волков вышел встретить его во двор. Там господа раскланялись, а потом хозяин пригласил гостя в дом.

— Может кофе, господин камергер? — предложил Волков обращаясь к гостю официально, а не так как в прошлый раз, когда они болтали у столовой герцога.

— О, нет-нет… Благодарю вас, барон. То напиток для людей с крепким духом, — со смехом стал отказываться распорядитель двора. Смеётся, а сам оглядывается. А потом и спрашивает: — Барон, а где ваши домашние? Мне кажется… А баронесса же была на ужине у герцога?

— Была, была, — соглашается генерал. И теперь уже понимает зачем приехал Кюн, но вида не показывает: — Может быть выпьете вина, у меня и пиво есть, но оно вчерашнее.

— Нет, благодарю вас, не нужно… А где же ваша жена, барон?

— Ах, так вы к ней? — Догадывается Волков и улыбается визитёру. — Видно хотите узнать у какого портного она шила платья?

«И вырядился, и цепь надел, чтобы про портного узнать?»

— Нет, мне платья… Нет, я здесь по поручению Его Высочества, — наконец произносит камергер. — Барон, ваша жена и дети, кажется, не дома?

— Не дома, — отвечает генерал и теперь, после слов о поручении принца, демонстрирует полнейшее внимание. — А что же у вас за дело до моих жены и детей?

— Позвольте, барон, объявить вам волю принца, — важно стал говорить камергер. — Его Высочество изъявили желание, чтобы ваши сыновья барон Карл Георг и Генрих Альберт жили и обучались при дворе. Им уже приготовлены покои, и учителя уже ждут их, чтобы знакомиться.

«Ты глянь, все имена помнит!»

— Ах, вот как?! — Волков изображает удивление.

— Это великая честь, — замечает Кюн. — Многие славное дома о том мечтают, чтобы их недоросли получали образование при дворе. Полагаю, что и баронесса была бы рада тому!

«И тут вы правы, дорогой камергер, баронесса была бы счастлива, узнай о такой чести. Слава Богу, что я её отправил отсюда!»

Генерал понимающе кивает:

— Истинно так, истинно так! — соглашается генерал. — Супруга моя сие известие восприняла бы с большой радостью…

— Восприняла бы? — уточняет Кюн.

— С большой радостью, — продолжает Волков. — Вот только она уехала уже. И забрала с собой детей.

У Кюна вытягивается лицо:

— Но как же…? Но отчего же она уехала? — он говорит это таким тоном, словно вопрошает: да кто же ей это позволил?

— На то две причины: во-первых, у меня заканчиваются деньги, а жизнь в столице очень дорога, — объясняет генерал.

— А во-вторых? — интересуется распорядитель двора.

— А, во-вторых, мой третий сын, Оттон Фердинанд, занедужил. И мы решили, что лучше ему будет в деревне.

— Занедужил? М-м… — камергер двора никак не ожидал такого развития событий, и теперь не знал, что ему делать. — И когда же баронесса отъехала?

— Вчера на рассвете. — Отвечает ему генерал.

— Но… Воля принца… Сие… Невозможно. — Тут Кюн решается предпринять хоть что-то. — Надобно за нею послать?!

— Дорогой друг мой, да стоит ли посылать за нею? Пока её догонят, она будет уже в Малене. В Эшбахте. И ей придётся поворачивать обратно? Что же её гонять с хворым младенцем по дорогам бесконечно. Уж женщинам и детям в дорогах вовсе нелегко, да ещё при стоящей нынче жаре, — объясняет ситуацию генерал. — Уж лучше я ей напишу, и как она будет дома, так и снарядит сыновей с надёжными людьми, кои довезут их до Вильбурга. К тому времени может и жара уймётся.

— Ну, а что же мне сказать принцу…? — в растерянности вопрошает первый распорядитель двора. — Это, получается, что я не выполнил волю Его Высочества!

— Всё вы выполнили, — уверяет его генерал. — Так и скажите принцу, что и я и баронесса предложение Его Высочества почитаем за великую честь, и при первой возможности, мои сыновья будут отправлены ко двору для учёбы. — И он повторяет для убедительности: — При первой возможности.

После чего генерал сделал паузу, как бы показывая гостю, что вопрос исчерпан, и визит можно заканчивать. И тогда Кюн стал прощаться:

— Я передам наш разговор принцу, — обещал камергер.

— Я очень на то рассчитываю, — говорил ему Волков. Он, правда, думал просить гостя о том, чтобы тот так же передал принцу, что его вассал уже несколько дней ждёт ответа на свои просьбы, но подумав, генерал решил:

«После неудачи с моими сыновьями он и так меня скоро призовёт. Зачем же навязываться? Тем более что Виттернауф рекомендовал ждать!»

И когда карета распорядителя двора отъехала от его дома, генерал, наблюдая за нею из окна второго этажа, сказал себе:

— Как хорошо, что казначей мне отказал и его кольцо досталось Амелии.

Он посидел дома, и то безделье было приятным. Ко дворцу сегодня он не спешил, встреч никаких не предвиделось. Возможно, что был бы генерал не против повидаться с Амалией Цельвиг, но и то было не к спеху, ведь от него поутру госпожа фон Сольмс только уехала. Деньги у него теперь были, и барон поехал по лавкам.

На себе решил не экономить. Жара всё ещё и не думала отступать, и посему генерал купил себе полдюжины тончайших рубах из батиста, были те рубахи не белые, а на манер последней моды — слегка голубые. Как раз такие носил молодой принц и его приятели. Также купил дублет из необыкновенно дорогого шёлка, жара же, не в сукне же ему ходить? Шёлк был насыщенного цвета тучи, с чёрными горошинами по полотну и чёрными пуговицами в виде голов льва. Дублет необыкновенно подходил к воротам и манжетам голубых нижних рубах. К этому он купил коротких чулок, что чуть выше колен — синего, черного, и серого цвета. Так же всё из шёлка. Новые шоссы, черные, под сапоги, для езды верхом взял две пары. Купил шапочку с пером цапли, пять пар перчаток, две пары туфель тонкой, чёрной замши с серебряными пряжками. Его уже потрепались — столько-то по коридорам дворца ходить. В общем потратил он на это почти восемьдесят талеров. А дальше нашёл ещё и лавку книготорговца, где купил две книги, одну из тех, что любят дамы, про рыцарей и принцесс, а другую — от древнего автора про Александра Великого. Эта книга была на языке пращуров, и генерал решил освежить свои навыки владения им. После же он заехал в одну харчевню, что была на соседней улице от его дома. Уж больно хорошо там пахло, и всё потому, что в большом камине того заведения на вертеле готовили свиное жаркое из немаленького поросёнка. Но жаркое ещё жарилось, и он с такими же терпеливыми людьми, коих в харчевне было немало, стал ждать, тем более что хозяин и повар, обещали лично ему, что через полчаса кушанье будет готово. Пока же ему подали тёмный паштет из говяжьей печени, хлеб и пиво. Причём и паштет, и пиво оказались не дурны, тем более что к паштету подали ещё и белого свежего лука. И он коротал время за пивом, паштетом и книгой, пока, наконец, жаркое не было готово. И когда ему принесли его кусок, генерал пришёл к выводу, что ждал он не зря.

Домой барон возвращался уже тогда, когда колокола стали собирать людей к вечерней службе.

Гюнтер приготовил ему лекарства, и генерал сел читать, заодно размышляя о том, пить ему сонные капли или сегодня он уснёт без них? Но вникать в чужой язык ему было немножко лень, а настроение было хорошее. Ну, а что ему быть плохим, если сегодня он утёр нос своему сеньору, не отдав ему сыновей в заложники, а ещё добавляли благодушия полученные деньги, которые, честно говоря, очень его выручали. Так выручали, что Волков даже стал думать о том, что… Через день, два или три… Если герцог его не вызовет к себе для разговора… Он возьмёт… Да и уедет в Эшбахт. Барон даже усмехнулся, представив физиономию курфюрста. Скорее всего тот будет раздражён и озадачен таким поступком.

«Уеду и займусь замком… А что он мне сделает? Ничего… Сеньор сейчас ни о чём ином, кроме свадебного посольства и думать не может!»

За этими приятными мыслями и застал его Гюнтер, который принёс и поставил на стол лампу:

— Господин?

— Что тебе?

— Посыльный из дворца.

Волков удивлён и смотрит на своего слугу. А тот лишь спрашивает:

— Прикажете звать?

— Конечно.

Уже ночь на дворе, а посыльный принёс письмо, в котором секретарь Его Высочества просил генерала незамедлительно быть во дворце. Что герцог его примет.

«Незамедлительно? Примет? На ночь глядя? Неужто осерчал от того, что не получил моих сыновей? Осерчал. — А ведь герцог и вправду мог разозлиться этой неудаче, рассуждает барон, держа письмо в руке. — И что тогда? Кандалы? Ну, это вряд ли». Генерал сомневался: сажать в подвал своего рыцаря, который только что совершил большой подвиг и был публично обласкан? Но сидеть и гадать смысла не было, и он говорит посланцу, что ждал его ответа:

— Я тотчас еду во дворец.

И когда он уходит, то говорит слуге:

— Скажи кучерам, чтобы запрягали, а мне подай платье. Новое.

Пока тот выполнял распоряжения, генерал сидел, машинально перелистывая страницы книги и думал о том, что это, возможно, был самый спокойный и приятный его день за долгое время. И он не знал, когда ему выдастся ещё один такой хороший денёк.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Потому Карл Оттон Четвёртый и был выдающимся правителем, потому при нём так и окрепла его земля, что работал он намного больше, чем отдыхал. Вот и теперь — казалось бы, ночь на дворе, а в приёмной Его Высочества были люди. Уставший молодой секретарь тут же сообщил Волкову:

— Принц вас дожидается. Сейчас доложу о вас, господин генерал.

И вправду, сеньор принял своего вассала незамедлительно, и повёл с ним беседу несмотря на то, что в кабинете были другие люди, но они на генерала и принца внимания не обращали, а составляли какие-то списки. Судя по всему, то были юристы и среди них был первый писарь казначейства Пурлинг.

— Мне доложили, что ваша семья покинула столицу? — сразу начал герцог. Его глаза, чуть навыкат, внимательно смотрели на генерала.

— Младший мой сын захворал, — отвечает генерал.

— Серьёзно, может ему нужны доктора? — сеньор не отводит взгляд от своего вассала, этот пристальный взгляд герцога заставлял людей нервничать, и многие утверждали, что Его Высочество всегда видит ложь.

— Нет, и жена, и нянька утверждали, что то обычные колики, и как только он привыкнет к молоку коровьему, всё пройдёт, но в доме ещё и большая жара, ребёнок мучался. В деревне ему будет лучше.

— Да, жара нынче стоит большая… Болезнь младенца и жара… Это все причины отъезда семьи? — уточняет герцог, он так и смотрит на своего вассала, взгляда не отводит.

И Волков понимает, что сейчас ему лучше придумать шутку:

— Ещё одна причина в том, что супруга моя… Уж она больно быстро привыкает к светской жизни, в деревне ей потом тяжко. Очень уж ей нравится свет, и фривольные наряды у светских дам, — усмехается генерал.

— Ей нравится свет?

— Она очарована вашими ужинами и балами. Вашими комплиментами, сеньор, — продолжает генерал.

— Я был бы не против, если бы вы, генерал, вместе с баронессой, чаще появлялись при дворе, — заметил герцог.

«Не сомневаюсь».

Волков прекрасно понимает, что сеньору хочется держать его под присмотром, но у генерала есть что возразить на сей счёт:

— Боюсь, сеньор, что столичная жизнь мне не по карману. Тут, за последний приезд, мне пришлось выложить почти три сотни монет на одни туалеты баронессы.

— Я вижу вы и себя не забывали, — замечает герцог новый шёлковый колет барона.

Волков лишь галантно кланяется в ответ. А герцог и говорит ему:

— Вы же знаете, барон, что я хотел бы видеть ваших сыновей здесь, у себя в обучении.

— О, — и генерал не врёт своему сеньору: — Баронесса будет счастлива, когда о том узнает.

— А вы? — спрашивает герцог.

— Я думаю, что это затея пустая, — честно признается Волков. — Если среднего ещё и можно чему-то научить, то старший обучению почти не поддаётся. Учитель только время зря тратит.

— Барон глуп?

— Глуп, — соглашается генерал. — А ещё драчлив и злобен, груб и упрям. Думаю, что ему нет иной стези, как ремесло воинское, к тому его и готовлю. Как исполнится семь, так опояшу его мечом и посажу на коня. Думаю, что учёных людей вам и без него хватит, а вот хороший воин вам лишним не будет, Ваше Высочество.

А Его Высочество продолжает смотреть на генерала и произносит тоном, не допускающим возражений:

— Тем не менее, я хочу видеть ваших сыновей при дворе.

«Дьявол, какой же, всё-таки, он настырный!»

— Как только вернусь домой, сообщу об этом баронессе, не удивлюсь, если она сама возжелает привезти их сюда, — обещает ему Волков.

А герцог тем временем встаёт, открывает папку и достаёт оттуда небольшой листочек бумаги. Какое-то письмо, и говорит генералу:

— Душно, давайте пройдёмся, барон.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 23

⠀⠀

— Через три недели, — задумчиво произносит герцог, когда они шли по одному из длинных балконов, выходящих во внутренний дворик дворца Его Высочества. Было тихо, а внизу опять звучала лютня и кто-то смеялся.

Волков не смог угадать мысль герцога и лишь произнёс:

— Прошу прощения, сеньор?

— Через три недели… Может через четыре, надеюсь, посольство будет готово. По тому, что нам становится известно, и по тому, что вы нам рассказывали, у нас нет времени ждать до рождества. У нас нет времени ждать даже до осенних фестивалей, — всё так же задумчиво продолжает он.

«Но где же вы, дорогой сеньор, найдёте денег на скорый отъезд?» Но этого вопроса генерал, естественно, задавать не собирается. А лишь говорит:

— Иной раз быстрота и напор решают исход дела.

— Полагаете? — герцог останавливается и Волков останавливается вместе с ним. — То есть вы рекомендуете мне ускорить свадьбу?

— Я не осмелюсь вам ничего рекомендовать, Ваше Высочество, в деле, в котором мало понимаю, — отвечает генерал. — Но уже знаю то наверное, что противнику нельзя давать время сгруппироваться и собраться с мыслями. Нельзя давать ему следовать его намеченному плану и воплощать поставленные цели. Нужно стараться держать инициативу в своих руках, они должны отвечать на ваши действия, а не мы на их. Уверен, что скорое посольство, будь оно для сеньоров Винцлау неожиданным, разрушит многие их планы. И планы тех, кто сеньорами руководит извне.

Герцог внимательно смотрит него, а потом и спрашивает:

— А кто же был ваш учитель, барон?

— Мой учитель был из лучших, сеньор, — отвечает ему генерал. — Из тех, что быстро учит и никогда не прощает ошибок. Мой учитель — война, и обучаюсь я у него без малого тридцать лет.

— Да, в самом деле, это отменный учитель, — соглашается герцог. И потом снова спрашивает: — Мне докладывают, что среди нобилей Винцлау зреет заговор против принцессы Оливии. И, возможно, сеньоры и горожане попытаются воспрепятствовать законному бракосочетанию… Они могут просто не допустить в город нашего юного жениха.

— Они решают, допускать ли в Швацц нашего жениха? Они решают… Так не будем давать им возможности решать, — отвечает принцу генерал. — Пусть граф и маркграфиня венчаются в её доменном городе, в Эддене. То и удобно будет, Эдден как раз находится сразу за перевалом, и там священному таинству никто помешать не сможет, а уже потом новобрачные пусть едут в Швацц. Хотел бы я поглядеть, как горожане и местные сеньоры отважатся не пускать в столицу маркграфа и маркграфиню. — Он усмехается и добавляет со злорадством: — То будет уже чистейшая измена.

И тут герцог замолкает, он никак не реагирует на слова Волкова. Как будто думаете чём-то. Просто стоит и молчит, и наконец произносит:

— Я дважды отправлял графине письма, она не сочла нужным на них ответить.

«Графине? — Генералу потребовалось несколько секунд чтобы понять… Маркграфиня… Графиня не ответила ему? Брунхильда? Ну, конечно же графиня фон Мален. Как быстро он меняет темы!»

А герцог тем временем протягивает генералу ту самую бумагу, свёрнутую в красивый квадрат с голубой лентой, который прихватил с собой из кабинета:

— Барон, не могли бы вы передать графине моё письмо?

— Передать ваше письмо? — Волков принял из рук курфюрста бумагу.

— Мой человек, — продолжал принц, — которого я посылал к ней в Ланн, сказал, что она, не читая кинула моё второе послание в камин. Думаю, что и с первым было тоже самое. А на то, что он передал ей на словах, графиня и не подумала отвечать… И через лакея передала ему, что принимать его больше не станет.

«Молодец "сестрица"».

— Она была дерзкой с детства, — с сожалением поясняет генерал.

— Если вы вдруг соберётесь её навестить… Вдруг соберётесь… — продолжает Его Высочество, — так передайте, что я огорчён нашей размолвкой.

У Волкова не было слов. Уж умел герцог удивить, умел сменить тему разговора.

«Неужто он снова желает видеть её при дворе? — Но тут же иная мысль, более страшная родилась у него в голове. — А может он хочет их с «племянником» сюда выманить?»

Но он отгоняет от себя эту мысль: вряд ли курфюрст на такое пойдёт. Он щепетилен, когда речь идёт о его репутации. И тогда генерал говорит:

— Я найду способ передать сестре ваше письмо, сеньор.

— Хотелось бы ещё узнать, что она на него ответит, — уточнил задачу Его Высочество.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — обещает Волков.

— Уверен в этом, — коротко произносит герцог, а потом снова меняет тему: — С посольством вас отправлять не буду… — Он тут делает паузу. — Хоть и знаю, что лучше вас с этой миссией никто не справится. Но раз уж вы просите отдыха… — Он вздыхает. — А в графстве Мален, надобно порядок навести. Разбойников изловить, виновных в бесчинствах, — герцог решил вместо жёсткого слова «нападениях» использовать более обтекаемое выражение: родственники всё-таки, — наказать.

— Благодарю вас, Ваше высочество, — Волков почувствовал, как он оживает от слов сеньора, разрешение ответить негодяям на удар, сейчас он воспринял как истинную благость герцога.

— Барон! — тут принц снова привлёк его внимание оторвав от нахлынувшей радости.

— Да, Ваше Высочество?

— Прошу вас избегать излишней строгости.

Принц, видимо, не хотел выслушивать стенания своей родни у себя под окнами.

— Не беспокойтесь, Ваше Высочество, — заверил его генерал. — Я всё понимаю. — Он прячет под шёлк письмо сеньора, и решает, раз уж принц так добр сейчас… — Сеньор, я узнал, что купчишки из Туллингена сейчас проживают в Эвельрате.

— Купчишки из Туллингена? — не понял его курфюрст.

— Помните, я вам рассказывал, что моих людей избили бюргеры. То были негодяи из Туллингена.

— А… Кажется помню. А Эвельрат…?

— Это во Фринланде, — объяснял генерал. — Думаю, что будет честно, если я поквитаюсь с ними за оскорбление.

Герцог некоторое время молчит: затевать какой-либо раздор на границе в это важное время… Он не хотел бы, конечно… Но всё-таки ему нравится мысль… Уколоть архиепископа — это приятно, ну, а если тот вдруг начнёт что-то предъявлять, он всегда сможет сказать: вассал мой буйный, да вы его и сами знаете, он во всём виноват. И посему он даёт добро:

— Вообще-то я всегда против приграничных раздоров, но как говаривали в старину: всякий рыцарь имеет право на фехт.

— Спасибо, Ваше Высочество, — Волков кланяется сеньору.

— Прошу вас, барон, только этих купчишек, людишек Фринланда, не задевайте.

«Когда ваш родственничек Вепрь их треплет на реке, так пускай…».

— Не волнуйтесь, Ваше Высочество. Я всё сделаю ловко.

— Уверен в этом, — соглашается герцог и добавляет чуть помедлив: — Барон… Прошу вас, не забудьте доставить письмо, и главное… Добейтесь от неё ответа.

* * *

Многое в поведении сеньора из этого разговора ему стало понятно. И что помимо свадебного посольства в жизни герцога были и другие мысли, другие увлечения. Увлечения. Да, графиня фон Мален могла увлечь мужа какого-нибудь даже и без ведьминских зелий. А уж с духами Агнесс… Так никто бы перед ней не устоял. Всякий — и молодой, и старый, голову бы потерял.

Теперь же он спешил по лестницам дворца, словно крылья у него выросли, он уже сейчас хотел уехать из столицы, пока ничего не приключилось и курфюрст не передумал. Но на дворе стояла горячая летняя ночь, куда тут ехать, и ворота городские закрыты до рассвета. И посему он решил покончить с делами, которые никак нельзя было оставлять незавершёнными. Поэтому дворца генерал не покинул, стал разыскивать принца. И узнав, что в личных покоях Его Высочества нет, пошёл его искать. Ну, а где искать молодого человека? Кончено там, где звучит музыка. Там он его и нашёл, среди нескольких пар мужчин и молодых женщин, которые попивали вино, болтали о чём-то, один молодой музыкант или придворный, у небольшого фонтанчика, играл на лютне, две девы пели.

— Барон? — удивился принц. — Вы?

Граф де Вилькор был тут же, кажется, они были неразлучны. Волков ещё узнал и деву с красивой грудью, Изабеллу фон Шветцингер. Он раскланялся с молодёжью и отозвал принца чуть в сторону:

— Ну, как продвигается наше тайное дело?

— Дело? — принц явно не весел. Он не спешит отвечать.

— Ваше Высочество, уж не подумайте, что я вас тороплю, но ежели вы приедете в Мален, мне надобно время, чтобы подготовить бал, — продолжает генерал. — Я вам о том уже говорил.

— Да, да… Я помню… — соглашается молодой человек без всякого пыла. — В Мален я приеду… Может недели через две…

— Что с вами, принц? — интересуется Волков. Тут он стал немного волноваться. — Раз вы приедете, значит батюшка вам дозволил путешествие?

— Да, дозволил и даже похвалил меня за то, сказал, что истинный сеньор знает свои владения и должен их непрестанно посещать лично, — всё так же кисло продолжает Георг Альберт. — И он согласился с тем, чтобы я начал путешествие по нашей земле именно с юга, с Малена.

— Ну, так в чём же дело?

— Дело в том, что со мной поедут… Куча всякого ненужно мне народа. Мой дядя Бернард, а ещё мой учитель Кройберг, а ещё чиновники Ральфенс и Блангер…

— Блангер? — переспросил генерал. Он видел этого человека на одном из советов у герцога. Тогда сеньор внимательно выслушал его доклад. Впрочем, это было не очень приятное известие для Волкова. Но это мог быть и другой человек. — Блангер… Блангер… Это, кажется, чиновник из казначейства, он занимается сборами пошлин.

— Я не знаю, чем он там занимается, — отвечал ему принц с пренебрежением к объекту обсуждения, — но теперь уже понятно, что мне не удастся посетить Ланн.

«И слава Богу! Ну, да ничего… Если мальчишка тащился в Ланн из-за Брунхильды, то его ждёт интересная новость. Возможно, папаша задумал вернуть красавицу в Вильбург. — Тут генерал усмехнулся. — Интересно, как они вдвоём будут распределять благосклонность графини?»

— Отчего вы смеётесь, барон? — принц насупился. Ему явно было не до смеха, ведь отец смешал ему всего его планы.

— Я смеюсь над нами, Ваше Высочество, мы почему-то вообразили, что сможем перехитрить старого лиса Ребенрее. И вот нам преподнесён урок.

— Ах, как же он мне надоел, — раздосадованно говорит принц, — я так устал от него!

Причём говорит он это громко. Так, что другие молодые люди его услышали и даже повернули головы в их строну. Конечно, из этих слов не было ясно о ком это сказано. Но ведь не трудно было догадаться от кого мог так устать будущий курфюрст.

— Ваше Высочество! — Волков поднимает палец к небу. — Прошу вас… Прошу вас такое не говорить, ибо вам сие не подобает, как мне не подобает подобное слушать.

— Не подобает? — не понимает молодой человек.

— Это слова, которые предшествует словам измены, Ваше Высочество, — назидательно произносит Волков. И произносит так, чтобы и все другие это слышали: — Вы сын курфюрста, а я его вассал, мы должны лишь молиться за его здравие.

«Чёртов сопляк… Не дай Бог, герцог ещё начнёт думать, что я с мальчишкой, что-то замышляю. Господи, он ещё и в Мален ко мне приедет… Час от часу не легче… Нужно быстрее отсюда уезжать!»

— Ну, да… Хорошо, — нехотя соглашается принц.

«Хорошо! Болван… Тебе-то твой отец вряд ли отрубит голову… Тебе, конечно, хорошо!»

— И когда же вы намереваетесь посетить наши земли? — еще раз интересуется барон.

— Думаю, что через две недели поеду, — без всякой радости говорит принц. — Дядя Бернар предлагает ехать через неделю.

— Через неделю? — «Чёрт, надо торопиться иначе я не успею съездить в Ланн и подготовить встречу!» — Значит через две недели вы будете у нас!

— Дядя говорит, что нужно ещё заехать в Обльбернхау и обязательно посетить Рюбенау, — отвечает генералу Георг Альберт. Он чуть не плачет. — А это такое жуткое захолустье.

— Ничего, посмотрите, как живёт ваша провинция, вы должны знать, чем пробавляются ваши подданые. Тем более все эти места будут по пути, я в Обльбернхау иной раз ночую, если не сильно спешу, там сносный постоялый двор, просто не оставайтесь в тех местах надолго, — утешает принца барон.

— Полагаете? — всё ещё кисло спрашивает Его Высочество.

И тогда генерал и говорит ему, чтобы как-то ободрить:

— Жаль, что наша затея с Ланном не прошла, но… Я через две недели, собираюсь туда. Может вы захотите… Что-то кому-то передать?

— Вы собираетесь в Ланн? — сразу ожил принц. — Я хочу, чтобы вы передали. Я сейчас принесу!

— Подождите! Постойте! — Волков буквально за руку поймал молодого человека, готового было уже бежать. А после заговорил тихо: — Не нужно этого делать сейчас. Если вы хотите что-то передать в Ланн, то захватите это в Мален.

— В Мален? — не понял принц.

— Там не будет лишних глаз.

И тогда Его высочество всё поняло. Поговорив ещё и уговорившись с принцем, что тот будет ему непременно писать, генерал откланялся. И бредя по лестницам вниз, думал, что в общем-то всё сложилось неплохо. Принц должен был быть в Малене, а генерал устроил бы в его честь бал… Это было бы очень полезно, бюргеры бы увидели, на чьей стороне Ребенрее. А значит «воздать должное» мерзавцам Маленам ему никто из местных нобилей уже не осмелится. Ну, а с Ланном… С Брунхильдой…

«Чёрт с ними, пусть сами разбираются!»

Думал он ещё найти красотку госпожу Цельвиг, «тепло попрощаться с нею». Но уже устал, да и нога стала ныть. В общем, с сожалением решил ехать домой. А красотке Амалии, как и Клементине фон Сольмс он думал написать.

Приехав домой и сразу выпив сонные капли, генерал приказал Гюнтеру, чтобы тот сначала принёс ему писчие принадлежности, а потом срочно собирал вещи, а конюхам, чтобы готовили карету и лошадей к поездке. Сам сел писать письма своим дамам юным и прекрасным, а всем слугам наказал:

— Поторапливайтесь. Едем домой, там дел у меня много.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 24

⠀⠀

Кёршнер, узнав про векселя казначейства, расстроился было:

— Ах, как это они… — он сдержался, не стал ругать сановников из казначейства Его Высочества при лакеях, что раздавали еду. — Как они нехорошо делают.

— А что такое? — поинтересовался генерал, выбирая с блюда бараньи рёбра, он указывал на выбранные лакею и тот клал их ему в тарелку. — У вас есть надобность?

— Один мой товарищ из Мелликона, собирал на той стороне реки кожи, для какого-то купца из нижних земель. И собрал коровьих, и свиных кож, а также кож воловьих, почти на сорок тысяч, но купец за ними не явился… — Поясняет родственник. — Кожи лежат, а этого северянина нет и нет. Деньги вложены, склады под завязку, под потолок забиты, кожи уже преют на такой жаре, он в розницу сбывает, конечно, но то мало… А скоро осень, горцы начнут снова скот забивать… А у него ни денег, ни складов… Вот он и предложил мне взять всё оптом, за то делает большую скидку.

— Хороший барыш? — с удовольствием скусывая кусок отменного мяса с бараньего ребра спрашивает генерал.

— Хороший, хороший… Он хотел отдать мне за тридцать восемь, но, когда я отказался, сослался на безденежье, предложил за тридцать шесть. Думаю, отдаст за тридцать пять, или того меньше.

И тогда генерал, омыв руки от жира и вытерев их салфеткой, расстегивает пуговицы дублета, достаёт оттуда вексель, протягивает его лакею: передай господину. И когда тот, тоже вытерев руки берёт бумагу, генерал спрашивает у купца:

— Принимаете вы вексели этого банка?

— «Клемони и Бельказе?» — Едва взглянув на бумагу купец соглашается. — Да… Да… Это надёжные вексели.

— Берите… — Говорит Волков, снова принимаясь за баранину. — Сколько вам там не хватает, чтобы сделать это дело с кожами… То пойдёт в погашение моих долгов перед вами, остальное… Я дам вам список моих долгов и процентов, погасите хотя бы проценты по этому году.

— Ах, дорогой мой друг! — восклицает купец. Он явно рад деньгам. — Ах, как это вовремя. Ах, как вовремя…

— Надеюсь у вас всё получится.

— Неужели курфюрст отблагодарил вас так щедро?

— Вы преувеличиваете щедрость моего сеньора, мой друг, — вздыхает Волков. — Сильно преувеличиваете. Но надеюсь… Надеюсь эти деньги вам помогут.

— Теперь я обеспечен сырьём на два года. И сырье то должно получиться по хорошей цене, — радуется купец, продолжая рассматривать вексель. — Завтра же пошлю приказчиков к горцам в Мелликон. Закупиться.

А барон, немного подумав, вдруг говорит:

— Друг мой, я поиздержался в столице… Из этой суммы вычтите пару тысяч мне на расходы, у меня намечаются траты и дороги.

— Две тысячи? — Уточняет Кёршнер. — А куда же вы опять поедете?

— Да думаю, мне пары тысяч хватит до урожая. — И запивая очередной кусок баранины сладким красным, он решает проигнорировать вопрос родственника. Куда он собирается ехать, даже Кёршнеру пока знать не надобно. И поэтому барон в свою очередь спрашивает: — Ну, а как у нас дела в Малене?

— Всё хорошо, наш друг Виллегунд, на своём новом посту, весьма предприимчив, — улыбается купец. — Думаю, он неплохо нам послужит при распределении подрядов на мощение улиц Козьей дороги и Святого Амвросия. Те улицы длинные. А ещё мне сказал Фейлинг, что лачуги Хирморской коммуны будут сносить, уж больно досаждают они городу…

— Это те, что у восточной стены? — уточняет генерал.

— Они, они… Больно много там чахоточных, чесоточных, вшивых… А ещё всякая воровская сволочь водится… В общем, давно уже думают весь квартал сносить, и Фейлинг говорит, что нам надо быть расторопными, чтобы земли высвободившиеся выкупить. Там и ворота рядом. И дорога… Хорошее место, хорошее… Хоть склады строй, хоть доходные дома, колодцы только вычистить надо… Да и на сносе лачуг можно подзаработать. Магистрат будет устраивать закрытые торги, чтобы иногородцы не проникли, думаю Виллегунд нам должен и с этим делом помочь. Надо ему сказать, чтобы употребил влияние.

— Обязательно скажите, — соглашается Волков. — Зачем же упускать такой куш?

«Нужно будет заехать к Фейлингам, проведать их. Не забыть! Это важные друзья», — при этом думает генерал, а потом и спрашивает:

— Дорогой родственник, а как вы посмотрите на то, чтобы в вашем доме на некоторое время остановилась одна высокородная особа?

— Э-э… — кряхтит толстяк, не совсем понимая генерала. — А та особа будет… Женского естества? Если то ваша сестрица…

— Нет-нет, то муж, муж… — усмехается Волков. — И самый родовитый в нашей земле.

— Неужто… — тут глаза у Кёршнера стали круглые, он бросил в тарелку баранье ребро. — Это…

— Нет, это не курфюрст… — тут Волков смеётся, видя выражение лица своего родственника. — Это его сын.

— Господи! — купец погружается не то в панику, не то в полный восторг. — Его Высочество… Молодой принц, в моём доме?

— Ну, пока ещё ничего не решено, если он поедет в Мален он мне напишет, и я не знаю дома, чтобы подошёл ему лучше вашего. Вы согласны дать приют молодому герцогу Ребенрее?

— Господи! Да как же… Конечно же… Это такая честь… Такая честь… — пыхтел толстяк, всё ещё тараща глаза на барона. — Но устроит ли его мой дом, мой повар, мои слуги?

— О том не волнуйтесь… Повар у вас отличный, слуги расторопные, а вина мы найдём… Ну, какое будет — такое и будет. Но нам нужно будет раскошелиться и дать бал в его честь, — продолжает генерал. — Принц должен остаться доволен нами. Понимаете? Его Высочество курфюрст очень крепок, но и он не вечен. Так что…

— Ну, разумеется! — говорит купец. — Можно устроить шествия цехов в честь принца, и праздничную литургию с хором… Епископ, думаю, согласится. Колокола, городскую стражу ему на встречу выслать… Нужно будет непременно сообщить Фейлингу. Он большой мастер организовывать всякие праздники.

— Именно, именно, дорогой друг, но только когда принц мне пришлёт письмо, что едет.

— Пришлёт вам письмо? — тут купец, кажется, приходит в себя. — То есть у вас с Его Высочеством… Дружба…

— Дружба? — генерал смеётся. — Может быть, может быть… Если, конечно, можно дружить с властьпредержащими… Скажем так: молодой принц ко мне расположен. Но не будем забегать вперед, подождём письма от Его Высочества.

— Да, да, — соглашается родственник. — Конечно подождём. Только нельзя ли уточнить, когда принц может появиться? Надо же готовиться.

— Знать бы! Он говорил мне так, через неделю или две… Поедет только, но по пути ещё будет заезжать в разные места. В общем, я вам о его прибытии сообщу.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Времени у него было мало, так что задерживаться в Малене он не стал. На следующее утро позавтракал у епископа, который его успокоил и обещал сделать всё, что нужно, если юный принц явится в город. А потом навестил Хуго Фейлинга — нельзя было пренебрегать семьёй, которая проливала за графиню и «племянника» кровь. Нужно, конечно, было встретиться и с сенатором Виллегундом — проведать того, чтобы не забывал, кому он обязан своим новым местом, и с капитаном ополчения Вайзеном, на предмет нового дела против речного разбойника. А ещё повидаться с кредиторами, эти господа, как и всякие заимодавцы, помимо денег ждали от него успокоений, уверений, что у генерала всё хорошо, и что с долгами должник непременно расплатится. Но барон торопился. Потом, потом… И покинув город, он ещё до темноты вернулся в свой, ставший уже родным, Эшбахт.

А там, несмотря на ночь, у него были посетители. Старина Ёган и серьёзный, если не чопорный, управляющий Кахельбаум были первыми. И сразу он начал с вестей плохих:

— Пшеница сгорела, господин.

— Дьявол, — лишь и мог сказать на то барон. Но он и сам понимал, что такое случится.

— Из всего посеянного соберём лишь половину, на полутора тысячах десятин и того не будет, — Продолжает Ёган. — Едва ли соберём половину от прошлогоднего. Если ячменя как-то соберём… И ржи соберём… Но на этот год без мы без пшеницы.

— И без овса, — добавляет Кахельбаум. — И без хмеля.

— Ах, да… Хмеля не будет совсем, — вспоминает старый слуга. — Погорел весь на корню.

Волков вообще-то очень рассчитывал на урожай этого года. Он молчит и думает о том, что Бог его опять милует: «Как вовремя продался дом в Фёренбурге. Выручил с долгами в этом году». Но по большому счёту дом лишь отсрочил его денежные проблемы. Уже следующей весной ему надо будет гасить некоторые займы. И это будут уже не проценты. А тут его от этих нехороших мыслей отвлекает управляющий:

— Господин барон, но в общем-то дело не совсем плохо.

— И что же у нас хорошего? — невесело интересуется господин Эшбахта.

— Я был вчера в Амбарах, смотрел наши склады, заодно поговорил с купцами, что там грузились… — Волков смотрит на него выжидательно. — Цены на пшеницу уже растут. В прошлом году было восемьдесят, восемьдесят пять крейцеров за пуд, и талер зимой, а нынче северяне дают за пуд уже талер двадцать.

— То есть ждать до февраля предлагаете? — Интересуется Волков.

— До февраля, до марта, — соглашается с ним Ёган. — Уверен, к весне будет два с половиной талера. Пшеницы-то нигде нет, ни у нас, ни во Фринланде… Пусто, всё погорело. А вот склады у нас есть. Надо бы ещё пару амбаров, да начать у нашего мужика сейчас скупать пшеницу, и мы зимой все потери отобьём.

— Да… — теперь поддакивает Ёгану Кахельбаум. — И не только у нашего мужика скупать, у всех в графстве и во Фринланде всё скупить. И мы ещё наживём серебра на этом неурожае.

«Люди такие разные, а вон как спелись».

— Ну, ладно, — наконец произносит генерал. — И сколько денег нужно на вашу затею?

— Ну, тысяч восемь-девять, у меня ещё есть три тысячи триста монет в казне, — говорит Кахельбаум. — Два новых амбара поставим за неделю, а пока начнём заполнять те, что пустые.

«Как у них всё просто. Восемь тысяч или девять». Но в общем, мысль была правильной. Они давно придерживали и пшеницу, и овёс до зимы, склады на берегу позволяли её хранить до лучших цен, но то больше для прибытка, а в этом году для того, чтобы хоть своё взять. Пожалуй, ему нужно было найти деньги.

— Хорошо, ставьте новые амбары и начинайте скупать зерно на те деньги, что есть, — решает генерал. И вспоминает: — Ров с севера, у замка, закончили?

— Всё закончили. Я сам всё померил. Глубокий, как надо, — отвечает ему Ёган. — Теперь уже пусть мастера начинают, а то кирпич-то мужички приворовывают понемногу. Как не гляди, а всё равно тащат.

— И куда ты теперь будешь гонять мужиков на барщину?

— Буду копать канавы до самого замка. От холмов до реки, от холмов до реки… Осушу всё, там, у замка, будут хорошие луга получаться, там низина, там трава даже сейчас не выгорела. А через недельку уже и уборка.

— Хорошо, — соглашается Волков.

Разговор они закончили уже ночью, но лечь спать сразу у генерала не вышло, жена так его и не дождалась — ушла в спальню, так как во дворе появился полковник Брюнхвальд. И барон слышал, как тот справляется у слуг:

— Не спит ещё господин?

— Гюнтер, — говорит тогда Волков. — Скажи полковнику, что не сплю. Пусть заходит.

— А мне Михель говорит, видел карету барона, — рассказывает Карл, входя в гостиную.

Товарищи тепло поздоровались, и сели поговорить за вином. И говорили они о делах, и генерал был очень рад своему боевому товарищу, ведь ему он мог рассказать о своих планах и сомнениях. По сути, этот старый солдафон был единственным человеком, с кем он мог поделиться. Ведь Ёгана и Брунхильду он считал не очень умными, им лишнего говорить было нельзя, а Сыч был слишком хитрым. В общем, только Карлу он мог рассказать и про визит молодого принца, и про странные разговоры с принцем старшим, и про его планы насчёт поездки в Ланн. Сам же полковник рассказывал ему о том, что в его отсутствии Вепрь пограбил ещё одного купчишку на реке.

— Из Нижних земель.

— Слава Богу, что не из горцев и не из Фринланда, — вздыхал генерал.

— Но теперь он засядет в один из замков Маленов, и в каком именно, нам не узнать, и будет ждать пока вы снова отъедите, друг мой, — продолжал Карл. — Но я уже знаю, что он вылезет снова. Леманн нашёл его лодки, но забирать их не стал. Правильно сделал. Они у затонов в самых болотах. Там места глухие. Вепрь выползет, как только вас тут не будет, и я побью его прямо на реке. — Брюнхвальд говорил это уверенно. — Он уже всем тут осточертел.

— Живым его надо брать, Карл. Не забывайте о том.

— Постараюсь, но как вы и придумали, буду бить его лодки картечью из засады. А картечь… Сами знаете.

— Тем не менее постарайтесь взять живым, я обещал герцогу притащить его на суд в цепях. Нам лучше его не убивать.

— Понимаю. Буду стараться, — соглашается полковник.

И тут Волков вдруг вспоминает:

— А Максимилиан, он…

— Я же говорил вам, он уехал проведать мать, — напомнил Брюнхвальд.

— Да, я помню… И ещё не приехал?

— Что-то задерживается, хотя должен был уже вернуться, — соглашается Карл. И так как дальше продолжать разговор было уже невежливо — полночь миновала, он стал прощаться.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 25

⠀⠀

Утром барон позавтракал и пил уже вторую чашку кофе. Пьёт и смотрит на своих людей. Нет, Фридрих Ламме, по прозвищу Сыч, не собирался снова становиться товарищем своему помощнику Герхарду Альмстаду из Гровена по прозвищу Ёж. Явились они вместе, но Фриц подчёркнуто сел по другую сторону от Альмстада, а когда тот подумал пересесть к нему, Сыч рявкнул:

— Усядься, ты уже, чёрт ушастый!

Ёж послушно сел, а Волков, глядя на своего старинного помощника, подумал: «Вот дурак, не успокоится всё! Обиделся на ровном месте. Не понимает, что ли, что эта бабская вражда мешает делу!?» Но пока заводить разговор об этом не стал. Сначала главное.

— Того крикуна, что возводил хулу на графиню, мы… — Тут Фриц демонстрирует жест, показывающий, как он что-то сгребает, — схватили, экселенц.

— Кто он, как звали его? — сразу уточнил барон.

И так как Сыч стал вспоминать, заговорил Герхард Альмстад:

— Уверял нас, что его настоящая фамилия Готлиб.

— Да, да, — вспомнил Фриц Ламме. — Готлиб, Готлиб… А работал он… На одного адвоката по имени Альбин. Кристоф Альбин.

— Работал? Как работал? — сразу насторожился генерал.

И его настороженность возросла, когда Фриц и Герхард переглянулись и Сыч кивнул своему помощнику: ну, давай, рассказывай. И тот стал говорить:

— Экселенц, это вышло случайно, мы его даже и не начали ещё спрашивать, как надо, а он покраснел, надулся и отдал Богу душу, — объяснял Ёж.

— Да, что там… Эта сволочь была на редкость хлипкой, — Сыч пренебрежительно махнул рукой.

— А ну, говорите, дураки, что вы с ним сделали… — Волков смотрит то на одного, то на другого, и решает. — Сыч, ты говори!

— Да не мы это… — Сразу начал Фриц. — Как вы и велели, я взял с собой этих дуроломов из ваших, — он явно имел в виду кого-то из солдат. — Оли Кройса и Генрика Шовеншвайна. А этот Шовеншвайн истинная и очень опасная свинья, как выяснилось… Когда этот дурак, рыночный болтун Готлиб, стал блеять что-то и путаться в рассказах, а ещё ныть, чтобы его не убивали, этот тупой Шовеншвайн и говорит: я знаю, что с этим подлецом делать, и хватает его за мизинец… И раз… Был и нету… Брызги крови, да костяшка белая торчит… Всё! Я даже и крикнуть ничего не успел, как он выхватил свой солдатский нож, и отхватил ему мизинец. И глазом никто моргнуть не успел, пальца как не было, вот какая у этого дурака, насчёт пальцев, ловкость необыкновенная. Экселенц, вы не поверите, о… — Фриц качает головой, вспоминая что-то ужасное, — нас всех окатило кровью, как будто не палец хлипкому дураку отрезали, а рубанули топором по шее борова-трехлетку. Как из ведра во все стороны плеснули! А этот недоумок ещё и орать начал. Иисус Мария! Понятое дело, палец это малость больновато. Тут иной раз просто прищемишь — так орёшь, а тут тебе его обкорнали под корень. Вот он, понятно дело, и ревёт! А на дворе что? На дворе вечер, тихо вокруг, мы в взброшенном доме, но люди-то ещё по улицам ходят, пришлось ему пасть шапкой чуть прикрыть, чтобы не визжал. А он же шевелится, сволочь, и кровищей из обрубка меня поливает…. Я думаю: не приведи Господь со стражей на обратной дороге встретиться… Но терплю, рот ему держу. Прикрыл и держу, а сам у этого дурака Шовеншвайна и спрашиваю: осёл ты Фринландский, ты что творишь? А он мне, так мол и так: говорит, мы всегда так пленных пытаем и кольца с пальцев у них так срезаем, говорит, то дело обычное. Обычное, говорит, дело! Я ему говорю, дубина, мы же не на войне, мы в городе! Понимаете, экселенц? Мы посреди города, стража на соседней улице… А он людям пальцы режет, когда их нужно было пытать тихохонько, без шума и пыли. Неспеша. Он бы и так всё выложил бы. А этот… — Ламме машет рукой. — Солдафон, одно слово. Угораздило же меня его с собой взять. А на вид такой приличный человек… Одет всегда чисто. Пьяным никогда его не видал. Жена такая приятная женщина. Чёртов мясник!

— Так ты задушил его что ли? — мрачно интересуется генерал.

— Нет, экселенц, — за Сыча отвечает Альмстад, — этот крикун с рынка, как шапку ему ото рта убрали, так он ещё подышал немного, но потом весь раздался… Лицом раздался и покраснел. Зенки выкатил на лоб, и всё… Окочурился. Сам.

— Болваны, — холодно выговаривает Волков. — Вас хоть не видели?

— Нет, нет, — и Сыч и Ёж мотают головами. — С этим всё чисто.

— Всё чисто, — передразнивает генерал. — А узнать ничего не узнали.

— Ну, только то, что его нанимал адвокатишка Альбин, и всё, потом негодяй издох. — Резюмировал Сыч. — Но мы решили, что торчать в городе нам пока не с руки, и не стали выяснять кто этот Альбин такой. И поутру, — он изображает рукой нечто очень быстрое, — уехали.

