Шарлатан V

Глава 1

Пантелеймон Кондратьевич посмотрел на меня с явно читаемым сочувствием:

— К чему ты будешь готов я тебе расскажу. Я тебя понимаю, всем нам от этой новости… крайне хреново. Всей стране через полчаса хреново будет, но мы-то не вся страна, а государственные люди, даже такой шалопай, как ты — и нам не о чувствах своих думать надо, а о стране. И Иосиф Виссарионович до последнего о стране думал, так вот он мне в пятницу вечером как раз и сказал, что у нас тут единственный, кто может будущее предсказать — это ты.

— Я не предсказываю будущее…

— Извини, мне тоже не по себе, выразился неверно. Ты можешь это будущее просчитать, точнее, с очень высокой долей вероятности просчитать, какое воздействие на всю страну окажет та или иная наша экономическая программа. А еще ты так и остался мальчишкой… в хорошем смысле слова, конечно: ты, когда результаты расчетов своих представляешь, никогда даже не задумываешься о том, лично тебе после этого будет лучше или хуже. Вот ты по химизации все просчитал — и знал ведь, что тебя десятки, если не сотни разных… товарищей сильно невзлюбят, но в отчете писал, что получается, а не что люди услышать хотят. Даже если совсем какая-то… в общем, если очень плохо получится, честно писал. Ладно, об этом чуть позже, а теперь обсудим, что мне от тебя нужно. Ты хоть знаешь, кто у нас в Совмине самый важный?

— Товарищ Булганин.

— Нет, товарищ Булганин — главный, я спрашиваю, кто самый важный. Точнее, какое министерство самое важное у нас в стране.

— Средмаш?

— Что? А, нет, Средмаш, конечно, очень важен, но сам по себе он ничего… У нас в стране самым важным министерством является министерство, которое вообще в составе Совмина Союза не входит, поскольку министерство не союзное, а республиканское. И самым важным человеком у нас является товарищ Коробова, потому что Минместпром РСФСР обеспечивает стране почти половину всего бюджета Союза. У нас сейчас бюджет на этот год составлен в размере ста семи миллиардов, и чуть больше пятидесяти именно Минместпром в него вносит! А еще она неизвестно сколько… то есть почти никому неизвестно сколько из доходов министерства тратит по своим, сугубо внутриминистерским программам. Но ты-то наверняка знаешь, она ведь на этот год запланировала чуть больше десяти миллиардов потратить.

— А почему это я наверняка знаю?

— Так она их по твоим, именно тобой разработанным, программам их и тратит, вот почему! Я с ней как раз вчера на эту тему говорил, меня как раз Иосиф Виссарионович кое-что у нее уточнить… Ну так вот, переходим на личности, то есть на твою личность.

— Ну что же, расскажите мне, какое задачи вы хотите передо мной поставить, а я постараюсь объяснить, почему они невыполнимы.

— Разбаловал вас… всех нас разбаловал Иосиф Виссарионович. Но теперь, Вовка, нам придется как-то без его авторитета со страной справляться, а, как сам знаешь, классовая борьба лишь нарастает. И то, что ты просчитать можешь будущее, нам в этой борьбе очень сильно помочь может. Ведь сейчас… — он замолчал, что-то обдумывая и поглядывая на меня как-то… с непонятным интересом.

— Я не умею просчитывать будущее, — снова повторил я, — я только могу с определенной вероятность. Просчитать, как какие-то изменения могут на это будущее повлиять.

— С большой вероятностью просчитать можешь, и нам… мне от тебя именно это и нужно будет. Я вот думаю, что хорошо бы тебе, вместе со всем твоим институтом… ну, кроме, конечно, сельскохозяйственной части, в Москву переехать.

— А я вот смысла в переезде не вижу. Во-первых, уверен, что товарищ Судоплатов будет категорически против, а во-вторых, Минместпром сидит себе спокойно в Горьком и результаты его работы вы и сами видите.

— Так-то оно так, но если срочно понадобится что-то быстро обсчитать…

— Мне для расчетов нужен и соседний институт системного анализа, это во-первых. А во-вторых, у нас уже прекрасно работает защищенная связь, документы любые нам туда на рассмотрение послать можно даже не за минуты, а за секунды, уже и голосовая связь защищенная готова, а скоро и видеосвязь нормально заработает. Так что, повторю, смысла в переезде нет. А по поводу предсказаний…

— Ну, что замолчал?

— Думаю, как бы объяснить попроще. Если в детали не вдаваться, то сейчас у нас есть программа, которая может просчитать ситуацию по восьми параметрам. С некоторыми ухищрениями мы теперь, многократными просчетами эти параметры варьируя, можем просчитать — уже с меньшими уровнями достоверности — и девять параметров. И при этом качество результата сильно зависит от того, как правильно эти параметры выберет постановщик задачи. Но чтобы параметры выбрать правильно, этот человек еще должен хорошо разбираться в тематике самой задачи. Но чтобы результаты действительно получались достоверными, необходимо учитывать уже десятки и даже сотни параметров, зачастую вообще к задаче вроде бы не относящиеся.

— И что ты хочешь этим сказать? Что все твои расчеты — это филькина грамота?

— Нет, но они — всего лишь основа для того, чтобы люди, принимающие решения, не принимали решений заведомо неправильных. Простой пример: в плане на следующую пятилетку было намечено увеличить производство химической продукции почти в десять раз…

— И что в этом плохого?

— Плохого много, и начнем с того, что на это потребуется истратить почти десять процентов и без того очень напряженного бюджета.

— А без затрат ты ничего и не получишь!

— Тоже верно, но самый простой, вообще шестифакторный анализ показывает, что через пять лет у нас больше трети продукции химической промышленность просто некуда будет девать. Мы уже сейчас больше половины производимого в стране полиэтилентерефталата отправляем на переработку за границу, и потом закупает продукцию этой переработки впятеро, вдесятеро дороже! А вот на перерабатывающие предприятия в бюджете страны предполагается потратить всего полпроцента бюджета.

— А этот… полиэтилен твой — это что?

— Это лавсан, точнее, полимер, из которого лавсан делается. Но делается он у нас пока что только в Мытищах, а чтобы просто переработать на волокно то, что мы уже сейчас производим, нам потребуется еще минимум четыре таких же, как в Мытищах, завода. Но где они в планах-то? Или возьмем азотные удобрения…

— А с ними-то что не так? Без удобрений мы уж точно страну не накормим.

— И тоже верно, однако, если планы будут реализованы, мы этих удобрений будем производить в полтора раза больше, чем нашей стране требуется.

— Но их можно и за границу продавать, валюта нам всяко лишней не будет.

— И тут спорить не стану. Однако удобрения — это наш советский газ, хотя большую часть было бы выгоднее вообще из угля производить, это просто прорва электричества, которого у нас промышленности не хватает. Но хуже всего, что сейчас у нас некоторых удобрений тоже не хватает, но мы их за границу продаем. А их в принципе продавать крайне невыгодно! Простой пример: сейчас тонна азотных удобрений, в частности, карбамида, стоит на мировых рынках около сотни долларов, ну, чуть больше. А тонна карбамида, внесенного на наши поля, дает, между прочим, дополнительных десять тонны пшеницы, которая на тех же рынках стоит уже в восемь раз дороже.

— Но, насколько я помню, карбамид этот сильно дороже селитры…

— Да, в полтора раза дороже. Но его нужно сорок кило на гектар, а аммиачной селитры для получения того же эффекта — уже сто тридцать килограммов. И мои программы этого просчитать не могут, в смысле, рекомендации относительно того, что выпускать нужно, не могут — но любой человек, арифметику в школе учивший, легко скажет, что нам нужно выпускать в такой ситуации. Еще раз: тот анализ, который в моем институте проводится, лишь помогает ответственным товарищам принимать верные решения. Не сам решения формирует, а только помогает явные глупости не совершать!

Похоже я завелся — но это потому, что в свое время столкнулся с тем, насколько люди, причем не самые тупые, доверяли выводам так называемого «искусственного интеллекта», самые мощные модели которого проводили анализ максимум по двенадцати параметрам — а ведь результаты такого анализа очень сильно зависели как раз из-за качества подбора параметров для проведения такого анализа. И я точно знал, что сколь-нибудь приемлемой достоверности нельзя получить при анализе менее примерно ста двадцати именно значимых параметров. Вот только добавление одного анализируемого параметра в модель увеличивало сложность расчетов почти в полтора раза по сравнению с предыдущим вариантом — и на нынешней вычислительной базе даже о десятипараметрическом анализе и мечтать не приходилось. Но и восемь параметров могли умному человеку дать основу для размышлений весьма неплохую — вот только где их, умных-то, взять? Хотя… один такой как раз напротив меня и сидел, и он даже, похоже, меня как-то понял:

— Успокойся, Шарлатан, я вовсе не прошу тебя взять все управление страной на себя. Но ты и сам сказал, что можешь помочь нам не совершать откровенных глупостей. Вот именно этого я от тебя и жду, а ты вот что пойми: мы — я имею в виду ЦК — начали реализовывать идеи товарища Сталина, которые он еще в тридцать седьмом старался воплотить. Но тогда по… по ряду причин у него не получилось, а теперь мы просто не успели, пока он нам помогал, начатое закончить. Мы в ЦК уже ликвидировали шесть отраслевых отделов, оставили там только кадровые подразделения. И должны были к лету и все остальные убрать: в промышленности и сельском хозяйстве нужно вводить такое же единоначалие, какое мы в армии ввели к началу сорок второго. Но проблема в том, что эти… в общем, сокращенные у нас сотрудники большей частью сумели пролезть уже в ранее подчиненные им министерства, под крылышко, так сказать, своих прежних протеже, и уже оттуда продолжают… как ты верно заметил, гадить. Так что твоя задача будет простой: все их вредительские предложения вытаскивать на всеобщее обозрение, чтобы у нас появились веские поводы и из министерств их убрать. Причем желательно настолько веские, чтобы и у Павла Анатольевича рука не дрогнула! Извини, это на меня новость утренняя так подействовала, я все же немного не то хотел сказать.