— Ну, молодцы, что сказать! — Волков зовёт Гюнтера и просит принести деньги. И когда тот приносит хозяину кошель, генерал достаёт из него три монеты, кидает их на стол перед Ежом. — Езжай в Мален, выясни что это за адвокат. — Потом барон некоторое время думает и достает ещё пару монет. — Заодно выясни про всех Маленов, что проживают в городе или имеют там дома. Все их дома перепиши.

— Всё сделаю, экселенц, — обещает Герхард Альмстад сгребая деньги на ладонь. — Сегодня поеду. Сейчас.

Когда Ёж уходит, Волков спрашивает у Сыча:

— Ну, как тут дела?

— А ничего, экселенц, нового. Всё хорошо. Мужики тихи, горюют, что урожая не будет. К отцу Семиону ходят, ходят, молятся. Ждут, когда новую церковь построят. Ни один за этот месяц бежать не пытался.

— Не бежал никто?

— Да уж самые дурные поняли, что из Фринланда их выдают и из Мелликона тоже. Так что не бегут. Да и что бежать? Обжились уже. И Ёган, не смотрите, что дурак деревенский, а своих он знает, он правильно говорит, нельзя мужику холостому быть. Как только сопляк стал на баб поглядывать, его сразу обженить надо… Сразу. И Кахельбаум всем, кто женится, свинью выдаёт, пару курей, и под дом землю выделяет… И всё, никто уже никуда не собирается.

Да, первое время много народа пыталось бежать от него, бежали семьями целыми. Но с соседями он уговорился, и если горцы, иной раз, назло Эшбахту, ещё могли как-то беглецам помочь, то уже из Фринланда всех выдавали подчистую. А ещё он, как ему советовал его старый слуга, а ныне доверенное лицо, уменьшил барщину, и стал позволять от неё откупаться. И огороды разрешил брать сколько надобно. Вот так мужик потихонечку и переставал бегать от господина.

— Ну, ладно, значит тихо всё?

— Тихо, тихо, — кивает Сыч. — Подерутся — помирятся. — И тут же он вспоминает: — Ах, чёрт! Забыл же вам сказать. Как вы и просили, к вам приезжал мой знакомец из Ланна, помните? Грандезе?

— О, — Волков поморщился. — И что же он, уехал? Не дождался?

— Уехал, экселенц. — Кивает Сыч. — Ну, а что же было делать. Ни я, никто другой не знали, сколько вы ещё в Вильбурге пробудете. Может месяц. А ему тут жить не дёшево. Он пожил тут, пожил, а вас-то нет… И отъехал к себе в Ланн. Я дал ему пять монет… Человек ездил, всё-таки, тратился. — И тут Ламме вспоминает. — Ах, да, я ещё за него за стол и кров два с половиной талера оплатил. Вы уж мне верните, я жене хоть говядины куплю.

— Семь с половиной талеров… Жене дурно-то не станет? — Интересуется генерал.

— Ой, трескает как не в себя… — едва не с гордостью говорит Фриц. — Она же брюхатая у меня.

— А, ну поздравляю.… Получишь потраченное. — Он лезет в кошель. А этого Грандезе… Ты мне его адрес напиши, я в Ланн поеду скоро, сам его отыщу.

Барон думал, что этот человек в Ланне ему не помешает. Теперь у него там не только Агнес проживала, но и графиня Брунхильда с графом. И он, отсчитав деньги Сычу, продолжил разговор, но уже так тихо, что тому пришлось наклоняться к господину, чтобы того расслышать:

— А Госпожа Ланге как живёт?

— Уж и не знаю, что сказать про неё, экселенц. Уж смотрю, смотрю, а сказать-то особо и нечего, экселенц. — Сыч тоже говорит очень тихо. — Писем никому не пишет. И ей никто не пишет. Дружит она всё больше с сестрицей вашей, госпожой Рене, часто встречаются, поп наш оглашённый иной раз к ней ходит на обеды, иной раз госпожа Роха зайдёт… Кучера она за кофе и сахаром, или за пряниками, или ещё за какой мелочью посылает в Лейдениц пару раз в неделю — рассказывал Фриц Ламме. — А на той неделе, видели её на пристани со служанками, переправлялись за реку Лейдениц, но ездила в Эвельрат, наверное, ходила по лавкам, так как вернулась с многими покупками. Больше нечего мне про неё сказать. В церкви всегда впереди всех, первая к причастию идёт, всегда благообразна, дочурка её — чистый ангел. Наш поп её хвалит как только может. Больше и сказать про неё нечего, ничего нечестного за ней я не нашёл.

Ну, это всё генерал и без него знал. Кажется, всё действительно хорошо. Но всё равно было ему на душе неспокойно. Волков уже отпускал своего коннетабля, когда в гостиной появилась баронесса:

— Письмо вам, от соседей.

От соседей… И было то письмо от барона фон Фезенклевера. И в том письме приглашение на обед, который должен был состояться через два дня. Сосед писал, что будут и другие местные сеньоры, которых Волков, несомненно, знал. И некоторых был рад повидать, например, Гренеров. Карла, которого он знал ещё юношей и уважал за храбрость. Но были и другие соседи, например Балли из поместья Дениц. Все знали и все помнили, что это именно Волков отрубил голову Адольфу Фридриху Балю, барону фон Дениц, якобы за то, что тот умерщвлял людей в округе. Родственники красавца барона не должны были того забыть, но раз то дело дошло до епископа маленского и даже до курфюрста, они не могли упрекать Волкова в убийстве. Но не любить его, они имели право всем сердцем. На том обеде должны быть и другие местные сеньоры, что водили близкую дружбу с влиятельным семейством Маленов.

«Те ещё соседи».

Но отказаться от обеда генерал не мог. И было на то две причины. Во-первых, ему нельзя было отчуждаться от местного общества, чтобы не прослыть высокомерным. А во-вторых… Как раз сейчас у своего старшего брата барона, гостил бывший канцлер герцога фон Фезенклевер. Волков не мог не повидаться с человеком, который не раз помогал ему.

— Госпожа моя, — говорит он своей жене. — Вы ещё не запачкали свои новые платья?

— А что такое? — сразу оживает супруга. Она не отходила от него, пока он читал.

И тогда барон отдаёт ей письмо:

— Вас приглашают на обед.

— Ах! — она хватает бумагу. И сразу принимается жадно читать. Баронессе всё, всё интересно. Её радует любой выезд из Эшбахта. И ещё даже не дочитав и не отрывая глаз от написанного она кричит:

— Ингрид… Ингрид! Где ты бродишь, бестолковая?

— Чего вам, госпожа? — влетает в комнату служанка.

— Стирай рубахи, те, что в Вильбурге купили, платье не стирай, его просто почисть.

— Какое?

— Синее, что с кружевом по вороту… И себе всё стирай, с нами поедешь к соседям. Чтобы чистая была! И побыстрее…

— Когда едем-то?

— Через два дня.

— Ой, так успею.

— Ты вечно говоришь, что успеешь, а сама потом не успеваешь, — упрекает служанку баронесса, дочитывая письмо. А как письмо было закончено, она поднимает глаза на супруга. — Сыновей надобно брать с собой…

— Наших? — на всякий случай уточняет генерал.

— Наших, — подтверждает баронесса, — пусть знакомятся с соседями, таков порядок. Сызмальства соседей надо знать, так раздоров меж знатными фамилиями меньше.

— Опозорят они вас там, побьют кого-нибудь из детей, будете потом извинятся. — сомневается в разумности такого шага Волков.

— Ничего, извинюсь как-нибудь… А может ещё и их, кто постарше, отлупцует, — с надеждой отвечает ему супруга.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 26

⠀⠀

Дорогие товары его племянник завозил не в Амбары. Там, на пристанях, сновали чиновники Его Высочества, и всё привезенное или увозимое тут же обкладывали пошлинами. Пусть и не большими. Но на хорошем обороте, даже при таких пошлинах денег терялось количество изрядное. Оливковое масло, вино, бронзу, свинец, цветную стеклянную посуду, мёд, сахар и прочее, Бруно вёз на небольшую пристань Застава, где по-прежнему командовал сержант Жанзуан. Теперь старик стал совсем седой, растолстел и вид имел скорее купеческий, чем солдатский, хотя тесак на поясе, и сержантскую ленту над левым локтем всё ещё носил. По одежде было видно, что торговая жизнь шла ему на пользу. Как и Заставе, которая из военного поселения с бараком и частоколом, выросшего на месте рыбацких шалашей и хижин, превратилась в аккуратную деревеньку на три десятка неплохих домиков с огородами, со складами возле пристани, с курами и козами вокруг. А ещё с постоялым двором, в котором ночевали и хозяева лодок с баржами, и возницы тягловых лошадей, что тащили баржи вверх по реке. Женщины здесь были опрятны, а дети многочисленны. В общем, селение выглядело хорошо.

Денег с проплывающих плотов из брёвен сержант уже не собирал. В последнем договоре этот сбор был упразднён, за право всех купцов Волкова беспошлинно торговать в Рюммиконе и Мелликоне, а также иметь там свои склады и лавки. Конечно, нескончаемые плоты отличного леса, сплавляемые горцами по реке на север, приносили ему весьма неплохие сборы, но барон пошёл на уступки ради хороших отношений с кантоном Брегген. А ещё потому, что о том его лично просил свёкр Бруно Клаус Райхерд. Он хоть давно уже не являлся ландаманом, но всё ещё в горной земле слыл человеком первым среди равных. И представлял интересы самых важных владетельных семей Бреггена. А племянник Бруно Фолькоф, зять Райхерда, возмужав и заведя троих детей, на той стороне реки уже принимался всеми почти как свой. Как тут было отказать. Пришлось пойти на уступки. Тем не менее хорошие отношения с кантоном были ему, безусловно, выгодны. Лес, древесный уголь, дёготь, кожа из горной земли, нескончаемым потоком шли в Амбары. А обратно из графства Мален шло железо во всех видах. И оружие в том числе. А если прибавить к тому, что по реке к нему приплывали товары с севера, а через перевалы Фринланда товары с юга, чувствовал себя барон уверенно. Он не сомневался, что и замок достроит и с долгами со временем рассчитается. Со временем. Вот только тревожился генерал немного: будет ли у него то время?

Он давно не был на Заставе, вот и решил навестить старого сержанта. В поездку барон взял с собой фон Готта и старшего сына одного из своих офицеров Леманна Томаса. Капитан неоднократно просил Волкова взять недоросля в оруженосцы, в учение. Теперь тому шёл уже пятнадцатый год. Но генерал отказывался. И говорил тому:

"Нет, капитан, на дело брать не буду, не взыщите. Хватит с меня мёртвых мальчишек, буду брать тех, кто постарше и кто сам выбрал свой путь".

А случай с фон Флюгеном как раз и подтверждал его убеждённость. И был к тем отказам ещё один повод: как там не крути, а господа оруженосцы, как и всякий выезд любого господина, стоил немалых денег. Кони должны быть под господами оруженосцами хорошие, одежда, доспех тоже. А ещё содержание, хоть какое-то, а надобно для них. И в дороге, им и покои, и стол, и вино — всё, как и себе подавай. Ну, покои, конечно, можно было и попроще… Но всё отдельное — как себе. Это всё-таки не слуги, не лакеи. Да и добычу с ним делить дорого, каждому офицерскую порцию отдай.

Впрочем, держать молодого человека «при дворе», на посылках, или в поездках по своей земле Волков согласился.

Пока доехал, понял, что дорога от Эшбахта до заставы — плоха. Разъезжена донельзя. Это сейчас, в сушь, по ней ещё как-то можно тащить большую подводу, а осенью и зимой, когда в глубокие колеи наберётся вода, по скользкой глине никто никуда не проедет, тем более что от Заставы дорога всё время шла вверх. А ещё кое-какие мостики через длинные овраги приходили в негодность. Кусты нужно было прореживать, уж больно нависали над дорогой.

«Надо будет сказать Ёгану, чтобы мужиков, как закончат ров у замка, на барщину гнал сюда. Чтобы до осенних дождей, хоть самые трудные места подровняли, чтобы зиму пережить. А то придётся всё под пошлину на Амбары везти. А весной, если деньги будут, надо инженера приглашать».

Доехав до деревеньки, он убедился, что у Жанзуана всё, по его же словам, хорошо. Сержант рассказал, что господин Бруно до осени отправит к нему ещё двенадцать барж со всяким ценным, и что он их ждёт. Телеги он ремонтирует, а лошадей откармливает. Так что склады в Эшбахте до осени не опустеют. И вино, и главное, хорошее сукно из нижних земель, купчишки развезут по всему Малену. Хотя на дороги возницы Жанзуана, естественно, жаловались. Но с этим генерал уже всё для себя решил.

Надо было барону переговорить ещё с Бруно насчёт торговых дел. А так, всё, вроде, шло своим чередом.

После барон свернул на восток и поехал вверх по реке к своему замку, по пути, протоптанному бурлаками и их тягловыми лошадями. Он ехал и подмечал, как изменилась его, некогда пустая, бесплодная земля, с тех пор как он привёл сюда крестьян. Везде по реке стояли рыбные шалаши, тут и там в воде виднелись колья сетей и верешей. Он разрешил крестьянам ловить рыбу. А ближе к повороту реки, стали попадаться ямы, из которых мужики добывали глину. Глины в Эшбахте было полно и за неё он со своих крестьян тоже ничего не брал. Многие поэтому завели себе гончарни, а так как уголь был дёшев, то в Эшбахте в избытке появилась простая, недорогая посуда, которой мужички приторговывали понемногу, хоть в том же Рюммиконе, хоть в Лейденице, только реку переплыви. В общем тот, кто не ленился, в его земле не только с голоду не умирал, но мог даже неплохо поживать.

Так и доехал барон до юго-восточного угла своих владений, того угла, что омывает полноводная Марта, и над которым высится его красавец замок Рабенбург. Волков объехал замок по периметру, осмотрел стены и ров. Ёган, не давал мужикам работать спустя рукава, ров был и глубок, и широк, как и положено по плану. У въезда в замок высились ровные стопки кирпича.

И тут из ворот появился сторож Браун. Старый солдат, что в деле против горцев потерял кисть левой руки, и стал сильно хромать. Заслуженный вояка имел большую семью, два сына его числились в мушкетёрах. Сам же он землю пахать или работать не мог, Волков тогда и взял его в сторожа.

— Доброго здоровья, господин, — кланялся старый солдат.

— Здравствуй, Браун. Ну, как у тебя тут дела?

— Ох, господин, оплошал, на прошлой неделе жена приехала, говорит, поехали в церковь, померших детей помянуть и всё такое, ну я и отлучился… Так поворовали, сволочи, пять дюжин штук вон с той стопки. — Он указал рукой в сторону сложенных кирпичей. Вид у строжа был расстроенный. — Как будто сидели в кустах и знали, что я в то воскресение в церковь отлучусь.

— Ладно, но ты в следующий раз оставляй кого, если уезжаешь.

— Так всегда в церковь уезжал, никто не воровал, а тут… — объясняется старый солдат. — Так может господин коннетабль разыщет вора? Чтобы иных отвадить.

Волков машет рукой: Бог с ним. Только суету разводить, а если Сыч найдёт — так нужно будет наказать примерно. Мужики опять озлобятся, а он только порадовался вчера, что давно никто не бежал от него. Высечешь за эти жалкие кирпичи вора, так они опять побегут.

Он уже хотел поехать домой, но тут Браун его остановил:

— Господин, а вы знаете, что к замку приезжали люди от герцога?

— Что? — Волков даже поначалу не понял, что говорит его старый солдат. — Приезжали к нашему замку?

— К нашему, к нашему, — отвечает ему Браун и для верности указывает на замок за своей спиной. — Четверо. Двое по виду ремесла воинского, двое ещё какие-то, они рисовали.

— Рисовали? — ещё больше удивляется барон.

— Рисовали, — кивает сторож. — Очень хорошо нарисовали, очень похоже, один рисовал замок со стороны севера, второй со стороны заката, а первые двое так вокруг замка ходили, ров смотрели, стены. Просили дозволения пустить их внутрь. Но я сказал: уж увольте, вот господин барон позволит, так заходите пожалуйста. Они тогда денег посулили, но я отказался. Нет, говорю, господа хорошие, так не пойдёт… Не пойдёт! Без Эшбахта я вас своей волей внутрь не допущу. На то я тут поставлен сторожем. Они и отстали.

— Так значит, ров смотрели? — Барон приходит в себя после удивления.

— Смотрели, а ещё ходили считали шагами, сколько будет от воды до рва, до восточной стены замка, сколько будет от воды до южной стены, считали и писали потом, — рассказывает Браун.

— Ах, ублюдки! — выругался фон Готт. Он оборачивается к Волкову: — Что же это такое? — А потом спрашивает у сторожа. — А имена? Они представились тебе?

— Имена не сказали, — отвечает Браун. — А когда я сказал, что сейчас за коннетаблем пошлю, так один из них сказал, что посылать никуда не надо, что ничего им наш коннетабль не сделает, так как они люди Ребенрее, а ваш господин, мол, его вассал.

— Надо было не болтать, — зло говорит барон, его уже начинала разбирать ярость, — а послать за коннетаблем.

— Так это… Господин, мне посылать-то особо и некого… — объясняется сторож. — Один я здесь. А когда на следующий день сюда приехал господин Ёган, так я ему про всё рассказал.

«А этот дурень старый забыл, ничего не вспомнил».

— И когда же это было? — Интересуется генерал.

— Э… — сторож вспоминает… — Три дня как.

«Люди Ребенрее! Мерзавец! Хитрец! Держал меня в Вильбурге, а сам сюда присылал инженеров, мой замок смотреть».

— Долго они тут были? — продолжает барон, хотя этот вопрос, по большому счёту, ничего уже не значил.

— С утра до полудня, — ответил Браун.

Больше говорить было не о чем, тем более, что солнце давно уже катилось к востоку.

— Следи, чтобы кирпич у тебя не воровали, — говорит барон и едет на север к Эшбахту.

— Это зачем же ему наш замок зарисовывать? — интересуется фон Готт, когда они от замка поднялись вверх по реке и поехали по дороге, вдоль последних осушаемых Ёганом лугов и первых домов селившихся на возвышенностях мужиков.

— А как вы думаете? — холодно спрашивает у него Волков.

— Думаю, не доверяет он нам, — резюмирует оруженосец.

«Сыновей хотел взять к себе во дворец… В „обучение“… — Генерал невесело усмехается. — Теперь вот замком моим интересуется… Это точно… Не доверяет мне мой сеньор. Впрочем, как и я ему!»

А фон Гот тут и говорит:

— А вообще… Нелегко быть большим сеньором.

Волков смотрит на своего оруженосца с удивлением:

— Это вы к чему?

— Да, к тому, что герцогу нелегко быть с такими как вы. Вот как таких как вы держать в узде? Это вы ещё барон, и то вон как сильны, а как ему держать какого-нибудь упрямца и гордеца, если он ещё и граф, к примеру. Представляете, у вас было бы целое графство с парой городов, и мужиков у вас тысяч пять, не считая вольных. Герцогу и с нами-то, случись война, помучаться придётся, а замок закончим, пусть ещё попробует кто его взять. А если у человека пять таких замков, да ещё соседи будут ему подсоблять против сеньора. — Фон Готт качает головой. — Лучше, конечно, иметь вассалов мелких. Никчёмных. Без спеси. Чтобы и не думали голову поднимать. Так любому сеньору спокойнее.

Оруженосец смотрит на Волкова, и ждёт от него ответа, а тот и говорит ему:

— Поэтому сеньор и берёт к своему двору детей сильных вассалов. На всякий случай.

— А, знаете, — усмехается фон Готт, — я раньше думал — то из чести.

— Из чести, из чести, — соглашается с ним генерал. И больше ничего не говорит, а косится на мальчишку Леманна. Тот слушает их разговор с большим вниманием. И молчит. Он всю дорогу молчит и слушает. Может умным будет. И Волков замолкает, устал — весь день в седле, нога уже ноет, и проголодался давно, а до Амбаров ещё два часа езды.

«Плохо без кареты».

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Пока ужинал, отчитал Ёгана, за то, что не рассказал о людях герцога, которые рисовали и обмеряли его замок.

— А ты знаешь зачем это они делали? — интересовался генерал, глядя как служанка накладывала ему фасоль со свининой в хлебном соусе.

— Э-э… — кряхтел тот, напрягая свои мозги. — Не знаю, господин.

— Мой замок они рисовали, чтобы понять, где его слабые места, где размещать пушки.

— Да ну? — ужаснулся староста. — Неужели войну против нас удумывают?

— Пока ещё нет, но хотят быть готовым к тому, — спокойно отвечает ему Волков. — А ты даже мне про них не рассказал!

— Господин, видит Господь, замотался в конец. — Он даже приложил руку к сердцу. — Совсем из головы вон…

— Ты поглядывай на чужих, нечего их туда пускать… — распоряжается генерал.

— Господин, кабы вы мне лет восемь назад это сказали… Тут тогда всякий новый в диковинку был, а сейчас у нас в Эшбахте проходной двор. У нас тут только трактиров четыре штуки, да ещё и местные на постой людишек пускают, а ещё те, что в Амбары едут, не останавливаясь… Разве тут кого заметишь в такой толчее-то? — Разумно рассуждает Ёган.

И барону нечего ему возразить. С тех пор как город проложил хорошую дорогу до его владений, а он поставил пристани, Эшбахт и вправду стал многолюдным. Купцы, мастера, что не имели в городе прав, всякий работный люд, подёнщики, возницы и приказчики, даже путешествующие господа, всех теперь в городе хватало, особенно по осени, когда начинался урожай. Тогда наступала истинная сутолока, да такая, что телеги иной раз стояли ночью вдоль главной дороги от въезда и до выезда из Эшбахта.

— Ты всё равно поглядывай, — говорит старосте Волков, а после и продолжает: — Ты дорогу на Заставу, когда последний раз видел?

— Так на той неделе до Жанзуана ездил. — Отвечает старый слуга.

— Ну, и что скажешь?

— Так там инженер с мастерами нужен, — рассуждает Ёган. — Мостки через некоторые овраги положить… Уж больно глубоки. Сами не сможем. Там опоры надо.

— Ну, посмотрим насчёт инженера, — соглашается с ним барон. — Но ты давай, как с замком закончишь, берись за дорогу, там такие колеи… Через месяц дожди пойдут и телеги встанут, а там хорошие товары должны прийти. В общем, посмотри, что можно сделать, но дорога должна работать.

Очень уж не хотелось генералу отправлять дорогие товары в Амбары под ввозные пошлины.

Когда Ёган ушёл, а он с фон Готом и младшим Леманном принялись за еду, появился Гюнтер и сообщил:

— Господа Дорфус и Мильке пожаловали, прикажете пригласить или пусть подождут?

— Приглашай, — отвечает генерал и добавляет: — И скажи Марии, чтобы поставила два прибора.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 27

⠀⠀

Дорфус был хорошо одет, при том он не выглядел как богатый горожанин. Стёганая, казалось бы, солдатская куртка, отличалась от простой одежды тем, что была по груди покрыта неплохим чёрным бархатом, горло, как и кисти рук его, по последней моде скрывали тонкие кружева. Не было на нём офицерского шарфа, но даже и без него, лишь по его шпаге и сапогам для верховой езды, всякому было ясно, что перед ним человек воинский. Майор, офицер штаба, не брезгующий и в строю постоять, если дело важное, и посему уважаемый нижними чинами, слыл человеком памятливым, умным и ответственным. Дорфус никогда, во всяком случае прилюдно, не терял присутствия духа, и был сторонником обдуманной инициативы, быстрых и решительных действий. Человеком, который во всех начинаниях Волкова, старался находиться среди участников, в первых рядах. А посему, всегда случался первым, когда… Полагалось делить добычу. Он мог себе позволить и бархат, и дорогой эфес меча, и хорошего коня, и золотые кольца на пальцах. У Мильке же всё было иначе. Одежду он носил весьма простую, и когда генерал господам офицерам предложил фасоль со свининой, в отличии от Дорфуса, который удовлетворился лишь пивом, Мильке согласился поесть, и просил положить себе порцию весьма солидную. Такой порции был бы рад даже пехотинец, после дневного марша. Генерал взглянул на самого молодого человека, что сидел за столом:

— Леманн.

— Да, господин генерал, — юноша сразу бросил ложку и встал.

— Во время еды можете не вставать, — произнёс барон, и когда молодой человек послушно сел, продолжил: — Вы, надеюсь, понимаете, что всё, что вы здесь услышите — тайна, и никому разговоры наши передавать нельзя?

— Да, господин генерал, господин фон Готт мне о том сразу рассказал, и отец про то ещё раньше говорил, — сообщил ему молодой Леманн.

Волков был удовлетворён этим ответом, и после оборотился к Дорфусу:

— Ну, майор, чем порадуете?

— Хочу сказать, что обосновались они там не плохо, — отвечает тот. — Оказывается, уже семнадцать лет в Эвельрате у туллингенских своё торговое подворье. Телеги через перевал идут всё время: в снег, в дождь — идут. И не мудрено, дело-то, наверное, прибыльное.

— Конечно прибыльное, спросите у медников в Малене, почём нынче олово. Узнаете — так удивитесь, — отвечает ему генерал.

— Оно и видно, — отрываясь от фасоли вставляет Мильке, — земля под подворьем своя, выкуплена вся, у них много земли, рядом ещё и конюшни на семь десятков лошадей. А телеги какие у них… — майор качает головой от восхищения. — Нам бы такие не помешали. Оси железные, втулки железные, колёса на железной полосе… Вроде не очень большая, а сорок пудов, а может и сорок пять, запросто возьмут, и на каменистой дороге не развалятся.

— Главное они увозят в Лейдениц, на реку, грузят и спускают по реке до Нижних земель. Много ещё берут купцы из Ланна. Остальное идёт нам, в Мален, и немножко горцам, — продолжает Мильке. Ему, судя по всему, очень нравится фасоль, и вспоминая туллингенское торговое подворье, он, забывшись, с удовольствием облизывает ложку. — Купцы с севера у них уже расписаны… Ну, кому, когда за товаром приплывать. Из Винцлау им возят олово до перевала возницы тамошние, там, где-то в Эддене, в горах, возле самого перевала, у них большой склад, там чушки переваливают на телеги фринландские, а те уже спускают олово в Эвельрат.

— Всё это очень… Получается недёшево, — замечает генерал.

— Недёшево, — соглашается офицер, — но вы же сами заметили, что олово дорого неимоверно. Видно, всю дороговизну своей ценой покрывает. А купцы там… — Тут Дорфус усмехается, — одеты побогаче вас будут, господин генерал. Даже приказчики и у тех шапка из бархата с пером белым, а то и шёлк под курткой мелькнёт.

— Ладно, а вы были в самом подворье?

— Нет, а через ворота я посмотрел. Прямо на дворе я… — тут Мильке вспоминает: — наверное, не менее тысячи чушек видел, может даже две, не посчитать их было с улицы, каждая пуд весит… Сложены в стопки. А что там у них в складах и конторах… — Он качает головой: — Не узнал. Но здания богаты, экипажи возле — богаты, сами купцы, как я уже сказал, в бархате и парче.

— В жару-то? — Удивляется генерал.

— Они все из-за перевала, видно им жара не в диковинку, — поясняет офицер. — В общем, добра там столько, что их телегами за раз всё не увезём, неделю нужно будет всё к реке возить…

Волков ещё и не говорил им о том, что собирается грабить туллингенцев, но и Дорфус и Мильке ни секунды не сомневались в его намерениях. Знали своего генерала.

— Ладно, — с удовлетворением после услышанного произносит барон. — А теперь о главном… Что там с охраною?

И тут Дорфус пренебрежительно машет рукой:

— Две дюжины пузанов, парочка на выезде стоит — спит, остальные пиво пьют в караульной.

— Не местные? — уточняет генерал.

— Нет, у всех выговор южный.

— Очень хорошо, — кивает Волков, это облегчало ему задачу. С местными фринландскими людьми пришлось бы обходиться ласково, а со свиньями из-за перевала он церемониться не собирался. Нет, убивать он их конечно не собирался. Но тем не менее.

— Так что, господин генерал, когда мы воздадим должное брюханам из Туллингена? — Интересуется Дорфус и, кажется, ему не терпится начать, хочется поучаствовать в этом деле.

Но Волков не спешит отвечать. Тут всё не просто. Одно дело приехать и наказать городских свиней из-за перевала, и совсем другое дело разорить дотла целое торговое представительство на чужой земле. Да, герцог дал ему добро на отмщение, на рыцарский фехт, и с фогтом Фринланда у него неплохие отношения… Но то, о чём сейчас ему говорили офицеры, к чему они уже были готовы, называлось у пращуров «казус белли».

«Съезжу-ка сначала в Ланн, тем более что архиепископ меня туда давно звал, а в ларце лежит письмецо курфюрста к Брунхильде. Как раз одно к одному складывается. Посмотрю, послушаю старого попа и тогда всё решу. А то вдруг он взъерепенится после моего набега, и решит ещё по старой их взаимной любви, герцогу войну объявить. Герцог потом мне голову снимет, у него все мысли сейчас о Винцлау, а тут война с Ланном. Нет, нет… Деньги, конечно, очень нужны, долги уже поперёк горла… Но так рисковать нельзя!»

И генерал делает знак рукой офицерам: нет, пока торопиться не будем. И, кажется, немного разочаровывает их.

Он за день вымотался. И поездки по своей земле и важные встречи со своими людьми утомили его так, что, когда в доме стало тихо, и баронесса с детьми уже спала, он даже книгу почитать не смог. Глаза закрывались сами, и без всяких сонных капель. Барон уже встал и лампу взял, думал подниматься к баронессе.

А тут вдруг кони за воротами ржут, почуяв конец пути. Шум, разговоры. И он, ожидая гостей, думает:

«Карета что ли? Никак графиня с графом пожаловали? Не прижилась и в Ланне, получается!»

Эта мысль показалась ему неприятной, а ещё ему стало жалко и свою старую подругу Брунхильду и своего умного «племянника».

«Неприкаянные, нужно будет дом им в Малене подготовить».

А дворовые с лампами уже отпирали калитку, и он пошёл встречать гостей. И уже во дворе, стоя на пороге, услышал хрипловатый не очень-то приятный, но очень знакомый голос:

— Кляйбер?! — догадался генерал.

— Я, господин! — донеслось из полутьмы, освещаемой лампами, где собрались прибывшие и домашние люди.

У него сразу отлегло от сердца: не Брунхильда.

— А где наш лекарь?

— Так вот они, за забором, жену из кареты выгружают! — Кляйбер идёт к нему и подойдя кланяется. — Здравия вам, господин!

Волков протягивает ему руку, а сам уже взбодрился, сон ушёл, и он очень хочет знать о поездке.

— Ну, как съездили?

— Насилу успели на последнем солнце через реку переплыть. А так — хорошо, господин, хорошо, доктора нашего одарили подарками, принцесса рада была… Дщерь поздоровела… Берндт будить вас не хотел, хотел домой ехать, дескать, завтра всё расскажу… Так я говорю, что вы не спите ещё, уговорил его к вам заехать сначала.

— Ты молодец, всё правильно сделал. — Теперь генералу уже не терпится узнать подробности. А о Кляйбере он думает:

«Хороший помощник из него вышел, вроде из простых, но не глуп и предан. Надо будет пожаловать ему серебра. Дам двадцать талеров, а потом может и звание».

— Ну, проходи в дом.

Но Кляйбер не спешит выполнять просьбу генерала, мнётся:

— Господин, от меня там много толку не будет вам, господин лекарь всё расскажет, а я домой пойду… Устал.

— Ну, хорошо, потом расскажешь, как съездил.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Волков уже со слов Кляйбера понимал, что всё сложилось удачно, посему не торопил гостей. Велел Марии подать им вина, пива и всё той же фасоли. Беартис Брандт за дорогу… Похудела. Одета она была вызывающе безвкусно, и опять же в розовое платье, такого же цвета, что купила и его баронесса, и потому барон лишь подумал: никак у них поветрие какое-то. Тем не менее он сказал учтиво и обращаясь именно к ней:

— Поездка пошла вам на пользу, моя дорогая. Как вам Винцлау?

— Ой, как же тяжко бывало… — защебетала она, едва не закатывая глазки для выразительности. — Жара такая невыносимая, в карете в полдень душно, аж дышать невозможно, а как с гор съехали, как к Шваццу подъезжали, так дорога стала пыльной… — Она машет платочком. — Ох… Насилу живыми доехали.

— Понимаю, понимаю… А как же вас приняли при дворе? — продолжает барон, и снова спрашивает у жены Ипполита, а не у него самого.

— Да и принимать не хотели! — ещё больше жалуется женщина. — Едва взашей не погнали, уж мы и говорили им… Дескать мы к Её Высочеству… Дщерь лечить… Так они не слушали: и старшего звали, а тот всё послушал и ушёл, а через час пришёл и говорит без всякой вежливости: вон отсюда! Езжайте к чёрту!

Теперь генерал смотрит на самого Ипполита Брандта: неужели так и было?

А тот кивает:

— Сказали, что принцесса нас принимать не будет, что дочь её и так лечат, а бродячие лекари при дворе ни к чему.

— Вы же не сказали, что прибыли от меня? — уточняет барон. — Того делать не нужно было.

— Нет, не говорили, но Кляйбер нашёл способ добраться до егермейстера, одному лакею дал пол талера, тот за ним и сходил, а господин к вечеру и вышел. Я ему ваши письма и передал. И на следующее утро нас ко двору и допустили… Вернее, меня.

— Я-то на постоялом дворе его дожидалась, — вставила Беартис Брандт. — В жару-то такую.

— Ну, а инхаберин, как прочитала ваше письмо, как узнала, что я от вас, так сразу повеселела. Стала про вас, про вашу сестрицу спрашивать, всё ли с вами и с нею хорошо. И потом повела меня к дочери… Ну, я её осмотрел…

— И вылечил! — воткнула пухленькая жена доктора. — А сам же глуп, говорит принцессе, что это не он, а дева сама выздоровела.

Волков в удивлении смотрит на Ипполита: в самом деле, что ли? А тот и говорит:

— Я и понятия не имел, что за хворь с нею, — признаётся лекарь посмеиваясь.

— Но как же такое возможно?

— Случай, господин барон. Всего навсего случай, — тут Ипполит пожимает плечами: — Я осмотрел деву, у неё истощение, малокровие, мускулов нет, на лицо серая — слабосилие как оно есть. Спрашиваю: что кушает? А няньки мне: ест мол она мало, еду иной раз извергает, больше пьёт сладкие воды. А я как раз хотел взглянуть её испражнения насчёт наличия крови. Вот и сразу решил дать ей слабительное, отвара сенны на основе конопляного масла, живот у неё был впал, думаю, кишечник у неё не набит, дам три ложки. И сказал, что утром зайду, и попросил, чтобы её кормили сладкими кашами на молоке. И… — Тут скромный врачеватель стал улыбаться, что несвойственно для него. Улыбаться с самодовольством.

— И что же? — спрашивает генерал.

— А утром он явился, — за мужа стала говорить жена, — а ему и говорят, принцесса пошла на поправку. Еду просила с утра, кашу просила, пирожки… Сама встала и пошла в покои сестры… Ожила в одночасье. А он глупый и говорит принцессе, дескать: я тут не причём. Хорошо, что принцесса умная женщина, во всём разобралась и сказала, что с Ипполитом в дом её явился ангел.

— Ангел, — понимающе кивает Волков: да, да… Ангел. А потом и спрашивает: — Так ты и не понял, чем дева болела?

— Нет, — смеётся молодой лекарь. — Но принцесса сказала, то Провидение.

— Ну, и вознаградила тебя?

— Вполне, — отвечает лекарь.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 28

⠀⠀

А тут и баронесса, наконец, проснулась. Славилась она сном крепким. Видно её разбудил кто-то. Кто-нибудь из прислуги, чтобы потом она их за космы не оттаскала. Она вышла заспанная, увидала Ипполита с женой и спросила:

— А… Вернулись?

Лекарь и супруга его, вставали и кланялись хозяйке Эшбахта:

— Добрый день, госпожа Элеонора Августа.

— Ну, говорите, как съездили, как вам Винцлау? Какие там цены? — Она сразу присела к столу.

А Ипполит, взглянув на генерала весьма многозначительно, потом говорит ей:

— Госпожа, мы с дороги, умаялись, завтра придём и всё расскажем в подробностях: и про землю, и про Швацц, и про двор маркграфини.

— И вправду, — поддержала его супруга.

— Завтра, так завтра, — согласилась баронесса.

Гости стали собираться, а Волков пошёл на двор проводить их, и вспоминая многозначительный взгляд лекаря, предполагал, что принцесса передала ему какое-то письмишко, о котором лучше не знать баронессе. И оказался он прав. Ипполит, прежде чем сесть в карту, передал ему не письмо… А увесистый пакет на несколько страниц, со словами:

— Просили лично в руки.

Чтобы не тешить беса любопытства, что проживал в душе его супруги, генерал прячет письмо под рубаху.

— Уж пойдёмте спать, господин мой, — зевая говорила ему супруга.

— Сон ещё не идёт, почитаю немного, — отвечает ей барон. — Ложитесь, я скоро приду.

Едва она скрылась наверху, так он достал письмо Её Высочества и, что уж тут скрывать, немного, самую малость, заволновался. Увидел округлый почерк маркграфини и тут же стал вспоминать её саму… Крепкое без изъянов, и по-настоящему желанное тело ещё не старой и пылкой женщины.

«Друг мой сердечный, увидав вас в первый раз, в том страшном замке, ещё тогда я поняла, что вас мне послал сам Господь. И что вся тяготы, все испытания, что я претерпела тогда, были уготованы мне Провидением. Не иначе! Не иначе! И вот тому новое подтверждение. Ваш юный и удивительный врач, господин Брандт, единым делом, мановением руки излечил мою горячо любимую дочь Ирму Амалию, которую не могли годами вылечить иные врачи, кичащиеся своими знаниями и дипломами. Дева, что несколько лет ела с малым желанием и большим трудом, после того как появился ваш лекарь, вдруг просит на утро сладкой каши из риса. И поедает всё, что ей положили, а потом просит ещё. И за день из той еды ничего не отвергла, и в обед снова просила каши. И тут же от господина Брандта я узнала, что солдаты вас прозывают Дланью Господней. И всё, за что бы вы не взялись, Господь благословляет. Теперь у меня, как и у ваших храбрых людей, в том нет никого сомнения. И дочери мои, те тоже считают вас паладином Господним. И всё спрашивают, не приедете ли вы ещё к ним. Мы все молим о том Господа, и благодарим Его за то, что он послал вас. Дочери каждый вечер вспоминают ваши рассказы про ведьм и упырей. И говорят, что им вы надобны. И особенно надобны мне, так как я задыхаюсь в доме своём. Как птица задыхается в тенетах. Мы утешаем себя надеждой, что вы приедете с посольством уже к рождеству, вместе с моим женихом. Вы, дорогой мой друг, и знать не можете, как тяжело нам в нашем же доме, где нас окружают одни холодные недруги. Никого тут нет, кому бы я могла довериться, кроме моей Магдалены. Вот и ещё одно подтверждении того, что вы посланы Господом. Магдалена, которую подыскали мне вы, стала единственным человеком во всём огромном доме моём, на которого я могу положиться. Ещё есть наш друг Гуаско, но его отодвигают от меня, грозятся убрать из дворца за ненадобностью. Канцлер мой о том уже дважды говорил. Сказывал, что двор не может себе позволить такие траты. Я же, даже не могу написать вам письмо, ибо знаю, что оно будет прочитано, или и вовсе украдено и до вас не дойдёт. Только с вашим господином Брандтом и смогла вам передать послание. И я подумала, дорогой мой барон, что всякий человек, которого вы мне присылали, становился мне истинным другом как моя Магдалена, а то и спасителем, как доктор Брандт. И ещё подумала, если вдруг среди ваших знакомых будут какие-нибудь люди честные, и ищущие места и щедрого господина, так присылайте их ко мне. Хоть рыцарей, хоть расторопных слуг, хоть дев или дам, что готовы стать мне помощницами и товарками, ибо мои прежние все побиты колдунами. Ваша рекомендация будет мне правилом, ибо уже ясно, что на кого указываете вы, на того указывает Господь. — И тут вдруг у него появилась мысль. А ведь госпожа Ланге… Уж вот кто точно подойдёт принцессе. Та и умна для жены необыкновенно, и в хозяйстве первая в округе. И барон, запомнив эту мысль, продолжил чтение: — Надеюсь вы найдёте кого-нибудь, до Рождества, а если нет, то мы с дочерьми будем ждать вас. Надеюсь, дела ваши сладятся, и вы найдёте время приехать к нам. А ежели и это не удастся, то буду ждать вас с посольством.

Ах… Барон! Ночи не проходит, чтобы я на вспомнила ваши крепкие руки. Вспоминаю ещё то, как едва мы выбрались из замка кровопийц, а я всё думала, попросит ли рыцарь у спасённой принцессы, причитающуюся ему награду. И сначала думала, как вам в том отказать, а потом глядя на вас, вспоминала вашу храбрость, ваше чувство такта, и как вы помогали мне в трудном том быту, уже и ждала, чтобы вы требовали своего. А уже вскоре думала, какими словами вам ту награду предложить, если сами вы не осмелитесь. Но всё сложилось тогда так же, как пишут про то в романах. А потом я вспоминаю нашу поездку по Цирлю, мягкие подушки в карете, ночную жару, свою наготу пред вами… А ещё вспоминаю наши ночи у меня во дворце. И в душе всё начинает пылать. Иной раз аж уснуть не могу. И думаю, что те дни после моего освобождения, были самые сладкие в моей жизни. Когда ужас схлынул, избавителем моим стал именно такой рыцарь, о котором я читала в юные годы и после. Так и живу теми воспоминаниями. Иной раз пропадаю в них так, что и не слышу, как меня дочери зовут.

Я о том побоялась писать вашему сеньору, чтобы он не подумал чего, но вы уж постарайтесь попасть в посольство… Буду ждать вас. — И подписано сие послание было кратко и просто: — Ваша Оливия.

Ни титулов, не многих имен. Просто «Ваша Оливия». И читая последние строки, он вдруг стал вспоминать дни и ночи, проведённые с маркграфиней. Да, она без всяких сомнений имела в себе женскую притягательность. Но это её письмо… Лучше ему было лежать под замком. Не дай Бог баронесса до него доберётся. И он пошёл в спальню, всё ещё думая о тех жарких ночах в Винцлау, о горячем теле принцессы. Письмо он положил в ларец, в котором хранил золото и другие важные письма. А потом… Понял, что не уснёт, так как строки письма не на шутку его разволновали. А тут, в ночной духоте Элеанора Августа откинула простыню вовсе. И тогда Волков подсел к жене и задрав подол лёгкой рубашки провел рукой по её бедру, а та сразу глаза раскрыла и всполошилась:

— Чего вы?

— А то вы не знаете, чего, — усмехается супруг. Поворачивая её к себе поудобнее.

— Что же вас так разожгло? Ночью-то? Дня вам не было. — Но не злится, хоть он её и разбудил. Баронессе приятно столь неожиданное внимание мужа.

— Так ночь, время страстей, — отвечает ей супруг. — А вы спите, ежели хотите, я сам управляюсь.

И надо признаться, что жена в этот раз, вызывала у него чувств больше, чем шестнадцатилетняя придворная девица. Может, причиной тому было пылкое письмо принцессы, разбудившее в нём такие приятные воспоминания.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Утром жена была необычайно ласкова и весела. А когда он, позавтракав, и не спеша выпив кофе, стал собираться в дорогу и велел запрягать карету, Элеонора Августа пожелала его сопровождать.

— Зачем же вам сие? — удивился барон. И понимает, что жена едет с ним по своим скрытым мотивам. — Я еду к Амбарам, смотреть сколько нужно строить складов.

— И я погляжу, — настаивает супруга. — Что мне в четырёх стенах-то киснуть весь день?

— Дурь какая! — говорит ей барон. — Сходите в церковь. Да готовьтесь, завтра вам на званном обеде у Фезенклеверов быть. Уж найдите способ затмить там всех иных дам.

— Успею я собраться… — И так как муж уходит, и ничего ей не говорит, кричит ему, уже сердясь: — Знаю я какие склады вы смотреть собрались. Уж не глупая!

«И опять при слугах на мужа кричит, как же отучить её от этого?»

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Ёган разъезжал по его владениям, а Кахельбаум господина ждал у причалов. Они прошлись по берегу, посмотрели на лодки и баржи.

— Сейчас всё лишь начинается, господин барон, — говорил ему управляющий. — Лодок мало. Будет больше, но таких очередей из барж, как в прошлом году, — Кахельбаум изображает пессимизм, — не будет. Так что, предлагаю всё зерно скупить самим, и уложить его на хранение до февраля. Только так мы хоть немного выровняем доход от этого урожая.

Это было генералу уже ясно и самому, не зря он вчера весь день объезжал свой удел. Видел, видел, что пшеница хорошая сохранилась лишь на солдатских полях, в низинах, куда с весны собиралась с окрестных холмов хоть какая-то вода.

— Ладно, — соглашается барон, — начинайте строить новые амбары. Где вы думаете их ставить? — Он оглядывается, но не видит рядом с пристанями свободной земли, всё уже застроено.

— Там, там есть хороший пригорок, — управляющий указывает вверх по реке, — как раз ветер будет выдувать лишнюю влагу из зерна, не попреет до весны.

— Да, стройте.

— Господин, ну а деньги? Деньги на скупку зерна? На новые амбары у меня есть, но недели через две мужики уже начнут убирать рожь, нужно будет начинать скупать. Думаю, что рожь тоже нужно скупать, — напоминает ему Кахельбаум.

Генерал кивает: да, да… Ладно. Найду я деньги. Хотя понятия не имеет, где их искать. Может взять из того золота, что отложено на достройку замка? Нет, нет… Об этом даже думать боится. Замок для него стал навязчивой идеей, целью жизни, от которой он не хочет отступаться. Значит, опять придётся занимать у маленских прохиндеев под бешеные проценты. От этой неприятной мысли, Волков тяжело вздыхает.

Конечно же баронесса имела основания по утру во время отъезда супруга испытывать некоторые волнения. Элеонора Августа догадывалась, что именно сегодня супруг может заехать в один красивый дом на берегу Марты. Она как в воду глядела, после, весьма поверхностного осмотра причалов и складов, и разговора с управляющим, генерал поехал навестить свою дочь, и всё ещё очень привлекательную женщину.