— А я и не сомневаюсь. Но возникает один вопрос: а эти поводы и обоснования… их обязательно на всеобщее обозрение вытаскивать или можно будет без лишнего шума недрогнувшей рукой… А то есть у меня кандидатуры, но вот явного и всем понятного обоснования для них я пока просчитать не смогу.

— Да, не зря Иосиф Виссарионович тебя называл… неважно как. Я думаю, нам нужно будет в понедельник собраться, я имею в виду кое-кому собраться, чтобы ситуацию глубоко обсудить. И — пока я в этом полностью не уверен, кое с кем еще обсудить нужно будет — мне кажется, что и твое присутствие на этом собрании лишним не окажется. Но вопросы там будут обсуждаться… однако за тебя две сотрудницы Павла Анатольевича уже поручились, да и сам он… в общем, я тебе план работ наметил, ты теперь, действительно, детали реализации продумай, нам твои предложения всяко не помешают. А теперь… ты извини, у меня сейчас других забот, сам понимаешь, выше головы, так что давай, иди уже думать. Я постараюсь с тобой до конца недели связаться. И вот еще что: если ты на похороны захочешь приехать, скажи своей Светлане Андреевне, она будет в курсе, кто тебе пропуск организует…

Химия — наука точная, и она говорит, что для получения карбамида нужно к молекуле метана добавить два атома азота. Ну и один атом кислорода убрать, из углекислого газа, в процессе химических преобразований возникающего — вот только в процессе всех этих преобразований получается, что кислород убирается водородом (с получением воды), и поэтому водорода — если использовать «традиционные процессы» в метане для такого преобразования «не хватает». Зато вроде углекислого газа должно получаться с избытком — но специфика технологий, в которых всякие потери оказываются неизбежными, приводит к тому, что для производства карбамида из полученного из метана аммиака как раз углекислого газа оказывается маловато. Зато если аммиак делать парокислородной конверсией угля, его образуется значительный избыток, что тоже вроде как не особо кузяво выходит — однако расчеты, проведенные причем не у меня в институте, а химиками-технологами из Менделавки, говорили, что для создания относительно безотходного производства треть водорода для аммиачных установок стоит производить все же именно из угля и воды. А на небольших заводиках, производящих порядка сотен тонн карбамида в сутки, просто в деньгах с углем и без газа производство обходится почти на четверть дешевле.

Я все же решил своими глазами посмотреть, как это выглядит — и поехал на карбамидовый заводик, которые поблизости от Пьянского Перевода в лесу поднялся. Ну, поглядел я на этот заводик, убедился, что «ученики» у меня выросли талантливые. Ни слова ведь не наврали: карбамидовая установка именно примерно гектар и занимала. А про «вспомогательные»-то производства я их и не спрашивал — а теперь их своими собственными увидел: четыре здоровенных башни для кислородного пиролиза угля, четыре мощных установки для получения кислорода для этих башен, четыре уже аммиачных колонны — и все это хозяйство занимало жалких гектаров шесть или семь. И еще парочку гектаров занимала «утилизационная» электростанция, работающая на получаемом в процессе пиролиза угарном газе, примерно гектар был отведен под «угольный склад», рядом стояла уже нормальная угольная электростанция, которая обеспечивала «дополнительное» питание, поскольку «утилизационная» станция электричества давала все же маловато, процентов хорошо если пятнадцать от общей потребности. И еще парочку гектаров занимали огромные, высотой примерно с десятиэтажный дом, два корпуса, в которых были спрятаны многочисленные теплообменники и холодильники. И вокруг этих зданий на площади, впятеро большей, чем сами корпуса занимали, все было окутано разными трубами.

То есть всякими трубами там вообще все было опутано в сто слоев, а те, которые возле теплообменников поднимались, были вдобавок еще и «конечными», то есть выпускающими все ненужное в атмосферу — и, что меня порадовало, выпускали они все же в основном исключительно горячий воздух, сильно разбавленный «лишним» углекислым газом, а вот всякой химией из них вообще не воняло. И мне парни из университета (которые на той же площадке не спеша уже ставили новую, в десять раз более мощную установку), сказали, что там и впредь ничем вонять уже не будет. По двум причинам не будет: во-первых, любая вонь на таком производстве — это потери ценных химических продуктов. А во-вторых, если вонь появится, что Зинаида Михайловна их всех просто сожрет с какашками и не подавится. И сожрет все же не за вонь или утрату ценного сырья, а за то, что она выделила на разработку и внедрение всех предохранительных систем, которые должны будут утечкам препятствовать, почти восемь миллионов, сделав весь завод почти на четыре процента дороже, чем он планировался изначально — а за такие деньги желающих сожрать неумех или мошенников вообще очередь выстроится.

Честно говоря, моим первым порывом было их сожрать с вышеуказанной приправой сразу после того, как я увидел, как выглядит «установка площадью в гектар» на самом деле. Но ведь и я точно так же в свое время разные новшества «внедрял», так что вместо сытного, но не особо аппетитного обеда я лишь порадовался тому, что «ученики уже превзошли учителя». Тем более порадовался, что они все же из заранее согласованных смет не вышли…

Хотя со сметами там тоже все было не очень просто: я уже знал о некоторых чисто бухгалтерских трюках, благодаря которым «централизованная бухгалтерия» Горьковских предприятий местпрома проводила (по бумагам) стройки очень дешево: в частности, «своя» продукция, на такие стройки поставлявшаяся, всегда учитывалась по «заводской себестоимости», в которую не включались ни накладные расходы предприятий, ни даже обязательные «амортизационные отчисления». И поэтому установленные на некоторых участках этого химзавода титановые реакторы внезапно оказывались «дешевле», чем предусмотренные планами реакторы из нержавеющих сталей. Ну а что: титан производился из местного сырья, причем получаемого чуть ли не в качестве отходов, электричество при его выработке вообще было «бесплатным»… реально «бесплатным»: электролиз хлорида магния на заводе проводили исключительно в ночное время, когда все тепловые электростанции просто так уголь на дым пережигали, и потому если кто-то это электричество употреблял, на него электростанции даже счета не выставляли, так как это помогало уже электростанциям нагрузку на турбины и генераторы не снижать и увеличивать тем самым (как — я так до конца и не понял) надежность работы этих электростанций.

Зинаида Михайловна через неделю после смерти Сталина мне позвонила и сказала, что «принято решение меня на совещание не приглашать, но я должен буду весь день сидеть у телефона и ждать звонка, чтобы при необходимости срочно ответить на вопросы». Причем не дома сидеть, а у себя в кабинете на работе, где стояла машина, обеспечивающая шифрованную «цифровую» связь. Ну я и сидел, причем большую часть времени сидел вместе с женой: она к экзаменам готовилась и у нее было очень много до конца не понятых ею вопросов. А заодно она и обед мне принесла (из институтской столовой) — и все это лично меня очень сильно напрягало: все же дома с Васькой хотя и сидела очередная моя троюродная девчонка (племянница тети Маши), я все же предпочел бы, чтобы этим жена занималась. Она, конечно, тоже «занималась», бегая домой чтобы Ваську покормить вовремя, но все равно…

Просидел я весь день у телефона совершенно напрасно, мне так никто и не позвонил. Но оно и понятно: всем действительно просто не до меня было. Люди решали глобальные проблемы, а я — ну чем я-то тут мог помочь? То есть я в целом знал чем, однако кроме меня никто не знал, что я знаю…

Впрочем, от безделья мне изнывать не пришлось: после того, как Лида ушла домой (ее Ю Ю выгнала, пообещав, что «завтра вечером перед экзаменом» она к нам поднимется и дополнительно с ней проработает непонятные вопросы'), я два с лишним часа общался со своей «первой любовью» и Светланой Андреевной: мне-то никто не звонил, а вот людям ответственным уже позвонить успели. И мы решали, кто и как будет решать новые поставленные перед институтом задачи. Вот что мне в нынешней системе нравилось (точнее, чем мне нравились стоящие во главе этой системы люди), так это тем, что поступившую «наверх» информацию никто никогда не пропускал мимо ушей. Так что первой задачей у меня было максимально быстро просчитать потребные затраты и последствия строительства трех новых заводов по производству лавсановых волокон для текстильной промышленности. И не только этих заводов: в задаче еще указывалось, что от меня ждут и других предложений по использованию полиэтилентерефталата с определением требуемых мощностей новых химических заводов.