Серый шёлк. Её платье было такого же оттенка, что и дублет барона, и украшено оно было не так уж часто встречающимся в этих краях чёрным кружевом. Высокая причёска, идеальная чистота, прекрасные зелёные глаза. Да, госпожа Ланге, несомненно, несла в себе частицы благородной крови. Поставь рядом с нею тех напудренных и нарумяненных девиц из самых первых фамилий, так гляделись бы они дочерями кухарок, что как-то раздобыли себе шелков и бархатов.

Очаровательная Анна Тереза, разодетая как принцесса и больше похожая на прекрасную куклу, вышла к отцу, и совсем по-взрослому сделала реверанс.

— Здравы будьте, батюшка.

— Идите же ко мне, — барон, едва выпрыгнул из кареты, протянул к ней руки. А девочка попыталась поцеловать ему руку, но он схватил её и поднял, прижал к груди.

Мать прекрасного ребёнка только улыбалась, глядя на них, улыбкою сдержанного благородства. А когда Волков подошёл к ней она склонилась в книксене, и уж ей удалось поцеловать ему руку:

— Счастлива видеть вас, господин мой.

— Вы всегда так нарядны, моя дорогая? — Волков усаживается на стул и сажает дочь на колено и нюхает её волосы.

— Всегда, — за дочь отвечает прекрасная Бригитт. — Всегда, когда знаем, что вы можете зайти к нам в гости.

— Кучер сказал, что видел вашу карету у пристани, — бесхитростно отвечала девочка. — Матушка сказала, что вы непременно заедете, вот мы и стали одеваться в бальное. Побыстрее… — И после она засмеялась.

— Как вам не стыдно, Анна Тереза, выдавать свою матушку. — Её мать смеялась тоже.

И Волков посмеивался вместе с ними, крепко прижимая к себе дочь.

А Бригитт и говорит, вставая:

— Обед уже, велю накрывать.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 29

⠀⠀

Буженина в горчице, солёный крестьянский хлеб, наполовину из ржи наполовину из пшеницы, кислая капуста и тонко резаное сало в красном перце. К первой смене блюд служанка подала хорошее, и главное, холодное пиво. В нынешнюю жару оно было весьма кстати. У Бриггит всегда всё в доме было не так, как у других господ. Вместо жирных от сливочного масла белых булок, вдруг серый пористый, ещё тёплый, хлеб. И что же? Так вкусно. Особенно с салом. Генерал стал уже отвыкать от солдатской еды, а тут — вместо обычной соли дорогой перец. И всё сразу поменялось.

Госпожа Ланге сидит с ним рядом, через угол стола, чистая, светлая. Когда он отпивал пиво и поднимал кружку за хозяйку дома, положила ему свою руку на его ладонь. Но была при том спокойна. В былые времена, когда он приезжал к ней, она всегда радовалась. Всегда. И злилась. Упрекала его, что он к ней редко приезжает. Или просила его свозить её в Мален, или хоть куда-нибудь, и обижалась, если он ссылался на занятость. А тут… она была так спокойна. Легко болтала о всякой ерунде, о жаре и урожае, и о том, что в Эвельрате нет хороших лавок. И что нужно за любой мелочью ехать в Мален. А барон расспрашивал её про дела. Всего ли им с дочерью хватает. Госпожа уверяла его, что у неё всего в избытке, и много им с Анной не нужно, но когда Волков положил перед ней красивый кошелёк с двадцатью гульденами, она сразу его взяла, поблагодарила своего мужчину, поцеловала руку, и снова принялась болтать о всяком пустом, пока служанка подавала на стол жареных карпов. Казалось бы, речная рыба, еда простолюдинов. Чему тут барону удивляться? Но среднего размера карпы были отлично зажарены, до коричневой корочки, еще и с луком. К ним, чтобы перебить вкус реки и тины, на тарелке у него лежала целая половинка лимона. А к карпам, в красивом кувшине, подали белое рейнское. Вполне себе приличное, недешёвое вино. В общем обед, как и сама хозяйка, был идеальный, хотя и простой. А так как карп рыба костлявая, Бриггит сама очищала ему хорошие кусочки со спины рыбы от костей, проявляя заботу. И когда генерал был уже сыт, он, вытерев салфеткой губы, и говорит ей:

— Маркграфиня прислала мне письмо.

— Маркграфиня Винцлау вам писала? — кажется она удивлена и заинтересована. — И что же вам писала принцесса?

— Она ищет себе умных женщин ко двору.

Госпожа Ланге тут вдруг замерла. Уставилась на него, и взгляд её зелёных глаз уж не кажется ему добрым, а потом она и спрашивает:

— Вы прочите меня к ней во фрейлины?

— Её фрейлины и товарки побиты колдунами из Тельвиса, ей надобен новый двор, и она спрашивала у меня про достойных дам, чтобы были не из местных, — поясняет ей генерал. — А уж кто может быть умнее и достойнее вас? Я таких и не знаю. Таких как вы и при дворе Ребенрее не отыскать.

Но она как будто не слышала его разъяснений, не слышала его похвал. И не отрывая от него всё того же холодного взгляда, Бригитт вдруг спрашивает:

— Вы, господин мой, решили так избавиться от меня?

Он даже опешил от такого вопроса:

— Да, что за глупости?

Красавица меж тем продолжает:

— А когда вы были у меня в последний раз? — и при том, что она всё ещё холодна и спокойна, в её голосе он вдруг слышит дрожь.

— Да вот же… — но генерал не может вспомнить, когда именно он был у неё. — Может две недели назад.

— Нет, — говорит госпожа Ланге. — Две недели назад вы уехали с баронессой в Вильбург, и перед отъездом даже не зашли кто мне. А дочь вас всё время ждёт. — И сейчас её голос не только дрожит, в нем слышатся ещё и слёзы. И она продолжает: — А теперь вы предлагаете мне уехать в Винцлау к вашей любовнице маркграфине? Там, в Швацце, вы хотите устроить место для всех ваших отставных женщин?

— Что вы такое говорите? — Волков морщится, как от какой-то мерзости. — Маркграфиня? Моя любовница? Она невеста графа Сигизмунда, будущего маркграфа Винцлау и…

— Не лгите мне! — кричит Бригитт. Кажется, это первый раз за все годы их знакомства, когда она повышает на него голос. — Не лгите мне, барон! О том известно всем. Она вас отблагодарила за своё избавление, говорят, благодарила вас изо всех сил, до самого дня вашего отъезда, да ещё и рыдала, отпускать вас не желала, вот и теперь вам пишет! Всё успокоиться не может. — И госпожа Ланге повторяет едва не плача: — О том известно всем, барон!

— Дорогая моя, — он пытается взять её за руку, но та вырывает руку, а Волков продолжает: — Всё, всё… Успокойтесь. Я просто предложил. Вы не хотите жить при дворе Винцлау, и прекрасно. Не нужно никуда ехать, живите здесь.

Она тяжело вздыхает, несколько мгновений сидит молча, как бы успокаиваясь, а потом и говорит:

— Пять дней назад от епископа монахи приезжали.

— Выбирали место под храм? — догадался генерал и снова попытался взять её за руку.

И на сей раз Бригитт руку не отняла, и продолжала:

— Место мы выбрали в прошлый раз, хорошее место, а в этот раз они привезли благословение от епископа, — Бригитт говорит всё это, но на Волкова не смотрит, кажется, снова готова сорваться на крик, а может и заплакать. — Над рекой храм поставим, на холме. Оттуда замок ваш виден. Хорошее место, как раз там много домов. Крестьянам не нужно будет далеко ходить.

Госпожа Ланге всё ещё расстроена, и он не может понять, что её так расстроило, но генерал знает, что ничего женщину не успокоит лучше, чем мужские объятия. Он встаёт:

— Пойдёмте в постель.

А она вдруг руку вырывает снова и отказывается:

— Не сегодня.

И сама на него глаз не поднимает. Раньше, если даже и не могла она быть с ним по причине естества, то всё равно находила способ для близости. Ещё и ластилась, сама предлагала, что-нибудь этакое, а тут: не сегодня.

«Значит всерьёз разобиделась. Может, и вправду я зря ей предложил место при дворе Винцлау».

И тогда он предпринимает последнюю попытку:

— Через несколько дней, может быть через три дня, я еду в Ланн. Долго там на задержусь, ко мне должно приехать важное лицо, но если желаете, я возьму вас с собой.

— Никак не выйдет, дела не позволяют, — отвечает Бригитт, так и не поднимая на него глаз. — На той неделе должен архитектор с эскизами храма подъехать, я его жду. Потом хочу поехать в Мален к епископу для разговора, а потом и проект у архитектора заказать.

— Ну, хорошо. Хорошо… — Волков наклоняется к ней, целует её в губы, но красавица не отвечает на поцелуй.

Генерал уезжает от госпожи Ланге в огорчении. Глупо всё вышло, но она могла бы сказать просто «нет, не поеду, а вы ко мне заходите почаще». И слезы были бы не нужны, и на том бы договорились.

«Ладно, за день до отъезда в Ланн, пошлю ей письмецо, она как раз отойдёт, остынет, да и согласится. Свожу её в город, а город хорош, там столько всего… Подарков накупит и вспоминать про сегодняшнее предложение уже не будет».

Весь оставшийся день он принимал людей, и первым был Кропп. Он просил генерала, чтобы тот про него не забыл, когда пойдёт на дело в Эвельрат.

— Есть у меня должок, перед этими пузанами из Туллингена, — шепелявил прапорщик.

А Волков, подняв палец для важности, и говорит ему:

— Ни в какой Эвельрат я не собираюсь, а вы, прапорщик, прекратите лишнее болтать. И про вас с Хенриком я никогда не забывал.

После чего Кропп благодарил и уходил довольный своим генералом. Потом пришёл один из эшбахтских кабатчиков, просил земли. Дескать, мало у него её. Вот если бы господин дал ему часть площади, что у церкви, то он бы построил там конюшню и огородил место для телег. Волков же от Ёгана знал, что вопрос с землёй в его Эшбахте давно стал непростым. Всё, что можно было застроить — так застроилось уже. Дальше шли дороги с оврагами. Да всякие дурные места, где селиться народ не хотел.

— А что староста тебе на это сказал? — интересуется барон.

— Староста сказал — нечего, мол, нет лишней земли в центре, а я-то вижу, что она есть.

— И ты поверх головы старосты, решил меня уговаривать, — Волков не хотел влезать в дело Ёгана и качал головой: — Нет, нет… Ступай, решайте со старостой. Он лучше про то знает.

А дальше пришли мужики. Волков никогда не прогонял тех, кто приходит. Вообще старался быть добрым господином. Мужики не только кормили его, они ему ещё замок помогали строить по мере сил. Да и не только замок. На сей раз крестьян было полдюжины, и он подумал, что все они явились по одному делу:

— Храни вас Бог, честные люди. Пусть старший расскажет по какому делу вы пришли.

Но оказалось, что никакого общего дела у крестьян нет, все они пришли порознь и все просили, как раз того, чего барон не любил больше всего в своей сельской жизни: жаждали люди суда сеньора.

А судились люди за всё, за всякую бросовую мелочь. За украденные дрова. За украденную курицу, перья которой потом обнаружил её хозяин на дворе вора. Судились за неправильную межу между огородами. За то, что Ганс берёт ночью воду из колодца Петера. И при том всякий Ганс и всякий куриный вор всегда, всегда отпираются до последнего. Ведь крестьяне его были люди необыкновенно упрямые. У Волкова от таких судилищ, от криков, от бабьих проклятий (а какая же хорошая баба отправит своем мужа судиться одного), от взаимных упрёков и угроз, в общем от всего этого, что могло тянуться полдня, почти всегда начинала болеть голова.

И вспоминая свои прошлые суды генерал сразу сказал пришедшим:

— Нет, господа хорошие, сегодня судить никого не буду. Тем более без коннетабля и старосты.

— Господин, так мы вас месяцами ждём, — говорил ему старейший из мужиков. Говорил с обидой в голосе. — То вы на войне, то вы у герцога, а справедливость-то плачет. Уж рассудите, просим. А то мы вон откель шли. Почти от замка.

Но сейчас генералу уже устал, да и правильно рассудить без Сыча он не смог бы:

— Завтра я буду занят, а вот послезавтра, приходите с утра. Старосту с коннетаблем позовём и всё рассудим по чести.

Мужички были не очень довольны, конечно, но они знали — раз хозяин сказал, то уже от слов своих не отступит. Значит послезавтра. И они кланялись ему, и он им кивал с уважением.

— И слава Богу, что ушли, — говорит ему жена. — Дурной дух от них больно. А где же вы пропадали весь день, господин сердца моего? — и последние слова она говорит противно, въедливо, ещё и глядит с этаким прищуром, как будто что-то в нём разглядеть пытается.

Волков вздыхает устало:

— Говорю же вам, делами занимался.

— М-м… — баронесса так и продолжает сверлить его взглядом, да ещё с подозрением. — Весь вы в делах. И обедать не обедали, и домой вернулись, обеда не просили, а ведь уже ужин скоро. Это видно от усталости, от дел бесконечных у вас аппетит пропал.

— Идите займитесь сборами! — Волков отворачивается от жены. И добавляет запальчиво: — Баронесса! Поутру, после завтрака, сразу в гости поедем, не успеете — так ждать не буду. Имейте в виду.

И только эта угроза чуть остужает праведный пыл жены, и она, проклиная какую-то женщину в сотый, видно, уже раз, уходит.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 30

⠀⠀

До поместья Фезенклевер, в общем-то, было не так уж и далеко. Через овраги и через ужасные заросли барбариса езжай на запад от Эшбахта и приедешь. Вот только прямой, хорошей дороги туда и не было. На коне доехать до соседа, задача не сложная, но вот на большой карете, которую безбожно мотало на кочках, совсем другое дело. И путь был нелёгок. По меткому выражению баронессы: «Господи, что же это за дорога… Словно сатана пытает, всю душу выматывает. Как бы завтрак не вывалить за окно».

Молодой Фома Леманн и опытный Кляйбер ехали впереди, фон Готт и Кропп рядом. Младшего Эшбахта оставили на попечение кормилицы и монахини. Двух старших пришлось генералу взять к себе в карету. Это кроме жены и её любимой служанки Ингрид. И естественно пожалеть о том. В карете было душно, несмотря на то, что ещё утро и солнце невысоко. Да ещё и пыль. Рыжая пыль от глинистой земли, поднимаемая копытами коней, всё время залетала в карету. И братья опять начали рядиться. Ругались из-за всего. Кто сядет к отцу, а кто к матери. Кто будет сидеть у правого окна. Отцу пришлось пообещать молодому барону, что высадит его, если тот не успокоится.

— Ох, какая же духота, — стонала Элеонора Августа. — Уж может через Мален было бы легче ехать? — Это она говорила не просто так, а мужу, чтобы поговорить с ним, а то что же он всё молчит, да молчит.

— Дольше, круг большой, — отвечает ей супруг нехотя. — К обеду не поспели бы.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Видно, его карету хозяин замка увидел издали, и со своим выездом выехал навстречу. То есть встречал генерала, как очень почётного гостя, обычно так вассал встречает сеньора, едущего в гости. Это удивило Волкова, тем более что барон фон Фезенклевер, слыл человеком не только спесивым, а даже и заносчивым. Человеком, который к своим благородным соседям относится высокомерно. А когда карета подъехала к замку, генерал и его супруга увидели несколько больших шатров на лужайке перед замком, и подготовку к пиршеству. Многие другие гости были уже на месте.

— Не смейте опозорить отца, — очень строго говорила баронесса, одёргивая одежду на сыновьях, и отряхивая с неё дорожную пыль. — Видите себя скромно. Будете буйствовать, так я попрошу, чтобы господин фон Готт запер и держал вас в карете до конца обеда. Вы слышали меня? Ни драк, ни криков! — Она дёргает за куртку старшего: — Барон?

— Да, матушка, я вас слышал, — бурчит тот, а сам смотрит в сторону костра, где на вертеле крутят целую бычью тушу. Мальчику не терпится убежать от матери, и он готов дать все надобные обещания, чтобы сбежать побыстрее.

— А сейчас стойте рядом. Когда Фезенклеверы подойдут знакомиться, чтобы отвечали им вежливо и не забывали кланяться барону и баронессе.

Но едва она закончила, как молодой барон, зашёл к ней за спину и сказал негромко:

— Хайнц! Там жарят быка! — и бросился бежать к костру.

Средний брат сразу же отправился за ним. И несмотря на то, что мать кричала им вслед, чтобы они вернулись, сыновья не слушались баронессу…

— Ингрид! Ингрид! — Искала глазами служанку Элеонора Августа. И найдя, продолжала. — Иди за ними. Смотри за ними.

А тем временем принимающая чета Фезенклеверов, со своими детьми уже шла здороваться и знакомиться.

— В замке духота неимоверная, — объясняла баронесса Дениза фон Фезенклевер. — Вот и решили обедать на улице.

— Да, замок не остывает даже за ночь, — подтвердил сам барон.

В их словах слышалась какая-то неловкость за сие обстоятельство, что ли. И Волков тут же успокоил хозяев:

— И слава Богу, что так решили, я от нынешний жары даже спать не могу. Тут, на улице, всем будет лучше.

Так и начался для генерала званый обед. И Волков, которому было не очень всё это интересно, понимал, что именно здесь и именно сейчас его сыновья будут встраиваться в корпорацию сеньоров южных уделов графства Мален. Да и ему самому это было нужно. В непрекращающейся распре с семейством Мален ему не нужны были соседи-недруги. А уж как этот обед был нужен баронессе!

Едва они перездоровались со всеми семьями, что уже прибыли, как дамы сразу образовали отдельный кружок, и одна из дам, к счастью баронессы Рабенбург, заметила её платье и похвалила его. И Элеонора Августа расцвела:

— Купила по случаю в столице. Была с господином моим там недавно. В Вильбурге, что не говори, не то, что у нас, в Малене, есть пара неплохих портных. Так герцогиня тоже отметила это платье. И спрашивала у какого портного я его купила, — щебетала она, невзначай расправляя прекрасную материю на бёдрах.

И конечно же другие госпожи тут же стали восхищаться фасоном столичного платья, и соглашаться с баронессой, что в Малене все портные олухи, и никогда такой красоты не пошьют, и за всякой хорошей вещью нужно ехать в Вильбург или даже в Ланн. И генерала это их восхищение «платьем» вовсе не удивляло. Во-первых, надето то платье было на женщину из фамилии Мален. Во-вторых, надето платье было на жену ближайшего фаворита герцога, который, к тому же, достраивает самый величественный и прекрасный замок во всей округе. А ещё оно было надето на тётку графа Малена. Ну, как же такое платье не могло быть прекрасным? Вот кому он был рад, так это Карлу Гренеру. Молодой человек заматерел. Может от того, что удел Гренеров был самым захудалым в округе, Карл всё больше пробавлялся хлебом офицерским. Отменный кавалерист, частенько служил герцогу в его компаниях. Волков радушно обнял его как боевого товарища:

— Что же вы совсем не заезжаете ко мне?

— Господин барон, я как через вас не еду, так вы вечно в разъездах. То на войне, то на подвиге каком.

— О да, — соглашался хозяин ужина. — Все наслышаны о ваших приключениях в Винцлау. Надеюсь, господин барон, вы нас порадуете рассказом про то.

«Кажется, я буду вечно бубнить про тех чёртовых колдунов. До конца дней своих».

А тут приехали Балли. Да, те самые. Фердинанд Балль барон фон Дениц, с женой, двумя дочерьми и двумя сыновьями. Были чинны и степенны. Остановилась невдалеке. И тогда Фезенклевер говорит Волкову и Гренеру:

— Господа, пойдёмте со мной, барон, буду вас знакомить.

И вправду, Волков лично не знал человека, который завладел титулом после того, как он отрубил голову прежнему фон Деницу. Он даже готовился к тому, что новые бароны будут с ним холодны, ведь как не крути, а он убил представителя их фамилии, но нет… Все Балли, и глава рода, и его сыновья, были вежливы и доброжелательны.

И он говорил вместе со всеми этими господами насчёт ужасной жары и неурожая, какого давно уже не было.

А потом Фезенклевер ушёл встречать новых гостей, а Волков, извинившись перед соседями, пошёл поглядеть, где его сыновья. И вдруг услышал возле себя голос:

— Привыкаете к деревенской жизни, барон?

Генерал сразу узнал этот голос, он был рад его слышать. То был младший брат барона Теодор Франк фон Фезенклевер канцлер герцога Ребенрее. Вот кого Волков мог тут обнять так же, как и кавалериста Гренера:

— Друг мой, вы? Рад вас видеть!

— И я, и я рад… — улыбался фон Фезенклевер младший.

— Ну, дорогой канцлер, как вы?

— Бывший канцлер, не забывайте — бывший! — напомнил генералу старый приятель, с некоторой горечью.

— Бывших канцлеров, как и генералов, не бывает, — не согласился Волков, думая взбодрить знакомца.

— Живу потихонечку, — не очень-то радостно отвечает тот. — Вот решил навестить братца. А как вам сельская жизнь?

— В общем, хорошо. Вот соседи приглашают на обеды. Кажется, даже Балли на меня не злы.

— А что же им на вас злиться? — Фезенклевер вовсе не удивлён тому: — Не будь вас, славный рыцарь-оборотень до сих пор сидел бы в замке Дениц. И Фердинанду, — канцлер имел ввиду нынешнего барона фон Дениц, — никогда бы не увидеть ни замка, ни титула, не снеси вы голову его братцу.

И в его словах разумеется был смысл. А старый приятель тем временем и продолжал:

— Они все, вообще, к вам теперь будут расположены.

— Теперь? — Волков думает, а потом и догадывается: — Это потому, что в фаворе у герцога?

— Нет, — удивляет его канцлер. — Фавор и герцог здесь не при чём. Тут другое дело.

— И что же это за дело? — не понимает генерал.

— Ваши пристани на берегу реки, — поясняет Фезенклевер.

— Пристани? — Волков удивлён. — И что же им мои пристани?

— А то, что своих у них нет. Берег этот полог, мели и мели, у вашего друга Гренера удобный берег, только и строй причалы, да там мелко, пустую баржу к берегу как-то подогнать можно, а если её там грузить, так она на песок сядет, хоть обратно разгружай, а из песка много камней выходит, так ещё и побиться о них можно, — объясняет канцлер. Но Волков это и так знал, даже у Заставы Жанзуана, и то не все баржи могли швартоваться. И Фезенклевер заканчивает: — Во все времена, ещё со времён отца моего, и сеньоры и мужики возили весь хлеб на север в Мален, или на Запад Хонсштайн. А то далеко. Посему чаще отдавали его купцам на корню, а это потеря четверти цены. А у вас вон как дело разошлось. Купцы хлеб торгуют прямо у причалов. И их там много. Вот сеньоры и собрались, решили с вами поговорить.

— Ах вот оно что!? Дорогу хотят тянуть? — теперь генерал всё понял.

— От Деница до Эшбахта, — подтвердил бывший канцлер Ребенрее.

— И зачем же мне их хлеб на моих пристанях? — вслух размышляет Волков. — Чтобы в урожайный год цену мне сбивали?

— То пустое, — отмахивается Фезенклевер. — Много не собьют. У вас хоть раз лишний хлеб не купленным по осени оставался?

Барон не стал говорить приятелю, что он почти всегда держит хлеб до зимы, до хорошей цены, склады ему позволяют. А канцлер и говорит ему:

— Эта дорога всех этих сеньоров привяжет к вам не хуже верёвки. В вашей вражде с Маленами — это значимое подспорье. Фезенклеверы и Деницы имеют в дворянском собрании графства большой вес. Не забывайте о том.

А вот в этом Теодор Франк фон Фезенклевер, политик и интриган, что продержался на высочайшем месте при дворе Ребенрее почти два десятка лет, был, несомненно, прав.

— А стоить вам то будет сущие гроши, — продолжал канцлер.

— У меня нет денег, — напомнил Волков.

— Так и скажите им о том сегодня. А ещё они будут просить у вас место под склады.

— Ещё и место хотят?

— Дозвольте, дозвольте, — уверяет его Фезенклевер. — Не мелочитесь.

Не много — пару сараев, но разрешите. И все сеньоры… Весь юг графства будет у вас в кармане.

— Раньше они меня не жаловали, а теперь будут в кармане? — ещё сомневается генерал.

— Раньше вы были никто! Смутьян, солдафон, который будоражит всю округу, задевает опасных горцев, устраивает распри с самым знатным семейством всей земли… Нищий бузотёр!.. А теперь? Горцы пускают ваших купчишек торговать на их ярмарках, во Фринланде у вас тоже большая торговля, и Мален вам почти подчинился, у вас везде связи, друзья даже при дворе. Скажу по секрету: многие господа нанимали лодки и плавали смотреть ваш замок. Дивились! Рассказывали какие-то чудеса. Что вы там построили?

— Крепкий дом для себя. — Волков улыбается и вдруг спрашивает. — Так скажите мне, дорогой канцлер, а не вы ли подкинули местным сеньорам мысль о дороге? Не вы ли устроили весь этот званый обед? Не вы ли главный зачинщик всего этого дела?

— Ну, что вы… — Фезенклевер отмахивается. — Вопрос назрел уже давно, сеньоры и без меня о том думали, брат ещё год назад о этой дороге со мной говорил. Только тогда я был занят. А сейчас сказал им, что вы человек умный, и что с вами легко иметь дело, если с вами не лукавить. Вот они и решились.

А тут как раз появился и тот самый брат. Старший рода Фезенклеверов подошёл к ним и сказал:

— Ну, что? Вижу, вам тут не скучно… Старые друзья нашли поводы поболтать? Полно вам, все уже в сборе, люди с дороги голодны, жаркое поспело, а пиво выдыхается, пойдёмте, пойдёмте к столу, господа.

Расселись за столы. Конечно же чете Рабенбургов было выделено почётное место рядом с хозяином дома. И баронесса просто светилась от счастья.

— О чём вы там рассказывали дамам? — интересуется генерал. — Вы говорили так пламенно, что мне даже самому захотелось послушать.

— Ах… — баронесса вся цветёт. — Многие дамы никогда не были при дворе. И всё спрашивали, спрашивали, как там… Какая посуда на обедах, что подают, как принимают, что носит герцогиня… пришлось им рассказать.

— О… Это ваш триумф, — понимает жену Волков и улыбается.

— Что это было? — не поняла Элеонора Августа.

— Ваш звёздный час.

— Ах, какой ещё час…? — говорит баронесса о том, как о какой-то безделице, но генерал видит, как пылают её щёки от удовольствия. И она продолжает: — Я обещала… Как будет достроен замок, пригласить их всех к нам. Я дам бал… Хороший бал.

— А вы знаете сколько будет стоить ваш «хороший бал»? — довольно едко интересуется у жены барон. — Хороший бал, с хорошей посудой, с хорошим вином. С музыкантами. С привозными поварами и лакеями. Во сколько всё это может встать? Вы хоть прикидывали?

— Почём мне всё это знать? Как я могу прикидывать, если я и цен на всё это не ведаю, вы же мне денег совсем не даёте. Сами за всё платите, а ещё у меня спрашиваете про цены. — Легкомысленно отвечает ему супруга. И тут же добавляет упрямо: — А бал давать надобно обязательно. Авось мы на реке не последние.

И тут генерал неожиданно с нею соглашается:

— Вы правы, моя госпожа. Бал по окончании строительства необходим.

И едва он это сказал, как Элеонора Августа и вовсе расцвела. Она уже предвкушала себя первой дамой всей округи, что даёт пиры и балы в прекрасных залах самого лучшего замка в истоках Марты. А Волков при том думал, что на такой бал непременно нужно будет позвать всех сеньоров, что нынче присутствуют здесь, а ещё людей из Малена: епископа, и Кёршнеров, и Фейлингов, а может и ещё кого-нибудь видного или полезного из города. И из Фринланда непременно нужно звать фогта с женою, и недавно занявшего должность капитана стражи Эвельрата господина Брегерта. Судя по всему, знающего и не ленивого военного человека. И обязательно на тот бал пригласить Клауса Райхерда и племянника Бруно вместе с женой и детьми. Может даже кого из купцов с того берега. Да, на тот бал придётся потратиться, но дело, непременно, будет нужным.

А пока он обдумывал всё это, его супруга продолжала цвести, уже, видно, думая о том, в каком платье она на балу будет, и что платьев нужно два, как минимум, одно для ужина, а второе для бала, в котором танцевать удобно. И генерал, косясь на жену, этих её мечтаний ничем не омрачал. Бал, так бал. А деньги…

Ну… Придётся искать.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 31

⠀⠀

И конечно же канцлер ему не соврал. Едва первые блюда закончились, барон фон Фезенклевер стал созывать господ покинуть стол и отойти в тень раскидистых деревьев. Пусть женщины болтают о своём, пока готовится смена блюд. Тогда они и начали. Стали говорить сначала о добрососедстве, словно убеждая генерала в нужности и приятности оного. На что Волков отвечал им, что он как раз за то, чтобы все соседи жили в любви и согласии. И что его отношения с горцами тому явный пример. И тогда Фердинанд фон Дениц говорит:

— А что же, господин барон: как вы посмотрите на то, что от моего замка положить дорогу до вашего Эшбахта?

— Да, да, — стали поддакивать иные господа. — Как вы на то посмотрите?

И тогда генерал отвечает им:

— Господа, если вы желаете возить пшеницу к моим пристаням — так я вовсе не против. Мало того, скажу вам, что готов по хорошей передать вам землю в аренду под склады, если вы того пожелаете. — И тут господа стали переглядываться: неужто он так сразу согласился, неужели получилось? А Волков им и говорит: — Вот только дорогу ту, до самого Эшбахта, вам придётся класть на свои деньги, ибо у меня сейчас есть только долги. Уж поверьте, господа, пиявки из Малена, все эти купчишки и менялы, выпивают из меня всю кровь до капли.

И господа всё прекрасно понимают, так как, наверное, все присутствующие сами в долгах перед горожанами. Они кивают ему: да уж мы знаем, что это такое.

— Совсем не поможете в строительстве? — немного расстроенно уточняет барон фон Фезенклевер.

И тогда Волков вздыхает и решается на снисхождение:

— Дотянете дорогу до Солдатских полей, а там уж до Эшбахта я сам потяну. — И чтобы господа поняли его жертву, добавляет. — У тех полей как раз половина расстояния от границы до Эшбахта будет.

И пока господа думали и переглядывались, господин Фердинанд Балль барон фон Дениц, через земли которого и должна была тянуться основанная дорога, и говорит:

— А что же, друзья мои, то предложение приемлемое. Мы же понимаем, что господин барон находится в крайне стеснённых обстоятельствах.

И тогда господа стали соглашаться, и видя это, фон Фезенклевер подытожил:

— До ваших Солдатских полей тянем дорогу мы в складчину, а уж от них до Эшбахта — вы сами… И землю под склады дадите на берегу.

— Ну, чего не сделаешь для хороших соседей, — смеётся Волков и добавляет: — Только вы купчишкам из Малена про землю не говорите, им-то я не даю, узнают, что вам дал — обижаться станут.

И все господа стали смеяться вместе с ним: понятное дело, они сеньоры, и Эшбахт сеньор вот им землю и дал. А купчишки кто? Никто! Сволочь! Без складов обойдутся.

— Ну, тогда, господа, вернёмся к столу, — приглашает радушный хозяин. — Договор надо отпраздновать.

И все сеньоры довольные пошли к своим местам и своим жёнам, рассказать им о событии. И обед продолжился. И кстати, жаркое с огня было вполне себе не плохим. Генерал, после придворных поваров, мог это сказать определённо.

А потом, когда жара понемногу стала отпускать, господа встали из-за столов, и Волков снова нашёл канцлера, и приятели пошли вдоль стены замка Фезенклевер прогуляться:

— Стареете, мой друг, — заметил канцлер, посмеиваясь.

— Это вы о чём? — не понял генерал.

— Я был уверен, что вы выторгуете у них всю дорогу, а вы им подарили изрядный кусок, кажется.

— А, вот вы о чём… Ничего, господам достанется ужасный кусок, после границы пойдут самые дебри, холмы и овраги, всё поросло непроходимыми кустами. Там надобен будет хороший инженер. Пока ехал, едва карету не поломал, а у меня четвёрка впряжена, поэтому и проехал. В общем, придётся им потратиться.

— Там как раз те места, где орудовал оборотень? — Вспоминает Фезенклевер.

— Два оборотня, — отвечает ему барон. Ему сейчас не хочется вспоминать ту историю с казнью рыцаря, и чтобы отойти от этой темы спрашивает: — Ну, а у вас как дела, чем думаете заниматься?

— А чем же мне заниматься, — пожимает плечами бывший канцлер. — Ничем. Вот месяц назад выдал одну из дочерей замуж.

— О, поздравляю вас. — Волков остановился. — Уверен, её избранник достойный человек.

— Более чем, более чем. Он взял её без приданого. Ну, почти.

— Вот как? — удивляется генерал. — Значит она у вас красавица.

— Редкая красавица и редкая умница, но у меня их ещё три осталось… — Фезенклевер смеётся. — И с ними такого счастливого казуса не приключится.

— Придётся давать приданное, — понимает барон.

— Ну, конечно. Беда в том, что всех моих сбережений, что я собирал долгие годы, хватит в лучшем случае на двух дочерей. Одна останется без приданного, а ещё у меня три сына, один наследник… Ему достанется поместье. Что делать с другими — пока не знаю. Думаю, — объясняет канцлер. — Одно время думал просить вас взять их в дело воинское, — он машет рукой. — Да вояки из них будут никчёмные.

— Если сыновья сами не стремятся идти в моё ремесло — не невольте. Только хуже будет, — говорит ему генерал. — Дело моё очень тяжёлое. А что за имение у вас?

— Малое совсем. Куменген, это на север от Хоккенхайма. Хорошо, что на реке, иначе совсем бедное было бы. А так хоть хлеб возить никуда не нужно и цены хорошие можно взять. В общем, свои шесть с половиной тысяч годовых имею.

— Не больно много, — замечает генерал.

— А вы знаете, барон, — канцлер усмехается, — если жить в деревне, да не держать себе выезда, да не платить за шелка и бархаты, а ходить в одежде простой, то вполне старику хватает. Жена моя ещё и откладывает немало. Мне бы только детей определить. А вот на это уже денег не предвидится. Подумываю даже дом в Вильбурге продать…

И тут в голову Волкова приходит мысль:

— Не спешите продавать дом. А как насчёт того, чтобы опять послужить высокому лицу?

— Какому высокому лицу? — Сразу заинтересовался канцлер. И потом сказал с заметной неприязнью. — Нашему, что ли?

— Нет-нет, — успокоил его генерал. — Иному.

И тогда господин Фезенклевер смотрит на него и в глазах канцлера так и светится вопрос: ну, а какому же высокому лицу, вы предлагаете мне послужить?

— Ну, например… Послужить в Швацце…

Фезенклевер ещё не верит:

— Принцессе?

— В тех местах её зовут инхаберин.

— Инхаберин — прекрасное слово. Хозяйка, владычица. И вы думаете, что там я ей могу пригодиться? — не очень-то верит в эту затею канцлер. — Там и своих безземельных господ хватает.

— Она вас возьмёт, — уверенно говорит ему барон. — Я за вас поручусь. И мне кажется, что инхаберин мне доверяет.

— Ну, после известных событий, я бы на её месте, тоже вам доверял, — соглашается Фезенклевер. — Ну, а какое же место мне соискать? Полагаю, что место канцлера или казначея там не вакантны.

— Правильно полагаете, — соглашается Волков. — За попытку усесться в те кресла можно и вина отравленного испить.

— В такаем случае, что вы мне предлагаете? — Канцлер усмехается. — Я не так беден, чтобы идти в кастеляны.

— А в секретари? — Спрашивает генерал.

— Вы смеётесь надо мной? — Фезенклевер смотрит на него серьёзно.

— Нисколько. А что зазорного в том, чтоб быть секретарём принцессы? — Волков ухмыляется. — Я, межу прочим, бывал её горничной.

— Ничего зазорного… Но мой возраст.

— Вы будете близким ей человеком, ей нужен умный муж, искушённый политик и знаток интриг. Да и вообще: не многим удаётся послужить двум высоким особам. Тем более, что она прекрасная, чистая, неискушенная женщина…

— Чистая и неискушённая? — не верит канцлер.

— Чистая, такое впечатление, что она росла не в дворце, а где-нибудь при монастыре, — уверенно говорит генерал. — И думаю, что вы смело можете рассчитывать на три тысячи годовых жалования.

Теодор Франк фон Фезенклевер, бывший канцлер герцога Ребенрее смотрит на барона фон Рабенбурга внимательно. Кажется, он всерьёз обдумывает предложение барона. И чтобы процесс пошёл побыстрее, генерал и говорит ему:

— А лучше я попрошу у принцессы для вас четыре тысячи талеров в год, тем более и талер Винцлау тяжелее нашего. Согласитесь, это будет неплохое жалование на секретарской должности.

Волков понимал, что говорил. По меркам Ребенрее, четыре тысячи — это было жалование канцлера.

— С нашим посольством в Винцлау поедут опытные люди… — начал было Фезенклевер, он всё ещё сомневался, но генерал нетерпеливо махнул рукой:

— Пока они приедут, вы уже будете понимать, из каких щелей тянет сквозняками в её доме, да и не сомневаюсь я в том, что вы быстро найдёте общий язык с принцессой. Ей нужны честные и надёжные люди. Своих людей у неё при её же дворе — нет. А вы будете. А возможно получите должность ещё и при новом маркграфе. Я с ним тоже беседовал, он разумный юноша.

— Да-да, — соглашается канцлер. — Граф Сигизмунд добрый и неглупый молодой человек. Я его знаю.

— Тем более, о чём тогда вы думаете? Три-четыре года при дворе Винцлау и все ваши дочери с приданным, а значит и замужем, да ещё, может статься и сыновей своих на должности пристроите.

Новые господа, новый двор, там будут нужны новые люди.

Этих аргументов было достаточно:

— Да… Да… — Фезенклевер кивает. — Возможно, вы правы. Надо и вправду будет съездить в Швацц. Вдруг маркграфиня меня примет?

— Примет, примет, — обещает ему Волков.

— Хорошо, но всё равно мне нужно будет заехать домой, отдать кое-какие распоряжения. Возможно, забрать жену. — Канцлер как будто готовится к важному шагу. — Потом я заеду к вам, и вы мне дадите письмо к принцессе. Ну, и тогда уже я поеду… В Винцлау.

— Прекрасный план, езжайте, и побыстрее, вам нужно приехать туда раньше нашего посольства, а инхаберин будет вам рада, в этом даже не сомневайтесь, — уверяет его Волков, — вот только письмо я напишу вам сейчас, возможно потом меня не будет дома. Давайте попросим у радушного хозяина писчие принадлежности.

— У меня всегда с собой свои, — отвечает ему Фезенклевер. — Пойдёмте в замок.

И Волков, уединившись с бывшим канцлером, написал письмо, в котором расхваливал своего протеже и просил маркграфиню принять того на должность. Он с удовольствием в письме указал тот факт, что Фезенклевер прослужил многие годы на посту канцлера у герцога, и что был вынужден покинуть пост лишь из-за интриг, а не из-за ошибок или воровства, и что он стоит тех денег, каких генерал у принцессы хочет для него.

— А не слишком ли вы для меня просите? — С некоторым сомнением интересовался Фезенклевер, забирая у приятеля важное письмо. Кажется, он стал думать, что принцесса откажет ему в месте как раз из-за денег.

— Когда вы разберётесь с её финансами, и принцесса поймёт, сколько у неё воровали, она сама вам ещё и прибавит, — заверил его генерал. А потом и добавил: — И прошу вас, друг мой, об этом никому не говорите. Даже вашему брату. Может, только наследнику, добавил бы ещё жену, но ведь вы её с собой собираетесь взять.

— Само собой разумеется. Я всё понимаю, — отвечал Фезенклевер. Человек, треть жизни занимавший высочайший пост, должен был уметь держать язык за зубами. И он тут же интересуется: — И что же это за секретарство, если мне надобно будет разбираться в финансовых делах принцессы?

— Дорогой мой, секретарство то лёгким не будет, да и где вы видели жалование в четыре тысячи талеров за простую работу? — Объясняет Волков, усмехаясь. — Скажу честно, местные сеньоры и вельможи вас там не ждут.

— Я уже это понял.

— Но вас там будет ждать маркграфиня, в этом я уверен.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Фон Рабенбурги откланялись, попрощались со всеми раньше других, так как дорога до Эшбахта была неблизка, а по темноте ехать через их неприглядные земли, в которых некогда водились оборотни — кому захочется? Все сеньоры пришли с ними прощаться, и баронесса с дамами прощалась так, как будто была с ними знакома многие годы:

— Прощайте, София, как закончим замок, так жду вас к себе. — Они соприкасаются щеками. — Прощайте, Анна, жду вас… — И так она распрощалась со всеми дамами.

А теперь, откинув голову назад и блаженно прикрыв глаза, баронесса говорила мужу:

— Ах, как я от них устала. Они так глупы…

— А по вашему виду, вы были счастливы, что обрели столько подруг.

— Обрела? Половину из них я уже знала. Бывали у нас на балах в Малене. Вот думаю, как бы и нам бал организовать? Когда вы там замок достроите? Вы, кажется, говорили, что скоро уже… — Она не дожидается его ответа и продолжает. — Столько посуды надобно будет купить хорошей. А сколько мебели…

Волков смотрит на своих, быстро заснувших сыновей, сорванцы умаялись, слишком много впечатлений за сегодня, на клюющую носом рядом с ними, Ингрид. И наконец он интересуется у баронессы:

— А где вы собираетесь брать деньги на мебель и на посуду?

Тут вся истома с госпожи Эшбахт слетела сразу, она поворачивается к супругу и с изумлением смотрит на него, а потом и говорит ему с претензией:

— Я вам сыновей здравых рожаю, вон они спят, а уж деньги, господин сердца моего, извольте изыскивать сами как-нибудь.

И на этот аргумент он контраргумента сыскать не может. И посему лишь кивает. Ну, хорошо, хорошо… Буду изыскивать. Сам же он был доволен сегодняшним днём. И новые связи с местными сеньорами были ему совсем не лишними, и дорога, как не крути — тоже не во вред. И супруга оказалась для местных дам почти столичной штучкой, в итоге владелец этой, ещё недавно дикой части большой земли, продолжал набирать вес в обществе.

И ещё он начал дело, на успех которого очень наделся. Ему хотелось, чтобы Фезенклевер побыстрее прибыл ко двору принцессы Оливии. Всё-таки Волков считал, что оставил женщину в непростой ситуации. Причём женщину очень хорошую, расположенную к нему. У него, конечно, были веские оправдания для скорого отъезда. Безусловно у него была причина: ему нужно было защищать ещё одну женщину, женщину очень важную для него и очень близкую — мать его сына, да и сына самого, и тем не менее, нехорошее чувство с привкусом вины, что он оставил Оливию в трудную для неё минуту, не покидало его. Может поэтому он, едва не силой, заставлял Ипполита ехать к ней. И радовался в душе, про себя, когда тот вернулся и сказал, что помог дочери принцессы. А теперь ещё и Фезенклевер. Волков был уверен, что умный человек, истинный царедворец и искусный интриган будет ей, несомненно, полезен.

«Лишь бы хитрец не передумал! А там уже и посольство из Ребенрее поспеет».

Ему хотелось верить, что у принцессы всё будет хорошо.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 32

⠀⠀

Ещё до зари он был уже в Амбарах, и пока ждали рассвета, чтобы перевезти на тот берег карету, генерал заехал в красивый дом, что стоял над рекою. Нашёл там человека из слуг госпожи, спросил у него насчёт Бригитт, он думал: вдруг приехала к ночи, но тот ответил, что госпожи Ланге нет. Как уехали в Мален, так ещё и не возвращались. Уехали с дочерью и всей дворней, и когда они приедут, сторож не знал. Сказали скоро, велели за домом следить. «Жаль».

А переправившись на левый берег, он не свернул сразу на северо-восток, на Ланн. А поехал на восток в Эвельрат. Казалось бы, к чему этот крюк на полдня лишней дороги? Но было у генерала на то две причины. Во-первых, он хотел повидаться с фогтом Фринланда Райслером. А ещё своими глазами увидеть торговое подворье Туллингена. Увидел и удивился. Как он раньше мог его не замечать: огромные ворота, а вдоль дороги, в очередь на погрузку, Кляйбер насчитал больше тридцати телег. И, как и говорил ему Мильке, половина из тех телег были преотличные. А само подворье красовалось хорошими, новыми зданиями, и высокими заборами.

Причина для визита к фогту у него была. Не застав того у себя в конторе, выяснил его адрес и поехал к тому домой. Где был встречен господином Райслером и его супругой. Встречен радушно и приглашён за стол, так как время уже шло к обеду. И там они с фогтом проговорили насчёт разбойника Вепря. И генерал сказал, что именно сейчас его люди будут ловить негодяя. И чтобы люди фогта проверяли свой берег: вдруг встретят каких непонятных бродяг. А потом они сели обедать и генерал, «по большому секрету», рассказал принимавшей его чете, что свадебное посольство в Швацц будет готово к рождеству, и будет оно очень богатым, что оно как раз проедет через Эвельрат. И эти «секреты» были для фогта очень интересны, он слушал с большим вниманием, ведь всякий человек чувствует себя важным, когда осознаёт, что он причастен к секретам о чём-то большом и значимом. А госпожа Райслер в конце обеда просила его быть к ним ещё, но уже непременно с баронессой, а также благодарила его за прекрасное блюдо, как раз то самое, что он захватил в замке Тельвис у кровопийц. Волков как раз его узнал за обедом, на нём повар подал к столу варёную телятину, которую господа кушали с горчицей и кислым вареньем из болотных ягод.

В общем, всё задуманное генерал осуществил в полной мере, и едва покинув дом фогта, поехал уже на север. Причём велел кучеру торопиться. В дороге останавливался уже в сумерках, пусть даже в самых захудалых трактирах, а выезжал до рассвета. И лошади у него были отличные, и посему добрался барон до Ланна быстрее, чем за три дня.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Едва миновал полдень, как он был уже на хорошо знакомой ему улице у своего дома… Вот только ворота ему не отпирали. И на воротах не было даже колокола, чтобы известить хозяев о приходе гостей. Видно, гости тут были редкостью.