Ну, для чего ПЭТ-пластик можно использовать, я в принципе знал неплохо — осталось лишь придумать, как все это руководству правильно подать. Но раз уж у нас была почти готова система OSInt для Павла Анатольевича и в нее уже довольно много последней информации успели затолкать, информацию можно подать и как «полученную путем анализа из зарубежных открытых источников». Источников-то просто море, а люди все их проверить глазками уже точно не в состоянии, так что если прикинуться шлангом, тут можно много новшеств «незаметно» внедрить.

Или даже заметно: оказывается, пластиковые бутылки придумали еще в сорок седьмом году, а в прошлом году начали довольно массово производить полиэтиленовые бутылки. Правда, полиэтилен — это вообще не полиэтилентерефталат, но ведь я вообще не химик, могу что-то не так понять, а раз могу, то и не пойму. И, кстати, нужно будет ПЭТ-бутылку запатентовать где только возможно, лицензионные отчисления нам точно лишними не окажутся. Да и если только одно волокно рассматривать, там тоже много такого, чего еще нигде нет, «придумать» можно. А правильно подобрать «значимые» параметры, чтобы программа нужный (мне) результат выдала — это я смогу, и даже уже знаю как именно…

Но два часа обсуждать одну простенькую задачку никто и не собирался, мы ее даже почти и не обсуждали: Светлана Андреевна просто мне о ней сообщила, сказала, где мне искать всю «документацию по проблеме» (ее просто переслали в нашу, институтскую, базу данных) — а все оставшееся время две МГБшницы (нынешняя и «бывшая», хотя «бывших» в этой конторе не бывает) со мной обсуждали кое-что другое. И начала обсуждение как раз Ю Ю:

— Вовка, сейчас ситуация в стране складывается… в общем паршивая ситуация. Раньше некоторых сволочей все же товарищ Сталин своим авторитетом давил потихоньку, но вот уничтожать их он по каким-то причинам не стал, и это сейчас уже выглядит очень плохо. Я в детали вникать не буду…

— А ему и не надо, чтобы ты в детали вникала, он эти детали сам вычислит быстрее, чем ты ему рассказать о них сможешь, — зловеще улыбнулась Светлана Андреевна. — Шарлатан, по мнению Павла Анатольевича сейчас довольно много отдельных товарищей попытаются пролезть наверх, причем методы пролезания они выбирать точно не станут. В смысле, если им для этого кого-то убить нужно будет, они вообще не задумаются — но, на наше счастье, для подготовки им все же какое-то время потребуется, и товарищ Судоплатов считает, что у нас есть примерно полгода. То есть полгода, за которые нам нужно, причем исключительно с полным соблюдением социалистической законности, подобные попытки пресечь. Насколько я знаю, то есть как мне руководство сообщило, ты подо что угодно можешь подвести практически неоспоримую теоретическую базу, причем подкрепленную точными математическими расчетами. Но все же вроде явную лажу ты никогда не обосновывал, так что решено считать тебя… — она замялась, явно пытаясь подобрать слова не особо обидные.

— Решено считать тебя именно шарлатаном, но для страны полезным, — хихикнув, продолжила Ю Ю. — И для начала, используя твои программы получения разведданных из открытых источников, Павел Анатольевич очень просит тебя сначала вычислить всех тех сволочей, которые скоро, собравшись в кучу, стране гадить начнут, а уже затем… когда именно ты уже будешь абсолютно уверен в том, что они сволочи, своими шарлатанскими способами передать их в руки советского правосудия. Причем желательно так передать, чтобы у правосудия никаких сомнений уже не оставалось.

— Хм… ну вы, тетки, и задачки ставите кристально честному и наивному мне. Я, конечно, постараюсь… но теперь я просто обязан вам задать точно такой же вопрос, какой я неделю назад задавал Пантелеймону Кондратьевичу. Если я буду абсолютно убежден в том, что кто-то — именно сволочь и вреда он стране нанесет немерено, но для правосудия я нужных обоснований найти или придумать не смогу…

— Павел Анатольевич говорил, что именно об этом ты обязательно спросишь, — очень серьезно ответила Светлана Андреевна. — И ответ на твой вопрос будет такой: ты о таких… объектах сообщай мне. А вот как с ними поступить… я могу тебе одно обещать: мы поступим правильно. Но, чтобы мы поступили не только правильно, но и достаточно оперативно, было бы неплохо заранее знать, какую именно гадость они могут сделать. Даже в отдаленном будущем какую подлость от них ждать можно. И если твои прогнозы сбудутся… хотя бы на самой ранней стадии, а мы за этим тоже проследим, если будем знать, на что обращать внимание… Я могу тебе от своего имени пообещать, что никто из таких никаких гадостей или подлостей совершить уже не сможет. Ну, по крайней мере среди тех, о ком ты мне сообщишь.

— Ну, вас-то я давно знаю, и поводов сомневаться в ваших словах у меня нет. Тогда… Ю Ю, выйди пока на пять минут, а вы, Светлана Андреевна, записывайте.

— Я запомню. Я очень хорошо умею запоминать то, что помнить необходимо.

— Тогда… ладно, тогда я пока много вам рассказывать не буду. Для начала хватит и пары персонажей, а об остальных мы потом поговорить сможем, просто именно сейчас особой срочности я не вижу. Итак, поехали…

Глава 2

Варежскую ГАЭС на полную мощность запустили уже в середине февраля. Причем мощность эта оказалась даже выше плановой: зимой-то уровень реки почти на метр ниже, чем даже в октябре, до ее замерзания, а «план» был установлен по майскому уровню, который вообще на пять метров выше зимнего. Ну и соответственно перепад уровней с верхним водохранилищем оказался сильнее, турбины могли большую мощность выдать — а генераторы, как выяснилось, вообще с приличным запасом были изготовлены. Настолько с приличным, что их уже после установки на станции «перемаркировали» и у них теперь паспортная мощность получилась не по двадцать с половиной мегаватт, а по двадцать два с половиной. Но и это было еще не все: на станции-то турбины поставили диагональные, и они, как выяснилось, хотя и были дороже обычных радиальных, и даже дороже поворотно-лопастных, но для конкретно ГАЭС они приносили изрядную пользу.

Даже две пользы: по каким-то подсчетам для того, чтобы закачивать воду, генераторы в «моторном» режиме должны были крутиться на семнадцать процентов быстрее, чем в генераторном — но это были расчеты для радиально-осевых турбин. А диагональные тот же эффект обеспечивали простым поворотом лопастей. Вторая же польза заключалась в том, что они — в отличие от радиальных, у которых «оптимальные режимы» работы обеспечивались в довольно узком диапазоне перепадов (обычно не больше пяти метров), диагональные — опять-таки простым поворотом лопастей «оптимально» работали с разницей перепадов свыше даже двадцати метров. И по результатам работы электростанции в первые два месяца после запуска было принято «непростое решение» верхнюю дамбу нарастить еще на пять метров и воды в верхнее водохранилище по ночам вдвое больше закачивать. А так как уже имеющееся количество насосов-генераторов с такими объемами уже справиться не могло, было решено поставить там еще одну секцию, уже с шестью генераторами, причем по тридцать мегаватт каждый (которые уже были заказаны для «Второй Варежской» станции). А вторую ГАЭС, уже у речки Реут, пока на год с постройкой отложили, причем не из-за того, что все ресурсы были брошены (будут летом брошены) на достройку дамбы на первой, а потому, что там вообще весь проект было решено переделать под новые турбины и новые генераторы. И под «новую мощность»: там-то, в отличие от первой Варежской, не было ровного берега, у которого можно несколько блоков станции в рядок поставить, так что, насколько я понял, вторую Варежскую решили выстроить с тремя агрегатами по сто двадцать пять мегаватт — то есть с такими же, как планировалось ставить на Новинковской (да и на всех остальных будущих) ГАЭС. Но для этого сначала требовалось заводы запустить, которые будут и нужные генераторы делать, и нужные турбины — а я обо всем этом узнал просто потому, что для строящегося турбинного потребовался («совершенно внезапно» потребовался) и новый станок, причем станок сугубо итальянский. Вот уж никогда не думал, что в Италии так развито тяжелое машиностроение, но оказалось, что там какая-то фирма станки делает совместно с австрияками, а австрийцы свой такой продавать в СССР отказались. И не «по политическим мотивам» отказались, а потому что делали их маловато и на ближайшие три года все их производство было уже законтрактовано. А итальянцы… у них тоже все законтрактовано было, но какой-то их же, то есть итальянский, заказчик свой заказ аннулировал (ну, или просто обанкротился) и подвернулся вариант его быстренько купить, а не ждать «отечественный аналог» из Иваново еще два года…

И все это было прекрасно, вот только за станок надо было заплатить довольно много денег, причем совсем даже не рублей, и Зинаида Михайловна — еще в конце прошлого года, когда афера со станком наклюнулась — приехала ко мне в гости:

— Послушай, потомок Пети Кантропа, я за станок деньги уже выплатила, но, как сам понимаешь, кубышке нашу местпромовскую валютную опустошила до донышка. А ты можешь — если захочешь, конечно — мне ее быстренько обратно взад пополнить. Времени у тебя для захотевания недели две, и это не я на тебя давлю, а обстоятельства, можно сказать, непреодолимой силы: эти итальянские спекулянты в качестве алаверды за досрочное выполнение их капиталистических планов как-то нам приглашение выцыганили на их итальянский песенный фестиваль. А фестиваль этот пройдет уже в конце января, так что у тебя задача очень простая: во-первых, уговорить твою знакомую певичку, эту, как ее, Малинину, срочно нужную песню выучить: петь придется на итальянском, а она итальянский точно знает, раз у нас оперы на нем поет.

— Ну, допустим, и как нам пение нашей оперной дивы на итальянском эстрадном конкурсе поможет возместить нанесенный вами нашем финансам ущерб?

— Очень сильно поможет. Так каждая песня исполняется два раза, причем разными певцами: это у них конкурс именно песен, не исполнителей все же. И каждый певец, ну или певица, поет в принципе под свою музыку… если захочет. А Малинина эта уже под твои балалайки петь наловчилась… и тут у тебя будет вторая задача: наш, советский оркестр итальянской национальной музыки подготовить. Да не дергайся ты, я уже сама вижу, что ты просто мечтаешь нам с финансами помочь, но слова и ноты песни, которая нам досталась, только завтра нам из Генуи доставят.

— Из Генуи? — эти слова меня удивили, но, хотя я лишь об одном итальянском песенном фестивале слышал, их было больше…

— Сам-то фестиваль в какой-то Санреме будет, но там городишко поменьше Павлово, аэродрома даже нет, но, говорят, для культурного отдыха место неплохое. Не для твоего! Это я насчет оркестрантов твоих… будущих говорю. Есть мнение, что лучше твоего Пьянского оркестра мы быстро никого найти не сможем, так что иди, порадуй народ предстоящей командировкой. Нет, завтра пойдешь, когда ноты и слова получишь…

— Ладно, уговорили вы меня… я уже почти поверил, что я хочу с денежкой зарубежной вопрос решить. Но у меня осталось два вопроса, и первый: на какие шиши вы собираетесь в Италию отправить целый оркестр? И второй: откуда деньги-то появятся?

— Поясняю для самых тупых: станок, который я успела перехватить, стоит, между прочим, миллион шестьсот тысяч швейцарских франков.

— Он и не фига себе! Да зачем нам такой-то? Уж лучше бы ивановский подождали.

— Не лучше, с ним на турбинном не только гидротурбины делать смогут, но и паровые, для наших атомных станций между прочим. Посему вопрос «на какие шиши», надеюсь, закрыт. А на второй отвечу просто: после выступления, безусловно феерически успешного, ты… мы в Италии начнем задорого продавать всякие твои инструменты. Так что нам и феерия нужна, как сам понимаешь, и инструменты. Я уже закупила — заметь, за свои, можно сказать, кровные — двадцать два кубометра уже разделанного эбена для твоей фабрики. А еще почти все исполненные там песни будут выпущены на пластинках, и мы с этого тоже свой процент получим. Но это, конечно, копейки будут, так что упирайся в качественные — и, главное, дорогие инструменты.

— Все это радует. Но у меня еще один вопрос возник, на который вы сейчас, конечно, ответить не сможете. Но если вам действительно нужно будет много денег, я бы хотел ответ получить как можно быстрее, желательно до Нового года. Есть у меня одна подленькая мысль относительно оркестра и исполнителей, но вот насколько имеет смысл ее осуществлять…

— У тебя все мысли подленькие, так что приступай к осуществлению.

— Так не выйдет, причем не выйдет сразу по трем причинам. Но я их вам даже излагать не стану, лишь намекну, что мне потребуется очень непростой тенор.

— А этот, который второй, из нашего оперного, чем тебе не мил?

— Вы Никитина-второго имеете в виду? У него для моей затеи голосок слабоват.

— А тебе обязательно Лемешева подавай или Козловского. Боюсь, что они на твои посулы не клюнут.

— А вы не бойтесь: мне ни тот, ни другой не годится. Лемешев — зазнавшийся хам, а Иван Семенович больше не поет, да и староват он для моей затеи. Я хочу пригласить одного товарища аж из театра имени Абая: вот уж голосище, да и, думаю, есть у меня что ему предложить.

— Ну, давай свой вопрос, в этой Санреме у нас людей, конечно, нет, но вот в Геную я знаю кого послать, причем незадорого: у нас как раз в Милане наш товарищ сидит, который станок принимает… ну ты и нахал! — закончила она, когда я ей высказал свой вопрос. — Впрочем, у тебя почему-то всегда получается из любого твоего нахальства что-то интересное и общественно полезное, а за спрос денег, как известно, не берут, так что… Но если что — ты меня. надеюсь, понял…

В то, что мир поменялся сразу после моего рождения здесь, я поверил, когда мне исполнилось лет семь, просто узнав, что одного моего прежнего знакомого, родившегося перед самой войной, тут нет и не было никогда — но на всякий случай все же проверил. Думаю, Светлана Андреевна очень удивилась, когда я попросил у нее выяснить по своим каналам семейное положение одного итальянского фермера, но так как это проделать было несложно даже по официальным каналам, ответ на свой запрос я получил уже где-то через неделю. Это в конце прошлого лета я ответ получил, а вот то, о чем я попросил после этого Ю Ю, вызвало у нее возмущение и поток бранных слов в мой адрес — но, когда я ей сказал, что просто забыл «очень важную для страны информацию», она мне помочь согласилась. И помогла — но после завершения процедуры я выяснил, что ругаться она умеет ну очень изощренно: по ее мнению то, что я попросил у меня после начала процедуры спросить, вообще ни в какие ворота не лезло. Тем не менее я получил что хотел: одну страничку, исписанную совершенно зарубежными словами…

Когда-то по приглашению своего тогдашнего шефа я посетил славный город Лас Вегас — раз начальство такой отдых оплачивает, то почему бы и не развлечься. И в первую же ночь буквально замер во время ночного шоу фонтанов у отеля Белладжио: настолько меня поразила исполняемая музыка. Правда, меня слегка так смутило то, что песня исполнялась сразу на двух языках, но я — уточнив у портье (в Белладжио, хотя для нас номера были сняты в другом отеле, подешевле и попроще) название произведения, нарыл текст песни в интернете. Он все же оказался «одноязычным», полностью на итальянском, которого я никогда не знал — но песня мне так понравилась, что я «бессмысленный набор звуков» постарался все же выучить. И выучил, хотя очень ненадолго.

Правда, это «было давно и неправда», однако наши пьянскоперевозские музыканты постоянно что-то от меня требовали, и я решил: нате и подавитесь. Вот только чтобы было что «нате», я вымогнул из Ю Ю «допрос под скополамином», за что и получил от нее по полной программе. Но брань на вороту, как известно, не виснет — а я все же не совсем зря брал уроки пианизма у Зои и смог желаемое изобразить достаточно для того, чтобы уже Наташа смогла расписать на основе моего бренчания оркестровую партитуру.

Затем почти три месяца оркестранты пытались данное творение сыграть — и когда у них все получилось достаточно пристойно, я позвал Иру и горьковского тенора Алексея Никитина под записанную музыку и слова нужные спеть. Ну что, у Иры получилось все великолепно, а вот Алексей оказался… слабоват. Причем даже не голосом, но итальянские слова он пел с таким сугубо нижегородским прононсом, что даже меня буквально с души воротило. Тогда я снова взял за хобот Ю Ю, причем уже как ректора довольно специфического учебного заведения — и как раз незадолго до Нового года мне принесли «список подходящих исполнителей». Очень короткий список…

Чтобы Байгали Досымжанович согласился поучаствовать в выступлении, мне пришлось все же использовать «звонок другу» — и после того, как уже Иосиф Виссарионович перед самым Новым годом лично позвонил в Алма-Ату, у знаменитого тенора ни малейших возражений не было. Правда, он итальянский знал примерно так же, как суахили, но абсолютный слух, профессиональное мастерство (включающее способность запоминать много бессмысленных звуков), профессор-фониатор из Горьковской консерватории и присланная по моей просьбе «учительница итальянского», которая в ведомстве Павла Анатольевича ставила «тосканское произношение» нашим бойцам невидимого фронта, эту проблему решили. А участие казахского певца в репетициях (а потом и в записи для выпуска произведения на пластинке) решил наш институтский «Буревестник», каждое воскресенье привозящего казаха в Пьянский Перевоз и увозивший его обратно.

И все всё успели подготовить, даже специальное судно, доставившее в Санремо большую часть инструментов, груз доставило за неделю до мероприятия. Да, пришлось инструменты на корабле в Италию везти, все же их — на оркестр из менее чем сорока человек — нужно было чуть больше пятидесяти тонн. Правда, это с усилителями и мониторами, но вот литавры мы в Италию свои не повезли: удалось договориться о том, что их оркестру дадут «напрокат», причем даст оркестр, который там «штатно» выступал, аккомпанируя большинству певцов.