— Эй вы… Оглохли, что ли? — орал фон Готт, молотя сапогом в дверь рядом с калиткой. — Где вы там все?

И Волков, уставший от жары и пыльной дороги смиренно ждал в карете. Наконец, со двора кто-то крикнул весьма грубо:

— Кто там? Чего вам надо?

— Открывай! Хозяин приехал, — обрадовался оруженосец и ещё несколько раз пнул крепкую дверь, уже раздражась. — Давай, шевелись уже, олух, не то получишь у меня…

— Никаких хозяев я не знаю, — донеслось из-за двери, — тут хозяйка госпожа Агнес Фолькоф и никаких других хозяев у меня нет. А вы, господа, езжайте себе с миром, вы ошиблись.

— Пёс ты дворовый! — заорал фон Готт. — Хозяин этого дома — Иероним Фолькоф фон Эшбахт, барон Рабенбург, и он как раз приехал, и по твоей милости стоит на дороге… Если ты сей же час не отворишь дверей, я перелезу через забор и отхожу тебя плетью.

Только после этого дверь наконец стала открываться неспешно. И тут же фон Готт и Кляйбер, протиснувшись в образовавшуюся щель, уже со двора стали отпирать ворота. Но генерал не стал ждать пока ворота откроются, и выйдя из кареты, вошёл во двор, разминая ноги. А там он и увидал всё ещё чёрную, как смоль, броду, что отчасти скрывала кривое лицо. Кажется, кучер Агнесс зарос волосами ещё сильнее, теперь чёрные волосы его доросли почти до глаз. Да и одежда его была почти вся чёрной. И чуть серой от пыли.

«Игнатий… Кажется так его кличут».

Волков бросил взгляд и пошёл к дому, а этот чёрный человек пошёл с ним и говорил ему:

— Господин… Подождите… Господин…

Но Кляйбер, шедший с Волковым, оттолкнул его: уберись прочь. И Игнатий отстал сразу, а юный Леманн, что шел впереди барона уже отворял ему красивую дверь. Отворил… И уже зайдя внутрь, вдруг выскочил обратно, и взгляд его был… Как будто он изумлён или перепуган. Но дверь он не закрыл, как бы предолгая генералу войти. И тот вошёл, дом-то был его.

Почти на пороге освещённый падающим через открытую дверь светом стоял хорошо одетый мальчик лет десяти. Голова его была абсолютно бела, как будто к своим годам он успел уже поседеть, да так, что волос иного цвета не осталось вовсе. И то было не всё, у него не было обеих рук по локоть, лишь подвязанные рукава, а ещё генерала удивили его глаза. Они были так же белы, как и его волосы, в них не было зрачков, а были только белки. Мальчик был слеп, он стоял, как раз перегораживая генералу дорогу, его-то, видно, и испугался Фома Леманн. Но когда Волков остановился на пороге, этот самый мальчик вдруг поклонился ему, а после и сказал:

— Доброго здравия вам, и храни вас Бог, господин барон.

— Кто ты такой? — холодно, а может даже и сурово интересуется Волков, скрывая своё удивление: он знает меня? Он видит меня что ли? Такими-то глазами? А ещё генерала раздражает резкий запах кошачьей мочи, он витал прямо тут, в прихожей, у самого порога.

— Я Николас, господин. Паж и ученик госпожи Агнес.

Барон опять удивлён:

— Ученик? — это, как раз, удивило генерала ещё больше, чем то, что слепец так легко угадал его. — Чему же она тебя учит?

— Толкованию писания, господин.

— Толкованию писания?

— Да, господин, она говорит мне, чем евангелие от Марка, отличается от евангелия от Матвея. И в чём суть мудрости Иоана Златоуста, — отвечает Николас.

Но он, говоря всё это, так и не уходил с пути генерала, и за плечом того уже появился могучий фон Готт, он-то не собирался торчать в дверях и только ждал, чтобы Волков пропустил его вперёд, чтобы откинуть мальчишку прочь:

— Сеньор, — без всякой вежливости интересуется тот, — что он там болтает?

Но Волков не слышит своего оруженосца, он видит, как в трех-четырёх шагах за мальчишкой качнулась в полусвете большая тень и он рассматривает: кто это там. А там… Здоровенная баба пудов на восемь, если не на девять. Её белый передник подвязан под самую грудь, та свисает на обильное чрево, плечи у неё широки, лицо… Одутловатое, плоское, глупое… а волосы… Не собраны, как у нормальной женщины под какой-нибудь головной убор, а неопрятно рассыпаны по плечам. Конечно, он её помнит.

«Одно из чудищ Агнес».

А белоглазый вдруг и спрашивает у него:

— Желает ли господин пройти в дом?

А желает ли? Честно говоря, господин уже и не уверен. Баба эта ужасная, ребёнок без рук и с белыми глазами, кучер заросшей как у чёрта мордой…. Да ещё эта омерзительная кошачья вонь, которая точно душит его… И он вместо того, чтобы ответить на вопрос слепца, сам спрашивает:

— Где твоя госпожа, Николас?

— Госпожа отбыла на богомолье, — почти сразу отвечает мальчик.

— На богомолье? — Волков поворачивается и видит: чернобородый кучер стоит совсем рядом с ним. Да и карета тут же, у забора. — Пешком она пошла что ли?

— Нет, господин, Игнатий её отвёз, — продолжает Николас. — Госпожа отправилась в женский монастырь святой Бернадетты Хранительницы, что находится на улице Праведников. Ушла молиться на всю ночь. И после она всегда завтракает там.

— Господин, она велела мне приехать к обеду, — подключился к разговору кучер. — Сейчас уже буду запрягать.

— И что же…? Она там всю ночь молиться, что ли? — удивляется Волков. Всё это звучит для него странно.

— Каждую неделю госпожа ездит на ночь в тот монастырь молиться, — подтверждает мальчик. — И приезжает с молитвы лишь по полудню. — И пока генерал обдумывает услышанное, слепец снова интересуется: — Так вам угодно будет войти в дом, господин?

— Кошками у вас воняет, больно, — отвечает Волков. Нет, нет, ему точно не хочется входить в этот дом, который, кстати, принадлежит ему. — Передай госпоже, что я приехал. Как найду постой, так пришлю ей весть, чтобы была у меня.

— Непременно, господин барон, — отвечает ему Николас и низко кланяется.

Когда он садился в карету, балбес фон Готт интересовался:

— Сеньор, а что же мы не пошли в дом? Вы же говорили, что он ваш. Хоть зашли бы, посмотрели.

Этот болван… Он ведь не знал Агнес, так как знал её, например, Максимилиан или Ёган, и уж точно не знал её, как знали деву сам Волков или Сыч. Вот и спрашивал. А барону не захотелось входить в дом, наполненный какими-то страшными людьми, уродами и в котором, к тому же, так воняло кошками… И самой Агнес. И посему генерал ответил оруженосцу, садясь в карету:

— Там воняло котами. — И больше о том ничего. — Поедем до Черёмухова моста. — Он сам уже, признаться, немного позабыл Ланн и посему добавил: — Спросите у местных, как туда ехать?

А вот само место он узнал: хорошее место, широкая улица. Как узнал и прекрасную, но небольшую купальню Шмидта. И когда они проезжали мимо купальни, Кляйбер сообщил ему, указывая вперед:

— Вон тот дом… Который красив. Молочник сказал, что какая-то графиня в нём проживает.

«Домишко-то красив, да мал, — думает барон, разглядывая здание. Он понимает, что разместиться тут со всеми его людьми, не сможет. Да и карете с его четвёркой лошадей, кажется, места в доме не найдётся. — Ладно, посмотрим, может это ещё и не её дом».

Но графиня фон Мален и вправду жила там, и в этот час она была дома, и видно встала совсем недавно. В своей свободной, домашней одежде, с распущенными волосами, едва прикрытыми чепцом, с чуть припухшими со сна глазами, Брунхильда была просто прекрасна.

Живая и счастливая, она улыбалась барону, и кажется годы совсем её не портили, а наоборот — красили, от той девы, что повстречал он в захолустной харчевне, и следа не осталось, а на её месте теперь светилась красотой роскошная, ещё не старая женщина.

— Ах, братец… Как я счастлива… — Она, не стесняясь ни своих слуг, ни его людей, обняла его за шею, повисла на нём едва он пересёк порог её дома. Глаза женщины были полны слёз. — Наконец-то вы приехали. Я молилась каждый день о том, — она оборачивается к своим слугам. — Ну, что встали? Зовите графа! — И тут же схватила генерала за руку и буквально потащила в покои.

Георг Иероним фон Грюнефельде граф Мален, племянник генерала был, в отличии от матери, уже одет, и пальцы его были испачканы чернилами, а за ним шёл немолодой монах, с книгой в руках, Волков сразу подумал, что это учитель графа. Он схватил «племянника» на руки весьма бесцеремонно, и поцеловал его несколько раз, а потом и спросил:

— Ну, рассказывайте, как вы?

— Мы ждали вас, дядюшка, — отвечает разумный мальчик. — Матушка всё время говорила, что вы к нам непременно приедете. А пока вас не было, Его Высокопреосвященство был к нам ласков.

— Архиепископ приглашал графа на обед, — похвасталась сыном мать.

— Он приглашал вас на обед? — удивлялся генерал. — Без матушки?

— Без матушки, — спокойно отвечал мальчик.

— И о чём же вы говорили с Его Высокопреосвященством? — ещё больше удивляется Волков, так и не опуская графа на пол.

— Да обо всём, — говорит тот. — О моих поместьях, о вас, дядюшка, о ваших подвигах, а ещё о языке пращуров.

— Вы говорили с архиепископом о языке пращуров? — каждый ответ «племянника» удивляет Волкова всё больше. И он смотрит на того человека, которого он посчитал учителем графа. А тот, поймав взгляд барона, решается ответить:

— Его Высокопреосвященство высоко оценил знания графа. Они обсуждали глаголы.

«…обсуждали глаголы… с архиепископом… Вряд ли я когда услышу подобное про барона Рабенбурга, а ведь они почти ровесники…»

А Брунхильда тут берёт «братца» под свободную руку, и говорит:

— Ну, что же мы тут стоим, братец? Пойдёмте в столовую, я прикажу подавать завтрак.

— Вообще-то, матушка, — разумно рассуждает граф, сидя на руках у «дяди», — время подавать обед.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 33

⠀⠀

За столом были и учитель графа, и фон Готт, и Кляйбер, и Леманн, это кроме графини, юного графа и Волкова. И барон отметил ещё один прибор подле левой руки графини, но кто-то так и не явился на обед. Брунхильда же была по-настоящему рада, и сияла. Она, забывая есть, с удовольствием слушала умные разговоры «дяди» и «племянника» в которые иногда вставлял реплики учитель. И весь вид её выражал счастье. Она улыбалась, когда видела, что Георг Иероним каждую минуту удивлял своего «дядю» познаниями в мертвом языке или какими-нибудь разумными рассуждениями, которых от иного, столь же юного человека, нипочем было не услышать. Конечно, Брунхильда гордилась своим умным мальчиком. А как же ей не гордиться, ведь это именно она произвела на свет это чудо. И женщина, слушая своего сына, то и дело касалась руки своего «брата». Нежно, совсем по-сестрински, каждым прикосновением как бы вопрошая: ну, что братец, разве ваш племянник не чудесен? И Волков даже сжал её руку один раз в ответ на её прикосновения. И поглядел на красавицу. Потом, когда люди его ушли, учитель увел графа, а ему и графине сварили кофе, они наконец смогли поговорить о важном. И барон спросил:

— Как вы тут устроились?

— С божьей помощью… — отвечала графиня. — И с помощью Агнес.

«С помощью Господа и с помощью Агнес… По меньшей мере, странное сочетание».

— А что же она тебя быть к себе не просила?

— И речи о том не вела, я у неё так ни разу и не была в гостях. Но она мне помогла, — тут Брунхильда смеётся. — Ну, а как же? Мы всё-таки родня.

Генерал смотрит на неё и вздыхает сыто:

— Она тебе помогла, значит?

— Как никто, — заверила его Брунхильда. — Она меня и архиепископу представила и местным людям. Денег дала для начала… Дом мне первый сняла, пока Его Высокопреосвященство мне этот дом не жаловал.

— Жаловал? — тут генерал решил уточнить. — Так он тебя не допустил сюда пожить, а жаловал?

— Жаловал, жаловал, — Брунхильда улыбалась счастливо, и поводя рукой вокруг говорила: — То всё моё. Отец Константин, это сакелларий дома Его Преосвященства, мне выдал бумагу, и местный нотариус, голова лиги нотариусов Ланна, мне ту бумагу заверил на той неделе: всё — отныне этот дом мой. Там, в бумаге, сказано, что жилище в полном моём распоряжении, я даже продать его могу…

— Как легко тебе иной раз живётся! — Волков и не нашёл, что ещё сказать по этому поводу. Он-то думал, что графине и графу просто дали приют — живите, дескать, бесприютные. Теперь же, ошеломлённый таким известием барон думал: «Это как же сильно поп из Ланна не любит герцога Ребенрее… Так сильно, что назло тому бывшей его фаворитке дома дарит? Или эта распутница старику самому голову вскружила?» Иная какая причина такого подарка барону в мыслях не являлась.

— Да уж легко, — говорит ему Брунхильда с укором. — Особенно легко становится, как вспомню, что негодяи моего сына убить хотели, как били нас железом, как из пистолей едва мне в лицо не палили, аж волосы пламенем жгло. — Она делает паузу. — Так что этот дом, мне Господь даровал не просто так.

Генерал с нею не спорит, он допивает кофе. И тут слуги, собрав последнюю посуду со стола, оставили их в столовой одних, и тогда Брунхильда снова положила свою руку на его ладонь и зашептала:

— Господин мой, ежели вы желаете меня, так можно прямо сейчас найти минуту и место для уединения.

— Ишь ты… — Волков усмехается. А сам, осмотревшись и убедившись, что их никто не видит, трогает её грудь… Грудь женщины тяжела, графиня родила троих детей, но при том сохранила свежесть и упругость своего тела. — … сама мне предлагаешь. Что это с тобой?

— Граф о вас каждый день спрашивал, "когда барон будет, будет ли вообще, не бросит ли нас"? — рассказывает Брунхильда, а сама, поглядывая на двери с опаской, вдруг кто войдёт, его руку к своей груди ещё сильнее прижимает: не стесняйтесь, мой господин. — Я и сама о вас всякий день думала, молилась вместе с графом, чтобы вы быстрее из чужих земель вернулись. Вот и соскучилась по вам. — Она говорит это искренне. И Волков эту искренность видит, а ещё он чувствует в её речах… страх. Графиня всё ещё боится… Скорее всего за сына. Даже тут, в Ланне. Вот и рада приезду «братца», вот и будет его приваживать изо всех своих женских сил. И тогда он говорит, отпуская грудь красавицы:

— Мне тайком, да по углам, тебя брать не хочется, хочу видеть тебя голой. Всю.

А она шепчет ему:

— Так я не против, господин мой, всё что пожелаете, только слуги у меня, половина из местных. — Она снова смотрит на дверь. — Они, кажется, следят за мной.

— Приставлены? — тихо спрашивает генерал. — Архиепископом?

И тут Брунхильда отвечает ему чуть погодя:

— Нет, не им… Другим человеком.

— Ну, конечно же, — Волков говорит это с явным неудовольствием. — Твоё «святое место», долго пустым не бывает, ты уже сыскала себе какого-то дурака.

— А что же мне было делать, братец? — Шепчет ему графиня. — Как слабой женщине в чужом месте, да без мужского плеча?

— А точно тебе было надобно только лишь мужеское плечо? — ехидно интересуется Волков.

— Господин мой, — выговаривает ему Брунхильда всё так же тихо. — Без чего-то мужеского я ещё как-нибудь проживу. А вот как мне прожить без денег, без связей в чужом городе, да ещё с чадом на руках, да ещё когда такие враги страшные на нас охотились, словно волки на оленей. Это у вас, у мужей, есть мечи, перчатки латные, силы огромные, а у нас, у жён, лишь «святые места», вот ими и пользуемся как можем, чтобы выживать. Чтобы детей своих спасать. А как иначе?

Волков смотрит на прекрасную и взволнованную женщину несколько секунд, и взгляд его становится мягче, он даже к руке её прикасается:

— Ладно, ты молодец. Сына уберегла, нашла ему кров… А уж как? Ну, как получилось. Обидчиков ваших я уже, кажется, знаю. Всем воздам в скорости.

Брунхильда складывает руки молитвенно и говорит горячо:

— Молю Господа о справедливости. Уж воздайте им, воздайте этим негодяям, господин мой.

Тут генерал достаёт письмо, и вертит его перед глазами красавицы: знаешь от кого это? И она берёт у него письмецо и едва развернув его небрежно кидает бумагу на стол: даже и читать не буду. И на непонимающий взгляд «брата» отвечает:

— Карл пишет. В какой раз уже.

— И тебе не интересно, что он пишет? — Удивляется генерал.

— Так я и так знаю, что он пишет. Хочет, чтобы вернулась.

— А откуда, ты же его письма в огонь кидала? На глазах его посыльных.

— Может кидала, а может и не кидала, — смеётся графиня.

И опять у генерала во взгляде непонимание: ну допустим, и что же ты думаешь делать?

— Возвращаться я не желаю, — заявляет красавица. — Выбрал он себе эту дуру молодую, так пусть с нею и милуется, а то, что с нею у него не всегда в постели ладно выходит, так это пусть его любовница волнуется.

— О чём это ты? — Волкову не верится в такие глупости.

— Да о том, что сила мужская уже у него не та, о том весь двор говорит, — и она добавляет с гордостью: — а со мной у него всё всегда выходило. Всегда. — Тут она шепчет так тихо, что генерал едва разбирает слова: — Зелье Агнес помогало. — И потом снова говорит громче: — Вот он меня назад и зовёт, прельщает всячески.

— И чем же прельщает? — Сразу интересуется Волков.

— Штауфенхольмом, — сразу отзывается Брунхильда. И снова в её словах слышится гордость.

— Так это… Новым его замком? — Этот день не престаёт его удивлять.

— Дворцом. Ему уже лет шесть кажется, в общем, он прельщает меня этим дворцом со всем поместьем вместе. — Она вспоминает: — Там место красивое. Дворец на озере стоит, ивы по берегу, а вокруг дворца сады. А в нём прекрасный зал для балов, а паркеты там какие… — Женщина улыбается.

Ивы, паркеты, сады… Всё это замечательно и прекрасно, но барона интересует главное:

— А сколько же в год приносит Штауфенхольм?

— Не знаю… — говорит красавица и добавляет небрежно: — Карл как-то говорил… Кажется, тысяч тридцать… Или что-то около того.

«Тридцать тысяч и прекрасный замок?»

— И что же ты? Не думаешь вернуться?

— Чтобы жить в деревне? — она корчит гримаску и высовывает язычок как от чего-то неприятного, и поясняет «брату»: — Он же зовёт меня не ко двору.

— А куда же? В поместье хочет тебя видеть?

— Именно что в поместье. При дворе меня его мегера сожрёт тут же. Она же меня со свету сжить мечтала, вы ведь не знаете, как она ко мне своих товарок подсылала, а те приходили со своим лакеями ко мне, жаровни приносили, чтобы мне лицо щипцами прижечь.

— Это… Герцогиня? — догадывается генерал и ужасался. — Это когда же такое было?

— Ещё в начале, когда Карл мне выделил флигель для жития при дворе, тогда и было… Угрожала мне… До меня Карл дамам юбки задирал, конечно, но никого так не приваживал, как меня… И жильё во дворце не давал, а потом про меня ей ещё и епископ, клоп зловонный, гадина, ещё в уши нашёптывал. Хорошо, что Карл им всем приказал помалкивать… А жене сказал, что отправит её саму от двора жить куда-нибудь в захолустье. — Это графиня вспомнила уже с удовольствием. — А с Карлом лучше не шутить, он просто так словами не разбрасывается. Тогда она и попритихла.

«Странное дело, герцогиня мою сестру травить обещала, лицо щипцами жечь, а меня и мою жену привечает как родственников. Хотя и про меня ей епископ Вильбурга должен был всякого наговорить. Вот и пойми этих высокородных баб?»

А Брунхильда продолжала:

— А когда ещё тот случай с молодым принцем приключился, так она снова взбеленилась, почуяла, змея, что Карл за меня не вступится, поклялась, что в замке мне живой не быть и письма мне с угрозами писала… обзывала всяко… Хотя молодого принца, я особо и не привечала, он таскался за мной, везде, ловил меня в коридорах, чтобы поговорить, пока отец не видит, подарочки дарил, да я не брала, а я тогда опечалена была, что герцог мне молодую предпочёл, так он и воспользовался… А потом ещё и хвалился, дурак… А уж мамаша его как тогда взбеленилась… — И тут на глаза женщины наворачиваются слёзы: — Дочерей мне от двора забрать не дали, а теперь пишут, что эта старая тварь от двора моих девочек убрала, отправила жить в монастырь. — Она смотрит на генерала теперь с негодованием. А потом смахивает лежавшее на столе письма на пол, словно это оно во всем виновато. — Я этого Карлу нипочём не прощу. И уж сидеть в деревне и ждать, пока он ко мне пожалует, чтобы я его кровь старую разгоняла? Нет, уж… Не нужен мне его Штауфенхольм. Мне… Мне теперь и в Ланне не дурно жить. Да и не кидаются на меня тут с ножами ещё. И из пистолетов в меня не палят.

И Волков в этом с нею соглашается: несомненно, пока здесь ей и графу будет спокойнее. И он спрашивает, скорее машинально, чем пытается её переубедить:

— И к герцогу ты не вернёшься?

— В деревню-то? Жить там и ждать пока Карл приедет, да осчастливит меня? — Она усмехается высокомерно: — Уж нет! У меня здесь вся неделя расписана обедами и ужинами, хожу по гостям и все ещё просят быть, даже не знаю к кому пойду, а кому откажу, потому как скучны…

И генерал её прекрасно понимает: ещё не стара, красива необыкновенно, мужи вокруг неё вьются, балы, ужины, комплименты, подарки… Жизнь интересна, а там в поместье что? Пусть даже и в прекрасном… И тут он интересуется:

— А кто же твой избранник?

— Он меня о том просил никому не говорить. — Отвечает Брунхильда и добавляет злорадно. — А то вы ещё Карлу скажите, он беситься будет.

— Будет, — заверяет её генерал.

И тут же красавица продолжает с усмешечкой, видно эта мысль ей пришлась по нраву:

— Хотя, пусть побесится, он всё равно узнает… Виттернауф ему всё разузнает. Хорошо, скажу… Потом.

Она улыбается, явно довольна тем, что курфюрсту сия весть придётся не по нраву.

«Потом? Ну, потом так потом. Видно, с любовником хочет посоветоваться на сей счёт».

Может она и права, что не спешит раскрывать своих сердечных секретов. Поумнела, конечно, графиня фон Мален, жизнь научила, но генералу нужно привезти от неё ответ герцогу, и он говорит:

— Курфюрсту надо будет непременно ответить, — а Брунхильда глядит на него дерзко, и тогда он поясняет: — я скажу, что писать. То для нашего общего дела будет нужно. Но то письмо должно быть написано твоею рукой.

— Как пожелаете, братец, — говорит Брунхильда покорно, хотя глаза её ещё горят огнём негодования.

У него ещё множество вопросов: и про дела Агнес, и про местных нобилей, и про нового её мужчину, но ему пора, надобно ещё ночлег приличный найти, и он поднимается:

— Я, как найду ночлег, как устроюсь, так тебя призову к себе. Ты уж приходи.

— Так только позовите, все приглашения отложу, к вам поеду, — отвечает Брунхильда и тоже встаёт, высокая, статная, локоны пшеничные из-под чепца выпадают. Красавица целует барона в щёку целомудренно, как сестра. Но притом обнимает весьма страстно и шепчет ему: — Уже жду, когда же позовёте.

И она идёт за ним, а он вдруг останавливается и говорит:

— Письмо от герцога брошено валяется. Ты что, так его и оставишь? Слуги прочтут же.

И тут Брунхильда, глядя на генерала хитро посмеивается, и повиснув у того на руке, тихо говорит:

— Когда… Кое-кто узнает, что принц Карл меня соблазняет поместьем со дворцом… Так щедрее будет… И расторопнее.

«Она точно стала умнее, это несомненно».

Перед тем как уехать, барон тепло попрощался с «племянником» и обещал мальчику, что скоро непременно приедет к нему ещё.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 34

⠀⠀

Волков ехал по городу, смотрел на дома и людей… Может и несла его карета по местам хорошим, но всё равно казалось ему, что город с его последнего раза изменился. И чище, вроде, стал и ярче. И молодые женщины не стеснялись его взгляда, глаз не отводили, а ещё и улыбались ему приветливо, а то и делали реверанс.

«Город хорош, богат. Не мудрено, что графиня отсюда не хочет уезжать в деревню, даже в такую как Штауфенхольм».

Когда-то он останавливался в «Трех висельниках». И тогда трактир казался ему очень приличным. Да вот только сколько с тех пор миновало лет… Теперь он и во двор заезжать не стал. Взглянул и сказал:

— Леманн, спросите у хозяина, где тут поблизости хороший трактир?

И выяснив всё — поехали они дальше. Нашли, наконец, такой постоялый двор, какой генералу пришёлся. И комнаты там были не плохи. Мебель, перины без клопов, хорошие простыни… Он снял две: себе одну, и вторую людям своим. И заплатив за два дня талер восемьдесят, вспомнил, как когда-то в «Трёх висельниках» возмущался тому, что хозяин за две коморки просил у него семнадцать крейцеров. Как далеки были те времена…

Он с удовольствием переоделся в простую одежду, и думал о том, чтобы послать карету за Брунхильдой. Но не смог, стало барона клонить в сон, дорога всё-таки утомляла. И он заснул не ужиная, без всяких сонных капель, хотя в его комнате было довольно душно.

И хорошо, что рано лёг. Солнце ещё не встало, ещё крикливые молочники не развели молоко, а генерал уже поднялся и был весьма бодр. Умывался, одевался, ждал, пока ему подадут завтрак, и Гюнтер сварит кофе, и звал к себе Томаса Леманна.

— Помните дом графини?

— Да, сеньор. Найду, — кивал молодой человек.

— Седлайте коня, езжайте к госпоже и скажите, что я остановился в трактире «У хитрого Вильгельма», что на Кирпичной улице. Чтобы она знала где меня сыскать. Скажи: утром и днём буду занят, но возможно, заеду к ней на обед.

Барон листал одну из новых книг, но невнимательно, и думал о том, чем сегодня займётся. А позавтракав, сразу поехал в центр города, туда, где возле великолепного кафедрала, буквально через площадь от него, высился дворец архиепископа. На площади у дворца было множество карет и возков, на двор карету генерала не пустила стража, пришлось искать место на площади.

Приёмная Его Высокопреосвященства внешне не изменилась, всё тот же огромный зал, залитый солнцем, большие окна, правда узор на паркете был уже стёрт сотнями тысяч подошв бесконечных посетителей. Тут же, у самого входа, за пюпитром был монах, и в конце залы сидел ещё один, за огромным столом на небольшом постаменте. И люди… Их, несмотря на раннее утро, тут было весьма немало. Полсотни или даже больше.

— Что вам угодно, добрый господин? — интересуется монах. У него заметный ланнский выговор, оловянные и медные кольца на пальцах, деревянное распятие на верёвке и… Власяная ряса — грубая, жёсткая, неопрятная для кожи… Верный признак истово верующего человека.

— Я барон Рабенбург, — говорит ему Волков. — Мне надо встретиться с Его Высокопреосвященством.

— Предмет вашей встречи? — интересуется монах вежливо, но эта вежливость не производит на барона впечатления, и он произносит чуть высокомерно:

— Архиепископ приглашал меня.

— У меня о том не записано, — даже не заглянув в большую книгу, лежащую на пюпитре, сообщает ему секретарь.

— Там, кажется, отец Родерик, — продолжает генерал, указывая на стол в конце залы. Человека за столом, закрытого другими людьми, он рассмотреть не может, — сообщи ему обо мне, он меня знает.

— Отца Родерика там нет, — уверенно говорит ему монах. — Но я могу вас записать на следующую неделю, на четверг.

Пререкаться с этим дураком и убеждать его в чём-то барон не хотел, тем более что за ним к монаху уже встал какой-то купчишка, и прислушивался к их разговору. Волков просто молча поворачивается и уходит. У него было ещё одно дело, которое не требовало согласования с набожными секретарями. Досада, конечно, но всякое бывает.

Ему, и главное его людям, пришлось приложить усилия, чтобы найти дом Копплинга. Так как у Копплинга был ещё однофамилец, а ещё и старший сын, тоже архитектор, что жил от отца отдельно. Именно он и дал правильный адрес старого зодчего. Но когда генерал, наконец, добрался до него, жена ему сообщила, что архитектор два дня как выехал на какую-то стройку, и неделю его не будет. Вторая за день досада. Волков, тогда, написал ему письмо: дескать вот, что вы просили: тысяча золотых, я своё обещание исполнил, исполните и вы своё. Не забыв написать при том, что ещё несколько дней будет жить в «Хитром Вильгельме». После оставил жене архитектора тяжёлый мешок с золотом, предварительно вытребовав у растерявшейся женщины расписку. И она, кажется, была рада, когда барон стал прощаться. Но на всякий случай он сообщил женщине, где остановился. Вдруг муж вернётся и захочет с ним повидаться.

Ждало его и третье разочарование за день.

Когда он закончил дела с женой архитектора, то оказалось, что у него есть свободное время. И хоть обед ещё не наступил, он поехал к Брунхильде. И не только потому, что она была по-прежнему на удивление хороша собой, и потому что эта привлекательная женщина была ласкова в прикосновения и шептала ему слова согласия, но и потому, что… Вчера, чтобы поговорить с братцем, графиня выпроводила из-за стола молодого графа, и Волкову не трудно было заметить, что Георг Иероним, которого уводил монах, едва не расплакался. Он ещё тогда хотел встать, догнать племянника, обнять его, успокоить, но почему-то постеснялся. Или не захотел при Брунхильде и своих людях проявлять себя так.

«Заберу его — поеду куда захочет. Куплю всё, что приглянется». Он действительно хотел побыть с графом хоть некоторое время, хоть полдня. Но… Графини и графа не оказалось дома, их привратник сказал барону, что хозяева отбыли к господину Цумерингу, адреса которого слуга не знал.

В общем утро было многообещающее, а день жарким… И пустым. Он так ничего до обеда и не сделал, лишь катался на карете по прекрасным улицам Ланна и всё.

— Едем обедать, — сказал он фон Готту.

— К себе? На постоялый двор? — уточнил тот.

— Да, — подтвердил генерал.

Он, конечно, знавал тут, в Ланне, хорошие харчевни, но думал, что Брунхильда с графом могут заехать к нему, а он хотел видеть их обоих и потому решил обедать там.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

А увидел он там… Ещё въезжая на постоялый двор, заметил дорогую карету. Не слишком большую, но отличную, и с парой очень хороших лошадей. Волков сразу обратил внимание на экипаж. А едва генерал выбрался из своей кареты, так к нему немедля подбежал Леманн:

— Сеньор, вас дожидается госпожа, она назвалась Агнес Фолькоф.

В столовой было людно — обед же. Всюду бегают лакеи, важные постояльцы обедают. Суета. Но за одним большим столом сидела в одиночестве очень привлекательная дева. Великолепно одетая, на ней было изящное платье синего шёлка, весь лиф которого был расшит серебром до самого горла, на голове белоснежная заколка из кружева, на руках, даже в такую жару, перчатки. Перед нею стоял полупустой стакан с вином. Дева была, без всякого сомнения, из фамилии благородной, и то, что она сейчас находилась в подобном заведении без сопровождающего, ровным счетом ничего не значило. Едва Волков появился в обеденной зале, Агнес встала, и приподняв подол платья поспешила к нему, и перед ним присела в книксене, и сама взяв его руку, поцеловала её, генерал поднял деву и троекратно, под взглядами многих обедающих, облобызал в обе щёки в лоб.

— Я вернулась домой, а слуги говорят, что вы были, — сразу заговорила она, пока Волков вёл её обратно к столу. — Пока мылась, пока переодевалась, пока ехала к графине… Так не успела, графиня сказала, что вы уже уехали. А я и не знала где вас искать. Пришлось ждать, а сегодня снова заехала к Брунхильде, а там ваш человек уже был. И вот я здесь.

Волков же зовёт к себе лакея, чтобы заказать себе и своим людям обед, а сам и говорит ей:

— Был в приёмной. Меня какой-то святоша до архиепископа так и не допустил.

— И хорошо, — вдруг заявляет Агнес. — Вместе пойдём, сегодня, ближе к вечеру, когда у него омовение. Без всяких посторонних он будет. Я вас проведу. И поговорите с ним.

«Неужто проведёт? Вот так вот запросто? И не в приёмные часы, а в личное его время, в личные покои? Кто же она теперь такая?»

Фон Готт, Кляйбер и Леманн уселись на другой края стола, чтобы не мешать генералу и «племяннице» беседовать.

— Как у вас тут дела? Как дела у тебя? — начал он.

— У меня, всё слава Богу, — отвечает Агнес.

«У неё всё "слава Богу!" Действительно, хороша. — Волков глядит на неё и всё ещё никак не может поверить, что сидящая с ним рядом полнокровная молодая женщина, с ярким губами, с красивыми плечами и румянцем на щеках, эта та самая, серая от недоедания, костлявая и косоглазая девочка, которую он подобрал в загаженной таверне где-то в жутком, болотистом захолустье. Генерал в который раз видит её и в который раз удивляется: — Груди вон какие себе отрастила. Рука мужеская так сама и тянется — потрогать… Неужели это она?»

— В монастырь какой-то на богомолье ездишь?

— Езжу, господин… Каждую неделю. Настоятельница, мать Изабелла, ко мне благоволит.

Это генерала удивляет, ему, помнится, что девице было нехорошо в храмах, или он путает что-то…

— И в церковь ходишь?

— А как же, — она, судя по всему, даже удивлена его вопросом. — На воскресные службы, сижу в первом ряду. Причащаюсь каждую неделю.

— А с деньгами у тебя как?

— С деньгами? — она отмахивается с небрежностью. — А… Всё одно их не бывает сколько хочется. Но вот думаю у вас дом ваш откупить. — И так как генерал тут посмотрел на неё с удивлением, она и продолжает: — А что? Тот домишко для вас уже мал. Вы его купили, когда простым рыцарем были, а сейчас вы всем известный генерал, у вас одних оруженосцев, не считая слуг, — она кивает в конец стола, — вон сколько, а если с женой и сыновьями приехать решите? Где из всех поместите? А я дам вам хорошую цену. И вы себе новый дом купите или построите. А я вам в том помогу.

Волков глядит на красивую молодую женщину, и думает о том, что раз так у неё всё просто, то и сама бы могла себе построить дом. Но почему-то хочет помогать ему…

«Видно из моего домишки, что до рези в глазах провонял кошачьей мочой, съезжать она не желает!»

Тут им стали подавать закуски: сельдь потрошёную, солёную с луком, другую солёную рыбу, варёные яйца, хлеба́. Оруженосцы его сразу принялись за еду, а вот генерал не торопился, бросил себе на тарелку целую сельдь, но не ел её, лишь отпил пива. Агнес же не притронулась к еде совсем. Да и вина из своего стакана не пила. Этот его дом… Странное дело, но почему-то теперь, после вчерашнего посещения… Волков попросту им брезговал. Словно дом тот неимоверно загажен и зловонен, и отмывать его… Да легче сжечь и построить новый. Но кто, кто же его дом так загадил? Неужто эта красивая, темноволосая женщина, что сидит рядом с ним и к груди которой хочется прикоснуться? Генерал смотрит на неё и не понимает: неужели она?

⠀⠀

⠀⠀

Глава 35

⠀⠀

— О доме подумаю, потому как деньги мне нужны, — наконец произносит он. — Но дёшево тебе его не отдам, я его не только деньгами брал. Он не просто мне достался.

— Понимаю, дядюшка, замки и жизнь при дворах стоят не дёшево, — сразу соглашается племянница. — Скажете — сколько, столько и собирать буду.

И только после этого, наконец, принимается за селёдку. Но тут он же спрашивает:

— Ты Брунхильде деньгами помогала?

— Поначалу, — отвечает Агнес. — Да вы же её знаете, у неё под юбкой своя казна имеется, да и не казна, а чеканный двор, я только её в свет вывела, а дальше она сама. Теперь ей от меня и не нужно ничего. Ей последний раз любовничек её прислал ларь, с пятью сотнями флоринов. Сказал, что то графине с графом на год. Это сорок золотых на месяц, чего ей теперь грустить?

— И кто же это так богат? — Волков опять удивлён. И немудрено: пять сотен… И то ведь даже не гульдены. Флорины! А южные деньги всяко тяжелее денег северных.

— Так вы его знаете! — отвечает Агнес. — Он человек здесь весомый.

— Я его знаю? — Волков смотрит на племянницу. И на секунду в голове его мелькает мысль: может это САМ? Но тут же он прогоняет её, нет, конечно… Брунхильде, естественно, всё равно с кем ложиться в постель, если за то будут давать по ларцу золота, пусть даже то будет древний старик, но архиепископ…

«Уж больно он стар, да и болен. На его ноги было страшно смотреть ещё в те времена, когда я жил тут. Как он ещё с тех пор жив — непонятно, а уж с молодой бабой в постели забавляться… Нет, то точно не старый поп».

— А вот он вас помнит, знает хорошо. — Продолжает «племянница».

— Ну, уж не тяни — говори!

— Отец Родерик, помните, лысый такой? — отвечает ему Агнес.

— Полысел значит, — говорит генерал. — Викарий архиепископа.

— Генеральный викарий, — поправляет его «племянница». — С должности канцлера он ушёл, говорят, сам отпросился. А вот насчёт имущества — так Его Высокопреосвященство ему доверяет. — И она говорит, понизив голос: — Он ведёт все его денежные дела и дела доменные, и все личные дела курфюрста по Ланну и Фринланду. Про все долги курфюрста ведает.

«Теперь понятно, откуда у Брунхильды ларцы с золотом».

— А в миру зовётся он Корнелиусом Цумерингом…

«Ах вот к кому поехала Брунхильда. Ещё и графа туда взяла».

— …он дружен со многими банкирскими домами, — продолжает Агнес. — Лицо в городе важное. К нему и канцлер архиепископа, брат Петер за деньгами ходит, и бургомистр на поклон заезжает.

«Ну, что ж… Графиня знает, к кому пристроиться, коли надо будет, так и с лысым подружится».

Тут им подали большую сковороду, на которой шипели в жиру плотно лежащие друг к другу кривые сосиски — и коричневые свиные, и белые бараньи. Тут же были и увесистые оладья из говяжий печени в муке присыпанные луком, и ломти хорошо прожаренной грудинки, что вся в прослойках. Беспардонный фон Готт, видно от голода, вскочил с радостью, стал вперед дамы и сеньора накладывать себе в тарелку всего, что только было в сковороде.

«Невежда! Болван!»

Волков едва успел, вперед него, взять и положить «племяннице» печени с луком, помня, что она раньше её любила, опасаясь, что этот варнак всё самое вкусное со сковороды сметёт. И тогда Агнес взглянула на «дядюшку» с признательностью. Взяла вилку, а он отломил ей хлеба, и позвав лакея, велел принести даме пива в стакане, а не в тяжёлой кружке.

И поедая тот оладий из печёнки, и запивая его пивом, дева и говорит барону:

— Дядюшка, хочу вам жениха своего представить.

И тут же генерал вспомнил, что ему рассказывал про её женишка, ловкий человек Грандезе. И он делает вид, что забыл:

— Ты мне говорила о каком-то…

— Он из фамилии Штайнов, первые мукомолы и торговцы мукой во всём Ланне. — Поясняет Агнес. — Они будут счастливы ежели вы к ним с визитом будете.

«Да уж будут». В том он не сомневался. И на всякий случай интересуется, забирая себе остатки грудинки и пару сосисок:

— А из приличных людей никого не нашлось?

А дева престала есть, смотрит на него почти с укором: зачем же вы спрашиваете, или вы не понимаете чего-то? Вам напоминать надо…? Но ничего не напомнила, а лишь пояснила совсем тихо:

— Муж мне надобен. Не должно девой быть в моих летах. А этот… будет молчать… Будет предан мне… — а после добавила: — Значит и вам тоже.

Волков тут вспомнил подробности из письма. И про палки, что вставляют в зад этому жениху какие-то дурные бабы, и что мочатся на него. Плюют. А потом подумал то же и про Агнес.

«Неужто она с ним тоже… так же поступает? Ну, а с чего бы ещё быть ему преданным ей? Всяко она красивее тех дурных вдов».

Но уточнять насчёт всего этого он не стал, постеснялся: то бы выглядело бабьим любопытством, которое ему не к лицу. Но с тем фактом, что «племяннице» и вправду давно надо было быть замужем, он спорить и не думал:

«Пора, пора конечно… Вон какая яркая бабёнка. И фон Готт и даже сопляк Леманн на неё пялятся. А мужа нет. Подозрительно сие. И раз уж нашла какого-то, кто будет про неё молчать… Чёрт с ними, пусть хоть мочится на него, хоть ещё что делает… Лишь бы всё то в люди не выходило».

— Ладно, схожу к твоим мукомолам, — наконец произносит генерал. — Но то вовсе не значит, что я дам добро на вашу свадьбу. А уж если и дам, так на приданное пусть не надеются. Им того, что ты Фолькоф, и то счастье.

Агнес бросает вилку и хватает его руку, целует её. Улыбается, блажная. Кажется, дева счастлива:

«Или у неё не только нужда в свадьбе, но ещё приязнь великая. Надо будет при случае набраться храбрости и спросить: как у них там всё делается. Мочиться на мужа она будет до главного дела? Или сразу после? От большой женской радости».

И после его согласия встретиться с женихом, Агнес заторопилась, доела быстро свою печёнку, и сказала:

— Дядюшка, через два часа приезжайте ко дворцу архиепископа, пойдём к нему, а сейчас мне нужно заехать к Штайнам, сказать, что вы будете. — Она смотрит на него и добавляет: — Скажу, что завтра будем к обеду.

— Нет, — сразу не соглашается генерал. — Рассиживаться там не буду. Только короткий визит знакомства ради.

— Как пожелаете, дядюшка, — соглашается «племянница».

Агнес ушла, если не сказать, убежала. Два часа у него было. И были ещё дела.

— Что? Опять едем куда-то? — вздыхал объевшийся фон Готт.

— А вы бы подремать хотели? — интересуется Волков.

— А что же не подремать, если естество после обеда просит.

— В седле спите, по своему обыкновению.

— В городе сие невозможно, — вздыхает оруженосец. — Можно голову о вывеску разбить.

— О, вам о том чего грустить? Вы ею всё одно не пользуетесь, — говорит генерал, садясь в карету, когда Кляйбер откидывает для него ступеньку.

— Пользуюсь, между прочим. Я вообще слыву человеком умным, — Фон Готт подтягивает у своего коня подпругу, ослабленную на время обеда для отдохновения животного.

Волков уже из окна кареты глядит на него долгим взглядом, полным скепсиса:

— И в каких же краях слывёте?

— И не в краях, а кругах молодых людей Вильбурга.

— Ах, вот где… — теперь генералу всё стало понятно. — Ну, тогда берегите свою голову. А пока подумайте своей умной головой, как нам проехать к западной стене.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Волков хорошо понимал, что трудолюбивый человек, ежели ему дать времени, может сделать многое. Главное, чтобы ему никто не мешал. Но тут и генерал был удивлён тем, что сделал мастер Яков Рудермаер с тем клочком земли у западной стены, который барон купил много лет назад. И всё началось с самого прохода. Раньше то был ход меж заборами, в котором два человека могли разойтись лишь коснувшись плечами. Теперь туда пролегал путь, по которому запросто прошёл бы воз в пару коней. А хлипкие кривые заборчики, по сторонам того пути, вдруг стали крепкими и высокими. Ехать на карете к стене он, конечно, не решился, а когда вылез и пошёл пешком, то ещё издали увидал возвышающиеся строения над заборами, прилепившиеся к городской стене. Они были ладные, крепкие, скорее всего не жилые, а хозяйственные. Коридор меж заборов заканчивался вратами и дверью. Кляйбер, шедший впереди, попробовал дверь, и она поддалась. Он и вошёл первый.

Места там было мало, вот и строил Яков нужные помещения по стене в два этажа. И чуть ли не четверть всего места занимал крытый склад под уголь, ещё тут же были кузницы. В одной, у раскалённого горна, работали люди, ещё один, голый по пояс и чёрный от угольной пыли, стоял у склада с углём и с интересом рассматривал Волкова и его спутников. И тогда из одного строения, притулившегося к стене, вышел человек и пошёл к генералу.

— Хорошего дня вам, господин, — он поклонился.

— И тебе быть здравым, — отвечал барон продолжая оглядываться. — И кто же ты есть, добрый человек.

— Я Андреас, подмастерье господина Рудермаера.

— Ах вот как…

— Вы, видно, пришли разузнать про свою аркебузу? Вот только она ещё не готова.

— Не готова? — переспрашивает Волков и наконец, оглядев всё вокруг, идёт к одному верстаку под навесим, где лежат несколько сложенных в кучку труб. Андреас идёт за ним. Генерал сразу опознаёт в них мушкетные стволы. И подойдя интересуется. — А где же сам мастер?

— Он крестит свою дочь, должен уже быть.

— Дочь крестит… Это прекрасно, прекрасно… А что же с аркебузой?

— Барон берёт одну из трубок и подносит её к глазу, проверяет, ровна ли она. И кладёт её обратно на верстак.

— Нарезаем ствол, начали господин, думаю, что до воскресения закончим, а потом закалим его и сразу начнём ладить замок под пружину. Замок и ключ для взвода, уже готовы, а как закончим с ними, так отдаём аркебузу серебрянику, он уже по прикладу и цевью серебро положил, а останется лишь нанести чернение на замок и ствол. Думаю, что через три недели ваша аркебуза будет готова, — объясняет ему человек.

— А напомни-ка мне, любезный друг, — ласково говорит генерал, — сколько я вам за ту аркебузу буду должен?

— Сколько должны за аркебузу?

— Да, сколько? А то я запамятовал, — продолжает Волков.

— Так я про то ничего не знаю, — отвечает человек и генерал видит, что он врёт. Не хочет об этом говорить. — Серебро… Это всё дело мастера, а я моё дело — железо.