Я, откровенно говоря, просто не знаю, использовал ли советский «переговорщик» при общении с устроителями фестиваля лесть, подкуп, угрозы или все вместе — но даже если он вообще весь фестиваль оплатил, это дало замечательный финансовый результат. Вся советская делегация (а кроме собственно оркестра, Иры Малининой и Байгали Досымжанова там еще и полсотни человек «технического персонала» участвовало) выехали в Италию поездом за неделю до начала, а техники получили возможность и всю аппаратуру отладить и настроить за день перед открытием. Так что результат получился ожидаемым (для меня, думаю, кроме меня мало кто мог «предвидеть последствия»).

На второй день Ирина — в сопровождении небольшой группы музыкантов — исполнила простенькую (по ее словам) конкурсную песенку, и уже это выступление приковало интерес публики к советским исполнителям. Ну да, электроскрипки пока народу были почти неизвестны, а ребята на конкурс еще и захватили «внешне самые выпендрежные» инструменты. А вот «внеконкурсное» выступление всего нашего музыкального коллектива в последний день фестиваля произвело эффект взорвавшейся бомбы, причем не простой, а вообще атомной.

Да, в этом мире не родился Андреа Бочелли, и наверняка те парни, которые придумали слова и музыку этой песни тоже на свет в этом мире не появились. Но Con te partiro прозвучала на фестивале Санремо, правда «в этот раз» на тридцать четыре года раньше, чем в «прошлой жизни». Но эффект получился почти таким же: к середине февраля миньон с обеими записями (фестивальной песни и «моей») стал хитом номер один в Италии и в Швейцарии, итальянская фирма звукозаписи… озолотилась, продавая эти пластинки (причем как раз во второй половине февраля большая часть тиражей уходила во Францию, так как в Италии народ уже успел закупить больше миллиона штук и там «неохваченные» просто уже мало осталось. Ну а Зинаида Михайловна с несколько ошарашенным видом подсчитывала барыши: лицензионный договор с итальянцами она подписала на условиях, дающих ей с каждой выпущенной пластинки по два швейцарских франка, а еще за право показа в течение недели записи именно этого выступления она содрала с итальянских телевизионщиков еще сотню тысяч этих франков…

«Политический эффект» тоже получился сильный, и тут постаралась Ирина, внезапно ставшая «звездой номер один итальянской эстрады». Исполненная ей конкурсная песня получила первое место (и я был убежден, что не потому что именно эта песня была лучшей). Просто уже два года места на конкурсе определялись не жюри, а, фактически, зрителями, причем телезрителями, которые для голосования могли приобрести специальные билеты — а после «внеконкурсного» представления за Ирину зрителями было отдано голосов больше, чем за всех других певцов вместе взятых. А так как из всех советских, на фестиваль приехавших, она одна (не считая нашей «переводчицы в штатском») говорила по-итальянски, местные телевизионщики в основном старались ее к себе на всякие телешоу приглашать. И на одном, во время какой-то популярной итальянской музыкальной программы, ведущий спросил, можно ли ожидать гастролей столь великолепного оркестра в Италии — и ответ «сеньоры Малининой» заставил всю «прогрессивную общественность» глубоко задуматься, причем, как мне по телефону сообщил Пантелеймон Кондратьевич, «задуматься о преимуществах социалистического строя». Потому что Ира в своем ответе изложила чистую правду:

— Я не думаю, что такие гастроли возможны. Это же не профессиональный оркестр, а любительский, сводный оркестр преподавателей сельских музыкальных школ Горьковской области. Ребята собираются вместе раз в неделю-две, играют всякое для собственного удовольствия, чтобы односельчан музыкой порадовать — ну и чтобы ученикам своим показать, чего можно достичь при прилежной учебе…

Музыкантом это представление тоже принесло очень много плюшек: Ирину, Байгали и Наташу, которая делала всю оркестровку, наградили орденами Ленина, а весь состав оркестра и многие «техники» получили по «Знаку почета». Ну а кому орденов не досталось, «обошлись» медалями «За доблестный труд». А меня… мне Пантелеймон Кондратьевич лично позвонил и сказал, что я — перебьюсь. И перебьюсь не потому, что «не заслужил», а потому что «тебя позже отметят, а сейчас к тебе внимания привлекать не стоит» — и вот в этом я был с ним полностью согласен.

Потому что то, чем я занимался, огласке не подлежало, а если кто-то на меня будет смотреть повнимательнее, то на кое-что может и внимание обратить. А так — о чудном мальчике — дважды Герое Соцтруда и «любимчике Сталина» все уже забыли, тем более мальца вообще отправили в деревню командовать крестьянским институтом каким-то. А победа на итальянском конкурсе — он-то тут причем? Все партийные функционеры и разные чиновники хорошо знали, что Минместпром России обосновался в Горьком, вот министерша свою область и продвигает. Сама же ведь вместе со всей командой в Италию ездила, и вроде привезла оттуда немало валюты своему министерству — так что это — всё работа товарища Коробовой. Неплохая работа, но в масштабах Местпрома — все равно мелочь, а если тетка таким образом решила себе отпуск за границей устроить — так она вправе, и ей ничего предъявить по этому поводу не выйдет. Пока не выйдет, но подумать в этом направлении все же стоит: жизнь — она довольно переменчива…

А я тем временем спокойно с помощью разработанных в институте программ мерно перелопачивал поступающую информацию. Тексты всех выходящих в СССР газет и журналов (включая даже «Мурзилку» и «Веселые картинки»), тексты всех постановлений руководителей республик, областей и районов, а так же тексты протоколов и стенограмм разного рода совещаний. С единственной целью перелопачивал: программы во всем искали любые намеки на попытки «отойти от единственно верной линии партии». Причем в качестве таковой линии по согласовании. С Пантелеймоном Кондратьевичем и Павлом Анатольевичем были взяты последние заметки Иосифа Виссарионовича и его же комментарии к «Экономическим проблемам социализма». И, что лично меня больше всего смутило, больше всего таких попыток проскальзывало в литературных журналах и газетах, а так же в материалах, посвященных советской музыкальной культуре и кинематографу. То есть мне-то было понятно, что это — лучшие каналы для распространения всякой антисоветчины, но то, что такую информацию распространяют граждане, которых я в прошлой жизни считал все же людьми приличными, мне было все же неприятно.

Все же не напрасно я так боролся за поголовную компьютеризацию делопроизводства: сейчас в стране практически вся печатная продукция готовилась «на машинном носителе». Конечно, устройств для прямого вывода текстов на пленку в стране было всего два-три десятка, но уже к каждой машинке в редакциях были подключены устройства вывода материалов на перфоленту, с которой тексты набирали линотипы а полностью автоматическом режиме — и поэтому вся «печать» прямиком поступала в базы данных, откуда я ее для анализа и вытаскивал. И ведь «официальный документооборот» в партийных организациях и учреждениях местной власти так же велся с помощью ЭВМ. Не везде еще, но до уровня районов практически полностью. И вся эта «документация» в обязательном порядке передавалась в областные архивы — ну а о том, что оттуда она по проводам почему-то утекала в большой поселок где-то в Горьковской области, почти никто и не знал: ведь снаружи-то не видно, что там по проводам передается. Да и зачем сельхозникам, даже таким успешным, как в Пьянско-Перевозском сельхозинституте эта информация? Вот именно, так что на этот институт и смотреть не стоит.

И на него никто и не смотрел. А я потихоньку поступающие буквочки прогонял через аналитические программы и тихо радовался — потому что думал, что кое-кого будет «уличить» очень непросто — а оказалось, что сволочи даже особо скрываться не старались. Не все, довольно много документов, заинтересовавших мою аналитическую группу, даже явных авторов не имели — но вот авторов выявляло теперь МГБ, куда мы просто ссылки на нужные документы передавали. И там товарищи работали очень профессионально, а затем за «подозрительными гражданами» устанавливался «допконтроль» и, если выяснялось, что люди не по глупости что-то там насочиняли, последствия наступали очень быстро и совершенно неотвратимо, причем невзирая на чины и прошлые заслуги. Потому что товарищ Сталин был более чем прав: классовая борьба в социалистическом обществе лишь нарастала, и была она совершенно бескомпромиссной.

Вот только в нынешней ситуации классы эти нужно было определять совсем не так, как их описывал дедушка Ленин — и проводимый анализ это очень четко показал. А я постарался показать это руководству, точнее, некоторым его представителям…

Глава 3

Успех «советской» музыки на итальянском фестивале был, конечно, очень полезен с точки зрения экономики, но при всем своем чисто финансовом результате решающего значения он не имел: ведь сначала Зинаида Михайловна нужный станок оплатила из уже накопленных средств, и лишь затем денежки за него смогла вернуть с продажи пластинок. Инструменты музыкальные тоже итальянцам (и вообще западным европейцам) неплохо зашли — но от них пока выручки была на порядок меньше, чем от пластинок. Правда, пластинки были «одноразовым» вливанием зарубежных копеек в советскую экономику, а электроскрипки вроде как обещали не особо сильный, но постоянный приток валюты — но все равно всерьез на деньги от такой торговли рассчитывать не приходилось. Да, очень нам повезло, что на станок в полтора миллиона швейцарских франков сразу другого покупателя не нашлось, мы на этом, как посчитала товарищ Коробова, полтора года сэкономили на строительстве турбинного завода. Да и то: станок-то был нужен для производства паровых турбин, а завод изначально строился под турбины водяные. Однако сам факт появления такого станка в СССР прилично так на планы по электрификации страны повлиял.

То есть чуть ли не коренным образом повлиял: в Средмаше сразу же поменяли техзадание на разработку следующего поколения реакторов для АЭС. Потому что раньше в планах предусматривалось использование на одной такой станции двух харьковских генераторов по двести двадцать мегаватт, а теперь, учитывая потенциальные возможности строящегося завода, в проект заложили турбины по триста мегаватт. И я об этом узнал сразу после того, как началась подготовка производства новых корпусов для реакторов в Выксе, где уже смонтировали все нужное для этого оборудование, включая пресс на двадцать четыре тысячи тонн для поковки деталей этих корпусов. То есть я раньше слегка ошибся: на нем ковались не заготовки целого корпуса, а только отдельных его частей (хотя и на самом деле громадных частей), но все равно можно было корпус реактора собрать всего из трех заготовок. Но даже это я считал не самым великим достижением, а действительно великим я счел то, что в Выксе выстроили еще один громадный цех, в котором уже готовый корпус изнутри будет покрываться нержавейкой, причем не с использованием трудоемкой (и очень непростой) наварки металла, а с помощью плазмотронов. Правда, это было еще более трудоемким делом, но проведенные «материаловедческие» исследования (их как раз товарищи из Саровского института провели) вроде бы показывали, что в этом случае срок службы этого корпуса можно будет почти вдвое увеличить…

Про плазмотроны я тоже от Зинаиды Михайловны узнал — потому что очень недешевую (если не сказать «безумно дорогую») установку там поставили за счет средств, выдранных ею как раз из бюджета моего института. То есть не из самого бюджета, который целиком из казны поступал, а из денег, которые институт зарабатывал. Но не из Валькой части, там все до копеечки шло на новые «сельскохозяйственные» исследования, а из того, что добывали мои инженеры, программисты, физики и математики. Но и физики с математиками добывали очень много (особенно много как раз физики «добывали», на заводе в Ваде), но и вклад программистов рос каждый день буквально: они с многочисленных предприятий страны получали денежки за «внедрение» многочисленных (в основном «бюрократических») программ. Денежки, конечно, были тут исключительно безналичными, но ведь на строительство всякого специфического оборудования в основном такие и тратились…

Пантелеймон Кондратьевич с легким недоумением поинтересовался:

— Нет, я все понимаю, у него постоянно выдумки очень для страны полезные выходят, но… Мне все, кого спросить удалось, в один голос говорили, что и музыку, и слова… Ладно, хрен с ней, с музыкой, но слова-то, все говорят, тоже он придумал! А ведь итальянского он точно не знает!

— Вы, Пантелеймон Кондратьевич, просто подзабыли, с кем дело имеете, — с улыбкой ответил Павел Анатольевич. — Он всегда был шарлатаном, по сути своей шарлатаном был, есть и будет, и всегда всех обманывает. Не говорит, в смысле, что из очередной его затеи в конечном итоге получиться может, но ведь затеи все свои он очень тщательно продумывает и долго к ним готовится. Я практически уверен, что и итальянский он выучил… причем давно, уже и подзабыть успел, но выучил для какой-то своей очередной затеи. Но тогда его затея не реализовалась… скорее всего он решил, что овчина выделки не стоит — а теперь оно и пригодилось. И учил язык он весьма серьезно, вон, даже стих сочинил. Но его тоже забыл — а когда выяснилось, что от забытого стиха может польза возникнуть, он… Он ведь его вспоминал не просто так, а с использованием спецсредств, и при этом прекрасно понимал, к чему это может привести для него лично! Да, Мария Робертовна — это переводчица, которую ему мы прислали — убеждена, что сочинял он этот стих на генуэзском диалекте итальянского: там парочка довольно специфических выражений… точнее, ударения, что ли, не совсем по-тоскански лучше ставятся. Но я в детали не вникал, просто принял информацию как есть.

— Но все равно странно все это.

— Да у него все странно, я бы удивился, если мне про него что-то не странное сообщили. Он мне на днях новые обоснования прислал для… более внимательной проверки деятельности отдельных… товарищей. И обоснования эти, должен сказать, весьма серьезные, но вот формулировки некоторые в его рапорте заставляют… задуматься. Особенно последняя приписка.

— Что за приписка?

— А он написал «прежде чем меня расстреливать и ссылать на Магадан, прошу более внимательно перечитать учебник по теории марковских цепей, особенно часть, касающуюся выделению значимых и незначимых факторов».

— И что?

— Вот, сижу, читаю… Думаю, на неделе к нему в институт слетать: мне там кое-что вроде и понятно, но все же не до конца. Точнее…

— И что же?

— Да не важно, я, когда сам все же разберусь, к вам снова зайду. А излагать свои соображения, если они действительно могут оказаться ошибочными, я считаю неправильным. Да и мысли мои мне совершенно правильными уже не кажутся, хотя этому я и сам теперь удивляюсь…

— А зачем к нему-то ехать? Вызови его к себе…

— Нет. Я думаю, то есть я уже практически убежден, что сейчас его время для страны важнее, чем мое. Он ведь в своей деревне не просто портки просиживает, а выполняет очень важную… для нас всех важную работу. И мои сотрудники единодушно считают, что кроме него эту работу никто выполнить не в состоянии пока: ну нет у нас других специалистов по системному анализу такого уровня, нет! А мою — у меня заместители есть, которые и сами прекрасно с работой справляются. Так что уж лучше я к нему.

— Ну да, в деревне. В которой высотки как бы не лучше, чем в Москве стоят.

— Да не в высотках дело…

— Да знаю я. Но тогда… когда со своими вопросами к нему разберешься, зайди и со мной поделись. Сколько, ты говоришь, у нас времени спокойного осталось?

Товарищ Судоплатов в мой институт приехал как раз к восьмому марта, правда, за пару дней предупредив о своем визите — ну, чтобы я никуда не уехал. И приехал он задавать мне разные вопросы, касающиеся отправляемых ему «заметок» относительно отдельных товарищей, которых я как раз «товарищами» совсем не считал. И у него вопросы возникли исключительно по части используемой мною терминологии, а совсем не по «фактуре»: как раз «фактура» оказалась для него более чем полезной. И, насколько я успел заметить, уже десятка два «деятелей советской экономической науки» отправились развивать советскую экономику в места, где требовалась грубая физическая сила и устойчивость к суровым климатическим условиям, а насчет парочки таких «творцов» я даже спрашивать у него постеснялся. Не то, чтобы постеснялся, мне о них Ю Ю «по секрету» сообщила, причем под тем соусом сообщила, что я — по ее мнению — пока что «серьезно не дорабатываю». Но в любом случае мне под каждую «фактуру» нужно было подложить и «математически выверенное обоснование» — а на подготовку таких времени уходило все же немало, так что лично я радовался и тому, что хоть этих (наиболее «для страны вредных в данный момент») смог сплавить в МГБ для проведения «профилактических бесед».

Что же до терминологии, то на вопросы Судоплатова я, вероятно, смог бы ответить еще лет десять назад, но тогда меня никто не спрашивал, да и нуждочки особой распространяться я тогда не видел: Иосиф Виссарионович во-первых «на интуиции» действовал в основном в правильном направлении, а во-вторых, именно он как раз и начал «терминологию» потихоньку исправлять. Причем Сталин начал ее «исправлять» сразу для всей страны, поясняя всем людям у нас, что есть правильно, а что — прикрываемая «марксизмо-ленинизмом» откровенная идеологическая диверсия. В моей «прошлой жизни» он успел основы такого подхода дать народу в работе «Экономические проблемы социализма», в этой жизни он свои теоретические выводы еще в нескольких статьях изложил — так что у тех, кто Сталину по крайней мере верил, основы смены терминологии уже были заложены и мне оставалось лишь немного их «уточнить». А так как в то, что системный анализ позволяет разделить практически в любой действующей системе факторы значимые и незначимые, народ (стоящий, в общем-то, у руководства страны) успел поверить, то мне все проделать оказалось совсем просто. И проще всего это было сделать в отношении Судоплатова: он уже лично убедился в том, что такие факторы я вычленять точно умею.

Тут, правда, была одна серьезная засада: нынешняя господствующая идеология базировалась на информации крайне неполной, а зачастую вообще фальсифицированной. То есть не то, чтобы людям откровенную лажу в уши лили, а просто сообщали далеко не все, что было реально для них важно — а «неполная правда» всегда представляет собой откровенную ложь. Простой пример: в так называемом «Полном собрании сочинений Ленина (пятое издание)» содержалось чуть меньше половины его сочинений, а вот больше половины его «трудов» были вообще засекречены на уровне «государственных секретов высшей категории». И их и коммунистические власти секретили, и потом уже самые что ни на есть капиталистические — потому что рассекречивание этой информации могло очень сильно изменить отношение народа к власти.