Волков всё понял и хотел уже передать Рудермаеру, чтобы тот его нашёл, но Андреас, как раз и говорит ему:

— А вон же и сам мастер!

Барон никогда не был спесив с теми, кто ему был предан или приносил пользу, вот и сейчас он без всяких церемоний обнял Якова Рудермаера, а потом, отстранившись, похлопал того по животу и стал вспоминать:

— Не припоминаю, чтобы у тебя было брюхо, Яков. Раньше ты был просто крепок. А теперь вон что… Кажется ты стал хорошо жить.

— Это всё моя жена, — смеётся кузнец. — Невозможно, как вкусно готовит. Господин, все говорят, что вы были в южных странах. И дрались там с колдунами.

— Неужто и сюда слухи добрались? — Волков не хотел о том говорить и перевёл разговор: — Ты, как сказал мне твой хитрый подмастерье, крестил сегодня дочь?

— Да, четвёртая моя, — не без гордости сообщает Яков.

— И что, все девы?

— Нет, второй вышел сын, девиц же у меня три, — сообщает кузнец.

— Тебе придётся много работать, девам надобно приданное.

— Да, господин, уж иной раз боюсь к жене прикасаться, боюсь, что опять девка выйдет, — смеётся Рудермаер.

Генерал молча достаёт золотой:

— Твоей новокрещёной на приданое.

— Спасибо, господин, — кузнец кланяется. — Уж отложу ей, не потрачу.

— Ну, а как у тебя дела? Настроил тут всего, дорогу к себе расширил, вижу, вон, ты уже нарезные стволы научился делать… — Волков указывает на тех людей, что колдуют с зажатым в тиски стволом.

— Да, строю по надобности, заодно люди мои тут живут, у кого жилья нет, а насчёт мастерства — да, поднабрался, — с гордостью отвечает мастер, — поднаучился, уже седьмую аркебузу делаю, пружину, конечно, покупаю, серебро и узоры — тоже не моё, а вот приклад, цевьё и замок, ствол режу… Всё сам. Всё сам!

— Это прекрасно, сколько же ты берёшь за такою аркебузу?

— Да не так и много, господин, вот эта будет самая богатая, вся в чернёном серебре, вся в птицах и зверях, так она будет стоить сто восемьдесят талеров.

— О! — генерал и не скрывал, что удивлён. Вообще-то он бы и сам от такой не отказался, если бы мастер ему подарил. — Вовсе не плохо.

— Так больше половины я отдам серебрянику, да ещё семь талеров за пружину, господин. А ещё людям жалование, — пояснял ему мастер, — а то, что останется… Банкиру своему отнесу.

— Банкиру?

— Да… Меняла Бухвальд, что сидит на Колодезной площади, я у него денег занял. Шесть тысяч. Он просил процент лучше, чем иные негодяи.

— А на что же? — Волков опять удивлён. Хотя и не так уже сильно.

— Я же купил место в гильдии. Почитай уже год как.

— В гильдии оружейников?

— Да, господин, иначе эти подлецы не позволяли мне торговать оружием в городе, лавку иметь не дозволяли, а гильдия кузнецов не позволяла лемеха для мужиков ковать, даже лошадей ковать не давали, да ещё не давали мне ничего нужного, я у ни у тех, ни у других не мог ни пружины купить, ни инструмента надобного, куда не пойду, что не спрошу — только для членов гильдии. И хоть ты золото им предложи, ни в какую не соглашались… Ещё и морды кривили. Теперь-то хоть разговаривать стали, — объяснял ситуацию мастер.

— А что же ты заложил банкиру?

Генерал обводит рукой строения: не это ли?

— Да что вы, нет, нет, — качает головой Рудермаер. — Как же я ваше имущество заложу? Нет. Дом пришлось заложить. Я же домишко за женою взял.

— Вот как? Дом в Ланне? Хорошее приданное.

— Да, хорошее, но она у меня сызмальства хромая, так что приданное её убогость уравновешивает. И вот теперь каждый год меняле пятьсот талеров возьми, да и отдай, иначе домик заберёт, — вздыхает кузнец.

— Теперь тебе нельзя ни болеть, не умирать, — замечает генерал.

— Господи, убереги, — крестится Мастер. — Ну да ничего, теперь-то дела получше пошли. Аркебузу эту нарезную доделываю, а уже есть новый заказ на такую же, да ещё дюжину аркебуз фитильных для солдат комендант запросил. Аванс дал. А ещё замков для мушкетов нужно восемь. Так что работы на два месяца. — Он улыбается. — Ежели так пойдёт, я с долгами быстрее рассчитаюсь, может соберусь и это всё, — он обводит рукой свои домики и кузницы, — я у вас ещё и откуплю.

— Ну, уж на это не рассчитывай, — сразу говорит ему генерал. И даже пальцем грозит: — Теперь я точно тебе это не продам. Зато цену за аренду поднимать не буду, хотя везде всё растёт. Всё будет как раньше. Но продавать — нет… Мало того, я тебе свой заказ сделаю, сделаешь быстро — так считай, что на два года аренду выплатил.

— А что же надобно сделать? — Интересуется Рудермаер.

— А надобно мне… — Волков задумывается на секунду. — Надобно мне два десятка новых, хороших мушкетов, а ещё пару хакенбушей (затинных пищалей) под дюймовую пулю.

— О, вы желаете сесть в осаду? — Рудермаер смотрит на своего старого знакомца. Теперь удивлён он.

— Я построил замок, и там должно всё быть, что положено.

— Замок!? Это прекрасно. Ну, поздравляю вас, господин. Я сделаю, что вам надобно.

— Только делай всё хорошо — из хорошего железа, хакенбуши должны быть крепкими, чтобы их не рвало от двух за раз пуль.

— Я никогда плохо не делаю, господин, — напомнил барону кузнец. — И железа плохого никогда не беру. Так что не волнуйтесь, хакенбуши будут крепки, и пару пуль, и лишнюю порцию пороха будут держать как положено.

На том они и пожали друг другу руки, но мастер не отпустил генерала, и прежде, чем тот ушёл, он просил его:

— Господин.

— Да, Яков.

— У меня сегодня крестины… Ну, дочь-то… Каки-то люди будут… Я пива хорошего заказал… Свинины купил, жена пожарит… Может, и вы заглянете, а то жене и всем соседям я про вас рассказывал… Так они посмеиваются… Не верят.

Мастер говорит мягко, не настаивает. Он не очень-то верит, что генерал к нему придёт.

Но Волков ему не отказывает (зачем же отказывать человеку, что многие годы делает тебе очень нужные вещи?):

— Я скоро буду у архиепископа… Не знаю, когда он меня отпустит. Если до ночи уйду от него — загляну. Говори адрес.

— Заглянете? — не верит кузнец. — Уж буду молиться.

— Ты сильно-то не молись, я уехать завтра хочу, долго у тебя сидеть не буду. Погляжу новорожденную и всё.

— Да хоть просто загляните, хоть на минутку, буду и тому счастлив.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 36

⠀⠀

Он, как и утром, приехал к центральному входу во дворец. День уже шёл на убыль, но карет и лошадей на коновязях было всё ещё много. Да и народа на площади тоже. Нарядно одетые женщины, матери семейств со своими детьми. Как раз начали на кафедрале звонить колокола. И звон тот был тонкий, переливчатый. Не зря колокола Ланна славились. Едва выбрался из кареты, появилась Агнес:

— Забыла вам сказать, дядюшка, нам не сюда.

И не повела его по роскошной мраморной лестницей, а свернула от неё налево. В неприметные двери. Перед которыми вальяжно расположились несколько гвардейцев архиепископа. Но охрана ни слова не сказала Агнес, мало того, сержант-гвардеец услужливо помог ей открыть тяжёлую дверь. В ответ она ему кивнула деловито.

«Даже сержанты стражи её знают. Видно, она уже своя здесь».

Потом по узкой лестнице, на которой они встречали прислугу, генерал и его «племянница» поднялись на третий этаж. И там, на выходе с лестницы, встретили пожилого монаха:

— Отец Варфоломей, — дева присела, и монах подал ей руку для целования. После она стала: — Это мой дядя, рыцарь божий…

— Я знаю, кто это, дитя моё… — монах внимательно смотрел на Волкова: — Добро пожаловать, господин барон. Его Высокопреосвященство давно вас дожидаются.

Потом он указывает рукой как бы приглашая деву и барона идти вперед и сам идёт с ними. И идёт молча, словно тут и не нужно никаких слов. Они по узорчатым паркетам доходят до больших дверей, у которых сидит ещё один монах. Тот встаёт, отворяет одну дверь: входите. Агнес уверенно входит первой. И генерала это уже не удивляет.

У окна высится огромное кресло, в нем, на куче подушек, устроился старый, седой человек в белой рубахе со свободными рукавами. Его ноги, ступни, уложены на мягкий пуфик, накрыты свежей простынёй, но та простыня уже вся в жёлтых пятнах. Монахиня, сидя рядом со стариком, читает ему книгу, а за его креслом присел священник, судя по рясе и роскошному распятию, сана высокого. Слушал книгу Август Вильгельм фон Филленбург. Курфюрст и архиепископ Ланна. Едва услышав шаги Агнес, священник за креслом курфюрста встал, а монахиня перестала читать. Старик в кресле сразу встрепенулся, приподнялся с подушек:

— Кто? Кто там? — он от света окна оборачивается к деве. — А, это ты… Я тебя по шагам различаю… Пришла? Привела мне его?

— Привела, отец мой, — Агнес встаёт перед стариком на оба колена. Берёт его руку и целует перстень. Потом встаёт и осеняет себя крестным знамением. И делает знак Волкову: идите к нему.

А старик и говорит с капризным нетерпением:

— Ну, молодец мой… Где ты там? — он зовёт генерала и манит его рукой: — Иди сюда… Иди.

Волков подходит:

— Да хранит вас Господь, Ваше Высокопреосвященство.

И тоже желает поцеловать перстень курфюрста, но тот руки ему не даёт: брось, брось это, подойди ко мне, и манит, наклонись, а когда генерал склоняется к нему, вдруг начинает ощупывать его плечи.

— Ах, ты какой… Крепок ещё, крепок… — курфюрст оскаливается в радости, и генерал видит, что у того почти не осталось задних зубов. — Вон ещё какая рука. Камень, а не рука. Да… Но… Но вижу я, что ты уже не та скала, что был прежде… — Глаза старика изучают генерала. — Что, устал, уже поди, воевать-то?

— Начинаю уставать, — признаёт генерал.

— И седина вон… Седина, — он прикасается к вискам Волкова. — Время рушит даже таких как ты. Да… Время беспощадно, от него ни в каком доспехе не укрыться… — Он не выпускает руки барона. — И глаза уже не горят. А я помню, как они горели, когда первый раз тебя увидел. Ты взглядом своим обжигал, такая сила в тебе была, такая злость, страсть… О… Так ты хотел получить достоинство… Денег… Всего… Отправь тебя в ад, ты и туда бы пошёл… А сейчас вон как… Крепок ещё, но… Разжирел от своих побед. Жёны, жёны бесконечные… Уже поди не ты за ними бегаешь, а наоборот… Ну, так же? А ещё золото… Замок какой-то невозможный себе построил… Не от соседей же… Соседей своих ты в страх привёл, у них и помыслов против тебя нет, — старик смеётся. — Видно не доверяешь своему сеньору? Да?

— Ко всему надо быть готовым, Ваше Высокопреосвященство, — отвечает Волков.

— Ко всему… Ко всему, — соглашается с ним поп, и всё ещё разглядывая барона блеклыми глазами, и не отпуская его руки, снова интересуется: — А сколько же тебе лет, молодец? Сорок миновало уже?

— Миновало, монсеньор, к сожалению, миновало, — без особой радости сообщает ему Волков.

Тут, наконец, курфюрст Ланна выпускает его из рук и говорит монахине:

— Стул, сестра Матильда, кто-нибудь… Дайте же рыцарю божьему стул.

Та откладывает книгу и убирает со столика, что стоит подле кресла архиепископа, тарелку, то ли с густым супом, то ли с жидкой кашей. А священник же, сидевший за креслом курфюрста, встаёт и свой стул ставит к правому подлокотнику, поближе, и показывает генералу: прошу вас. А когда генерал садится, архиепископ берёт его за руку:

— Ну… Расскажи мне, как дело было в Винцлау. Хочу слышать всё из первых уст.

Волков думал, что отделается рассказом коротким, дескать, приехал графиню взял, замок нечистых поджог его да уехал. Всё. Но не вышло…

— Нет, нет… Расскажи, каковы те Тельвисы были. Каковы на вид, гадки ли или хороши собой, как у них в замке было, дурно, грязно, или нет, — требовал архиепископ, — всё рассказывай, всё, я тут с ума схожу, романы слушаю, так что давай, рассказывай.

Пришлось рассказывать и про замок, и про то, как перебили всех людей маркграфини, и про страшную ванну, и про богатство колдунов. И как шли в Швацц. И как там их встречали без особой радости. Курфюрст Ланна слушал внимательно, и всё время задавал вопросы. И Волков понял: сед старик, конечно, и немощен ногами, но взгляд его внимателен, и разум совсем не стариковский у него — твёрдый и неутомимый. И все иные, кто был в той зале, все слушали его внимательно, с большим интересом. И Волков тут увидел Агнес. Так в глазах той, от его рассказа, не только интерес был, в лице девы отпечаталось явное напряжение. Она слушала каждый звук, что произносил «дядюшка». Не отрывала от него горящих глаз. Рассказ о Тельвисах, было видно, тронул. Но она не посмела задать ни одного вопроса, слушала всё молча. А вот архиепископ вопросы задавал. И когда барон закончил рассказ, он и спросил:

— И что же ты думаешь? Отчего местные сеньоры не поспешили спасать маркграфиню?

— Тут причин полдюжины может быть, — отвечал генерал чуть подумав. — Может ждали, пока она в плену истомится и согласится на того жениха, что они ей предложат, может думали, что она сгинет там у Тельвисов, а они станут регентствовать над её дочерьми до самого замужества… А так как старшая была хвора, младшей до замужества ещё лет десять было, — Волков разводит руками. — Причин может быть множество, монсеньор.

— Верно, верно… Причин может быть много, — соглашается архиепископ.

А генерал ему и говорит:

— Поведение сеньоров — то не новость, а вот как повёл себя архиепископ Винцлау… — он качает головой. — Вот уж удивил, так удивил. В епархии его лютовали нечестивые, а он знай себе поживает в дворце своём, словно всё то его не касаемо. А когда я к нему приехал, так сказался в отсутствие, а сам ко мне экономку выслал для разговора. И экономка та, — барон делает многозначительную паузу, — уж и не знаю, что это за экономка такая, говорила с таким гонором, словно это она маркграфиня Винцлау, а я ей докучаю с просьбами.

— О брате Христофоре я слышал много всякого, прискорбного… — кивает ему в ответ Его Высокопреосвященство.

— Архиепископ Винцлау обременён большой семьёй, и старается для детей своих природных, а не детей из паствы. Говорят, служб вообще не ведёт, принцесса говорила мне, что он ни её саму, ни дочерей её не исповедовал, не причащал. Хоть и духовник их.

— Пастыри, что вышли из великих домов, пастыри никудышние. Политики, интриганы, стяжатели одни из алчнейших… — архиепископ качает седой головой. — "Духовники, проповедники, люди, горящие верой и ведущие за собой паству"… Нет… Это не про них… А люди истиной веры, что просты, так они никогда вершин не достигают. То извечная и большая боль, тяжкая рана нашей матери Церкви, от таких её сыновей. — Он замолкает в тяжёлом раздумии, и как бы позабыв эту тему продолжает расспрос: — А как тебе показалась сама принцесса?

— Её Высочество? — Волков секунду размышляет: — То женщина прекрасная, любящая мать добродетелей премногих.

— Ну, раз ты это про неё говоришь, а ты-то у нас в женщинах разбираешься, то поверим тебе. — Кажется, в словах его Волков разобрал иронию. А курфюрст ещё и добавляет: — А женился бы на ней? Женился?

Генерал смотрит на архиепископа удивлённо. И тот смеётся и похлопывает его по руке:

— Я шучу, шучу… Знаю я, что ты женат. И знаю, что с родственниками своей жены ты в больших раздорах.

— В больших… Сами знаете, Ваше Высокопреосвященство, графине пришлось искать приюта у вас от их лютости, — отвечает генерал.

— Да, да… Графиня мне рассказывала, плакала, когда вспоминала, до сих пор у неё страх не иссяк… Подлость Маленов всем давно известна. А что же герцог? — спрашивает курфюрст. — Как он на то смотрит? Может, это он так фаворитке отставленной мстит?

Волков не стал говорить архиепископу о последнем письме герцога к Брунхильде, скорее всего тот и сам о содержимом письма узнает, но и хулить своего сеньора не стал:

— Я говорил с герцогом, он сам возмущён был произошедшим. Но то его родственники, и посему он разрешил мне самому воздать им.

— И воздай, — кажется, архиепископ даже оживился, — воздай им всем по заслугам. — Он снова трогает руку Волкова и говорит проникновенно: — Ваша вражда, молодец, на века, нет у вас предлогов к примирению… Нету. И то, что племянник твой родом из Эшбахтов, и их титул забрал, и что ты, в пустыне эшбахтской развёл сад и богатеешь день ото дня — всё это только к большей их злобе будет. Уж поверь мне, старику. Поверь… Поверь… Эшбахты и Малены враждовать будут долго, и чем больше ты их сейчас изведёшь, чем больше их осиных гнёзд разоришь, тем меньше останется внукам твоим. Или ты думаешь, что малены, эти стаи подлых шакалов, не захотят вернуть себе графского титула?

Тут и спорить было не о чем. Если не отбить у них охоту, так малены непременно будут искать возможность извести молодого графа. И он, всё это понимая, кивает, соглашаясь с курфюрстом: вы несомненно правы. А тот и говорит ему:

— Сам же за графа не волнуйся. Оставь их тут — и мальчика, и мать его. Я за ними пригляжу. Пригляжу… С ними всё будет хорошо. А мальчик ваш хорош… Хорош… — курфюрст почему-то сказал «ваш» про графа, генерал замечает это, но молчит, а поп и продолжает: — Ума редкого мальчик. Памяти редкой. — Он смотрит на Волкова. — Как ты смотришь на то, чтобы пошёл он в сыновья матери нашей Церкви?

Тут уже генерал смотрит на Его Высокопреосвященство с непониманием:

— А как же титул? Оставить его? — Он чуть не добавил… «Маленам?»

— Титул! — Восклицает архиепископ с негодованием. — Нужен он тебе, этот титул! Для чего? Спесь твою потешить, что твой племянник — граф?! Твой племянник настолько умён, что может стать пастырем великим, о котором будут люди помнить в веках, учение великое оставить после себя или добраться до Святого престола. А ты про титул. — Тут курфюрст машет на генерала рукой: — Впрочем, поступай как знаешь. Но я его у матери заберу… — Тут старик глядит на Волкова осуждающе, будто это он в чём-то виноват. — Она у него такая… Что при ней он только дурному научиться сможет. Отправлю мальчика в Ноймерштад в монастырь святого Амвросия, там лучшие учителя в моей земле. Пусть учится, а уж потом сам ты решишь, что с ним делать. — Он смотрит на генерала уже спокойнее. — Могу и барона твоего туда же направить. Им двоим легче будет, сдружатся там. Может, на всю жизнь…

Насчёт графа… Возможно архиепископ был и прав, если Малены и захотят нанести вред молодому графу… Не доберутся, да и не осмелятся. Монастырь всё-таки. Может и вправду ему не помешает у монахов поучиться.

«Ипполит же выучился. Вон каков вышел».

Но насчёт сына Волков качает головой:

— Барона учить? То пустое. Он упрям, задирист, ленив. Только проказы, да драки ему интересны. К учению вовсе не расположен, только в воинское дело его определять. — Он на секунду замолкает. — Вот ежели второго моего сына… Тот способности имеет какие-то.

— Ну, хорошо, присылай второго, — соглашается архиепископ. И повернув голову и поискав глазами Агнес, говорит ей: — Ты дева, как приедет его сын, напомни мне. — А потом, вдруг переменив тему, вспоминает. И спрашивает у неё. — А что же насчёт жениха? Говорила с дядей? Показала избранника своего?

⠀⠀

⠀⠀

Глава 37

⠀⠀

— Завтра к ним идём, — отвечает Агнес. — Молю бога, чтобы жених ему пришёлся.

— И я буду молиться, — он поворачивается к генералу. — Довольно ей в девках блаженствовать. Выдай её уже замуж, пусть при муже будет, а то кривотолки без того по городу идут, — говорит архиепископ, и не давая Волкову ответить, снова вдруг начинает о другом: — А за сестрицу свою не переживай… В том нужды нет, будет с нею всё хорошо… Тут ни моих, ни твоих хлопот не нужно… Дом я ей дал, пенсион какой-то назначил… Кое-что ей с её поместья приходить будет… А облагодетельствовать её… — Он машет рукой, — целая очередь желающих, ещё и драться будут, за право золото ей приносить…

В этом барон и не сомневался. Да, Брунхильда была ему вовсе не чужой, но больше волновался он за графа. В общем всё складывалось неплохо, можно было сказать, что визит удался, но остался один ещё важный вопрос, может наиважнейший, и тогда барон решается начать и говорит курфюрсту:

— Я рассказывал вам, Ваше Высокопреосвященство, что когда я шёл из ущелья упырей ко Шваццу, то меня остановили бюргеры из Туллингена. Все при железе и о конях многие.

— Ну, да… Ну, да… Ты сказал, что они отобрали у тебя законную добычу.

— Ещё и принцессу хотели увезти, над людьми моими издевались, что лечения искали в их городе.

— Помню, помню и что же?

— И вот я, когда к вам ехал, вдруг в Эвельрате заметил то, что и не замечал раньше, — продолжает генерал. И так как курфюрст его слушает внимательно, он продолжает: — то было торговое подворье поганых Туллингенцев.

— Ах вот что ты увидал? Узнаю тебя, узнаю… — тут архиепископ заулыбался. — И что же, богато то подворье?

— Небедно, — отвечает Волков и кажется ему, что курфюрст будет не против его затеи. — А мне как раз надобно с долгами рассчитаться, и замок достроить.

И он не ошибается:

— Замок достроить? — кажется это его желание понятно святому отцу. — Замок обязательно достраивай. Обязательно. Тебе без него никак. Так что… Грабь, — Его Высокопреосвященство машет рукой, — забирай всё, что уворовано у тебя, с лихвой бери. Ты в своём праве.

И тогда барон привстаёт со стула, берёт руку архиепископа и целует его красивый перстень. А старик гладит его по голове и говорит:

— А как возьмёшь у купчишек, так пришли и мне, старику на лекарства, десятину… Как положено… — И тут же исправляется: — Две десятины, две… Да, так мне будет не обидно.

— Непременно пришлю. — Обещает генерал.

И на том аудиенция была закончена. Он уже пошёл к дверям и Агнес, после пары слов со стариком, догоняла его, когда вдруг архиепископ окликнул барона:

— Мо́лодец! Постой-ка! — манил его рукой обратно. И генералу пришлось вернуться. Причём он думал, что поп сейчас ещё раз повысит долю в его будущем предприятии, но тот вдруг спросил у него: — А ты знаешь, как назывался твой Эшбахт в прошлые времена?

— Нет, монсеньор, — после короткого раздумья отвечал барон. — Что-то было, да не могу вспомнить.

— А раньше он звался западный Шмитценген. Понимаешь? — Рассказывает ему святой отец. — Западный. А восточный Шмитценген, он на другой от тебя стороне реки, и зовётся он, как тебе, наверное, известно, Лейдениц. Лейдениц и Эшбахт — это одна земля была когда-то, но Малены отгрызли тот кусок за рекой у Фринланда, а Филленбурги и не стали за него спорить. А что за него спорить? Когда-то, до тебя, твой Эшбахт был землёй бросовой, пустыней. Понятно тебе это?

— Понятно. — Говорит генерал.

А архиепископ и заканчивает:

— Достраивай свой замок, приводи в разум своих противников и Маленов, и купчишек, всех, всех… Не стесняйся, не милуй их… И никого не бойся.

— Я всё понял, Ваше Высокопреосвященство. — Волков ещё раз поклонился курфюрсту.

— И пиши хоть иногда про свои дела… Хоть своей племяннице, нам всем интересно про тебя знать.

— Обещаю, Ваше Высокопреосвященство.

Когда они наконец покинули залу, уже на лестнице генерал остановился и тихо спросил у своей «племянницы»:

— Как же ты смогла так ловко прижиться при дворе его? Неужели и он берёт у тебя твои зелья?

— Зелья? — Агнес спокойна и холодна. — Больше всё лекарства. А зелья он просит редко.

— Лекарства?

— Он ещё крепок, но сам едва ходит. А боли в ногах донимают его по ночам, спать не может, один раз при мне говорил, что надо попросить палача, чтобы отнял у него ноги, чтобы не докучали день и ночь. Вот я ему и делаю лекарства от боли и для почек. — Волков не знает, верить ей или нет, он просто смотрит на красивую молодую женщину, а та и продолжает: — Настой мака для снятия боли, он хорошо ему помогает, а для почек отвар можжевельника и чистотела. Мне про те лекарства Ипполит рассказал.

Волков не очень-то ей верит, но как тут проверить, да и не его это дело, пусть поп сам думает, чем она его лечит. И он говорит ей:

— Осторожнее будь.

— Буду. Для того и свадьбу затеваю. Его Высокопреосвященство на том первый настаивал. Пока архиепископ в силах, ни мне, ни вам бояться нечего, — уверено отвечает дева. — Он умный, к вам он большой интерес имеет, а я его лечу.

И они спускаются дальше.

«Большой интерес! Конечно, мне он и пограбить дозволит на своей земле, в надежде, что я дострою замок и рано или поздно устрою свару с герцогом. И тогда старый поп, конечно, примется помогать мне. Всеми силами. Но не начиная прямой войны с Ребенрее. Поэтому он и сказал мне про западный Шмитценген. Вон как мягко стелет: и „сестрицу“ обласкал, и „племянника“ пристраивает. Посему предлагает и с маленами не милосердствовать. Всё клонит к своему… К войне против герцога. Это у высокородных игра такая, вековая. Тут дело даже не в серебре, просто в упрямом соперничестве. Помнит старик, что у него, или у его предков, увели кусок земли, да не земли, а глины с кустами, но всё равно — увели же! Так надо вернуть. Малены против Филленбурга. И хоть ещё сто лет пройдёт, всё равно помнить будут: кто у кого, когда-то, что-то украл».

Уговорившись встретиться завтра после завтрака, он с Агнес попрощался. И хоть уже стемнело, поехал к своему кузнецу на крестины — обещал же. И немало удивил собравшихся своим появлением, хотя долго у него там не пробыл. Покачал новорожденную на руках, выпил за здоровье её родителей пару глотков уже выдыхающегося пива. На прощание напомнил кузнецу про свой оружейный заказ. И уехал, оставив мастера Рудермаера и его хромую жену в святом благоговении, впрочем, как и других гостей. И… Из-за этого он не успел встретиться с Брунхильдой.

— Госпожа графиня вас дожидалась, и уехала совсем недавно. — Сообщил ему приказчик, что был главным в трактире в эту ночь.

— Дьявол! — А ведь он очень хотел с нею встретиться. Но поехать к женщине в том виде, в котором он был, генерал не мог. Весь жаркий день и душный вечер он не менял ни платья, ни нижнего. Ему нужно было мыться, да и поужинать не помешало бы. И он просит у приказчика воду и ужин к себе в покои. Тот всё исполняет тотчас. А генерал, поужинав и помывшись, вдруг понял, что не так уж он и хочет забираться сегодня в постель к самой прекрасной женщине, которую только видел за всю свою жизнь. Ему просто лень одеваться и в ночи катить к графине. И тут барон сам себе подивился. Разве в иные годы он так себя вёл?

«Чертова старость!»

Но сил куда-то собираться у него не нашлось, и он послал Гюнтера к кучерам, сказать, чтобы те выпрягали из кареты лошадей. А сам взял лампу, книгу и устроился на кровати. Но и десяти минут не читал. Так умаялся за день, что и капли сонные опять не понадобились.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

С самого утра, он едва закончил с жареными яйцами и колбасой, и едва принялся за кофе, как к нему явился человек, которого никак не ожидалось увидеть.

Бернард Копплинг приехал к нему с целым ворохом бумаг:

— Вчера вы были у моей матушки, и оставили изрядную сумму денег. Но всё дело в том, что отец может и не приехать в ближайшее время. И посему я могу взяться, за него, тем более что все чертежи и планы по вашему замку отцу делал я. Отец будет вовсе не против, а даже и рад, что я снял с него часть его работы.

«А буду ли рад я? Ещё не известно, каков ты мастер!»

Впрочем… Дом у этого Копплинга был весьма неплох, и в хорошую его карету, что остановилась как раз под окном у генерала, были впряжены очень неплохие кони. Да и сам архитектор к себе располагал: солидный уже, не юный.

— Я с вашим батюшкой много ругался, — произносит Волков.

— За всю мою практику, — отвечает архитектор, — у меня не было случая, чтобы хоть раз за всё строительство не довелось мне не поругаться с заказчиком. — Тут он развёл руками. — Таково наше ремесло.

— Вы пьёте кофе? — спросил у него тогда генерал.

И Копплинг вдруг удивил его:

— Если хорошо оно жарено. Вот у вас, я сразу почувствовал, едва вошёл, что пожарено хорошо.

— Сливки и сахар? — так приятно было Волкову находить людей, которые не морщились и не плевались от напитка. Он указывает архитектору на стул за столом: прошу вас.

— Разумеется, — тот кланяется и садится. И тут же добавляет: — Но давайте решим один вопрос сразу, господин барон.

— И что это за вопрос?

— Я просмотрел бухгалтерскую книгу отца, и там сказано, что он вам объявил, и что вы с тем согласились, что для завершения дела выплатите ему тысячу двести гульденов, а вы матушке передали лишь тысячу, я сегодня те деньги пересчитал. Вот и вопрос. Вы обязуетесь доплатить двести злотых?

Тут генералу захотелось вспылить… Но, честно говоря, стал он припоминать, что именно о тысяче и двух сотнях говорил ему старый архитектор в последнюю их ругань. И к тому же барону очень не терпелось закончить замок. Очень. А ещё он рассчитывал в скором времени пополнить свои сундуки. И посему нехотя согласился:

— Будь по-вашему. — И он кричит: — Гюнтер! Чашку господину Копплингу.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 38

⠀⠀

Дела, дела, дела… Думал он, когда ехал в прекрасный Ланн, что будет тешить себя роскошным телом Брунхильды, вечером ложиться с нею в постель, и утром просыпаться с нею, так же, как было когда-то давным-давно. Или найдёт своих бывших оруженосцев, и как в прошлые времена пойдёт с ними в превосходные ланнские купальни, где белый мрамор и горячая вода, хорошие повара. Где юные девы и молодые жёны, алчные до подарков и золота готовы восседать за столами полностью обнажённые. Прекрасные, смешливые, хмельные и доступные. Но нет, он не успел выпроводить архитектора, с которым просидел за разговорами о замке не менее получаса, как явилась «племянница». Зашла по своему обыкновению без разрешения, без доклада, Кляйбер только проводил её удивлённым взглядом.

— Доброго вам дня, дядюшка. Готовы вы?

Волков позвал Гюнтера и велел ему нести чистую одежду. Так пока он одевался, Агнес не вышла, а уселась беспардонно на стул и не отводя от «дядюшки» взгляда, стала рассказывать о семье жениха. А когда он надел синий шёлковый колет со множеством пуговиц, так, к удивлению Гюнтера, она встала, оттеснила слугу: отойди, и принялась своими ловкими пальцами сама те маленькие пуговицы у барона на груди застёгивать. Волков тому не противился. Молодая женщина, надо сказать, привлекательная, вела себя как близкая ему. Как родственница. Она будто подчёркивала это перед всеми его людьми и слугами. И поехала не в своей карете, а села к нему. От неё пахло розами… И ещё чем-то. Мылом, что ли, каким-то неприятным, или зельем…

— Я к ним ненадолго, — предупредил он её.

— Я помню, помню, дядюшка… — соглашается «племянница». — Никаких посиделок, выпьем вина, они вам поклонятся, скажете им пару слов и всего-то.

— У меня ещё много дел, — поясняет он.

— Я знаю, графиня сказала, что вы до отъезда хотите с нею побыть, — говорит дева. И это слово "побыть" в её устах звучит просто и обыденно. Волков косится на неё, а Агнес и говорит ему:

— И она того ждет. Но в доме у неё за нею же и следят. А к вам в трактир ездить графине не по чину, опять же болтать будут.

— Мне нужно, чтобы она на письмо герцога ответила, — вспоминает генерал. — Мне это письмо надобно.

— Напишем письмо, напишем… — говорит «племянница», и в этом девичьем «напишем» чувствуется полное её участие в его делах. Но он почти не знает эту молодую женщину, она совсем уже не та, что была раньше, Волков не понимает:

— Неужели ты заняла такое место в городе и при дворе лишь благодаря своим зельям?

— Во многом, — отвечает Агнес. — Но путь свой я начала, как ваша племянница. Фамилия Фолькоф поначалу отворяла мне двери. А дальше уже я сама. Своим умом… Хотя, конечно, о ваших войнах и подвигах вести в город прилетали. И как вы свершите что-то: то еретиков побьёте где-то, то ещё что… Так меня снова все на обеды и ужины разрывали, не знала куда ехать, чтобы про вас последние сплетни послушать. А уж как графиня с графом в Ланне появилась, так мне проходу не дают: приведи её на ужин, да приведи… Ею стали все просто восхищаться. Дурень один, поэтишко местный, стихи ей посвящал… Какая она мужественная, да какая красавица… А молодые дураки стали носить шарфы в её цветах. — Агнес смеётся. — Аж бесит. И граф ещё… — Она качает главой. — Все ему умиляются. Думаю… Вырастет — умнее вас станется.

Да, это всё было хорошо, но…

— Следи за нею, как бы она тут глупостей не наделала, — говорит генерал.

— Слежу, — отвечает Агнес. — Вот придумываем с нею, как из Цумеринга для неё поместье какое добыть.

— У отца Родерика и поместья имеются? — удивляется барон.

— Имеются, у него, всё что только захочешь, имеется, — заверяет его «племянница». — Уж очень ловок до денег. Всегда таким был, а теперь, когда сан покинул, так и вовсе не стесняется в делах. Процветает. Вот мы и думаем, как графине землицы хорошей от него добыть. И то письмо от герцога Ребенрее, что вы привезли, как раз нам кстати.

— Уж вы поосторожнее будьте, — говорит ей генерал.

— О том не волнуйтесь, мы в фаворе у архиепископа. Графа он привечает на обеды, два раза его приглашал. И вас он ценит. Очень. Говорит, таких как вы людей, мало.

— Каких «таких»?

— Несгибаемых и душою пламенеющих.

— Пламенеющих? — не понимает барон.

— Это его слова, — отвечает Агнес. И выглядывает в окно, а потом и говорит: — Господин фон Готт, приехали! Вон к тому дому надобно…

Семейство Штайнов собралось видимо всё, включая братьев и сестер главы семьи с их женами и детьми. Волков не стал даже и считать всех. Три десятка разных нарядных горожан собрались его встретить. Генерал, признаться, давно уже привык к почитанию персоны своей, к уважению к себе, но здесь, в этом большом и хорошо устроенном доме, он чувствовал себя персоной очень значимой. Ему долго представляли мужей и дам этой фамилии, и он со всеми с ними был вежлив, ко всем благосклонен, в общем терпелив. А потом и представили жениха… Вернее его вывела сама Агнес за руку. И тут генерал, признаться, удивился. Отец Леонарда, был ростом низок, и братья его не высоки, а сам жених вырос изрядно, едва ли не дорос до роста самого генерала. Притом, что и телосложением молодой человек выделился.

«Неужто таков молодец и красавец… И вдруг склонности такие… странные… имеет? — Это несоответствие вида молодого человека, и того, что он о нём слыхал, подивило генерала. Но архиепископ был, несомненно, прав, когда говорил, что Агнес надобен муж, хоть и для вида. А Агнес говорила о нём, что он будет ей передан. — Ладно, так тому и быть».

— Ну, что же, — говорит генерал. — Красотой и статью — вышел… Хоть в гвардию его бери. — Он глядит на Агнес: — Хорош, что тут сказать, твой выбор меня теперь не удивляет.

Больше ничего и не сказал. Но и эти его слова у всех собравшихся вызвали радость и даже восторг, а генерал протягивает Леонарду руку для рукопожатия, но тот вдруг хватает её, и упав на колено, целует, и Агнес к нему тут же присоединятся.

— Полно, полно вам, — говорит барон и отбирает от «племянницы» длань. — Вставайте. А мне пора уже. Извините, дорогие господа, — Волков вежливо кланяется всем. — Но меня ждут дела. Позвольте проститься.

Дольше он тут задерживаться не собирался, а хозяин дома тут же сделал жест слуге: давай сюда, да побыстрее. И получив от того что-то, с поклоном подбегает к генералу:

— Господин барон. Уж не откажите… Примите… — Он снова клянется и притягивает ему продолговатую шкатулку из красивого шлифованного дерева.

— Что же это? — Волков глядит на ларь, но не торопится брать его в руки.

И тут к нему подбегает Агнес и шепчет:

— Дядюшка, возьмите это подношение, это вам от дома Штайнов.

И тогда барон соглашается, и кивнув Штайну берёт у него шкатулку и удивляется её тяжести. Он отрывает её. А там выложенные на ребро в ряд золотые монеты.

«Тут их… Полсотни! Не меньше! — Это приятный сюрприз. Но барон при том думает: — Решил подарить мне золото, когда я не стал возражать на счёт брака Агнес. — Он едва уловимо усмехается. — А если бы мне этот молодец не понравился, так придержал бы золотишко. Купчишки есть купчишки».

— Мы слышали, что вы заканчиваете строительство замка, — говорит ему мукомол. — Думаю, баронесса найдёт этим золотым должное применение. На обстановку или ещё на что.

— О, уж в этом не сомневайтесь, баронессе только того дозволь. — Волков смеётся и все смеются вместе с ним. — Благодарю вас, друг мой, — похлопывает барон мукомола по плечу. — Сие золото мне придётся как раз ко времени.

Когда генерал покидал дом, он видел, как Леонард Штайн, не больно-то теперь прячась, поцеловал Агнес. Поцеловал хоть и быстро, почти мельком, но прямо в губы. И та не отстранилась, и не закрылась, а ещё и сама потянулась к нему перед тем. А потом они вышли из дома на улицу. Теперь она в его карету садиться не стала:

— Как стемнеет, приезжайте на Овсяную площадь.

— А там что?

— Там монастырь святой Бернадеты. Я туда графиню вам привезу. Там вам никто не помешает, — говорит Агнес. — Там и ответ для герцога напишете.

— Пустят ли? — на всякий случай интересуется Волков. Хотя понимает, что у Агнес всё оговорено, и что она не будет так просто предлагать.

— Пустят вас, пустят, — заверяет его «племянница». — Ждать будут. И там никому на глаза не попадётесь. Только поужинайте где-нибудь, на ваш вкус монахиням не угодить. А вино хорошее я найду.

— Хорошо, — отвечает генерал, и прежде, чем «племянница» уходит, спрашивает у неё: — Так ты довольна?

— Довольна? Визитом вашим? — Она не сразу понимает. — Он же преподнёс вам…

— Женихом своим, — объясняет Волков. Он помнит об их мимолётном, но взаиможеланном поцелуе.

И Агнес отвечает ему просто:

— А что же, мил он мне. Красив, любит меня, и пусть любит, послушен будет. Что нам ещё надо?

«Нам».

Она опять не отделала своих дел от Волкова. Ну, он и не стал её отделать от себя. Как там не крути, а сейчас для всех она Фолькоф, так же, как и он сам.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

То место было бедное. Трёхэтажные, замызганные, давно не белёные фахверки, у самой южной стены, над обмелевшим от жары ручьём. Мостовые плохо мощёные, а иной раз дороги и вовсе без камня. Мусор и грязь местные вываливают просто в ручей. Множество плохо одетых золотушных детей. В подобных местах нужно быть осторожным, уж очень просто здесь раздобыть вшей или чесотку, с которой потом будешь маяться.

— А кого мы тут ищем-то? — интересовался фон Готт, не очень-то довольный этим местом.

— Я же вам уже сказал: Грандезе, Луиджи Грандезе. Его ищите, он должен где-то здесь жить, — Поясняет барон.

— Да, мудрёное имечко больно, сразу не запомнишь, — оправдывается оруженосец.

Он и Леманн уходят, а Волков остаётся прохаживаться у кареты, разминать ноги, и радоваться подарку семейки мукомолов. И Фома Леманн появляется уже скоро, он идёт к карете, а за ним идёт не старая ещё женщина. Брюнетка, и одета плохо, на руках у неё малый ребёнок, а за нею семенит ещё один чумазый мальчонка.

— Сеньор, вот, — говорит Леманн останавливаясь. — Она жена его. Генерал легко узнает в женщине южанку и переходит на ламбрийский:

— Здравствуй, женщина. Луиджи Грандезе твой муж?

— Да, сеньор, — отвечает она. И быстро делает книксен. — Он ушёл работать. Он работает тут недалеко, у бондаря Гоблинга. Если вам надобно, я могу сбегать за ним. Скоблит бочки, пока руки не заболят. — Она начинает болтать: — Ах, какая там у него работа…

Разве это работа для учёного человека…

«У бондаря? Скоблит бочки? Впрочем, это не удивительно, судя по одежде его жены они не роскошествуют. Вот он видно, и берётся за любую работу».

Кажется, у неё ещё есть что ему сказать, но генерал перебивает женщину:

— Да, да, он мне нужен, сходи за ним, скажи, что его ждёт барон Рабенбург.

— Барон!? Я сейчас же схожу… Святая дева Мария, как я рада, что вы приехали, сеньор барон, — затараторила женщина. — Он говорил про вас, он ездил к вам, но не мог вас найти… Не застал, он будет так рад… И если вы…

— Хватит, — Волков прерывает её жестом. — Иди уже за мужем. — И добавляет: — Леманн, сходите с нею. Я буду ждать тут.

Ему пришлось подождать на жаре не менее получаса, пока наконец появился Леманн, за ним шёл просто одетый человек, а с ним, перекладывая младенца с руки на руку, семенила жена, без конца что-то говоря ему.

Наконец они приблизить к Волкову.

— Господин барон, — Грандезе, человек средних лет — волосы до плеч, крепкий, грязная, мокрая от пота рубаха, панталоны с чулками, деревянные башмаки, не так уж часто встречающиеся в городах, кланяется ему.

— Грандезе, — генерал кивает ему в ответ.

— Ну, вот, а ты не верил, что к тебе приехал барон, — болтает жена.

— Скажи своей доброй жене, чтобы шла домой, — на ламбрийском говорит Волков.

И Луиджи отправляет супругу домой, в словах весьма бесцеремонных. Но та не уходит, а отходит на десяток шагов и начинает укачивать проснувшегося младенца, а заодно глазеть на важного человека, что приехал к её мужу.

— Ты ездил в Эшбах, проезжал ли через Эвельрат? — Сразу переходит к делу генерал.

— В этот раз нет, сеньор, но я бывал в Эвельрате, — отвечает Луиджи.

— Там есть торговое подворье Туллингена, — продолжает Волков.

— Туллинген… Знаю такой город. Кажется, купчишки тамошние хорошо торгуют бронзой, — вспоминает Грандезе. — Или ещё чем-то таким… Сейчас и не вспомню, чем славен тот город.

— Оловом они торгуют, — говорит генерал. — Мне нужно узнать, много ли у купцов этого олова на складах в Эвельрате. Много ли денег у них там в сундуках, хотя это узнать непросто. Выяснить кто там у них заправляет.

— Всё это можно сделать, господин барон, — сразу отвечает Грандезе. — А насчёт денег в сундуках… — Он на секунду задумывается. — Можно посчитать, сколько они продают в день… И тогда прикинуть… Хоть приблизительно.

Да, этот человек ему нравится. Он и вправду не глуп, как и говаривал про него Сыч. И тогда Волков достаёт пару золотых. Это, конечно, немало, но у Волкова кое-какие на этого южанина есть планы. И задание про Туллинген, лишь новая проверка способностей этого малого. Достаёт два, но протягивает Луиджи всего один гульден, другой так и держит в руке:

— Но тебе лучше туда приехать в хорошей одежде.

— Разумеется, сеньор, у меня есть хорошая одежда, а это моя одежда — она от нужды. Не смотрите на неё. — Грандезе с поклоном принимает деньги. А жена его тянет шею, пытаясь понять, сколько денег дали мужу. — У меня и одежда хорошая есть, и неплохую повозку с коньком найду.

— Прекрасно, я к тому времени буду уже в Эшбахте, или в Малене, — говорит генерал. — Если справишься, получишь и второй. — С этими словами он прячет золотой обратно в кошель на поясе. — Только не тяни с этим, дело не терпит.

— Сеньор, я завтра же отправляюсь в Эвельрат, — обещает Луиджи и кланяется.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 39

⠀⠀

Он как следует поужинал, отдохнул, помылся после дневного зноя, а как зазвонили колокола, просил Гюнтера нести ему одежду. А Леманна отправил к конюхам, чтобы те запрягали карету. Как всё было готово, отправился на Овсяную площадь, где когда-то держали курфюрсты свои конюшни, а купчишки склады с овсом. Теперь это было место хорошее, как раз для женского монастыря. Агнес не соврала ему: едва он подъехал и вышел из кареты, так открыли дверь в заборе. А карету в монастырь не пустили. И он отправил экипаж с Леманном в трактир, а с фон Готтом и Кляйбером зашёл за стены монастыря. Едва вошёл, так ему и говорит привратник:

— Направо идите, господин. Вон туда, где на втором этаже в окнах свет.

И там, в том доме, его ждали. Старенькая монахиня, открывшая им дверь, осветила их всех лампой, потом кланялась и говорила:

— За мной идите.

Она поднялась по лестнице и около одной двери остановилась:

— Господин, вас ждут, а эти господа, пусть тут побудут, я им пива вынесу.

— Прекрасно, — ответил генерал и открыл дверь в комнату, где было светло и разговаривали женщины.