Был, правда, очень короткий период, когда появилась возможность «припасть к источнику мудрости» — это примерно первые полгода-год «перестройки». У меня тогда одноклассник, удачно присосавшийся к источнику «бешеных денег эпохи дикого капитализма», к «источнику» припал, изрядно отстегивая от своих доходов сотрудникам института марксизма-ленинизма в целях получения материалов, «разоблачающих звериное лицо советского строя и лично Владимира Ильича». После чего впал в прострацию, а через некоторое время покинул этот бренный мир. Говорили, что не поделил ранее захваченный водочный заводик — там ведь «конкуренция» была более чем жесткая, но у меня было иное мнение. Потому иное, что не всем, но очень многим оттуда почерпнутым он успел со мной поделиться.

Но я же не собирался рассказывать Павлу Анатольевичу, что его икона (то есть Дзержинский) лично подписал с японцами «концессионный договор», по которому японцы могли качать на Сахалине советскую нефть пятьдесят лет в любых объемах, не выплачивая СССР вообще ни копейки, а все их предприятия получали статус «экстерриториальных» и там даже советские законы не работали. И о том, что «железный Феликс» всерьез планировал физическое устранение товарища Сталина, тоже ему знать вроде как рановато. Потом — да, но потом, когда все прочие проблемы решены будут…

То есть после того, как я смогу ему объяснить, почему, зачем и что собирались сделать с нашей страной Ильич и его последыши, после того, как он сам захочет в этом разобраться, сам — именно сам — изучит ныне «совершенно секретные» документы (благо, у него-то право доступа к ним было), и сам поймет, из какой глубокой жопы вытащил страну Иосиф Виссарионович. А затем разберется и с тем, кто, как и почему сейчас старается снова в эту задницу стану затолкать — и как этого все же избежать. Но тут опять вопрос усложнялся тем, что Сталин просто не успел «свою терминологию» широко внедрить в сознание трудового народа, а сам он просто вынужден был опираться на терминологию марксизма. И в первую очередь на «классовую теорию» — но вот о классовой теории я был готов Судоплатову все очень просто объяснить. А так как у меня все же до его визита пара дней оставалась, я занялся делами более, что ли, приземленными. И сугубо рабочими (мне Зинаида Михайловна своих задачек поднапихала воз и маленькую тележку), и уже делами семейными.

Причем последние я считал не менее важными, чем «рабочие»: в конце-то концов люди вообще на свете живут для того, чтобы их дети жили лучше родителей и лучше их дела развивали. А вот насчет «лучше» у меня дома уже некоторые проблемы появились, причем не с Васькой: у Лиды с учебой серьезные такие трудности возникли. Она сессию все же сдала, причем довольно хорошо, без троек — но мне пожаловалась, что кое-что она пока вообще не понимает. Знает, но не понимает — и это было очень обидно. И ей обидно, и мне, а мне было обидно из-за того, что я ей правильно объяснить непонятное не смог.

И вовсе не был уверен, что объяснить ей это смогу, причем даже не потому, что сам не понимаю. Я-то понимал, а вот другим то же самое понять… Прекрасно помню, что когда в школе еще (в «первой жизни») мы изучали синусы и косинусы, я это выучил вообще на пятерку. Но вот смысл этих синусов и косинусов я все же понял еще примерно через год, причем как-то «случайно», а не когда они мне на следующем этапе обучения потребовались. И ведь училка у меня тогда была очень хорошая — а вот поди ж ты! И запомнилось мне это только потому, что осознание сути синусов для меня оказалось чем-то вроде «божественного озарения», я тогда действительно просто обалдел от понимания того, что понял, о чем речь-то шла.

Точно так же и здесь: вроде разбираешься, что и как делать надо, а вот зачем делать именно так и почему нельзя иначе — просто не доходит. И ведь не дойдет, пока в какой-то момент, когда все выученное уже станет привычной и в чем-то даже рутинной работой, человек сам не осознает, почему иначе эту работу выполнить уже нельзя. Но не благодаря какому-то «озарению», а потому что у него накопятся какие-то иные знания, помогающие в сути вопроса разобраться. А вот какие именно знания для этого нужны будут — этого никто сказать не сможет. Вообще никто: в свое время в институте (в «том» еще) не одного меня учили, но из трех групп, то есть из семи десятков человек, до последнего курса добравшихся, именно системных аналитиков получилось всего двое, а ведь на потоке всех одинаково учили…

Да и с Васей тоже забот прибавилось: парень рос, как на дрожжах. То есть как все маленькие дети рос, но вот ползать он научился очень шустро и теперь старался «исследовать окружающую действительность», так что пришлось придумывать, как младенца от некоторых свойств этой действительности все же оградить. Ну, «неоткрываемую» дверцу в кухню придумать вышло у меня не очень-то и сложно, однако в мире взрослых были и другие «опасности», и тут уже моих знаний не хватало. То есть я точно знал, что мне нужно, но вот самому такую аппаратуру я разработать не смог — и озадачил проблемой институтских электронщиков. Народ, конечно, над моим предложением радостно поржал, но пообещал «через пару недель» выдать мне рабочий образец, а Наташа Резникова, которая провела по нужным статьям предстоящие расходы на разработку, заметила:

— Вот, когда нужный жареный петух в твое соответствующее место клюет, у тебя сразу возникают очень умные мысли. Да и у всех у вас, у мужиков, без правильного клевка мысли не появляются. Я вот даже думаю: чем бы тебя еще таким озадачить, чтобы ты еще что-то такое же полезное придумал? Я к Лиде завтра в гости зайду, вместе подумаем: может, перестать тебе завтраки и ужины готовить?

Ее слова насчет завтраков и ужинов у меня тоже сразу несколько «мыслей» в голове породили, но я решил, что слона все же стоит есть маленькими кусочками: она, сама будучи «молодой матерью», мою идею насчет «радионяни» оценила сразу и финансирование стала готовить уже под серийное производство этой не самой сложной «игрушки». То есть это я тогда подумал, что несложной…

Мне-то парни готовый приборчик принесли вообще на следующий день, они его «спроворили» в корпусе от поставляемых в США ' скаутских' walkie-talkie, добавив несложную цепь, включающую передатчик при относительно громких звуках. Но вот в серию такие передавать они отказались:

— Вовка, ты вот сам подумай своей головой: у тебя только в твоем доме семей с младенцами точно за пару десятков будет. И если устройство будет ловить сигнал от любого включившегося передатчика, твоя жена вообще из детской никогда не вылезет! То есть вылезет, предварительно выкинув приемник в окошко, причем еще и проследив за тем, чтобы он разбился вдребезги. И мы даже не будем тебе рассказывать, что ты в тот день от нее услышишь, домой вернувшись.

— Ну, за подарок Лиде спасибо, но все же жалко, что другим такого не достанется.

— Это ты только в бухгалтерии никому не говори, Резникова нас вообще в землю зароет, предварительно все четыре бетонных перекрытия голыми руками прорыв. Мы уже примерно прикинули, как проблему решить, сейчас программу работ распишем — и снова к ней пойдем. Не с пустыми руками, мы ей устройство с другой рабочей частотой все же принесем, а вот для серии… тетка она все же в наших делах соображает, надеюсь, денежкой на разработку не обделит. И нас не обделит, и ребят в Ваде: им там тоже много кое-чего придумать и изготовить придется. Но — придется, так что если что, мы снова к тебе зайдем чтобы ты им направляющих пинков…

Спустя всего лишь неделю, когда я вернулся домой, Наташа меня уже там поджидала:

— Вы, товарищ директор, своих инженеров-то поменьше балуйте. Ты же знаешь, что для товаров детского назначения нам разрешена лишь торговая наценка в три процента, и вкладывать… вот, они тут мне уже расписали, два с половиной миллиона в подготовку производства сорокарублевых игрушек, которые в принципе никогда не окупятся, я считаю несколько… тут дальше должны быть очень специальные слова, но я от их произнесения все же воздержусь.

— А я всегда знал, что ты женщина умная и слов на ветер не бросаешь. А если возникают у тебя вопросы, то сразу идешь к тому, кто тебе на них ответить сможет. И я отвечаю: тот комплект микросхем, который они хотят использовать в радионянях, на самом деле будет нужен не столько для них, сколько для обеспечения беспроводной связи вычислительных машин, причем связи, прошу обратить внимание, более качественной и быстрой, чем мы сейчас проводами обеспечить можем. Вон, у меня тут стоит терминал, который обменивается данными с центральной машиной со скоростью в полтораста килобайт в секунду, причем связь идет по четырем парам дорогущего кабеля ТЗГ. А с этими микросхемами на одном радиоканале одновременно десятки машин смогут обмениваться информацией раз в шесть быстрее. Сколько там микросхемы в производстве обходиться будут по их расчетам? И почем нынче метр ТЗГ?

— Ну… да, я умная. Вот только откуда вытащить эти миллионы… ведь всё, что институт на стороне зарабатывает, Зинаида Михайловна на новые заводы…

— Но ты же сама только что сказала: ты женщина умная. И бухгалтер — это уже я тебе говорю, причем отнюдь не в качестве пустого комплимента — от бога.