Они не только там разговаривали и смеялись, они пили вино. И их было… трое.

Комнаты и паркеты чисты. Отличная резная мебель и дорогая посуда, как ему показалось, не совсем подходили для монастыря. Кроме Брунхильды и Агнес, там была ещё одна, явно благородная госпожа. Едва генерал вошёл, как дамы поднялись к нему навстречу. Брунхильда обняла его:

— Братец, — прижалась к нему и не отпускает. — Скучала по вам.

— Дядюшка, позвольте вам предварить — мать-настоятельница, аббатиса Дебора.

Волков поклонился госпоже, та уже давно не молода, на вид ей… Лет пятьдесят, может. Но в молодости женщина несомненно была хороша собой, лик у монахини был красивый и строгий, такой, как и положено иметь аббатисе.

— Барон, — она вежливо кивнула ему. — Премного наслышана о ваших победах и подвигах. Про вас только где не говорят. Даже девы христовы и те про вас болтают, вместо того, чтобы молиться.

— Девы христовы? — удивляется генерал. — Обо мне, кажется, много врут, так и скажите им.

— О, рыцарь божий ещё и скромник, — восхищается монахиня. — Как о вас говорят: Длань господня и Опора святого престола.

— Солдаты прозывают его инквизитором, — добавляет Агнес. — Многие еретики, колдуны в аду, корчась в муках проклинают его.

— Не сомневаюсь, нисколько, — соглашается аббатиса.

— Это личные покои матери-настоятельницы, — говорит ему Брунхильда, — она была к нам добра, поблагодарите её, братец.

— Ах, вот как, — он снова кланяется аббатисе, — благодарю вас, добрая госпожа.

Вообще-то он думал, что она что-нибудь спросит у него:

«Неужели монашку не удивляет, что брату и сестре надобно тайное место для уединения? Интересно даже, что ей рассказала про нас Агнес?»

— Не благодарите, барон, — отвечает монахиня и на её строгом породистом лице появляется улыбка. — То сущая безделица.

Монахиня поклонилась ему, и, не сказав более и слова, вышла из покоев. Волков и графиня уселись за стол, Брунхильда села совсем близко к нему, а Агнес стала разливать вино в бокалы. На столе был старый сыр, наколотый на южный манер в крупную крошку, резаные фрукты, сладости, немного ветчины и белый хлеб.

И только тут генерал обратил внимание на то, что на племяннице домашнее свободное платье. И вообще она вела себя тут… Как хозяйка, что ли… Поглядывала на «дядюшку» и «тётушку» и улыбалась едва заметно. Но удивляться всему тому барон не спешил. Ему было не до удивлений. Так как чувствовал, у себя на колене руку Брунхильды, она так и висла нём, сидела так близко, что он ощущал её дыхание на своей щеке, её грудь прикасалась к его плечу.

— Выпейте, дорогие родственники.

Волков сделал глоток и ему не понравилось вино, он не любил сладких вин. Вот графиня сделала несколько глотков с удовольствием. Потом взяла пару кусочков сыра, закусила, и снова привалилась к генералу. Даже голову на плечо положила, а Агнес, видя это, и спрашивает:

— А письмо герцогу, когда же вы писать думаете?

— Ой, не сейчас, — сразу отвечает Брунхильда. Она тут стала потягиваться. — Не хочу… Не до того мне. — И потом добавляет: — Поможешь мне раздеться?

— А ты и разоделась… — без всякой злости упрекает «тётушку» Агнес. Сама же оставив свой стакан, встаёт, подходит к Брунхильде, и первым делом снимает с её головы чепец и распускает графине волосы из причёски. — Знала куда шла, а одежд как на бал надела.

— Хотела пред господином нашим во всей красе предстать, — отвечает графиня, улыбаясь и снова касаясь Волкова, и поглядывая на него ласково…

— И долго ли ты перед ним покрасовалась? — интересуется «племянница» и начинает распускать шнуры на «спине» платья.

— А хорошо тут у вас, не душно, — говорит Брунхильда, вставая, чтобы Агнес было легче. Берёт свой стакан и разглядывает его пристально: — И посуда красивая.

«… у вас? У кого это "у вас?»

— Это личные покои матери-настоятельницы, — поясняет «племянница», помогая графине.

«Личные покои?»

Генерал удивляется, но ничего вслух не говорит, думает потом расспросить Брунхильду на этот счёт, а та уже подает Агнес рукав, чтобы помогла ей высвободить руку. Ещё немного и верхнее платье из тяжёлой парчи падает на пол. Дальше уже графиня сама скидывает одну из юбок, оставаясь в одной нижней рубахе.

— Завтра до петухов приду, — обещает Волкову и Брунхильде «родственница».

— До петухов? — немного разочаровано говорит графиня.

— Господину и его оруженосцам в женском монастыре делать нечего, — отвечает «тётушке» «племянница». — Монахини рано встают, увидеть могут… а на улице его карета… Толки ещё пойдут, так что рано приду, — она улыбается со значением, — вы уж управьтесь.

А потом она уходит, и графиня, допив вино из своего стакана и заперев дверь, подходит к барону и начинает расстёгивать ему дублет. Её груди под тонким сукном сорочки, так и манят, и он прикасается к ним, а Брунхильда лишь улыбается тому.

— А чего это Агнесс тут в своей домашней одежде ходит? — спрашивает генерал у «сестрицы».

— Ходит и ходит… Нам то что за дело? — без всякого интереса к тому отвечает Брунхильда, и кладёт ему руки на плечи. Она явно разгорячена вином и её сейчас интересует совсем другое.

— Просто она тут как дома у себя.

— Она здесь на богомолье остаётся, видно и спит здесь же, вот домашнее и привезла, — продолжает красавица и тянет его за руки: ну пошли уже.

И подняв, ведёт Волкова к кровати, а там скидывает с себя последнюю одежду:

— Вы так хотели, господин мой?

А он ничего ей не отвечает, а лишь притягивает женщину к себе, крепко берёт её за зад, так крепко, что она пискнула даже, но барон тому значения не предаёт, а всё ещё удерживая её превосходное, идеальное тело в своих руках, целует женщину в шею.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Ещё темно было, когда в дверь постучали:

— Господин, — это был Кляйбер. — Тут к вам госпожа Агнес.

Волков встаёт и как был, идёт к двери отпирать. «Племянница» пришла, будто и спать не ложилась. Умытая, одетая, с уложенными волосами. А еще у неё поднос, на котором стоит лампа и лежат писчие принадлежности. Не обращая внимания на наготу генерала, она входит в покои.

— Кляйбер, — говорит Волков в открытую дверь. — Езжай в трактир за каретой.

— Да, сеньор, — доносится из темноты.

Агнес, по-хозяйски разбираясь на столе, отодвигает съестное и вино, готовит место для работы, а сама и говорит громко:

— Вставайте, тётушка.

— Господи… Агнес… Почто в такую рань меня поднимаешь? — стонет Брунхильда из постели.

— Вставай, говорю! — требует «племянница». — Дядюшке нужно уезжать отсюда. Напиши ему письмо и можешь ещё поспать.

— Так пусть он днём ко мне приедет, я ему напишу всё… — Брунхильда так и валяется в простынях.

— Нет, — твёрдо говорит барон. — У меня дел много, я после завтрака уеду.

— Уедете? — Брунхильда оживает, садится на кровати. Кажется, эта новость ей пришлась не по душе. — Сегодня?

— Да. — Волков опускается в кресло, начинает одеваться. Агнес приносит от кровати и подает ему одежду. — У меня дел много.

— Ах, как жаль, а я думала, что вы ещё повидаетесь с графом, он так хотел с вами побыть, — разочарованно говорит Брунхильда и снова падает в перины.

— Вставай уже, — требует Агнес. — Иди к столу.

— О, Господи, Агнес… — стонет графиня. — Какая же ты настырная.

Но повинуется. Встаёт медленно и как есть — без одежды и босая, с распущенными волосами… Прекрасная идёт к столу, проходя мимо генерала, проводит рукой по его волосам, садится, наконец, за письмо. Открывает чернильницу, выбирает перо, потом смотрит на Волкова:

— Ну, что писать?

— Как ты его называешь? — интересуется генерал.

— Просто Карл, — отвечает графиня.

— Просто Карл?

Прекрасные женщины. Вот уж кто точно может себе позволить этакую фамильярность с герцогом Ребенрее.

— Давно его так зову, — уверяет генерала графиня. А он смотрит на неё, на её лицо, на волосы, прикрывающие плечи, на грудь, на низ живота… Даже того света, что даёт лампа, стоящая на столе, достаточно, чтобы понять — она и вправду совершенна.

«Роскошная плоть. Сотворил же Господь такую. Ни одного изъяна. Хоть и не молода совсем. А с возрастом ещё и поумнела немного». А Брунхильда, поймав его взгляд на себе, улыбается и расправляет волосы.

— Пиши уже! — напоминает ей Агнес.

— Ну, что писать-то? — спрашивает красавица и глядит на своего «братца».

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

— "Ваше Высочество, да хранит Господь вас и вашу фамилию". — диктует Волков не спеша. — "Спасибо вам за вашу заботу, и ваш подарок, да только я к вам в Ребенрее не вернусь!"

— Ой, не спешите, братец… — требует Брунхильда. — Не успеваю за вами… Вон уже попачкала лист.

«Ничего, так даже и лучше».

И он продолжает чуть медленнее:

— "…Если негодяи, замыслявшие против сына моего дурное, так и остались без возмездия, то не иначе всё ещё от своего не отказались, а лишь ножи точат. Ждут его. Здесь, в Ланне, он у архиепископа в безопасности и пойдёт в монастырь учиться скоро…"

— В какой монастырь ещё? — графиня снова перестаёт писать. — Я думала, он тут со мной, в Ланне, будет учиться.

— Потом, потом поговорим, сейчас пиши, — просит её Агнес, и Брунхильда, макая перо в чернила, говорит:

— Да уже не знаю я, нужно ли графа пускать в монастырское учение.

"… да и мне здесь спокойнее, дом мне архиепископ жаловал, пенсион жаловал. Хорошо бы поместье от вас иметь, но уж лучше живой, да без поместья, чем в поместье том да на погосте. Спасибо на том и долгих вам лет". — Тут Волков перестаёт диктовать. — Подпишись, как ты подписываешься с ним.

— Угу, — говорит графиня и подписывает письмо.

«Хильда Фолькоф графиня фон Мален».

Агнес забирает у неё письмо и начинает читать, а сама графиня, вся, как есть прекрасная в своём первозданном естестве подходит к генералу и садится к нему на колени. Обнимает его, целует его в щёку и шепчет:

— А я только тут узнала, насколько вы знамениты. Там, в Вильбурге, брат и брат, Эшбахт и всё, генерал у Карла, а тут, куда не приду, так везде про вас спрашивали. И хотят знать, как вы тех побили, как вы этих побили… А как из Винцлау вернулись, так только и разговоров было, что о вас. Досада, что вы отъезжаете сегодня, граф закручинится, он, так о вас говорит всё время.

— Я ему напишу, — обещает генерал, а сам гладит красавицу по заду.

— Лучше приезжайте ещё.

— Выберу время, — снова обещает он. — Приеду.

А тем временем Агнес уже подвязала письмо лентой: всё готово. Вам пора, «дядюшка». А у Брунхильды вдруг слёзы. Вот никогда за нею такого не было, а тут вдруг. Вцепилась в ему в шею.

— Говорю же, приеду, — обещает он, удивляясь её поведению.

— Да уж приезжайте, — она целует и целует его. Отпускать не хочет.

Но Агнес неумолима, тянет генерала к выходу, насилу оторвав барона от графини. Хорошо, что та была без одежды была, а то потащилась бы за ним и на лестницу. И там Агнес не оставляет его, а провожает на двор, освещая путь. А он и спрашивает, всё ещё удивляясь:

— Не узнаю её, что это с нею?

— После нападения того она такой стала, и меня тоже обнимает каждый раз. Прижимается, как дитя малое, — поясняет «племянница». — А ещё я ей сказала, что вы единственный муж в нашей «семье», и кроме вас, у неё никого не будет, кто за неё и за графа заступиться сможет. Вот она и прониклась.

«…в нашей семье? Она и себя к „семье“ причислила…»

У самых дверей на улицу, генерал останавливается:

— Приглядывай за ними.

— Не волнуйтесь, дядюшка, графа отправим в монастырь, а за неё… — Она усмехается. — За графиню не волнуйтесь, уж она, при её-то телесах, в нищете прозябать никогда не будет.

Она целует ему руку на прощание, а он…

«Ну, раз она тоже моя семья…»

Обнимает её за плечи и двукратно целует в щёки, в одну и другую, кажется, то первый раз. И сейчас он снова чувствует тот знакомый ему, неприятный, и едва уловимый запах. И вдруг понимает, что это от неё пахнет кошками.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 40

⠀⠀

Кое-где крестьяне стали уже жать хлеб, не дожидаясь правильного времени, в надежде собрать хоть что-то, пока зной не сжёг его окончательно. И вправду, жара не унималась. Посему ехать, даже в карете, было непросто. И опытному кавалеристу Кляйберу, и сильному фон Готту тоже было нелегко. Один юный Леманн был неутомим, весь серый от пыли, только глаза видны, по вискам пот струйками из-под шапки, а всё одно бодр. В трактирах ночью духотища, вонища от кухонь, а окно не открыть, ночью караморы беспощадные последний сон разгоняют, да ещё ко всему и клопы… В общем одними каплями для сна и спасался генерал.

— Нужно будет по приезду новую склянку у господина Брандта просить, — капая ему в стакан очередную порцию сонного, говорил Гюнтер.

Но кони у него были хороши, а кучеры знали дорогу. В общем, к концу третьего дня, ещё до захода солнца, он добрался до Лейденица. Пока доехал до переправы, посланный вперёд Фома Леманн уже нашёл для его кареты перевозчика и договорился с ним. Посему владетель Эшбахта успел перебраться на свой берег ещё до того, как село солнце. А когда то наконец стало опускаться за горизонт, коней уже впрягли в карету, и они готовы были везти его домой. Но кое-что его остановило. А именно дом на холме над рекою, вернее то, что сумерки уже спустились, ночь ещё не наступила, а в доме не горело ни одного окна. И как-то нехорошо стало у барона на душе.

— Поехали-ка на холм, — распорядился он, садясь в карету.

Дом, правда, не оказался совсем пустым, там нашёлся один человек, всё тот же, которого он видел перед отъездом.

— Ты что, один всё ещё? — тоном весьма нехорошим спросил его Волков.

— Один, господин, — кланялся ему слуга. — Госпожа с дочерью так и не приезжали. И из слуг никто не приезжал. — Отвечает человек, а сам руки мнёт, волнуется.

— Меня больше недели не было, — говорит генерал и отводит его рукой в сторону, заходит в дом, — и что же, госпожа так и не объявилась? — И тут у него совсем нехорошо становится. Он берёт у мужика лампу и идёт по дому. По такому знакомому дому: вот спальни, вот приёмная зала, вот обеденная, везде идеальная чистота, все вещи на своих местах, как будто рачительная хозяйка тут, просто в другой комнате. Но дом-то пуст. Тих. Он поворочается к мужику:

— Так что она тебе сказала, когда отъезжала?

— Сказала за домом смотреть, сказала, что много всякого люда теперь в Амбарах, чтобы не забывал псов на ночь в сад выпускать, и что скоро вернётся, — только и отвечал слуга. — И всё, господин, более ничего.

— Ключи от кладовой у тебя? — Волков исподлобья смотрит на сторожа, и голос его так стал тяжёл, словно из свинца отлили. А тот и затрясся:

— При мне ключи, при мне, там, — он указывает куда-то, — там они…

— Неси! — рычит генерал.

Слуга кидается бегом в другую комнату, звенит там связкой разных ключей, потом возвращается обратно:

— Вот они, господин.

— В кладовые веди.

Они все идут за трясущимся слугой, он, фон Готт, Кляйбер. Лампу барон несёт сам. У кладовой остановились, и мужичок без понуканий начинает отпирать замок. Руки трясутся, ключи не те берёт, но наконец справляется и открывает оббитую железной полосой дверь: просит господина войти, но тот с силой толкает его в кладовую и уже потом заходит сам. Заходит и замирает, фон Готт и Кляйбер стоят в дверях. Все молчат и ждут. И дожидаются:

— Вот тут, — Волков указывает на больший сундук. — Ларец стоял, — он смотрит на слугу.

— С серебром-то? — Сразу вспоминает тот. — Так госпожа его с собой забрала. — И покивав головой добавляет. — В Мален!

— Открывай этот. — Велит Волков указывая на большой сундук.

Снова не сразу, руки-то всё ещё трясутся, мужик делает, что велено, поднимает крышку. Барон светит себе: и убеждается, сундук-то почти пуст. А раньше в нём было столовое серебро и прочая хорошая посуда.

— Вон тот открывай, — генерал показывает на другой большой сундук.

Вскоре и тот открыт. И теперь уже у него нет никаких сомнений. Вернее надежд. Он всё ещё наделся на что-то, что всё как-то объяснится… Но теперь…

— А госпожа не сказала тебе, когда уезжала, зачем ей по такой жаре шубы, зачем парчовые платья? — Интересуется генерал, пристально глядя на человека.

— Пресвятая дева, — захныкал мужик. — Господин, клянусь, я тут не причём… Я тут не причём… Я сам в неведении… А-ах… О, Господи…

— Заткнись, дурак. Не смей выть. — Холодно и негромко говорит барон. — Отвечай, с тех пор как она уехала, кто к тебе заезжал?

— Заезжал, да? — слуга начинает вспоминать. — А как же… Да, заезжали. Сестрица ваша была… Госпожа Рене. — Тут он вспоминает. — Два… Два раза приезжала. А ещё госпожа Роха, два дня назад была. А ещё наш поп… Так он почитай через день приезжал про госпожу спрашивал: не вернулась ли, не вернулась, дело у него было к ней, про церковь новую, так он её ожидал всё время с какими-то вестями.

— И всё? — Сухо интересуется Волков.

— И всё, — кивает ему мужик. — Больше, вроде, никто и не заезжал.

«… никто и не заезжал».

Тут генерал почувствовал тяжкое утомление… Сил не осталось совсем. Дороги, дела. Дела и снова дороги. Как мул, впряжённый в жернов… Ходишь по кругу, тянешь лямку, надрываешь жилы, сил с каждым днём всё меньше и меньше, а из протоптанной колеи так и не можешь выскочить.

Барон поднимает глаза на мужика:

— Со мной поедешь. Дом закрывай.

— Чего? Куда? Господин… — начинает хныкать мужичок, но фон Готт пихает его в спину:

— Велено тебе всё запирать, поедешь с сеньором. Давай уже…

Генерал возвращается в свою карету. А мужик, погасив лампу и заперев дом, приходит к нему, и Кляйбер запихивает мужика в карету к господину. Поехали.

Когда добрались до дома, барон, едва выйдя из кареты, говорит Леманну, не давая тому слезть с коня:

— Езжайте за коннетаблем.

А сам идёт в дом. И теперь уже усталость у него такая, что он ни слышать ни видеть никого не хочет. Жена выскочила ему навстречу… Радостная… Дура. Что-то болтает. Волков, едва прикоснувшись к ней, идёт к своему месту в обеденной зале. Садится на стул.

— Господин мой, — она щебечет рядом. Говорит что-то об ужине. Барон даже не разбирает слов. Гюнтер меняет ему обувь на домашнюю, ставит пуфик под больную ногу, но он и этого не замечает. И после лишь просит:

— Гюнтер. Капли сонные.

— Так вы поесть с дороги не желаете? — жена присаживается рядом, такая ласковая, но сейчас она только раздражает его. — Накрывать на стол?

— Нет, оставьте, — отвечает он ей. — Ступайте спать.

И тогда она сообщает ему, надеясь, что хоть это развеселит мужа:

— Три дня, как господин Брюнхвальд побил воров на реке.

— Побил, значит? — Без всякого интереса спрашивает генерал.

— Побил многих, а четверых привёл сюда, в цепи заковал. У нас в старом сарае их держит, под стражею. — Продолжает баронесса прикасаясь к его руке. — Вот только самого раубриттера Вепря не изловил, он уплыл на тот берег.

— Уплыл? Опять? — генерал тоже гладит её руку. Только вот кажется ему, что она… Улыбается. Едва заметно, уголками рта. Словно довольна чем-то. И это продолжает его раздражать. — Ладно, хорошо, ступайте спать.

— А вы? — интересуется жена.

— Я скоро приду. — Тут Гюнтер подаёт ему стакан со снотворным. Волков выпивает и повторяет жене: — Видите, выпил капли? Приду скоро. Ступайте.

Она встаёт, хочет, кажется, подойти к нему, но не решается и произнеся, — «Буду ждать вас», — нехотя уходит, а он остаётся в зале. И едва баронесса скрывается наверху, просит Марию:

— Холодного чего-нибудь дай.

Сыч, потный и взъерошенный, сразу видно, его не из постели подняли.

— Доброй ночи, экселенц. Драка в пивной у Шмелинга была. Одному подрядчику голову кружкой разбили, — поясняет коннетабль. — Пришлось рассадить их по подвалом. А избитого к Ипполиту везти.

Но Волкова это не волнует. Он машет рукой: хватит. Но ничего даже и не говорит своему помощнику. Просто смотрит на того. Тот всё и так понимает, он собирается с духом и вздохнув начинает:

— Госпожа Ланге так и не появилась. Уехала в Мален к епископу, но я послал к нему человека, но епископ сказал, что она к нему не заезжала. Епископ письмо вам передал. Оно дома у меня, послать кого за ним?

Но барон опять машет рукой: на кой чёрт сейчас гонять кого-то? Он и без того знает, что ему мог написать епископ. Уж догадывался, что ничего хорошего в том письме нет. И барон говорит:

— Я привёз из её дома человека, что она оставила дом стеречь, поговори с ним, может знает, что… Может вспомнит…

— Поговорю, экселенц, сейчас же поговорю. — Обещает Фриц Ламме.

Волков смотрит на него устало и потом произносит без всякой злобы:

— Это ведь ты её упустил.

— Я? — Сыч сразу пригибается к столу, и говорит быстро: — А что я-то, экселенц? Что я мог сделать? Кабы вы сказали взять её, да поговорить, я бы с неё быстро шкуру бы спустил и всё выяснил, а так — что я мог? Приглядывал за нею, конечно… А куда она там ездила, с кем якшалась, когда за рекой была, почём мне знать.

— И с кем же ты думаешь она якшалась? — холодно интересуется генерал.

Но Сыч, на сей счёт, ничего прямо говорить не хочет, может боится, может ещё что, и посему лишь произносит уклончиво:

— Экселенц, это дело надо прояснять.

— Ну так проясняй.

Ламме ушёл беседовать со сторожем. А у него даже помыться с дороги сил не осталось. Так пошёл в спальню в дорожной пыли, едва умывшись. И при том была только одна у барона мысль: лечь и заснуть.

«Побыстрее бы».

⠀⠀

⠀⠀

Глава 41

⠀⠀

Вроде и спал долго, да, кажется, не выспался. Петухи отпели давно, солнце через окно уже накаляло спальню, жена два раза заглядывала, а он не вставал. Сил за ночь не прибавилось. Усталость так и не ушла. Раньше вскакивал, потому что дела нужно было делать, его словно огонь изнутри жёг, а теперь… Сыч, наверное, уже из сторожа всё вытряс. Брюнхвальд с докладом о разгроме воров явился, письмо от епископа дожидается — всё не интересно. Сыновья опять орали внизу во весь голос. Дураками растут, совсем не похожи на юного графа. И посему ему уже с утра… Было скучно.

А всё потому… Потому, что… Эта женщина сбежала от него. Потому что сбежала с деньгами, что отведены на церковь. Потому что сбежала не одна? Не одна… Ну, а как женщина могла одна на такое решиться? Ему даже думать обо всём этом было неприятно. А ещё горько из-за того, что эта женщина… Оказалась вовсе не такой, какой он её себе представлял. И не одна она…

«Людишки шваль. Шваль…».

И с этим он ничего не мог поделать. А тут в спальню снова заглянула баронесса.

— Господин мой, вы проснулись?

— Что вам? — холодно спрашивает барон, даже не взглянув на супругу.

— Письмо пришло. — Она подходит к постели. — Кажется, важное.

Одного взгляда на бумагу ему было достаточно, чтобы понять, что письмо и вправду важное. Лента в цветах Ребенрее, оттиск герба герцога.

— Читайте, — говорит генерал.

— Я? — удивляется супруга. Вообще-то Волков, никому не позволял читать подобные письма. Но так как барон ей не ответил, она аккуратно разрывает конверт и начинает.

«Барон. Друг мой, да хранит вас Бог, моё путешествие продолжается, и я постепенно двигаюсь к вашим пределам. Ах, если бы вы только могли знать, что это за скука, путешествовать по унылым местам с унылыми спутниками. Местные сеньоры одновременно и напыщенны, и жадны, на их обедах мне даже подали чечевицу с подливой, слава Господу, хоть не просо, и при том говорят они все такие длинные и нудные тосты. Мы с де Вилькором сразу вспоминали вас и вашего фон Готт, вот был бы он с нами, послушали его бы его местные дураки, поучились говорить тосты. А на одном из балов, что давали в мою честь в Габенсбахе, играло всего четыре музыканта. Где они отыскали этих убогих, одному Богу известно. А было в тот вечер жарко, так одному из этих олухов, самому старому, ещё и плохо стало…. Отпаивали его самым дрянным вином. Видно, в наказание за его немощь. Господи, мне было так весело, что едва не заснул на том балу. А дочери местных сеньоров поразительно глупы, что с ними поговорить абсолютно не о чем, и одеваются они как моя бабушка, и так пугливы, что и юбок приподнять не позволяют себе в танце. Что уж говорить про иное. А их матери заранее сообщают, что их дочери танцуют только приличные танцы. Но тут же подсовывают своих дур ко мне поближе. А уж если те и танцуют, то только под присмотром родни. Барон, если бы вы знали, как я скучаю по Вильбургу. Одно у меня утешение, это де Вилькор, да и он мне говорит, что скоро помрёт от того пойла, что местные сеньоры и городские патриции называют вином. Хотел уже повернуть домой, но мой цербер, мой дядя Бернард, требует продолжать путешествие, говорит, чтобы я познакомился со всем югом нашей земли, тем более что мы, Малены, вышли оттуда. В общем мы едем к вам не так быстро, как я рассчитывал, и будем в Малене дней через десять. Не ранее.

П. С. Боюсь только, что де Вилькор может не доехать, он стал меланхоличен, ему совсем уже кисло от здешних вин, и целомудренных дев и дам. В общем как поедем в Мален, я ещё раз напушу вам. Ваш друг, Георг Альберт».

— А это же… Георг Альберт… Это наш молодой принц? — интересуется жена, закончив чтение.

— Да, — отвечает генерал. Теперь валяться дальше ему уже не хочется. И он медленно садится на постели. — Распорядитесь готовить мне ванну.

— Уже давно готова, вода на печи стоит, чтобы не остыть, — сообщает ему баронесса. И сама не уходит, садится рядом: — Это он и к нам заедет?

— Куда? — Волков смотрит на неё. А потом обводит вкруг рукой: — Сюда?

— Ну, и ладно, — сразу соглашается Элеонора Августа, — значит примем его в Малене. В доме Кёршнеров.

— Вы недавно ещё Кёршнеров за своих не считали, а теперь…

Но супруга не слышит его, как будто. Она улыбается, всё той же вчерашней улыбкой, которую супруга как бы пытается скрыть. Но всё в её взгляде говорит о том, что она сейчас счастлива. И ему кажется, что его женщина едва сдерживается чтобы не засмеяться или сказать: ну, что я же тебе говорила. И то, что она это ему ещё выскажет при первом удобном случае, барон и не сомневается.

— Хотите устроить бал в честь приезда принца? — спрашивает, наконец, генерал баронессу.

— А что же, я всё устрою, — отвечает ему супруга, на взгляд барона, несколько самонадеянно. — Если деньги дадите.

«Одной уже дал… На церковь. Этой тоже, дать, что ли?»

И он не может больше видеть её счастия и эту её полуулыбку и говорит устало:

— Прежде чем давать балы, распорядитесь хотя бы на счёт ванны. — Нет, нет… Жена просто физически не могла отойти от него и не могла она не сиять, и чем больше Волков мрачнел, тем ярче и смелее была её победная улыбка.

Генерал сидел в ванне, отмокал от дорожной грязи, а она присела на стуле возле, у него за спиной, и даже так он чувствовал, как радуется его супруга, как звенит её голос… И жена самолично наливала ему пива в стакан и что-то ласково ворковала про приезд принца и будущий бал. А барон только дивился мрачно:

«Чёртова баба! У неё, кажется, даже голос помолодел от счастия! — И при том при всём, она и за вчерашний вечер, и за сегодняшние утро и день… Даже слова, даже звука не произнесла про беглянку. — Как она только терпит, чтобы не сорваться и не закричать в голос какую-нибудь злорадную, бабью мерзость!?»

И тут на счастье вбежал его средний сын и крикнул:

— Папенька, к вам коннетабль приехал.

— Третий раз за утро является, — всё так же ласково сообщила супруга. И опять же сама, не побрезговала работой, взяла большой медный кувшин и вылила из него остатки горячей воды в ванну супругу своему.

— Хайнц, пригласите коннетабля. — Говорит Волков. Наконец-то у него будет предлог выгнать безмерно ласковую супругу из покоев.

Сыч был деловит:

— В общем сторож рассказал, вот что: она, — «она» — теперь Сыч так называл госпожу Ланге, — частенько посылала свою служанку, была у неё одна из горничных, Анхелика её звали, на пристань. А та с теми, кто перебирался на тот берег, передавала письма, не в Мален возила письма на почту, а за реку, в Лейдениц.

— А может и не на почту, — вставляет генерал. — Может кто там был у неё.

— А может и так, — соглашается Фриц Ламме, — тем более, что и сама она на тот берег наведывалась. Я же вам говорил, но я-то думал, что она за покупками в Эвельрат ездит.

— Эвельрат дыра-дырой, лавок мало, только склады, какие там покупки, насчёт покупок так в Мален лучше будет ехать, — замечает ему генерал. Говорит это с укором, чтобы Сыч понимал, что во всём этом деле и его вина есть.

— Ну может и так… — нехотя соглашается коннетабль. И тут же продолжает. И это он преподносит уже как свою заслугу: — А ещё я выяснил, что у той Анхелики есть сестра… Она за нашим мужиком замужем, почти у замка её дом. Вот… Думаю взять её, да и поговорить, спросить, куда сестра подалась.

— Думаешь она знает?

— Так спросим — выясним… — Тут Ламме усмехается нехорошо: — За спрос денег не берут. А не знает, так скажем, если сестра пришлёт ей весточку, так о том нам сразу доложить.

Сыч так и ходит вокруг да около, не хочет вслух произносить того, что и так ясно, что лежит на виду. И генерал спрашивает у него:

— Так к кому она ездила в Эвельрат?

— Ну-у… — коннетабль мнётся.

— С кем сбежала госпожа Ланге? — настаивает Волков.

— Ну, этот сторож… Он не знает…

— А ты? Ты-то знаешь?

— Ну, думаю… — Сыч на секунду замолкает. — Да Бог его знает…

И Волков запускает в него пригоршню воды из ванны: дурак. Трус. И поняв, что Сыч не хочет о том говорить, он спрашивает его о другом:

— Брюнхвальд привёл тебе разбойников. Что они?

— Хотите на них взглянуть? — Сыч обрадовался смене темы.

— На кой чёрт они мне? Скажи, что они рассказали.

— Ну, самое первое: они… Никто не знает, где прячется сам Вепрь. Лодки они прятали у ручья, там, у болот. Сами разбойники прятались… Одни жили в деревне Вахельхоф, это там, на север от болот, и стоках реки. А другие так вообще в Малене. Прямо в городе, их оттуда Вепрь и призывал.

— Прямо в городе? — тут Волков насторожился. — А хнаешь, что?.. А ну-ка поспрашивай у них: может кто из тех разбойников был причастен к нападению на графа и графиню?

— Ах, чёрт! — Сыч хлопает себя по лбу. — И не подумал о том. — Он встаёт. — Пойду узнаю.

— Коннетабль, — останавливает его Волков.

— Да, экселенц, — Фриц замирает уже в дверях.

— Всё выясни, но так, чтобы не до смерти, чтобы они были живые. Они мне ещё нужны.

— Вешать будем? — на всякий случай поинтересовался Сыч. — Неплохо было бы повесить их возле Амбаров, чтобы купчишки из Фринланда то видели. Там холмы хорошие, высокие. Поставить виселицы повыше, их издалека с реки будет видно, да и с того берега тоже.

Мысль неплохая, конечно, и Волков несколько секунд думает о том, и потом всё-таки отказывается:

— Нет, я их принцу подарю, пусть везет в Вильбург на суд. Пусть там всё расскажут. А ты заскочи к нашему кузнецу на реку, пусть красивую клетку для них смастерит. Скажи, что я заплачу.

— Ага, сделаю, экселенц, — обещает Сыч.

После сна и ванны, сил у него прибавилось, конечно. Вчерашняя усталость отступила, но не ушла. Ему было лень чем-то заниматься, и ему хотелось уединиться с книгами. Но теперь он не мог себе этого позволить — тысячи людей были зависимы от него, причём многие из них были людьми хорошими и нуждались в нём.

Учитель хоть чуть утихомирил его сыновей, заставив их сесть за книги и письмо. Жена же уселась рядом, с явным намерением донимать его своими разговорами о бале и своим не стираемым с лица счастьем. Хорошо, что Кляйбер заглянул, появился в столовой:

— Сеньор, к вам Хенрик.

— Хенрик? Зови, конечно. — И пока кавалерист не ушёл, он ему и говорит: — Слушай, Кляйбер, не желаешь съездить в Вильбург? Дам за то восемь монет.

Но кавалерист вовсе не обрадовался такому предложению. Он покачал головой, вроде, как и неловко отказывать генералу, но ему совсем не хотелось уезжать:

— Сеньор, я последнее время вообще из седла не вылажу, к жене заезжаю проездом, она уже грозится…

— Убить, что ли? — удивляется Волков.

— Да нет… В общем мне бы дома пожить. Хоть малость какую.

— Имей ввиду, письмо, что нужно туда отвезти, надобно передать лично в руки самому курфюрсту, — повышает ставки барон.

— Лично в руки? — тут Кляйбер призадумался: — А письмо от вас?

— Лично в руки курфюрсту, — подтвердил генерал. — Но письмо и от меня, и от графини фон Мален. Ну, так что?

Но Кляйбер всё-таки отказывается:

— Нет, сеньор… Я побуду с семьёй.

— Тогда найди кого-нибудь из своих знакомых, хорошего наездника. Что бы быстро доставил. Выехать надо нынче же.

— Угу. Есть у меня не примете неплохие ребята. Предложу восемь монет, и что письмо нужно будет отдать лично в руки нашего герцога, — уточняет кавалерист.

— Это тебе восемь, иным и шести довольно будет.

— Значит шесть, понял. Пойду договариваться.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 42

⠀⠀

— Ну и как вы себя чувствуете? — интересуется Волков, когда Хенрик уселся за стол и Мария налила ему вина. Хотя генерал мог и не спрашивать.

— Выздоравливаю понемногу, сеньор.

Он выздоравливал? Оруженосец был бледен, вернее, даже чуть жёлт, и очень исхудал. Раньше этот молодой человек, если кому и уступал в стати, так это самому генералу и своему приятелю фон Готту. Теперь же это была лишь тень того юноши. Хорошо подобранная некогда одежда мешком на нём висела. Увечную руку оруженосец прятал под стол, как будто стеснялся её. Но генерал попросил его жестом: а ну-ка, покажите, что там у вас? На культе у него была кожаная насадка, она затягивалась ремнями на предплечье, но Волков попросил снять и её. И баронесса, сидевшая с ними, тоже была заинтересована, она даже встала, чтобы всё рассмотреть через стол. После полезла к Хенрику со своими причитаниями:

— Ах, Господи, бедный, бедный мальчик. Как же вы теперь жить будете…? Как…?

«Глупая и бестактная, как всегда. Ничего дурнее сказать не нашла!»

Во-первых, Хенрик давно уже не был мальчиком, он был воином, и мог даже, случись всё иначе, получить рыцарское достоинство от маркграфини. А во-вторых, как раз от женщин, в первую очередь, оруженосец и скрывал свою неполноту. Волков косится на неё:

— Госпожа моя, нам с господином Хенриком надобно поговорить.

— Уж и тайны какие-то у вас… — поджимает губы баронесса, но встаёт и выходит.

— Как рана, не беспокоит?

— Затянулась, краснота уже почти спала. Я к Ипполиту хожу, он сказал, что зашили мне всё… Неплохо. Мази назначил… И ещё снадобья пить. И есть побольше говорит.

— Значит поправляешься, — резюмирует генерал.

— Ну, да… Поправляюсь, вот только кому это всё нужно… — с неприсущим ему до этого унынием говорит Хенрик.

— Что это значит? — холодно спрашивает барон у оруженосца.

— Ну, как… — невесело начинает объяснять оруженосец: — Ну, не знаю я, что мне теперь делать… Без руки-то, какой из меня оруженосец? Думал домой поехать, а что там? Сидеть на шее у старшего брата? Так там у него уже наш младший сидит… С женой ещё. Вот и думаю, куда мне теперь податься, нужен ли я кому-нибудь вообще… Думаю, что и не нужен… И работать я не смогу, разве что научиться левой рукой писать… Да поискать работу в Малене.

— А в монастырь подасться не думали? — интересуется Волков.

— В монастырь? — Хенрик смотрит на него с непониманием.

— Хотите в писари податься, так что ж, дело неплохое, — продолжает генерал. — Уж получше военного. Поспокойнее. Идите в писари, Хенрик, идите. — Он с насмешкой глядит на молодого человека: — Вы же за благословением ко мне пришли, так благословляю, я вам ещё и протекцию напишу, скажу, что некогда вы были неплохим воином. А может, даже попрошу Кёршнера и он вас возьмёт помощником приказчика, а там уже как себя проявите. — И тут вдруг вся его насмешливость заканчивается, и генерал становится злым и колючим: — только умоляю вас, избавьте меня от своих соплей. И вот этого всего: ой как я несчастен, я никому не нужен, мне теперь и жизнь не мила. — Тут он начинает выговаривать Хенрику: — Я и от своих сыновей соплей не выношу, а они чада ещё, а уж от взрослых мужей тем более, так что, если пришли просить у меня протекции — так получите какую только захотите. А если пришли просить совета, так утритесь, и говорите уже как мужчина!

— Я не хочу быть писарем, господин генерал, я просто не знаю, что мне теперь делать, — произнёс оруженосец. И продолжил, стараясь убрать из голоса печаль, и говорить бодрее: — Всё думаю, как жить… А ничего не придумывается. Вот и пришёл к вам. Но я думал, что я вам более не надобен… Вот и говорю про ремесло писаря, потому как надо как-то устраиваться. И вовсе не для того я пришёл, чтобы вам жаловаться…

— А есть у вас девица какая на примете? — кажется, как будто ни с того ни с сего, спрашивает его барон.

— Есть одна девушка, — отвечает ему Хенрик. — Она ко мне приходит иногда. Когда я ещё только сюда приехал и ещё не вставал, приходила. Она дочь сержанта Куменга из роты Вилли.

— Ну так и женитесь на ней, пусть родит вам полдюжины детей, и у вас навсегда пропадёт это ваше уныние. Когда вам надобно будет кормить шестерых мелких негодяев, да ещё содержать злую жену, у вас точно времени не останется на ваши стенания по себе любимому.

— Жениться? — сомневается Хенрик. — Да пойдёт ли она за увечного? Право, и не знаю…

— Да, — тут Волков с ним соглашается. — Видок у вас, Хенрик, конечно, дрянь, вон тряпки ваши на вас висят, как на пугале, ну так ничего — у хорошей жены вы в таких худобах долго не пребудете. Тем более, что сами говорите, что она к вам приходила, когда вы болели. — Он замолкает и разглядывает оруженосца: — Говорите, может не пойти за увечного. А за увечного прапорщика пойдёт?

Хенрик смотрит на него во все глаза, и кажется генералу, что молодой человек уже не собирается в писари, и он продолжает:

— Пойдёте в учение к… — Он хотел сказать «полковнику Брюнхвальду», но почему-то в последнее мгновение передумал, — майору Дорфусу, он человек хладнокровный, дисциплинированный, твёрдый, да ещё и умный… Иной раз мне даже кажется, что слишком… В общем, будете при нём. Думаю, дочь сержанта, если она не дура, согласится выйти за офицера. Всё, идите получайте у Дорфуса патент. Как напишет, я его подпишу.

— Спасибо, спасибо, господин генерал, сеньор мой… — молодой человек встаёт и хочет к нему приблизиться, он растроган, но Волков морщится: всё, всё — ступайте. Но он знает, что Хенрик проживает в старом господском доме, где также живут другие оруженосцы и некоторые молодые офицеры. Привести туда молодую жену просто невозможно. И посему добавляет:

— Я дам вам четыре сотни талеров, выберете себе место… Ёган просто так не раздаёт хорошие места, но мы его уговорим… И вы поставите себе дом… Хотите здесь, в Эшбахте, хотите на берегу. Туда и приведёте жену.

— Сеньор, клянусь перед Господом нашим, — Хенрик прикладывает руку к груди, — вы не пожалеете о том решении.

То, что Хенрик пришёл к нему и вызвал у него раздражение, как ни странно, пошло генералу на пользу. Его меланхолическая усталость растаяла, и к генералу вернулась его природная сила — его злость, которая делала его яростным и неуступчивым, которая толкала его всю жизнь. Она, вдруг, снова воспылала в нём, и запалом к тому огню стало раздражение на уныние оруженосца.

«Мерзость какая!»

И теперь надо было приниматься за дела. Ему страшно нужны были деньги. И он звал к себе офицеров, говорил Леманну:

— Найдите мне полковника Брюнхвальда, майора Дорфуса, капитана Мильке, и капитана Леманна. Пусть будут у меня после обеда.

Тут ему и ждать не пришлось, так как Карл пришёл сам. И вёл он себя не так как обычно. Вошёл, поклонился почти официально:

— Храни вас Господь, господин генерал.

Обычно он здоровался иначе. И Волков тогда вместо обычного «Здравствуйте, друг мой», произнёс официальное:

— Рад видеть вас, полковник. — Он указал товарищу на стул: прошу садиться. — Вас можно поздравить. Вы разгромили банду Вепря.

— Именно так, господин генерал, — отвечал Брюнхвальд. — Но сей успех нельзя считать полным, так как сам Вепрь смог сбежать.

— Расскажите, как было дело.

— Всё было просто, я действовал по вашему плану. Едва вы уехали, я с ротмистрами Рудеманом и Хаазе, взяв с собой тридцать человек, не считая артиллеристов, в ночь выдвинулся на тот мысок, на окраине ваших владений, что вы присматривали.

— Сколько вы взяли орудий?

— Одно, Хаазе уверял меня, что полукартауны ему будет достаточно. Говорил, что река в том месте узка…

— А он был там до этого? Видел место?

— Разумеется, я же посылал его туда, предварительно, подготовить позицию для орудия. Да и посмотреть выезда на мыс.

— И что же? — Волкову не нравится их разговор, этот подчёркнуто официальный тон, что задал Карл, был для старых товарищей абсолютно неестественен. Но Брюнхвальд продолжал:

— К сожалению и я, и Хаазе, допустили по одной ошибке, в результате которых Вепрю снова удалось бежать. Хаазе был слишком самонадеян и уверил меня, что ему будет не сложно поразить любую цель на реке едва она встанет напротив, и что на то ему нужно будет всего одно орудие. А мне нужно было дождаться, когда Вепрь будет возвращаться с разбоя, тогда бы он шёл против течения, а ещё надо было предвидеть, что у него может быть не две, а три лодки.

— У него было три лодки? — Уточнил генерал.

— Он шёл вниз по течению на трёх хороших лодках, и у него было более двадцати человек разбойников. Потом один из разбойников сказал, что в прежние разы много хорошего товара приходилось бросать, так как в две лодки всё не входило, вот они и пошли на трёх. — Тут сама баронесса принесла им вина. И Карл, взяв свой стакан, поблагодарил её, опять же официально: — Благодарю вас, добрая госпожа. — Даже Элеонора Августа заметила его тон, она бросила удивлённый взгляд на супруга: что это с Карлом? Но муж ей на то ничего не ответил. И тогда она уселась на другом конце стола с вышиванием. Но, как обычно, больше слушать, чем рукодельничать. А полковник продолжил: — Хаазе стрелял отменно, он первым же выстрелом поразил первую лодку, на которой был сам Вепрь. Картечь разнесла ей нос и побила пару негодяев, лодка стала тонуть, но к ней подошла вторая лодка и Вепрь перешёл на неё. К тому времени Хаазе уже успел перезарядить орудие и выстрелил во второй раз. Этот выстрел просто разломил вторую лодку пополам, и на сей раз Вепрь оказался в воде. Но его выловила третья лодка, и так как их сносило течением, она уже была ниже мыска, и Хаазе пришлось менять ракурс орудия на позиции, и последний выстрел он делал через кусты, но и тут Хаазе не оплошал, он достал и третью лодку. Она была хоть и немного, но повреждена, картечь побила ей корму, и тогда я приказал Рудеману с шестью людьми догонять её. И ротмистр погнался за Вепрем, а тот, увидав, что его настигают, повёл свою лодку к противоположному берегу, она совсем немного не доплыла, и Вепрю с немногими оставшимися негодяями пришлось добираться до берега вплавь, а когда туда подоспел Рудеман, тот уже успел спрятаться или сбежать. Рудеман начал его поиски, а свою лодку отправил ко мне, и я сам с Хольцем переправился на тот берег с людьми, мало того, мы нашли старосту из деревни, что на том берегу, и он поднял мужиков. Я обещал пять талеров тому, кто найдёт раубриттера, но до темноты мы так и не смогли его отыскать, хотя прочесали весь берег. Все камыши и кусты. Смогли поймать только четверых из его банды.

— Ну, что же, вы молодец, Карл, — Волков больше не хотел играть с товарищем в этот неприятный официоз. — Вы, надеюсь, написали в Мален о своём успехе?

— И в Мален, и в Эвельрат. Бруно Фолькоф тоже получил моё письмо, он сообщил о нашем деле представителям властей кантона Брегген. Все выразили свою благодарность нам, — сообщил генералу полковник. Потом он поставил стакан на стол, глубоко вздохнул и бросил быстрый взгляд на Элеонору Августу. И тогда генерал и говорит супруге:

— Дорогая моя, не могли бы вы нас оставить?

Баронесса бросила на мужа испепеляющий взгляд, полный возмущения, второй раз за утро он выгонял её. Женщина поняла, что сейчас и начнётся самый интересный для неё разговор. Она и сидела, может быть, тут, только ради него. Но Волков настоял:

— Госпожа моя, нам с полковником надо поговорить.

— Конечно же, господин мой, — отвечала баронесса вставая, она не могла при посторонних спорить с мужем. Но уже по взгляду её он понял, насколько та возмущена подобным произволом.

А Карл, поднявшись и проводив её взглядом, сел потом на своё место, и начал собираться с духом, но Волков ждать не стал:

— Заканчивайте этот балаган, полковник. Давайте уже поговорим. Что вы мнетесь? Что собираетесь мне сказать?

⠀⠀

⠀⠀

Глава 43

⠀⠀

— Я считаю, — наконец начал Брюнхвальд, — что у мужей не должно быть всяких умолчаний и недосказанностей. Мы не девы юные, и у нас должна всегда быть полная определённость.

— Именно так, — согласился Волков. — И вы, как я полагаю, хотите поговорить о последнем… неприятном событии. Вы про то, что госпожа Ланге сбежала от меня?

— Да, да, про это, — соглашается Брюнхвальд и добавляет: — И про все те слухи, что витают вокруг.

— Витают? — уточняет генерал. — И что же это за слухи? Может объясните мне?

— У меня был Роха… — начал полковник нехотя. — И вот он мне сказал, что его жена… И другие дамы Эшбахта говорят… — Тут он замолкает. Видно, что этот разговор даётся полковнику с большим трудом. — В общем, дамы говорят, что к этому внезапному отъезду госпожи Ланге мой сын Максимилиан имеет… Имеет какое-то отношение. — После этого Брюнхвальд замолкает.

И тогда генерал произносит:

— Карл, я тоже считаю, что Максимилиан имеет отношение ко внезапному отъезду госпожи Ланге.

Лицо старого солдата темнеет, кажется он, до сих пор, отказывался верить в слухи, мало ли что там бабы болтают… Но когда ему об этом сказал сам генерал, человек, который никогда не разбрасывается словами понапрасну…

А Волков и продолжает:

— Коннетабль выяснил, что госпожа Ланге часто отправляла письма, только не на почту в Мален, а передавала через проезжавших купцов, на тот берег реки, Сыч выяснит кому отправлялись те письма. И я думаю, что госпожа Ланге не могла сама решиться на такой… отъезд. — И тут он смотрит на полковника и видит по его лицу, по редким для него, странным движениям руками, что тому очень непросто слышать всё это. Но раз уже они решили промеж себя, что между ними не должно быть недомолвок, Волков и заканчивает: — Карл, она сбежала, забрав деньги, что были выделены на строительство новой церкви.

— О, Господи! — тихо говорит Брюнхвальд. Волков продолжает:

— И теперь меня ожидает очень неприятный разговор с епископом Малена. И посему я хотел бы знать, ну вдруг, слухи не врут и Максимилиан заодно с госпожой Ланге: Карл, куда бы мог податься Максимилиан?

— Он ездил в Хузэн, — едва слышно отвечает Брюнхвальд. — Он ездил туда, я вам говорил о том. Он ездил к матери и брату. Они теперь там живут.

— Хузэн, — вспоминает генерал. — Это же в Эксонии…

— Да, это Верхняя Эксония.

— То края самых лютых, самых отъявленных еретиков, — прикидывает Волков. — Оттуда мне никаких денег вернуть не получится. Ни денег, ни воровки. Если всё так… То они хорошо это придумали.

Никогда в жизни генерал не видел своего товарища таким растерянным, таким удручённым. Даже когда они сидели в осаждённом еретиками лагере, даже тогда, когда положение было ужасным, Карл Брюнхвальд сохранял ледяное спокойствие и впечатлял подчинённых показательным хладнокровием. А тут… Он был просто раздавлен. Перед генералом сидел обессиленный, и даже понурый старик. Который, наконец, поднял на Волкова удивленные глаза и спросил:

— А сколько же там было денег? Ну, тех, что вы приготовили на церковь?

— Не помню точно, — отвечает Волков, — нужно будет спросить у епископа, но кажется двадцать шесть тысяч.

— Святая Дева! — Карл теперь ещё и испуган. — Господь милосердный. — И теперь он уже смотрит на генерала даже с укором. — Но зачем же вы доверили женщине такие деньги?

Этот вопрос очень, очень неприятен для барона. Что называется не в бровь, а в глаз. И вправду? Зачем он доверил слабой женщине этакие сокровища? А всё дело было в том, что он не хотел те деньги держать у себя: уж больно был велик соблазн попользоваться ими, а ещё потому, что не хотел сам заниматься церковью. А доверить эту кучу серебра отцу Семиону… Уж лучше самому их потратить, вот и выбрал её. Идеальная женщина. Набожная. Любящая мать.

Чистая и чистоплотная. И он отвечает своем товарищу:

— Потому что я ей доверял, Карл, так же, как и вам. — Он смотрит на Брюнхвальда, и заканчивает: — Она была идеальна, ну да вы же её хорошо знали и сами. Но у женщин, как всем известно, есть одна слабость… И я наивно полагал, что для неё та слабость, это я сам. Как мы теперь видим — я ошибался. То был не я…

— Предательство… — просипел полковник. Тут же немного откашлялся и продолжил уже в голос: — Предательство бьёт очень сильно, будто наотмашь латной перчаткой в лицо получил. Дух вон, мысли вон… Смятение. Удар вышел знатный. — Он вздыхает. — Но надо собраться… Нам надо собраться, друг мой и принять решение, как и должно мужчинам. — Волкова немного позлило, что в этих правильных словах про предательство, Карл так и не упомянул имени предателя. Ну, ладно, не назвал, так не назвал. Видно, старому полковнику это невмоготу. И генерал простил товарища. А тот и продолжал: — Двадцать шесть тысяч… Это огромные для меня деньги. Я считаю… Ну, если всё окажется… Всё случилось, так как мы думаем, — он опять имел в виду, что госпожу Ланге уговорил на побег его сын, но опять же не называл его, — то по совести, я так же… В общем, я считаю, что половину названой вами суммы… Надобно будет изыскать мне. Это будет честно, хотя для меня и не легко. Уж очень велики деньги.

— То честное предложение, друг мой, — соглашается Волков, и тут же продолжает: — но, во-первых, госпожа Ланге не смогла забрать свой дом, со своим наделом, а один дом всяко стоит тысяч… Двенадцать, если продавать бездумно и со спешкой. Дом, конечно, записан на неё, но полагаю, что я договорюсь с нотариусами, и её владение в моей земле не будет иметь силы. Так что мои потери тут уже поубавилось. — Здесь Волков делает пазу: — А, во-вторых, от вас мне будет нужно кое-что другое.

И тут в глазах храброго и хладнокровного человека, старого и закалённого судьбою воина, барон вместо радости увидел… Страх. Именно страх. Генерал видел это отчётливо, как и сжавшиеся кулаки полковника. О чём в это мгновение подумал Брюнхвальд? «Видно, думает о том, что я попрошу его о помощи в возмездии, попрошу помощи в наказании его сына, в котором он сам должен будет участвовать. Вот этого старик и испугался».

И тут генералу стало жалко своего товарища и, чтобы тот не сходил с ума, в ожидания его просьбы, ужасной для всякого отца, Волков поспешил ему всё объяснить:

— В Эвельрате, как вы уже, несомненно, знаете, есть торговое подворье туллингенских негодяев. И я намереваюсь вернуть то, что они у меня забрали.

И тут у Карла от сердца отлегло, он даже уселся на стуле поудобнее:

— Да-да, Дорфус говорил мне что-то. И значит, вы решили…

— Да, я решил, — тут генерал делает многозначительную мину, — я решил, что хотя бы ЭТИ НЕГОДЯИ, — он умышлено подчеркнул эти слова, — должны ответить за своё воровство.

— Несомненно, — сразу согласился Брюнхвальд. У него теперь отлегло от сердца, он стал почёсывать себе щёку. — Вы имеете полное право на воздаяние. И по людским законам, и по божьим.

— Я надеюсь на вашу помощь, Карл.

— Да, разумеется, — полковник всё ещё был не похож на себя обычного, но всё-таки понемногу оживал. Он больше не походил на раздавленного унынием старика. — Разумеется.

— Сейчас время обеда, мы с вами пообедаем, а потом придут офицеры, и мы с вами начнём обдумывать наше дело, — предлагает старому товарищу Волков.

— Дорогой друг, — говорит ему тогда Брюнхвальд, — я непременно буду на совете, но на обеде побыть не могу.

Он не объясняет причины, но Волкову кажется, что Карл, после этого их разговора и после ужасных для него новостей, просто не хочет сейчас оставаться с Волковым наедине, то время, которое продлится до подачи блюд. И опять генерал не хочет его неволить.

— Как пожелаете, Карл, но на совете я хочу вас видеть.

— Обязательно буду, — обещает Брюнхвальд.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

А баронесса продолжала сиять. В эти прекрасные дни даже проказы сыновей её злили не так сильно, как прежде.

— Хайнц, не давайте поводов барону дразнить вас, не кричите и не отвечайте глупостью на глупость, — мягко говорила она среднему сыну, — он в вас нарочно кидает хлебом, чтобы вы злились, и радуется, если ему удаётся вас позлить.

Волков же был неудовлетворен, и ставя пустой стакан на стол, звал ключницу:

— Мария!

— Да, господин.

— А что, у нас из белого только это осталось?

— Да, господин, только это, рейнское закончилось ещё до вашего, отъезда, да и этого всего полбочонка, — отвечала Мария.

— А почему же ты не говоришь мне о том? — недовольно спрашивает генерал.

Мария бросает взгляд на госпожу: что же мне ответить? Видно, она о том говорила баронессе, да та запамятовала, и сейчас сидит с невинным взглядом, и посему ключнице не остаётся ничего иного, как только и произнести:

— Простите, господин. Из головы вон.

Волков же прекрасно понимает, из чьей головы этот «вон», и жестом отпускает ключницу: ступай. А сам говорит жене:

— Архиепископ предлагает нашим сыновьям обучаться в одном знаменитом монастыре. Где-то в Ноймерштаде, это рядом с Ланном. Граф Мален будет там обучаться. Я сказал ему, что только наш Хайнц способен к обучению.

И тут же мальчик, поняв, что говорят о нём, расширил глаза до невозможного и уставился на баронессу: матушка, о чём это батюшка изволит говорить?

А глаза баронессы отверзлись до невероятного, они становятся круглыми от удивления. Но как выяснилось из следующих её речей, удивление вызывает не факт приглашения её чад учиться. Её удивляет другое:

— Вы были у архиепископа? — и Элеонора Августа уточняет на всякий случай: — У архиепископа Ланна?

— Да… — отвечает генерал, и прежде, чем он успел продолжить, на него посыпались упрёки:

— Были в Ланне, были там при дворе, а меня взять с собой отказались!? А разве я вас о том не просила?

— Я был там у сестры, — только и успел вставить генерал.

— У сестры! — воскликнула баронесса со страстью. — Были у сестры, а попали на приём к архиепископу. И меня при том в Ланн брать не захотели. Я уже думаю, господин мой, что вы… Как будто вы меня стыдитесь! Как будто я глупа, или вести себя не умею!

И тут генерал почувствовал, что всё это неспроста.

— Я попал к архиепископу случайно, меня туда провела племянница, — стал ей всё объяснять генерал. — То был не приём, а частная беседа.

А жена вдруг и сообщает ему запальчиво:

— Я всё знаю!

— Бог ты мой, — удивляется барон, — кроме вас, даже самый учёный человек во всём свете не сможет похвастаться подобным.

Но жена не намерена выслушивать его, она продолжает:

— Я всё знаю о вас! Вы хотели взять в Ланн эту распутную женщину!

— Распутная женщина… — обрадовался молодой барон. Он вертит головой, улыбается во весь рот, потом поворачивается к младшему брату: — Ты слышал, Хайнц? Матушка кого-то бранит распутной женщиной!

Но в этот раз, на них никто не обращает внимания, ведь баронесса всё ещё кипит:

— Вы посылали к ней человека, хотели её с собой взять, да не вышло у вас — её уже дома не было, клетка была пуста! — И тут она уже откровенно радуется. А так как ей понравилась мысль про клетку, она продолжает: — Да, птичка-то уже улетела из клетки, — и после она едва не кричит ему: — И всё равно вы меня взять с собой не пожелали! Уехали один! И я очень рада, что эта падшая женщина утёрла вам нос!

Честно говоря, вся её речь сильно задела барона. Как задевала всё утро счастливая мина жены. Будучи человеком опытным и в деле военном, и в делах семейных, он решает перехватить инициативу, и вдруг заявляет жене:

— Сбежала, и слава Богу. Она давно была мне в тягость. Уж и не знал, как её просить уехать.

Жена открывает рот… И кажется, за всё время семейной жизни, не знает, что тут сказать супругу. Сидит, глаза раскрыты, брови подняла. И думает, думает… А муж смотрит на неё и ничего не добавляет.

— А зачем же вы тогда хотели её в Ланн с собой взять? — она всё ещё не верит в его слова.

— Так думал, что покажу ей какой-нибудь домишко, может ей там и приглянется что-нибудь. Вот в Мален её переселять не хотел, слишком близко, думал, встречать её буду часто, а она от того будет печалиться, а в Ланн, так очень хорошо, с глаз долой, как говорится, из сердца вон. Может она бы там и замуж вышла, и всё бы для всех сложилось хорошо, — и тут он специально добавляет, чтобы позлить супругу: — да уж точно вышла бы, она вон какая: и собой хороша, и манеры у неё прекрасные и хозяйка превосходная.

— Собой хороша? — Тут же Элеонора Августа пришла в себя. — И что там в ней хорошего? Тощая, конопатая, рыжая, как и все блудные бабы…

— Блудные бабы! — Снова веселится Карл Георг, мальчик прекрасно чувствует интонации матери и правильно улавливает смыслы, явно этот семейный обед многому научил мальчиков. А баронесса, нет бы приструнить своего старшенького, так только продолжает высказывать мужу запальчиво: — … да на неё кроме вас и не глядел никто… И никогда. Не ровён час, она вас попросту приворожила, за ними, за рыжими, такое водится. А вы за нею и бродили как телёнок, золотом её осыпали… А она вон как с вами поступила.

Генерал же лишь пожимает плечами, что же он может тут ещё сказать: жена злится от того, что он похвалил сбежавшую её подругу. А вот супруга молчать и не думает, всё выпытывает у господина своего:

— А раз вы не взяли её в Ланн, так отчего же вы не взяли меня?

— Так вы же кричите всё время, вот и думал отдохнуть от вашей ругани, — невозмутимо отвечает генерал.

А тут с бароном-отцом согласился и барон молодой:

— Матушка всё время бранится. День деньской только то и делает! — При том он ещё и посмеивается, и явно не вовремя.

Ибо это его замечание, баронесса наконец считает нужным заметить. Она поворачивается к сыну, и звучно шлёпает неслуха по губам: не смейте обсуждать мать!

— А-а-а-а… — сразу заорал Карл Георг, а мать ещё и тащит его за рукав со стула, и кричит:

— Вон из-за стола, негодник. Вон, я сказала! Нянька, мать Амалия, заберите барона, пусть в детской сидит!

— А-а-а-а-а… — продолжает орать юный барон фон Рабенбург. — Я ещё не доел…

Но крупная нянька всё равно тащит его за руку прочь из столовой. Как иначе, если госпожа велели? А в доме всем известно: не приведи Господь, не угодить госпоже, когда она во гневе.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 44

⠀⠀

Офицеры явились, и баронессе пришлось этот разговор заканчивать, хотя по её лицу генерал видел, что у неё ещё есть, что ему сказать. Впрочем, у неё всегда было, что ему сказать.

Люди его ближнего круга, люди, которым он доверял: Брюнхвальд, Дорфус, Мильке и Леманн расселись за столом, и Мария подала господам пиво и закуски.

— Господа, решение принято, — начал совет Волков. — Туллингенцев я решил проучить, воровство и дерзость прощать не буду. Сразу скажу, чтобы вы понимали, курфюрст Ребенрее и курфюрст Ланна с моим требованием справедливости согласились. Так что я вправе вершить возмездие.

— Возмездие! Это прекрасно, — подхватил его слова Дорфус.

— Я всегда за справедливость, — заявил Леманн. — Так что грабить будем с праведным рвением.

— Правда нам придётся отдать две десятины взятого попу из Ланна, — продолжал генерал, — то ему за обиду.

— Ну, а как же без десятин для попов, — смеялся Дорфус. И другие офицеры тоже смеялись. Было видно, что эта потеря части добычи их не расстраивает. Наоборот, им нравилось, что все высокородные в курсе их дела. А значит оно одобрено.

— Майор Дорфус, — Волков видит настроение своих людей: это хорошо, что они радуются. Но пора уже и о делах говорить: — Вы там были, подворье видели, олова там много, но нам нужно ещё и казну захватить.

— Непременно нужно, — соглашается майор. — То в первую очередь.

— Выдвинетесь к Эвельрату в ночь, подберите себе в отряд человек двадцать конных и… Ну… — Прикидывает барон. — Человек тридцать пеших и десяток арбалетчиков. Пойдёте налегке, без обоза, чтобы на рассвете, как только откроются ворота, сразу захватить их. И не дать вывезти серебро.

— Кого из офицеров и сержантов прикажете взять с собой? — Интересуется Дорфус.

— Сами, сами подберите. Отбирайте лучших. — Отвечает генерал. — Главное, майор, запомните — без нужды кровь не лейте.

— Как пожелаете, господин генерал, — соглашается тот и сразу что-то шепчет Мильке, видно, один офицер уже в его отряде есть.

— Леманн, сразу за Дорфусом пойдём мы с вами, соберите три сотни опытных людей, — продолжает барон.

— Три сотни, — Леманн всё запоминает, но уточняет: — Это вместе с мушкетёрами и арбалетчиками?

— Да, вместе с ними. Майор Дорфус переправится на тот берег днём, его отряд не вызовет беспокойства или интереса у фринландцев, а вот нам с вами придётся переправляться уже вечером. Нужно будет позаботиться о том заранее. Днём ранее нанять баржи.

— Конечно, господин генерал, — соглашается капитан. — Офицеров и сержантов мне…

— Берите на ваше усмотрение, — распоряжается барон. — Карл, — Волков специально обратился к Брюнхвальду неофициально, для него было важно, чтобы все его офицеры поняли, что между ним и полковником нет никаких недопониманий, или недоверия. Что они по-прежнему товарищи, — вам поручаю самое сложное. Там, при подворье, у туллингенцев есть и хорошие кони, и хорошие телеги, но нам нужно будет вывезти всё олово одним днём. А его там немало. Думаю, у них телег не хватит, наверное, нам придётся привести ещё и свои подводы.

— Я готов, господин генерал, — сразу отозвался Брюнхвальд. — Сегодня же осмотрю наши обозные телеги и выберу лошадей. Но не плохо было бы знать сколько телег у купчишек, и сколько олова нам нужно будет вывезти.

— Два десятка телег у них точно есть, — заверил его Мильке. — А олова, самое малое две тысячи пудов. Это то, что видно через ворота.

— Ну, тогда нам запросто хватит и десяти телег, — прикидывает полковник. — И думаю, нам нужно будет нанять баржи и арендовать пирсы в Лейденице, чтобы не ждать очереди на погрузку.

— Ну, про количество олова мы ещё выясним, а вот про баржи и причалы — да, всё это нужно будет сделать заранее, — соглашается генерал. Тянуть тут нельзя, всё дело надобно устроить в один день.

И они стали думать. И сразу, как это обычно бывает, появились у господ офицеров вопросы. И на многие из них ответов у Волкова не было. Говорили они почти до ужина, и прежде, чем разошлись, условились на том, что Дорфус и Мильке поутру снова поедут на тот берег, что Карл займётся телегами и лошадьми, а Леманн начнёт уже подбирать людей.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Утром, ещё до завтрака, он уже велел запрягать карету, а Леманна просил оповестить фон Готта и Кляйбера, чтобы собирались в Мален. А сам вместе с Сычом пошёл поглядеть на пойманных подручных речного разбойника Вепря.

Ну, бандиты были, как бандиты: грязные, заросшие, битые. В общем, вида вовсе не грозного. А коннетабль, рассказывая про них и говорил, указывая на одного:

— Вот этот вот вор сказал, что к ним в трактир приезжали люди и предлагали деньги за то дело, ну, за нападение на графиню. Люди те были не местные. Но этот говорит, что в то время хворал, говорит, отказался, хотя монету предлагали неплохую, — рассказывал Сыч. — А некоторые из людей Вепря пошли на то дело. Так потом пожалели, один из тех, что ходил, сказал, что дело было грязное, и что вы теперь им всем жизни не дадите, и сбежал куда-то.

Разбойники притихли, сидели у стены в цепях, глаз не поднимали, вид барона и Кляйбера, что был с ним, явно внушали страх негодяям.

— А из этих троих учувствовал кто-нибудь в нападении? — интересуется Волков.

— Нет, экселенц, не учувствовали, эти трое говорят, что они тогда жили в деревне Айхштет, недалеко от болота, а людей набирали тех, кто был тогда в Малене, — поясняет Фриц Ламме.

— А где та деревня, чья она? — интересуется Волков.

— Эй ты, пёс, — Фриц пинает ногу одного из разбойников. — Кому тот Айхштет принадлежит?

— Гейзенбергу, старику Херберту, — сразу отвечает разбойник, но головы так и не поднимает, бубнит себе в колени.

— Замок там его?

— Там… Большой дом… Но обветшалый, — отвечает пленник.

— Ну, конечно, нищие и злые Гейзенберги, у кого ещё как не у них, жить разбойникам, а Вепрь там же жил?

— Говорят, что не знают, — отвечал барону коннетабль. — Думаю, не врут. Их на дело обычно собирал Гройшер. Он с ними и расплачивался за работу. Они самого Вепря видели лишь на реке, уже в лодках.

— Гройшер? Гройшер… — Волков не мог вот так сразу вспомнить, слыхал он это имя раньше или нет.

— Гройшер — это первый подручный Вепря, — сразу ответил Сыч. — Эти говорят, что ни одно дело без этого Гройшера не обходилось.

— Молод, стар? Каков из себя он?

— Эй ты, — Фриц Ламме снова пинает ближайшего к нему разбойника. — Каков из себя этот Гройшер.

— Он старше Вепря, — отвечает тот. — Но и не стар ещё. Он из военного дела. Сам, вроде как, благородный. Он иногда жил там, в поместье Айхштете. У господ.

«Ну, что ж… Это уже кое-что».

В общем-то генерал был доволен и Сычом, что вытряс из негодяев эти интересные вещи, и Брюнхвальдом, что изловил подручных Вепря. Вообще, сегодня он чувствовал себя намного лучше, чем день назад. Кажется, неприятный и тяжёлый разговор с Карлом Брюнхвальдом и полушутливый разговор с баронессой пошли ему на пользу. Генерал больше не хотел думать ни о Бригитт Ланге, ни о Максимилиане… Горечь от её поступка в это утро была не так уж и ужасна. Он как будто проснулся в то самое утро, когда мучавшая его болезнь отступала.

«Чёрт с ними! А деньги на церковь я возьму у туллингенских пузанов, может даже и дом на берегу продавать не буду. Отдам Хайнцу, когда найду ему жену. — И после этих мыслей, он уже подумывал о том, что и вправду хотел избавиться от Бригитт. — Пусть так и будет».

Волков вышел из сарая, где сидели пленники:

— Фриц.

— Да, экселенц?

— Госпожу Ланге больше разыскивать не нужно.

Тут коннетабль удивляется:

— Экселенц, я что-то не понял… Вообще не нужно, или сейчас не нужно?

— Забудь про неё, — отвечает ему Волков. — Лучше узнай у негодяев всё про этого Гройшера. И про самого Вепря.

Хитрый Фриц Ламме не всегда, не всегда понимает своего господина, и это как раз тот самый случай, но раз тот говорит, значит так тому и быть:

— Ладно, Экселенц, как прикажете.

— И ещё раз напомни кузнецу, чтобы сделал клетку. Я хочу этих негодяев представить принцу, а он будет тут уже скоро.

— Я всё помню, экселенц, — заверил его коннетабль.

Он возвращается в дом, а там на пороге супруга… И одета она в хорошее платье, которое дома не носила.

— Госпожа сердца моего, и куда же вы это собрались? — интересуется у неё супруг.

— Готово всё. Идите завтракать, господин мой, — говорит ему жена, не отвечая на вопрос. И идёт за ним. Они садятся за стол.

— И всё-таки, дорогая супруга, куда вы так разоделись?

— Я думаю ехать с вами в Мален, — спокойно, а может быть и холодно отвечает ему жена.

— Ах, вот как, — Волков берёт варёное яйцо и разбивает его, внимательно следя за супругой. — А я уже обещал вас взять?

— Ну, вы же будете готовиться к балу в честь приезда принца.

Волков молча кивнул супруге: ну, допустим.

— Так значит я вам пригожусь, — уверяет Элеонора Августа супруга всё так же холодно. И после ещё и заявляет: — Уж никто в Малене, не знает так двора и привычек высоких особ и не имеет такого вкуса, как я.

— Ах, вот даже как! — Волков тут и яйцо оставил в покое на мгновение. Потом он вздыхает и заявляет: — Я вас возьму с собой, но при том условии, что вы за всю поездку… — И тут он повторяет: — За всю поездку не повздорите с мной ни разу, а также не будете мне докучать просьбами о покупках.

— Я знала, что вы меня не любите, — продолжает баронесса. Но её выдают глаза. Женщина чуть закатывает их, что-то представляя в своих мечтах. А потом и говорит сыновьям:

— Барон, Хайнц, радуйтесь, господин наш решил до нас снизойти и взять с собой.

И мальчишки тут же выскакивают из-за стола. Поездка для них — праздник. Они любят большой и богатый дом Кёршнеров, а ещё в такие поездки никогда не берут учителя. Так что праздник это двойной.

А перед тем, как уехать, он приказал Сычу, чтобы тот кого-нибудь отправил к его племяннику Бруно. Чтобы племянник приехал к нему через два дня.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Он просил, чтобы Кёршнер пригласил на обед всех тех людей, которых в городе считали первыми людьми из партии Эшбахта. А так как обед уже начался, то гости стали появляться уже к концу застолья. В общем, у Кёршнера собрались братья Фейлинги, сенатор Виллегунд и он сказал им:

— Господа, к нам в город, в Мален, прибудет Его Высочество принц Георг Альберт фон Мален.

— К нам? — изумился Кёршнер, видно, не понимая к кому именно.

— Вот, дьяволы! — воскликнул Виллегунд. — А я думаю: что эти мерзавцы шепчутся в сенате о чём-то который день? Видно, уже что-то пронюхали про приезд принца.

— Пусть шепчутся, — говорит им генерал и достаёт письмо от принца.

Достаёт и начинает читать, правда, пропуская некоторые моменты. Господа горожане слушают его благоговейно. А закончив чтение, генерал и говорит:

— Давайте встретим принца так, чтобы ему не было тоскливо у нас.

— Конечно! — воскликнул Хуго Фейлинг. — Вино, еда… У меня отличный повар. Всё нужное мы сыщем, всё купим… Я думаю, что все захотят участвовать…

— Да, думаю мы должны дать в честь принца обед и бал. Чтобы он вспоминал Мален не так, как иные города.

— Несомненно, — согласился Виллегунд. — Всё это мы найдём, я думаю, что часть затрат на бал мы сможем возместить из казны города. Полагаю, что сквалыги из магистрата уж не посмеют упорствовать в этом случае и раскошелятся. — И тут он немного посмеивается: — Вот только найдём ли мы принцу в городе дев, что будут ему по нраву? Видно он очень привередлив на сей счёт и простые девы его не удовлетворят.

— Ах, бросьте, — посмеялся Фейлинг-младший. — Уж как наши девы и простые, и не простые, узнают, что в город приедет принц, так у нас отбоя от красавиц не будет. Обед и бал будет истинным цветником, уж поверьте.

— Сдаётся мне, что не только девы, а и замужние госпожи на том балу ещё заблещут, чтобы удивить принца, — поддержал его старший брат и все господа стали смеяться.

— Может быть там, в Вильбурге, дамы у принца самые распрекрасные, — предположил Виллегунд, — и наши ему не покажутся.

— Девы и дамы там не краше здешних, — успокаивает господ генерал и продолжает: — Дитмар, друг мой, я не вижу иного жилья, кроме вашего, что могло бы соответствовать запросам принца.

— О, Господи! — Кёршнер приложил свои пухлые ручки к груди. — Его Высочество будет у меня жить?

— Не можем же мы поселить принца в доме графа, вы же знаете, он загажен и разрушен Маленами, — Произнёс барон.

Конечно, Хуго Фейлинг тоже был не против принять принца, но в этом случае ему тяжко было оспаривать это право. Дом Кёршнеров был самым большим в городе. Даже дом епископа, и тот был меньше, чем у торговца кожами.

— Ну, так вы согласны, дорогой родственник?

— Господи, — тряс подбородками Кёршнер. — То для меня великая честь, но я боюсь, господа, боюсь, что не смогу соответствовать… Барон, вы же будете тут со мной, когда Его Высочество…

— Не волнуйтесь, друг мой, конечно, я буду с вами. У вас хороший дом и хорошие слуги. И у вас и господина Фейлинга неплохие повара, а ви́на я куплю сам. Осталось только найти прекрасных дам для нашего высокого гостя.

— Дамы будут, — уверенно заявил Фейлинг.

— Мне надобно привести в порядок дом, — вдруг вспомнил Кёршнер. — У меня ещё после нападения дыры от пуль возле окон не замазаны, не закрашены.

Но Волков на сей счёт не соглашается:

— А вот это оставьте, я покажу их принцу. В общем, господа, я собираюсь поехать к епископу, а вы без меня тут посчитайте бюджет, моя жена желает принять участие в устройстве обеда и бала, она бывала при дворе и сможет кое-что рассказать о том. Да и хозяйку дома надо пригласить, думаю, она должна знать о высоком госте, что скоро у неё будет.

— Мы с удовольствием выслушаем баронессу, — говорит Хуго Фейлинг.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Епископ принял генерала без всяких церемоний, и сначала тот рассказал ему о визите принца. Но к этой новости отец Бартоломей отнёсся без всякого интереса: приедет — рады будем — встретим, мессу торжественную отслужим. Было видно, что его интересует иное дело, и он говорит барону:

— Друг мой, архитектор показал мне эскизы церкви. Место утверждено, можно приступать к строительству.

И тут Волкову стало казаться, что епископ всё знает про бегство Бригитт. Может быть, даже знает, и про деньги, что она украла. И что тут ему оставалось делать?

— Надеюсь, что скоро мы приступим к строительству, — со вздохом отвечает генерал.

— Друг мой, вы в этом уверены? — уточняет епископ. Кажется его не устраивает слово «надеюсь».

И барон смотрит на него, а потом отводит взгляд:

— Говорю же вам, святой отец, я на то надеюсь.

— Поймите меня правильно, дорогой барон, я отдал вам на храм все деньги, что собирал с того дня, как принял кафедру в Малене. Больше у меня денег нет, — произнёс отец Бартоломей.

Епископ словно клещами вытягивал из генерала эти слова, и тому пришлось их произнести:

— Не волнуйтесь, святой отец, я построю эту церковь.

— Я молюсь за вас каждый день, — произнёс епископ и, кажется в удовлетворении, откинулся на спинку своего красивого кресла.

Надо было бы ещё встретиться с Герхардом Альмстадом по прозвищу Ёж, и узнать у него, что он выяснил про адвоката. Да только времени у генерала не было. И искать Ежа он не стал, а поехал в Кёршнерам ужинать и узнать, сколько господа бюргеры решили потратить на обед и бал в честь приезда принца.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 45

⠀⠀

Когда семейство Рабенбургов в следующее утро возвращалось уже из Малена, кучеру пришлось остановить карету в удобном месте по надобности сыновей. Волков тоже вышел, чтобы размять ноги. И тут, среди катящих к его Эшбахту телег он увидал один лёгкий возок, в котором угадал знакомое лицо. И тот человек в возке тоже его узнал, остановил лошадей и вышел поклониться.

— Мы знакомы? — говорит ему генерал, кивая в ответ. — Но уж не взыщите, не могу вас припомнить.

— Мы с вами виделись на совете у принца, моя фамилия Клейнерт.

— Ах, да… Ну, конечно, — вспоминает Волков. — Господин Клейнерт. Вы едете в Эшбахт, я вижу.

— Да, еду через ваши земли, и уже не в первый раз, у вас там очень хорошо стало в последнее время, надеюсь перебраться на тот берег уже сегодня. В Винцлау еду.

— В Винцлау? — теперь барон начинает вспоминать. — Ах, да… Памфлеты.

— Именно, везу памфлеты и оттиски в Винцлау. Как доеду, сразу начну продавать и допечатывать главный тираж. Но у меня уже есть четыреста штук отпечатанных.

— О, хотелось бы взглянуть. — Волкову и вправду хочется поглядеть на бумаги, что «увековечили» его «подвиг».

— Конечно, я вам даже подарю один, — господин печатник оборачивается на дорогу. — А вон уже мои телеги едут, сейчас, господин барон.

А пока они ждали телег, к нему подбежал Генрих Альберт и быстро кивнув незнакомому господину, с которым беседовал отец, сообщил:

— Батюшка, матушка велела вам сказать, что уже можно ехать.

— Подождите, Хайнц, — отвечает ему барон.

Тем временем телеги с ящиками как раз добрались до них, и господин Клейнерт сразу открыл один из ящиков, и достав оттуда две брошюры, одну из которых, с поклоном передал мальчику, сказал:

— Здесь записан подвиг вашего батюшки, юный господин. — Он указывает пальцем листки: — Вот он.

А вторую брошюру подаёт барону. Хайнц взял её и сразу принялся разглядывать. Волков тоже стал изучать, и на первой же странице увидел неплохую гравюру, где конный рыцарь на всём скаку нанизывал на длинное копьё какого-то мерзкого человека. Судя по всему, колдуна. Волков отметил, что доспех у него будет получше, чем у напечатанного рыцаря, а тут вдруг сын и говорит ему:

— Батюшка, а ежели это вы, отчего же у вас на щите не наш ворон?

Тут и сам генерал обратил на рыцаря внимание: и вправду, на щите героя был герб… Ребенрее. Волков смотрит на печатника с удивлением, а потом читает название памфлета, что было под первой картинкой: «Приключения доблестного рыцаря. Или как славный рыцарь Ребенрее побил в земле Винцлау колдунов и освободил из их лап принцессу Клару».

«Оливию, болван, а не Клару. Она сама называется Оливией».

Генерал опять глядит на печатника и этот его взгляд был настолько выразителен, что господин Клейнерт прекрасно понимает его, он начинает сбивчиво объяснять:

— Нет… Э… Сначала то был рыцарь Рабенбург, владетель Эшбахта, и Инквизитор, но когда я отпечатал первый памфлет, я отнёс его герцогу, на утверждение, и тогда он велел внести… Некоторые правки.

Некоторые правки. Волкову вдруг стало так неприятно, он возвращает брошюру печатнику, теперь барон чувствовал себя так, как будто он столкнулся с какой-то недостойной хитростью, и это ощущение, на удивление, плавно вплелось в те его переживания, что мучали его несколько дней назад.

И к разочарованию Максимилианом и Бригитт, которое теперь граничило с брезгливостью, прибавилось только что и разочарование герцогом…

То, что его сеньор, требовал к себе в «обучение» сыновей барона, и то, что присылал своих инженеров рисовать его недостроенный замок… Всё это вызывало у Волкова злость, и упрямое нежелание подчиняться. Но никак не унижало курфюрста. То были отношения естественные. То были правила их жизни. Но вот этот поступок курфюрста переходил черту допустимого, и походил больше на какое-то мелкое… жульничество. Недостойное сеньора, недостойное рыцаря.

Генерал больше не желает разговаривать с этим ловкачом, он берёт у сына памфлет и вместе со своим возвращает его печатнику: мол, забирай-ка свою дрянь. А тот что-то продолжает лепетать, и когда барон уже поворачивается, чтобы идти к своей карете, господин Клейнерт и говорит:

— Господин барон, у меня ещё остались первые оттиски. — Тут генерал останавливается и поворачивается к печатнику. И тот продолжает, постукивая по ящику. — Вот тут первые оттиски с вашим имением и вашим гербом. А этих, — он потряс брошюрами, — я отпечатал всего четыреста штук. А всего велено распространить три тысячи.

Тогда генерал подходит к нему опять:

— И что же, сколько вам нужно денег, чтобы вы напечатали правду?

— Понимаете, господин барон, герцог будет в ярости, если узнает, что я распространил первую версию, а с нашим герцогом лучше не шутить, вы ведь и сами это знаете. — Пытается объяснить ситуацию печатник. И тогда генерал лезет в кошелёк и достаёт оттуда пять золотых:

— Этого достаточно?

Господин Клейнерт забирает у него золото:

— Конечно нет, герцог отправит меня в подвал за это… Но я считаю… Ну, если разбираться, по совести, то в памфлете должно быть, всё-таки, ваше имя.

И тогда генерал протягивает ему руку, а тот, пожимая её и говорит:

— Если дойдёт до герцога, то скажу, что второй оттиск лопнул в прессе, вот и пришлось печатать про вас.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

— Как поживает твоя жена? — интересуется владетель Эшбахта.

— На вид — счастлива, — отвечает ему племянник. — Нянчит детей, занимается обстановкой в новом доме. Я дозволил ей самой выбрать мебель, оббивку для спальни… — Тут Бруно смеётся: — Кажется зря…

— Ах, вам что женщина не сделает — то всё зря… — тут же в их разговор вступает баронесса. Вроде, как и со смешком, но в то же время в её голосе слышится упрёк. Она, по своей манере, вечно норовит усесться в гостиной, якобы с рукоделием, но на самом деле, чтобы слушать разговоры мужчин.

Волков бросает взгляд на супругу почти сардонический: уж как нам только жить без ваших замечаний, госпожа моя, а Бруно кивает и улыбается ей вежливо, всё-таки тётушка. А Волков и продолжает:

— А как дети? Не болеют?

— Слава Богу, — говорит племянник. И тут вспоминает: — Ах, да… Две недели как, были у меня Брухты, подписал с ними договор на обручение, обещал отдать старшую мою, Терезу, замуж за их Антона. Если передумаю, придётся выплатить пять тысяч талеров.

— Ах! Вы обручили Терезу Клотильду? — восклицает Элеонора Августа снова забывая про свою вышивку. — И сколько же девочке, пять уже?

— Да, почти, — отвечает ей племянник. — Договорились, что дети обвенчаются, как Терезе будет не менее шестнадцати.

— И кто же эти Брухты? — спрашивает генерал. Вообще-то ему не нравится, что племянник сам, даже не посоветовавшись с ним, принимает подобные решения, ведь как не крути, а старшая дочь Бруно носит фамилию Фолькоф. И барону не хотелось бы, чтобы его в подобных вопросах ставили его в известность постфактум.

И Бруно Фолькоф сразу уловил недовольство дяди. И посему принялся объяснять:

— Брухты — это соль. У них склады в Рюммиконе, удобный для вязки плотов берег ниже Рюммикона, а ещё в их собственности весь южный склон Алерхальдской долины, там и лес, и хорошие пастбища, сыроварня и лесопилка на реке. В Алерхальде Брухты большая сила. Они уже не первый раз просили меня об обручении, да я всё тянул, но Клаус, (так обычно Бруно называл своего тестя Николаса Адольфа Райхерда) просил не пренебрегать ими. Говорил, что они нам нужны. Вот я и согласился.

— Не забывай, что ты и твои дети носят фамилию Фолькоф, — напомнил племяннику барон, выслушав всё это.

— Я никогда не забываю о том, дядя, — отвечал генералу племянник со всей серьёзностью.

И тогда генерал поворачивается к супруге, и та, зная его не первый год, сразу понимает его:

— Что? Опять изгнать меня желаете, господин мой?

— Госпожа моя, нам с племянником надо поговорить о делах, — отвечает ей Волков.

— Так говорите, — о, как же женщине не хочется уходить. — Я же вам не помеха.

— Вам будет скучно, — настаивает супруг, и лишь после этого, собрав вышивку, баронесса с недовольным лицом покидает гостиную.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 46

⠀⠀

— Во сколько тебе обошёлся новый дом? — Интересуется барон, проводив взглядом супругу.

— С окнами, паркетами, обивкой и мебелью… — Бруно прикидывает. — В тринадцать с половиной тысяч.

— О… — Волков уважительно качает головой, а сам думает, что дом Бригитт Ланге получше будет. — И что же, ты выводил деньги из оборота?

— Ни в коем случае, дядя, я занял пять восемьсот.

— У кого же?

— У тестя, — отвечает Бруно. — Он дал мне их без расписок, может забудет про них вовсе. Во счастье дочери и внуков.

Генерал в этом сильно сомневается, но ничего на сей счёт не говорит, и переходит к делу:

— Мне нужны деньги, Бруно, много денег.

Племянник, не говоря ни слова, расстёгивает колет и достаёт из-под него сложенные в четверо три листа жёлтой, плотной бумаги. Разворачивает и протягивает их дяде:

— Это отчёт по нашим делам за первую половину года.

Волков берёт бумаги, но даже не заглядывает в них, просто кладёт их на стол и прижимает бумаги ладонью.

— Ты знаешь, в Эвельрате есть одно купеческое подворье, то представительство Туллингена.

— Туллингена? — Кажется Бруно не осведомлён об этом подворье. — И чем же они там торгуют?

— Оловом… Главный их товар — олово.

— Ах, это… — тут племянник и вспоминает: — Это да, об этом я знаю. Туллинген, конечно… Они на реке единственные у кого есть олово, они очень богаты. Мы не лезем в эту торговлю только потому, что у нас нет лишних средств, но я знаю, дядя, что это очень прибыльное дело. Я знаю, что лодки за оловом приходят из нижних земель всё время. На пристани в Лейденице, до фрахта, пудовая чушка олова стоит сто шесть талеров.

Волков кивает: да, да… Где-то-так. И продолжает:

— Они, эти туллингенские свиньи, ограбили меня, когда я вышел из ущелья Тельвис. Забрали два воза серебра, у меня даже не было возможности его посчитать, я торопился… — И тут генерал по изумлению на лице племянника понял, что тот уловил смысл этой беседы… — Да, я собираюсь воздать этим свиньям. Собираюсь забрать у них всё!

— О… Но это же… — Бруно не хотел, конечно, указывать своему знаменитому родствестнику… — Но, дядя, мне кажется, в Ланне могут на то обозлиться.

На что дядя отмахивается пренебрежительно:

— То не твоя забота, ты думай куда нам то олово деть?

— Куда деть? — Бруно задумывается, но всего на мгновение. — А сколько же его будет?

— Не знаю точно, две тысячи пудов, или три.

— Мы его продадим, — говорит, наконец, племянник. — Авось не зерно, амбары ему не нужны, пусть себе лежит и продаётся потихоньку. — И он прикидывает: — Две тысячи пудов, по сто шесть талеров… Это много больше, чем два воза серебра. — И в восхищении качает головой: — Уж ответят туллингенцы за свою наглость, так ответят.

Но дядя возвращает его на землю из мечтаний:

— Я не хочу месяцами распродавать это олово, я хочу отдать его сразу. Сразу получить деньги.

— Ну, если отдавать его с хорошими скидками… — начал было племянник.

— По сто талеров за пуд, — сразу перебил его барон. — И больше ни крейцера я не уступлю.

— По сто талеров за пуд, — Бруно задумчиво кивает головой. И размышляет: — Как только олово у нас будет… Я думаю, что оно по той цене разойдётся сразу.

Он продолжает:

— Послушайте дядя, а можно мне об этой вашей затее рассказать тестю?

— Нет, — Волков не был уверен, что слухи про его дело не разойдутся по округе, а случись такое, дойди те слухи до подворья, всё могло и сорваться. — Это только для твоих ушей.

— Хорошо, тогда я подыщу место под олово и найму пару барж. А как оно придёт, сразу начну торговать. Хотя… Складов снимать не стану. Думаю, что арендую какой-нибудь пирс, прямо с него и буду торговать. Если торговля пойдёт… А чего бы ей не пойти? Товар-то ходовой — что зимой, что летом, да ещё и со скидкой, так что мы будем с деньгами. — И тут он смотрит на дядю: — Но мне нужно знать, когда будет товар, и сколько его будет.

— Скоро, я тебе напишу за день до того.

— Лучше бы за два, — говорит Бруно. — Мне же баржи заказать надо, пригнать их в Лейдениц, пирс арендовать.

Волков некоторое время думает, а потом и говорит:

— Хорошо, два дня, но вы уже начинайте готовиться…

Тут появился дворовый мальчишка, остановился и ожидал в дверях, что господин его заметит, и тот обратил на него внимание:

— Госпожа Рене пожаловали.

— Видно матушка узнала, что я приехал, — говорит племянник.

— Зови её, — распоряжается генерал.

Тереза Рене, степенная и тихая женщина, одета была не очень богато, но опрятно. Первым делом она обняла сына, потом и брата.

— Матушка, всё ли у вас хорошо? — интересовался Бруно, держа мать за руку.

— Слава Богу, слава Богу, — отвечала ему мать.

— Как мои сёстры, как ваш супруг, не хворает ли кто?

— Да бережёт нас Господь, а ты как, твоя жена как, как новый дом?

— Ох, матушка, одни траты.

— Ты, я вижу… — Тереза трогает сына за бока и смеётся: — Потолстел, никак?

— Ой, матушка, — Бруно тоже улыбается. — Госпожа моя выгнала старую кухарку, наняла повара в новый дом. А повар с запада, искусен необыкновенно, готовит так, что мы толстеем всей семьёй…

— Ну и хорошо, полный — значит здоровый, — говорит Тереза, а сын у неё и спрашивает:

— Матушка, а вы за мной?

— Я и не знала, что ты тут, я к господину нашему. По делу одному.

— Ах, вот как, ну тогда я подожду вас, пойду пока с баронессой поговорю, — сказал Бруно и откланялся.

Вообще-то Тереза очень редко приходила к нему о чём-то его просить. Обычно заходила поболтать и выпить кофе, к которому она потихонечку пристрастилась. А тут вдруг «по делу». Обычно её просьбы касались лишь её детей, и посему Волков был немного удивлён этому визиту и почему-то подумал, что речь пойдёт о госпоже Ланге, с которой сестра его была довольно дружна несмотря на то, что дружба эта злила баронессу. И тогда генерал посадил сестру перед собой и спросил:

— Ну, говори, что случилось?

— Да я к вам из-за мужа, братец, — заискивающе, как бы стесняясь, начала Тереза.

— А что же он?

— Печален.

— Ах, печален, — он машет рукой, тут он ничего и знать не захотел. — Ты его жена, так и весели его, вон моя жена мне печалиться совсем не даёт, злит меня с утра до вечера. С нею не запечалишься.

— Да он думает, что вы его не любите.

— Не люблю?

— Ну, вот опять офицеры куда-то народ собирают, какое-то дело затевают… Что за дело, никто не знает. А вы его с собой не зовёте. Он же видит всё. Он сегодня поутру к Рохе поехал, поговорить, а тот ему сказал, что и его никуда не позвали. А Рохе-то что? Он вино пьёт с утра, а Арчибальд со вчерашнего дня ходит сам не свой, серый весь, сегодня на завтрак и сыра даже не поел, говорит не хочу…

«Сыра не поел».

Генерал едва сдерживается, чтобы не засмеяться. И после интересуется:

— Это он тебя послал?

— Нет, нет… Он, ежели узнает, что я к вам с тем пошла, так бранить меня ещё будет.

И это было правдой, Волков уже давно недолюбливал свояка. Но также правдой было и то, что он являлся мужем его сестры, настоящей сестры, с которой они нажили двух детей. А значит Рене, как не крути, часть его семьи. Тут Волков принимает для себя решение, но говорить о нём Терезе не собирается, а спрашивает про другое:

— А с деньгами у вас как?

— Господь охраняет. Не бедствуем. Спасибо вам, братец, — сразу заверяет его сестра. — И надел нам приносит, и лужок с коровками, и у супруга моего есть сбережения, но их мы не тратим, мне же Бруно всё время денег даёт, как не приедет, так и даёт… То десять монет, а то и пятнадцать. — И она повторяет: — Нет, не бедствуем. Нам хватает. Спасибо вам, братец.

Он помолчал, думая, как бы начать следующий разговор. Не нашёл ничего и сказал:

— Ты же знаешь, что госпожа Ланге сбежала?

— Да, уж все про то болтают, — отвечает сестра, а сама не смотрит на него.

— М… Все, значит, болтают… — повторяет он нехорошим тоном. Конечно, для него в том приятного мало. Ведь сбежала женщина не от кого-то, а от него. И попробуй всем тем, кто болтает, расскажи, что он и сам от неё избавиться думал. — А ты ничего за нею такого не замечала?

— Замечала? — Тут Тереза смотрит на него, и вспоминает: — Да что-то ничего такого припомнить не могу… Один раз, правда…

— Что? — сразу настораживается Волков.

— А, как-то заехала я к ней поутру, она меня приглашала кофе пить с пирогами… Так она вышла меня на двор встречать. А как мы пришли в покои, так на столе письмо лежало… Так она спохватилась, и стала его прятать. Ну, я тогда и приметила, что она… Напугалась, что ли… Что я то письмо увидела. А так… — сестра качает головой. — Больше и нечего сказать.

— А что за письмо было? От кого? Может, герб чей был, может, лента? Ничего такого не разглядела?

— Да, нет, ничего такого… Рука, кажется, мужская была, но не ваша. — Она качает головой: — Не ваша, вашу-то я помню.

«Бестолковая, как и все бабы!»

— И что же ты мне про то ничего не сказала? — с упрёком выговаривает ей барон.

— Господи, братец, да разве же я могла о том подумать? Ну, о чём-то таком… Да я тогда подумала ещё: чего ей пугаться? Что за глупость? Даже неловко стало, что перепугала её.

— И когда же это было?

— Вот так и не скажу… — Сестра опять вспоминает. — А, ну так на рождество Иоанна Крестителя. Точно, точно… Как раз в те дни.

«В конце июня значит. А этот… Мерзавец… Он уже до того уехал… Поехал мать, значит, проведывать, разведал там всё и письма ей писал, вот она и перепугалась».

— Ладно, — он встаёт и берёт за руки сестру: — Бог им судья, — обнимает её.

— Господин мой, уж простите меня, — женщина прижимается к нему.

— Ты тут ни при чём, всё, ступай, ступай, дела у меня.

— Господин, а что же с Арчибальдом моим… — вспоминает сестра уже в дверях.

Но он машет на неё рукой: будь спокойна и говорит:

— Позови там кого-нибудь из моих…

Когда сестра ушла, появился Томас Леманн:

— Сеньор, вы звали?

— А фон Готт где, Кляйбер где?

— Так фон Готт у себя, наверное, валяется там, языком с офицерами чешет. А Кляйбер, так он сегодня и не появлялся.

Это генералу не понравилось, но людям, как ни крути, тоже иногда нужно давать отдохновение.

— Ладно, — говорит он молодому человеку. — Езжайте к полковнику Рене, скажите, чтобы ехал ко мне.

Когда оруженосец ушёл, пришла баронесса, и села за стол молча, в руках рукоделие, стала им заниматься, заодно следить за супругом, а случится, так и поспорить с ним насчёт чего-нибудь. А тот спорить не хотел, взял отчёты, привезённые племянником, и стал разбираться в цифрах.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 47

⠀⠀

После Рене, ближе к вечеру, к нему явился и Роха. Трезвый, в чистой одежде, даже борода расчёсана. Видно, готовился к разговору.

— Ну? — интересуется генерал, после того как налил ему пива: — С чем пожаловал?

Сколько лет уже прошло, и всё вокруг изменилось, но Игнасио Роха меняться не хотел. И едва они остались одни, тот начал говорить с Волковым с своей панибратской манере:

— Слушай, Фолькоф. Тут, я смотрю, ребята стали суетиться, собирают народ… Ты ведь, опять какую-то затею придумал. Да?

— Да, — теперь барон начинает понимать, куда клонит старый приятель.

— А что же ты меня не приглашаешь? Ты меня никогда не берёшь на свои дела, а мне тоже пара лишних монет не помешала бы… Старуха моя мне бубнит всё время: вон как Брюнхвальды хорошо живут, как Дорфусы хорошо живут, как те живут, как эти, а мы, мол, живём, не лучше местных мужиков.

— Ну, ты не прибеднялся бы… — отвечает ему генерал и подумывает напомнить старому знакомцу, каким он встроил его в Ланне, несколько лет назад.

— Да, нет… Нет, я не прибедняюсь, — полковник покачал кудлатой головой, — просто, жена… В общем, Фолькоф, если у тебя есть возможность взять меня с собой, я был бы совсем не против.

«Совсем не против».

Полковничья порция в добыче не так уж и мала. А генерал, уж так складывались обстоятельства, не мог сейчас пренебречь даже парой сотен монет, и поэтому он решает отказать Рохе:

— Послушай меня, Игнасио, в то дело, которое затевается, я тебя уже взять не могу. Во-первых, мушкетёры мне там не очень-то нужны… А во-вторых… У меня только что был Рене. Я не собирался его брать, но он пришёл первый…

— А, ну понятно, родственник есть родственник, — кивает Роха.

— Да причём тут родственник!? — Волков даже раздражается немного. — Говорю же тебе: он пришёл первый, я его взял.

В общем Роха ушёл от него опечаленный.

Но он был не один такой, ещё до ужина к барону также пришёл капитан Нейман. С той же самой просьбой. Всем нужны были деньги. Всем. И Волков даже стал немного волноваться: все вокруг были в курсе каких-то приготовлений, конечно люди не знали, что именно он замышляет, но видели, что замысел есть. В общем, Нейману он тоже отказал: люди набраны.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

На следующее утро барон поехал в Амбары. Устроил там предварительный совет. Туда Брюнхвальд направил телеги. У Карла, как всегда, всё было на совесть. Возы он отобрал лучшие, все под две лошади. Груз-то тащить не шуточный. Составил их на краю селения, выставил в ряд у дороги, также подобрал возниц и по два мерена на каждую телегу. Часть взял из конюшен барона, часть нанял вместе с возницами. Леманн и Дорфус отчитались о найме людей: в желающих учувствовать недостатка не было.

— Собрать людей — день! — подвёл итог майор Дорфус. — Все готовы.

Волков кивал: я понял. В принципе, можно было уже начинать, но он всё-таки хотел дождаться сведений от своего человека. Не зря же потратил на то золотой.

После того, как распрощался с офицерами, и перед тем, как поехать домой, он заехал в дом над рекой. Красивый дом, прибранный, в котором ещё не начала накапливаться на мебели пыль. Дом как будто ещё жил, как будто ждал людей. Но его шаги звучали там одиноко и печально. Вспоминания… Тоже были печальны. Особенно, как вспомнил он последнее свидание с дочерью. А печалиться генерал не хотел. Да и не было у него на то времени.

«К дьяволу всё! Дом надо продавать. И больше не вспоминать о тех, кто тут жил. Кстати, с учётом последних цен, дом стоит больше, чем двенадцать тысяч. Буду просить пятнадцать. Надо же покрывать уворованное».

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Это был ловкий человек, что ни говори. Волков, на что уж имел цепкий взгляд, но тут бы не узнал его. Ну, никак Луиджи Грандезе скобливший бочки в Ланне, не походил на того Луиджи Грандезе, что приехал к нему в Эшбахт.

Этот был причёсан и отпускал аккуратную бородку. А ещё он был одет… Не то, чтобы богато… Скорее изыскано. Одет на тот южный манер, который на этой стороне от перевалов сразу бросается в глаза. А на пальцах у него было два золотых кольца. И ещё на небольшой шапочке перо, приколотое золотой брошкой. В общем, Грандезе теперь и близко не походил на подручного бондаря. Всякий увидевший его, скорее, решил бы, что перед ним купец средней руки. Он с интересом разглядывал внутреннее убранство дома барона, и Волкову показалось, что он удивлён его небогатой, деревенской обстановкой.

Видно, Грандезе видал дома и получше.

— Садись, — приглашает его генерал. — И рассказывай.

Луиджи уселся, поблагодарил за вино, и начал:

— Что же тут сказать, подворье то богато.

— Ты смог попасть внутрь?

— Смог, смог… Один из его управляющих, оказался моим земляком, зовут его Монци, он сам не из Туллингена, потому больших должностей там не получит, и он оказался зол на своего начальника Крумбайна. Стоило ему немного посочувствовать и многое рассказал. Этот Ханс Крумбайн заносчив, он из нобилей Туллингена, и всех остальных не жалует. А Монци был болтлив, я завёл разговор про доставку товаров от перевала, так они для того нанимают местных из Фринланда. И туллингенцы жаловались, что местные много берут у них за извоз. Я же справлялся о расценках за перевозку, выдавал себя за подрядчика, в общем, они меня пустили внутрь. И я там смог оглядеться.

— Олово видел? Много его?

— Видел, видел, — отвечает ловкач. — Много. Весь центр заставлен стопками из оловянных чушек. По моим подсчётам там не менее тысячи трёхсот пудов.

— Тысяча триста? — этого генералу было мало. — И всё? Или ещё где-то может быть?

— То, что я видел, именно тысяча триста пудов и было. Два дня я там пробыл, но сложенные чушки во дворе не убавлялись и не прибавлялись. Но там ещё я видел, как серебро прячут. Там небольшая дверь. Она прямо под конторой. Контора на втором этаже, а под нею казна за крепкой дверью.

— Значит под конторой. Но там внутри, как мне сказывали, есть ещё склады?

— Есть, много складов, и у многих тех складов были открыты двери, но там олова не было, — Волков его слушает и Луиджи продолжает: — Много сукна, сукно неплохое, видно из Нижних земель, хорошо прокрашенное, много скобяных товаров, гвозди, железная полоса… — И он качает головой: — но всё олово… Это то, что стояло в центре подворья в стопках. Но то, что его много проходит через подворье, в том сомнения нет. При мне, что я был внутри подворья, за пару часов было куплено три воза. Два воза ушло в Ланн, один воз купец повёз в Лейдениц. Но они даже не сгружали то олово на землю, сразу перегружали из прибывших телег в телеги покупателей.

— То есть, торговля у них идет? — спрашивает барон.

— Ещё как идёт, если за одну телегу платят целый мешок серебра. А тех телег за час купили три, — заверил его Грандезе. — Они там только и делают, что считают серебро.

— А золотом, там не платят, что ли?

— Думаю, платят, но я видел только серебро, а ещё тот купец, что вёз олово в Лейдениц, расплатился векселем, правда я не расслышал, какого дома тот вексель был.

И барон стал задавать вопрос за вопросом, и к своему удивлению, получал почти на всё обдуманные и небесполезные ответы. И про то, как устроено подворье, и где там контора, и сколько человек там работает, и сколько охраняет. И про телеги, и про обеды, и про тех, кто там главный. Как выяснилось, Луиджи Грандезе очень наблюдательный и неглупый человек. В общем именно такой, каким его и преподносил генералу Фриц Ламме. И тогда генерал просил служанку принести ему кошель, а из кошеля достал… четыре злотых. Один из них, сразу придвинул по столу ловкачу:

— Ты молодец, Луиджи, — И раскатывая на столе перед ним оставшиеся монеты, продолжал. — И у меня есть ещё для тебя одна работёнка.

— Что за работа, сеньор? — Грандезе сразу спрятал монету себе в кошелёк и готов был слушать.

— Работа… Она в Вильбурге. Ты бывал там?

— Нет, сеньор, я никогда там не был, ни разу ещё не заезжал так далеко на север.

— В общем, в Вильбурге есть один человек, а зовут его Франциск Гуту.

— Он из унгар или из эгемцев, — предполагает Грандезе.

— Он из людей воинских, я про него знаю, что у него рублены пальцы на левой руке, и близок этот Гуту к графу Вильбургу.

— И что же мне узнать про него, сеньор?

— Всё. Кто он, с кем живёт, с кем ходит по улицам. В общем, всё про него. Есть ли выезд, оруженосцы, с кем выходит на улицу. Там у меня на улице Кружевниц дом, можешь пожить в нём. Скажешь сторожу, что я дозволил. Я бы написал ему письмо, да он, кажется, грамоты не знает.

— Сеньор, — чуть заискивающе говорит ему Грандезе. Кажется ему немного неловко.

— Ну?

— Дело будет не быстрое… Можно ли мне в том вашем доме пожить с семьёй?

— От Ланна до Вильбурга четыре дня езды, потащишь семью в такую даль?

— Им лучше будет со мной, сеньор.

Волков кивает ему: ну, хорошо. Живите. И произносит:

— Там, при дворе герцога, есть одна госпожа… Зовут её Амалия Цельвиг. Это не глупая женщина. Если возникнет необходимость, найдёшь её, скажешь, что от меня. Она, по возможности, поможет. Вот только стоить то будет денег.

— Амалия Цельвиг, — повторяет Луиджи.

— Но без веского повода не беспокой её.

— Конечно, сеньор.

Когда ловкий человек Луиджи Грандезе ушёл, генерал сел за стол, ему нужно было собраться с мыслями. Вроде всё было готово… Но, Господь Вседержитель, как же ему не хотелось начинать это дело. Как не хотелось! Это снова доспех, седло, люди, которые в тебя верят и за которых надобно отвечать… И люди жаждут успеха, добычи… А другие люди будут тебя проклинать… Тут Волков вспоминал самого себя. Ещё пять-семь лет назад в нём буквально бушевала жажда денег, а от одной мысли, что горцы избили его товарища, там, на рыке, за рекою, он толком не мог ни есть ни спать, желая отомстить за нанесённое ему оскорбление. А сейчас… Никакого пламени, а желание только… Сидеть дома, да раздражаться от назойливости жены да бесконечных драк сыновей.

Как хорошо бы было просто взять давно уже купленные книги, велеть Гюнтеру сварить кофе, он варит его лучше, чем Мария, и с кофе и книгой, которую он никак не мог прочитать, усесться в кресло… И погрузиться в древний текст. Вот только… Всё это было для него… Невозможно. Замок, граф и графиня Малены, бесконечные враги, которые никогда не успокоятся, солдаты и офицеры его, которым всегда нужны деньги.

Деньги!

Нет, не было у него покоя, и повздыхав, он звал к себе Леманна. И когда тот пришёл, спросил у него:

— А что, фон Готт так и не явился?

— Нет, сеньор, — отвечал юноша.

— Тогда седлайте коня вы, скачите на Заставу к Жанзуану. Дорогу помните?

— Конечно.

— Пусть он найдёт лодку, что перевезёт вас на тот берег. Там, у Мелликона, прямо у реки стоит новый дом моего племянника Бруно. Найдёте его и передадите письмо, сейчас я напишу его, а на словах скажите, что дело поспело, и пусть готовит баржи и пирсы как уговаривались. Запомнили?

— Да, господин генерал: найти дом вашего племянника, сказать ему что дело поспело, и пусть он готовит баржи как вы уговаривались.

— Да, но перед тем, как поедешь к Жанзуану, заедешь к полковнику Брюнхвальду и майору Дорфусу. Скажешь, что пусть завтра начинают собирать людей и обоз.

А жена всё это слыша, интересуется лениво:

— Никак опять затеваете что-то? Опять свару какую-то задумали?

А Волков и говорит ей:

— Вы бы не рукоделием своим занимались, а начали бы Хайнца собирать на учение.

— А что там за учение-то? — теперь к этому баронесса отнеслась уже со вниманием.

— Говорил же вам, архиепископ берёт графа Малена в учение, в один известный монастырь, и нашего Хайнца готов туда же взять, пусть едет поучиться.

— И когда же вы думаете его отправить туда? — тут в голосе жены Волков улавливает беспокойство. И кажется ему, что мать не хочет расставаться с сыном.

— А что тянуть? — говорит генерал. — Пусть поучится у монахов. Ум ещё никому не мешал. Собирайте его.

— Собирать? — Элеоноре Августе явно не хочется этого делать. — А что же надумали про барона?

— А что про него можно надумать? Дурень, ему только в ремесло военное. На коня в будущем году посажу. Буду его потихоньку к железу приспосабливать.

— О, Господи! — всхлипывает супруга. — А кто же мне останется?

— У вас ещё третий есть, — успокаивает её супруг.

— Третий, — почти с обидой говорит она. — Уж лучше дочерей рожать.

— Нет, не лучше, — отвечает ей Волков, — дочерям приданое нужно. — И он смотрит на жену и добавляет: — У нас графского титула нет, нам без приданого дочерей за честных людей замуж не выдать.

Тут баронесса приходит в себя, больше плакать не думает и смотрит на мужа взглядом нехорошим, взглядом испепеляющим. И чтобы как-то успокоить жену, он и говорит ей:

— Пусть едет учиться, то ему в жизни большая помощь будет, а вы в Ланн будете наведываться. Проведывать его.

И эта мысль госпоже Эшбахта приходится по душе, она сразу начинает размышлять, и смотреть на потолок, что-то придумывать себе.

А генерал начинает думать, что он по этому поводу скажет герцогу, ведь тот не только узнает об отъезде среднего сына в Ланн, так ещё и спрашивать начнёт: почему мне детей не отправил? Но сегодня барону в голову ничего не приходит.

«Ладно, потом как-нибудь».

⠀⠀

⠀⠀

Глава 48

⠀⠀

Думал, думал, вроде до Эвельрата и недалеко… Но всё-таки решил взять карету на тот берег. И стал переправлять её, сразу после отряда Дорфуса. Солнце едва покатилось к горизонту на западе, когда он сам, Рене и Леманн с первой ротой уже были во Фринланде. Всякий народец на том берегу на добрых людей поглядывал с насторожённостью. Куда это такую силу Эшбахт поведёт? Некоторые на пирсах, что грузчики, что приказчики спрашивали у солдат, дескать, куда это вы? Но те лишь отшучивались, так как и сами ничего не знали. Пока осматривали людей, да ужинали возле кареты, там и вторая рота уже начала потихоньку собираться чуть в стороне от пирсов. Что не говори, а проведённая заранее работа и опыт офицеров возымели своё действие. И вскоре отряд в четыре сотни человек, без барабанов и знамён, поднимая дорожную пыль зашагал от Лейденица на восток, в сгущающиеся сумерки. Солдаты, как это бывает всегда в начале похода, настроение имели хорошее. Шли бодро.

А на том берегу, на баржи уже начинали загонять выпряженных из телег лошадей. Телеги на баржи завозили силой человеческой. Так быстрее. Потому что было такое не раз: иной раз какой конь заартачится на сходнях, забоится, не смотри, что мерин, ещё и биться начнёт. Сам с пирса свалится, и телегу утащит. В общем, быстрее выпрячь лошадей, перевезти, да потом на том берегу запрячь по-новой. Делалось сие быстро и умело. За всем действом прямо с пирса наблюдали полковник Брюнхвальд и ротмистр Хольц.

Волков даже и не волновался о своём обозе, знал, что у Карла с ним всё будет хорошо.

Потому, не дожидаясь Брюнхвальда на этом берегу, сказал офицерам:

— Ждать не будем, пойдём.

И Леманн, махнув прапорщикам в голове колонны: начинайте, сам поехал вперёд. Рене же с одним ротмистром остался в хвосте колонны. А Волков сел в карету.

«Правильно всё-таки сделал, что взял её. Провести в седле всю ночь — нога разболелась бы».

Времени у них было предостаточно. Даже в пешем строю, от Лейденица до Эвельрата за ночь можно было дойти не торопясь. Так что Волков, на рассвете, позволил людям даже часовой привал, чтобы они поели то, что захватили с собой и подремали немного. А как только по канавам вдоль дороги, стал собираться туман, так они снова двинулись вперед. И вскоре от Дорфуса приехал вестовой и сообщил барону:

— Господин, майор велел сообщить, что он уже стоит возле въезда в Эвельрат, но в город до рассвета заходить не будет. Чтобы не переполошить никого. Мы спрятались в кустах возле дороги. Там на дорогах телеги, возницы костры жгут, за товарами приехали, а так всё тихо. Спят все. Как только купчишки придут, раскроют ворота, так он и пойдет на них.

— Хорошо, езжай к майору и скажи, что мы уже и сами скоро будем. К рассвету, конечно, не поспеем, но долго вам ждать нас не придётся. Пусть начинает, как сам решит, только напомни ему, чтобы купчишек туллингенских не распугал. Пусть ловит их. Всех их ловит.

Как только гонец уехал, генерал сказал Рене:

— Полковник, отправьте кого-нибудь к Брюнхвальду, скажите, что Дорфус и Мильке уже возле города, и мы тоже скоро будем там, так что пусть поспешает.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Одна… Вторая… Третья телега вылетела из тумана им навстречу, а увидав на пути черную в лучах поднимающегося солнца колонну людей, в мокрых от росы доспехах и при оружии, сразу сворачивали на обочину и останавливались. Возницы не без тревоги смотрели на проходящих и уже порядком утомлённых за ночь, весьма неулыбчивых солдат. И тогда Рене подъехав к его карете сказал:

— Кажется Дорфус уже начал дело.

— Похоже на то, — согласился Волков: — Полковник, порасспросите кого-нибудь из них. Узнайте, от чего бегут.

— Как прикажете, — отвечал Рене и ехал к одной из остановившихся телег. А Волков рукою звал к себе фон Готта. Когда оруженосец подъехал к нему, то генерал высказывал ему:

— Опять в седле спите?

— Да ничего я не сплю. С чего вы взяли?

— Разобьёте себе когда-нибудь голову, а ещё поломаете руки, вот тогда и помянете мои слова. Помянете.

— Да не сплю я… — бубнит молодой человек. Но Волков машет на него рукой: Бог с вами.

— Коня давайте, и знамя моё. Где оно, кстати?

— У Кляйбера знамя, — отвечает фон Готт и отъезжает за конём генерала.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Въезд в город. Начало мостовой. Тут ещё не полностью замостили площадь перед подворьем. Раньше тут телеги стояли, а сейчас там никого. И у дороги никого, ну, если не считать мальчишек и баб, что выходили к дороге из любопытства — поглазеть на солдат. Интересно же, что происходит. Волков ехал в своих доспехах, и думал, что вот уже скоро солнце поднимется повыше, и ему станет жарко. С ним ехали Рене, фон Готт, молодой Леманн, ещё два сержанта. Они ехали с обеих сторон от Кляйбера, который нынче был знаменосцем.

И ещё издали генерал увидел человека, лежащего навзничь около ворот посольства. На человеке стёганка и грубые ботинки. А рядом с ним валяется шлем. Волков поморщился. Он надеялся, что обойдётся без этого. Там же были три спешившихся кавалериста, один из них тут же сел на коня и поехал навстречу колоне. Это был сержант-кавалерист, он махнул Кляйберу рукой, как знакомцу. А потом поклонился и заговорил:

— Господин, господа майор и капитан уже там, — он кивает на распахнутые ворота подворья. Кое-кого поймали, но некоторые из купчишек смогли убежать…

— А тот что? — Интересуется Волков указывая на лежащего человека.

— Так ерепениться вздумал, вот его ребята и приголубили. — И видя на лице генерала гримасу неудовольствия, сержант тут же добавляет: — Господин, так он жив.

— Жив?

— Жив, жив, — уверяет кавалерист, — ему малость по башке дали… Он так полежит-полежит, а потом мурло подымет, оглядится и опять лежит.

— А остальные стражники где?

— Остальные были смирные, мы у них железо побрали, да в склад заперли, там сейчас сидят. Купчишки тоже там…

На всё подворье бухали тяжёлые удары. Везде были солдаты у распахнутых складов, были и купцы, и приказчики, они стояли обособлено возле сложенных в стопки чушек из серого металла. Глядели на приехавших офицеров и переговаривались. А солдаты, из людей Дорфуса было их пять человек, под взглядом капитана Мильке ломали очень крепкую, оббитую железом дверь. Деловито били её молотами, разбивали дерево на щепы. А к барону уже шёл Дорфус. И подойдя, сразу докладывал:

— Господин генерал… Там у них казна, а ключей, говорят нет, ключи у Крумбайна, он их всегда при себе носит. Половина этих, — он кивал на задержанных, — местные… Туллингенцев только одиннадцать человек. И ещё восемь человек из стражи.

— Всех, кто не из Туллингена — отпускайте, — говорит Волков и слезает с коня. Идёт по двору, оглядывая всё вокруг. Кивая на сложенный в центре двора металл, спрашивает:

— Это всё что ли?

— Да, тысяча триста сорок шесть пудов, Мильке всё посчитал, — отвечает майор. — Больше здесь нет, но там, в складах, есть кое-что хорошее. Сукно, и всякое ещё… Направо от подворья начинаются конюшни, я говорил вам уже, они принадлежат туллингенским, телеги тоже, я поставил охрану там, теперь уже можно начинать запрягать лошадей, грузить всё.

«Тысяча триста сорок шесть… Грандезе подсчитал верно».

Волков кивает, и оборачивается к Рене:

— Полковник, отправьте людей в конюшни, пусть запрягают и подают сюда телеги. Нам до обеда нужно всё отсюда вывезти. — И он снова говорит Дорфусу: — А контору обыскали?

— Она тоже заперта, как доломаем дверь казны, так и за контору возьмёмся.

Барон проходит мимо купцов и приказчиков, которые провожают его недобрыми взглядами. Фон Готт и юный взволнованный Леманн идут с ним. Юноше всё интересно. Генерал подходит к одной стопке олова, кладёт руку на прохладный металл: вообще-то он надеялся, что металла будет больше. Ну, хотя бы две тысячи пудов.

«Ладно, надежда на казну».

Тем временем Дорфус отпустил всех тех людей, что не из Туллингена. Это, видно, вызвало у оставшихся волнение, и один из этих людей, самый на вид почтенный и, по всему, избранный для переговоров остальными, решился, после поклона, с генералом заговорить:

— Добрый господин, дозволите ли справиться?

Волков остановился:

— Что тебе? — генерал удостоил купца взглядом.

— А что же это происходит? Вот это всё… — он обвёл рукой вокруг себя, как бы ещё и удивляясь происходящему.

— Сие называется воздаяние, — отвечал ему генерал с некоторым удовольствием. И с тем же удовольствием пояснял: — Недавно жители Туллингена при конях и железе, силою забрали у меня моё имущество, при том, что дело то было в долине Цирля, а не в землях Туллингена. Не в ваших землях, а в землях инхаберин, Её Высочества принцессы Оливии. И при том, что она была тогда при мне. Но даже её присутствие не остановило глупой алчности туллингенцев и их самодовольного глумления. Они ограбили меня, ещё и осмеяли, и теперь я пришёл за справедливостью. Всё ли тебе ясно, туллингенец?

Тот кланяется ему опять, но ответом удовлетворяется не до конца:

— Я ничего о том случае не знаю и, тем более, не смею оспаривать ваше право на справедливость, добрый господин, но нам сказал один из ваших людей, что мы ваши пленники, а раз всё дело в деньгах, может быть вы нас отпустите уже?

Волков улыбается и даже грозит купцу пальцем: э, нет, любезный. Никуда я вас не отпущу. И закончив разговор идёт с подошедшим Дорфусом к складам, двери которых распахнуты, смотреть, что там есть хорошего.

Но кроме склада, в котором были бочки с жиром и маслом, и бочки с красками, он других поглядеть не смог. Так как приехал кавалерист и, едва въехав во двор, заорал:

— Где генерал?

— Чего орёшь? — рявкнул на него Дорфус. — Тут генерал, ослеп, что ли. Что случилось?

И тогда кавалерист, спрыгивая с лошади, бежит к барону и поклонившись говорит:

— Господин, капитан Леманн велел сказать, что из центра города, через мост, сюда отряд идёт!

— Балда, — ругает посланца Дорфус. — Какой отряд. Большой? Нет? С каким знамёнами? Конные? Пешие?

— Всякие, — отвечает вестовой. — Знамён не видел, их человек сто двадцать.

«Горожане стражу собрали?»

Вообще-то он думал, что будет больше. Человек двести придёт. Посему он и взял с собой четыре сотни. Чтобы исключить всякое желание эвельратцев повоевать. Тем не менее Волков вздыхает. Знал ли он, что так будет? Ну, конечно же знал, потому что иначе и быть не должно. Но всё равно ему вовсе не хочется ехать местным навстречу и вести с ними беседы. Убеждать их не затевать свары. Так ему лень. Так лень… Ах, как бы было хорошо, собрать всё ценное да уехать в Лейдениц, пока люди из Эвельрата не опомнились и не собрались с силами. А теперь вот разговаривай с ними, объясняй им всё.

«Может, Дорфуса к ним послать?»

Да нет, конечно, никого он посылать не будет, это его дело, и никто не справится с подобным делом лучше него, посему барон говорит, оборотившись к Леманну:

— Коня мне.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Ни флага, ни шарфов на офицерах. Бог их знает, что это за люди.

Десяток конных, остальные пешие. Доспех дурной, оружие кое-какое. То не солдаты, то стражники. Сброд всякий. Городские вояки, что воюют с пьяными да ворами. Если бы Волков не знал капитана стражи Брегерта, то и не узнал бы, кто это к нему бредёт без всякой стройности. Совсем иное дело капитан Леманн и его двадцать человек, что перегораживали этим бродягам проход. С Волковым подошли ещё полторы сотни людей. Мушкетёры — бородатые красавцы. Яркие голубые куртки, белые чулки, чёрные шляпы, от фитилей дым, в них и солдат не сразу признаешь — так они нарядны, а к ним ещё и пехотинцы отборные. Отличный доспех, отличное оружие, и на вид все заматеревшие, уверенные в себе. Всякий поймёт, что народ с генералом опасный. Лютый народец. В общем, Волков чувствовал себя вполне уверено, и под знаменем своим, мимо капитана Леманна и его людей, проехал навстречу приближающемуся отряду. Не надевая ни шлема, ни латных перчаток, всячески демонстрируя своё миролюбие. Ехал словно к другу своему. А подъехав вплотную протягивает руку:

— Здравствуйте, капитан, знал, что вы пожалуете.

А тот мрачный, насупился, но руку генералу жмёт. Потом они, как и положено командирам, отъезжают от своих людей подальше, и уже тогда капитан спрашивает:

— Тут ко мне прибежали наши купцы… Жалуются на вас. Уж будьте любезны, дорогой господин барон, разъясните мне, что тут, наконец, происходит…

— Ваши купцы? — уточняет генерал. — Ваши, фринландские?

— Это не имеет значения откуда они, — уклонился от ответа капитан. — Те купцы, что находятся под защитой Ланна и Фринланда.

— Ну, хорошо, — соглашается барон и начинает: — История тут не простая и не короткая. Но я постараюсь вам быстро про всё рассказать.

И он опять рассказывает про случай, что произошёл между ним и туллингенцами в Цирльской долине.

— Так то случай, к нашему городу отношения не имеющий, — выслушав его, заявляет капитан Брегерт.

— Уж позвольте мне, капитан, самому решать, где мне от негодяев сатисфакцию искать, — отвечает ему Волков и подзывает жестом к себе фон Готта. А у того всё наготове, подъезжает и передаёт генералу кошель. В том кошельке двадцать золотых. Он протягивает кошелёк капитану:

— Уж, простите, дорогой мой, вот и вам, за беспокойство. Примите, прошу вас со смирением, — Волков даже улыбается горожанину.

Но капитан руку свою убирает, прячет её от барона, как от проказы или мерзости, и отвечает почти с грубостью:

— Не надо мне ничего этого. Не надо… — И тут же как будто распаляясь произносит: — А хочу я вам сказать, что это истинный разбой, недостойно так… И я даже не знаю, что мне делать…

— Не знаете? Ну так я вам скажу, капитан! — говорит ему генерал весьма твёрдо. Вовсе не осталось в голосе Волкова и намёка на прежнюю ласку. Больше ничего он этому капитану разъяснять не собирается. И кошелёк он возвращает оруженосцу, и взгляд у барона стал колючим, словно пехотные пики. — Людей своих вам надобно поберечь, капитан. Вот что вам надобно делать. Уводите своих людей, а в рапорте потом напишете, что отошли из-за моего явного превосходства в силах. Отошли, чтобы собрать подкрепления. И не бойтесь, горожане Эвельрата ни животом ни имуществом не пострадают. А туллингенцы за дерзости свои — ответят.

— Уйти мне советуете? — холодно спрашивает, а сам от злости пыхтит капитан Брегерт.

— Рекомендую, — так же холодно отвечает Волков. — При мне сорок мушкетёров, вы только строиться начнёте, а они уже десять человек убьют наповал и тридцать ранят. — И он добавляет почти с угрозой: — На этой улице мои молодцы промахиваться не будут, это уж вы мне поверьте.

И тогда капитан, глядя на него тяжёлым, свинцовым взглядом и произносит:

— Все вы, господа из-за реки, сеньоры знатные, все разбойники. Все… Что этот Вепрь, что вы… Вы даже ещё и поопаснее будете. Вепрь он что, он мальчишка, хватает по мелочи, а вот вы…

Волков, не отводя от него взгляда ждёт, ждёт, ждёт, что он там ещё скажет, как завершит свою речь, но капитан на этом заканчивает, поворачивает коня и машет своим людям рукой: всё, уходим, обратно идём.

И люди капитана такому повороту были рады больше, чем генерал. Понимали прекрасно городские, что от тех мужей, что пришли со знаменитым на всю реку бароном, держаться лучше подальше. И повторять им команды нужды не было.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 49

⠀⠀

Ну, что ж, ушёл и ушёл, и пусть, что обиженный. Жаль, конечно, но главное, что ничего не учинил.

«Не должен, не успеет он людей сколь надобно собрать».

И, оставив Леманну ещё пятьдесят человек на всякий случай, генерал вернулся к подворью.

А тут радость. Мильке наконец сломал дверь казны. Теперь стоял считал, как в подогнанную телегу из разбитой двери, люди его выносили и складывали мешки с серебром. Когда генерал подъехал к нему, капитан сообщил:

— В каждом мешке по тысяче монет. Наши талеры и талеры Ланна, они про то подписаны. — Он указывает на мешки. — Вот тут монеты Ланна, а в этих наши.

— А много всего-то будет?

Это был главный вопрос, который интересовал генерала. Он надеялся, что наличное серебро перекроет недостающеее для его расчётов олова.

— Много, сеньор, — отвечал ему Мильке радостно, — больше тридцати и ещё целый сундук разной серебряной мелочи.

Для небогатого капитана это и вправду целое состояние. Но всех этих мешков не хватит барону даже с долгами рассчитаться. Ещё ему нужно начинать и замок свой обустраивать. А тут вышел из подвала солдат с мешком и сказал:

— То последний, сейчас сундук вынесем.

— Тридцать один мешок, — сообщает командиру Мильке.

«Всего одна телега вышла. А эти негодяи у меня две тогда увели».

Генералу мало серебра, мало, и он говорит своему офицеру:

— А золота нет? Оно должно быть, не может так статься, чтобы такое прибыльное дело без золота обходилось.

— Не может, — соглашается капитан. — Сейчас в конторе дверь сломаем и поглядим. Может, оно там.

Волков кивает и идёт смотреть, что там начал грузить на телеги Рене. А когда шёл, к нему снова попытался подойти тот самый купец, что уже разговаривал с ним:

— Господин… Добрый господин, а что же с нами?

Но генерал лишь машет на него рукой: угомонись, жди. Но купец не унимается и пытается приблизиться:

— Господин, прошу вас… Может, вы нас отпустите?

Но фон Готт отпихивает его с силой:

— Пшёл… Не лезь, иначе пожалеешь!

Тут снова к нему гости прибыли. Пришёл солдат и доложил:

— Господин, к вам фогт пожаловал.

И его, конечно же, Волков ждал. Вообще-то он готовил два кошеля с золотом: один для капитана местного ополчения Брегерта, тот, что поменьше, и второй — тот, что больше, как раз для фогта Райслера. А теперь, помня каким неудачным вышел разговор с капитаном, барон взял оба кошелька.

Фогт Фринланда — хранитель закона и блюститель интересов курфюрста, был лицом сугубо административным. Но то в мирное время. Случись же война, ему, поначалу, отдавалась роль собирателя сил и средств, второго командира. Вот поэтому, наверное, господин Райслер и приехал в кирасе и шлеме. С ним был ещё один офицер, на сей раз в шарфе Фринланда, но без знамени. И какой-то господин. Всклокоченный, злой, и к тому же плохо сидящий в седле. А так как Волков вышел из подворья пешим, то и фогт стал слазить с коня. И когда генерал подошёл и протянул ему руку, тот поздоровался и сразу заговорил:

— Господин барон… Весь город взволнован. Люди на улицах! Все спрашивают у меня, что происходит… Ваши солдаты перегородили три улицы… Все боятся…

— Дражайший друг мой, успокойте горожан, никому из честных фринландцев ничего не угрожает. Уверяю вас… Всё, что происходит, — он обводит рукой вокруг себя, — это дела наши — мои и подлых Туллингенцев.

Тут Волков берёт под руку фогта и отводит его в сторону, и там уже, укрываясь от взглядов спутников господина Райслера, вкладывает в его руку кошель с золотом. И приговаривает: — Фринланду ничего не угрожает, уверяю вас, друг мой. Туллингенцы ограбили меня на земле принцессы Винцлау, а я заберу у них награбленное на земле Фринланда.

— Нет, нет… Дорогой барон, ну так же нельзя… Ну, нельзя же… — стал говорить ему фогт, но сам-то кошель с золотом генералу не возвращал. — Это же разбой…

— Разбой, это когда Вепрь на реке грабит купцов и наших и ваших, а я своё возвращаю, где же тут разбой? — искренне удивляется генерал. — Кстати, Вепря мои люди побили, лодки его потопили, надеюсь, скоро и его самого изловлю и в суд доставлю…

— Это я слышал, — говорит фогт, — то, конечно, прекрасно… Но вы должны меня понять… Я же должен… — Он замолкает на пару мгновений, чтобы подыскать правильные слова, — воспрепятствовать… Всему этому…

— Конечно же должны, — тут же соглашается с ним генерал. — Но для того надобно вам с капитаном Брегертом собрать соответствующий наряд сил. Сотней людей, что он поначалу привёл, вы меня не прогоните. И он уже поехал те силы собирать.

Волков вкалывает во вторую руку Райслера и второй кошель… Он хотел что-то к тому добавить, но тут из ворот подворья, чтобы она не мешалась там, солдат вывел ту телегу, на которой были сложены мешки с серебром и большой сундук.

А всклокоченный человек вдруг и заорал, так, что на него все, кто был рядом, обернулись:

— Так это же моё серебро! Фогт, поглядите! Поглядите! Этот вор, этот негодяй… Он же ворует моё серебро!

А господин Райслер, как-то скривился сначала лицом, а потом и говорит, с некоторым сожалением, кричавшему, показывая ему рукой быть потише:

— Не надо так… Так нельзя… Господин барон… Он…

Но Волков аккуратно похлопывает фогта по руке, как бы пытаясь того успокоить и делает пару шагов к кричавшему, а потом и говорит:

— Что же ты такое кричишь, купец? Ты что, не знаешь, что вор — это тот, кто скрывает своё лицо… Тот, кто скрывает своё имя… А я своё лицо не прячу, а имя моё Яро Фолькоф. Я владетель Эшбахта, барон фон Рабенбург.

Но глупый человек, надменный в своей глупости, задирает бороду и снова кричит:

— Вор это тот, кто берёт чужое, а ты его и берёшь!

Тут же генерал просто поднимает руку, и сразу фон Готт спрашивает его:

— Взять дурака?

— К тем, что на подворье его, — распоряжается Волков.

— Лови его, ребята! — кричит оруженосец солдатам.

Тут же один из солдат хватает коня крикуна под уздцы, чтобы не сбежал, а ещё двое подбежавших хватают бородатого и тянут с лошади, а тот орёт что есть мочи:

— Фогт! Фогт! Ну на ваших глазах же… Фогт… Помощи… — но солдаты тащат его на подворье, а он не унимается: — Фогт… Бог всё видит, всё!

И тогда господин Райслер и говорит Волкову:

— Господин барон… — он явно волнуется. — Господин барон, но вы же понимаете, что обо всё этом… Я не могу не сообщить в Ланн.

— Помилуйте, друг мой, — отвечает ему генерал. — Да разве я осмелился бы просить вас нарушить долг священный свой? Конечно же… Пишите всё как есть, но пишите честно. Уж напишите, что этот глупый… — Тут он замолкает, так как увидел, что на южной дороге поднимается пыль, а перед нею едут люди верхом. То подходил Карл Брюнхвальд с обозом. И генерал решил закончить разговоры: — В общем, друг мой, вы уж меня извините, но сейчас я немного занят. Обязательно заеду к вам, как выдастся время. И передайте привет своей очаровательной супруге.

Его порадовало то, что фогт уехал, а кошельки с золотом так и не вернул. А ещё то, что Мильке подошёл с большим ларцом в руках. И сначала Волков огорчился, так как уж больно легко нёс капитан тот ларец: значит золота в нём мало. Но когда Мильке подошёл и открыв ларец показал генералу содержимое, тот ободрился.

— Векселя и расписки, господин генерал, — говорит капитан.

Да, то были ценные бумаги, и их в ларце было немало, они были связаны бечёвкой в разные пачки, а к ним была ещё и книга, в которой все бумаги были перечислены. Некоторые были именные, другие, самые приятные для него, на предъявителя, третьи товарные, в общем, со всеми ими нужно было разбираться. И он говорит тогда с надеждой:

— А золота там не было?

— Нет, господин генерал, золота там не нашлось.

— Ладно, передайте бумаги полковнику Брюнхвальду, как он придёт. А сами поищете здесь, может, найдёте ещё что.

И тут, в третий раз тот человек из туллингенцев обращается к нему, когда он проходит рядом:

— Господин, ну раз уже вы всё забираете, так хоть нас отпустите. Что вам мы? Зачем?

Волков останавливается и смотрит на купца. Он почему-то начинает злиться на эту его настойчивость. Наконец, манит к себе ближайшего сержанта, что стоит у открытых ворот склада: пойди сюда. И когда тот подходит, говорит ему негромко:

— Всех этих купцов надо отпустить, но перед тем выбей-ка им всем зубы.

— Да, господин, — отвечает сержант и зовёт к себе в помощь солдат, а после уточняет, на всё подворье кричит, так как Волков от него уже отошёл: — господин, а по сколько зубов купчишкам выбивать?

— Ну, хоть по одному, — кричит он в ответ.

Купцы всё слышат, они переглядываются, волнуются, в лицах некоторых видится недоумение, а в лицах других ужас. Одному из них, молодому ещё, что стоял первый, два солдата уже шапку с головы сбили, локти крутят назад, а он кричит от страха, когда к нему подходит сержант, надевая кольчужную рукавицу, и тогда бородатый, что ругал генерала вором, кричит с возмущением:

— Да за что же?

А генерал не спеша, позвякивая мечом о поножную пластину доспеха, подходит ближе к нему, ближе, и усмехаясь говорит, да так громко, чтобы и другие туллингенцы его слышали:

— Ежели пёс лает, его дубиной привечают.

⠀⠀

Следующая книга запланирована на май 2026 года.

⠀⠀

28.09.2025 Санкт-Петербург

⠀⠀

1

…кислые совиньоны и изумительные сладкие айнсвайны. — Совиньон — название двух известных сортов винограда: красного и белого. Айсвайн (нем. Eiswein) — это десертное коллекционное вино, которое изготавливают из ягод, замороженных естественным образом на лозе. Вода в ягодах замерзает, а сок остается концентрированным и очень сладким, что делает напиток редким и дорогим.

Content

⠀⠀
Борис Конофальский
✞
Серебро и олово
⠀⠀

⠀⠀ Глава 1 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 2 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 3 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 4 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 5 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 6 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 7 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 8 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 9 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 10 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 11 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 12 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 13 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 14 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 15 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 16 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 17 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 18 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 19 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 20 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 21 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 22 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 23 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 24 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 25 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 26 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 27 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 28 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 29 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 30 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 31 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 32 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 33 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 34 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 35 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 36 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 37 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 38 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 39 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 40 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 41 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 42 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 43 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 44 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 45 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 46 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 47 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 48 ⠀⠀

⠀⠀ Глава 49 ⠀⠀

1