— Но я все равно…

— Ты можешь составить смету на все нужные работы, а я потом к Павлу Анатольевичу снова заеду, ему расскажу что и зачем — и он нам, таким бедным, сирым и убогим, какую-никакую денежку отстегнет. Ты, главное, когда сметы составлять будешь, особо не ужимайся, и в нее сразу включай и расходы на новую инфраструктуру для новых работников. Но, понятное дело, без особого фанатизма, все же товарищ Судоплатов сам деньги у себя на огороде не выращивает.

— Ну вот всё у тебя через… это самое. А зачем к тебе тогда-то товарищ Судоплатов приезжал? Нам-то после этого в институт дополнительных денег не поступило.

— А я тогда и не просил. Зачем человека по мелочам-то беспокоить? Зато когда я к нему с такой просьбой приеду, он подумает: «раз раньше по мелочам деньги у меня не вымогал, значит сейчас там действительно что-то серьезное затевают и денежкой помочь уже точно необходимо». А ты зачем интересуешься?

— Затем… ни зачем, просто так, к слову пришлось. Я тебе тогда смету дня через три занесу, хорошо? А работы мы пока начнем… на начало работ я деньги все же выкрою… немножко.

Наташа ушла успокоенная, а я вспомнил, как товарищу Судоплатову «втирал основы классовой теории»…

Седьмого марта я с утра «готовил компромат» на товарища Косыгина. Сам-то он управленцем был не самым паршивым, но уж больно падок на разные «новейшие экономические теории» — а сам в экономике, по моему мнению, разбирался вообще никак. Правда, основных «агентов влияния» я уже успел передать на изучение и препарирование Павлу Анатольевичу, но ведь могут и другие найтись, те, о которых я вообще ничего не знаю — так что я старался. И, после того, как уже в десятый или двенадцатый раз сменил критерии анализа, у меня все же «нужная картинка» стала проглядываться. Причем после расчетов (естественно, в значительной степени «притянутых за уши») у меня «обоснование» вышло достаточно годным, не для репрессий, а просто для того, чтобы товарища слегка так от руководящих постов отодвинуть, так что я порадовался и отправился со спокойной душой обедать. И когда — как раз после обеда — в Перевоз прилетел Павел Анатольевич, я в том же спокойном состоянии и остался.

Хотя поводов волноваться было более чем достаточно: все же сам факт того, что он именно прилетел, означал, что случилось что-то не совсем, скажем, рядовое. Ведь руководителям страны, начиная с определенного уровня, вообще пользоваться самолетами в обычное время запрещалось, каждый раз для полета требовалось особое разрешение от ЦК (то есть, фактически, от Пантелеймона Кондратьевича). Но меня и прилет министра Госбезопасности с радужного настроя не сбил. И уж тем более не сбил вопрос, который он задал сразу после того, как поздоровался:

— Шарлатан, я, конечно, понимаю, что ты свои писульки кому угодно не направляешь, но мне кажется, что и в том, что мне пишешь, слова все же стоит выбирать… соответствующие.

— А я именно соответствующие и выбираю. Соответствующие ситуации, а ситуация у нас, мягко говоря, достаточно хреновая. Вот и слова такими же получаются.

— Это ты от хреновости ситуации их называешь карлсоном и энгельсоном, так что ли?

— Именно так. Я не их одних готов так называть, у меня слова даже покрепче имеются. Но прежде чем названия обсуждать, я бы хотел сначала в суть вопроса слегка так углубиться. А суть у нас простая: что является основой марксизма и марксистской экономики?

— Ну… теория прибавочной стоимости. А у тебя другое мнение?

— Другое. Анализ, причем математически обоснованный анализ показывает, что основой всего марксизма-энгельсизма является теория деления людей по классам. Есть, мол, класс капиталистов-эксплуататоров, есть класс эксплуатируемых трудящихся.

— А ты считаешь иначе?

— В целом я насчет классов возражений не имею, за мелким, разве что, уточнением: я считаю, что есть класс эксплуататоров и есть класс эксплуатируемых. А вот является ли капиталист эксплуататором или нет — это надо еще посмотреть.

— Ну, начинай, рассказывай мне основы теории коммунизма.

— И расскажу, но для начала все же уточню: чем, с вашей точки зрения, капиталист отличается от некапиталиста?

— Ну, тем, что он владеет средствами производства.

— Ответ неверный. Владение средствами производства само по себе человека капиталистом не делает, и товарищ Сталин это неоднократно подчеркивал.

— Даже так? Наверное, я товарища Сталина не очень внимательно слушал и такие его высказывания пропустил. Знаешь что…

— Знаю. Но если вы меня сейчас захотите просто побить, то обращаю внимание: меня драться, причем по вашему же распоряжению, учили очень неплохо, так что в поединке я вас, скорее всего просто сам побью больно — хотя, уверен, и мне от вас изрядно достанется. Вот только ни мне, ни вам этого не нужно, поэтому мы, как люди цивилизованные и в чем-то даже воспитанные, беседу нашу в драку превращать не станем и ограничимся лишь словесными интервенциями. И для начала давайте все же слова товарища Сталина вспомним — а начнем их вспоминать вообще с конца двадцатых, и вот уже на основании этих воспоминаний — ну и результатов системного анализа — мы все же постараемся определить, что такое эти самые классы и как с ними бороться. А бороться придется изо всех сил, Иосиф Виссарионович не просто же так говорил, что классовая борьба при социализме лишь обостряется. Но прежде чем борьбу начинать, нам нужно точно определить, кто с кем и за что борется. Уверен, вы все поймете и вам можно будет уже пальцем в каждого врага по отдельности не тыкать…

Глава 4

Апрель шестьдесят первого года выдался напряженным, причем больше всего напрягалась Валька: она в начале года «сходила в декрет», причем так сходила, что в роддом ее прямо из рабочего кабинета увезли, а уже с начала апреля она снова буквально носом землю рыла на работе. Точнее, каждый день туда по паре раз бегала: в институте началась подготовительная работа к «большому эксперименту», согласно которому по новой методике с камышовыми пеллетами собирались подготовить чуть даже больше пяти тысяч гектаров полей (и половину из них — в Пьянско-Перевозском районе, причем готовить собирались поля «после свеклы», на которых, по идее, калия вообще остаться было не должно. В смысле, «исходного калия», а вот с удобрениями и его должно было хватить для «рекордных урожаев», но вот сколько на какое поле его (да и других удобрений) сыпать, как раз сейчас лаборатории и проверяли. И почему-то двоюродной нужно было вот прям лично проверить результаты проводимых там анализов!

А мне — кроме выгоняния Вальки с работы — одновременно приходилось еще сразу тремя исключительно «директорскими» делами заниматься. И первое заключалось в том, что в институте снова стало остро не хватать места для новых сотрудников (хотя здание, точнее даже комплекс институтских зданий) по виду и размеру мало чем отличался от центрального корпуса МИФИ. И это главным образом было вызвано тем, что верхний этаж центрального корпуса Валентина полностью заняла своими химлабораториями, так же она «прибрала» себе один из боковых корпусов, а теперь началась эпическая битва за помещения в центральном корпусе: двоюродная готовилась в начале лета набрать на работу еще почти сотню человек, а я тоже от нее в этом плане не отставал. Конечно, у меня тут было небольшое преимущество (из-за того, что я-то набирал людей в институтах, у которых выпуск проходил в начале весны в основном) — но Валька напирала на то, что «вот люди-то придут, а куда я их посажу»? А на мое предложение половину из вновьприбывающих отправить в «лабораторные корпуса» тепличного комбината отвечала сатанинским смехом и всякими не особо лестными для меня словами. И ведь с матерью очередного грудничка даже спорить было как-то неловко…

Второе дело было плотно связано с первым: новых сотрудников требовалось еще и где-то расселить. То есть понятно где, а дядька Бахтияр, все же вымогнув из меня место «главного архитектора поселка», эту проблему собирался довольно быстро решить — но ведь «быстро» — это понятие растяжимое, а растягивать его он собирался (по сугубо «климатическим причинам» аж до осени. А вариант «быстренько надстроить четвертый этаж над трехэтажными жилыми домами» точно был не вариант: мне старый (ему уж под семьдесят было) архитектор сказал, что дома те строились в расчете именно на три этажа с шириной дворов в тридцать пять всего метров, а для четырехэтажных «по уровням инсоляции» требуется уже никак не меньше сорока. Да и водопровод с канализацией с такой прибавкой уже могут не справиться…

Насчет водопровода и канализации я в принципе знал, но все же надеялся, что после постройки новой водопроводной станции и новой станции уже канализационной ситуация изменилась. Но на мое замечание старик просто процитировал мне всем известный текст Данте Алигьери и сказал, что проблема не в количестве воды и мощности канализационных отстойников, а в трубах, и без их полной замены в старом районе (ага, старом, третий год как выстроенном) ситуация с водоснабжением останется такой же паршивой, как и раньше. И ведь трубы-то заменят, но только лет так через несколько…

И с этой проблемой как раз Вальке было проще справиться: у нее-то новички летом появятся, и она для них на все лето «забронировала» общежитие техникума, а у меня новый народ уже стал приезжать, но во всем поселке было свободных только девять квартир. Мне Светлана Андреевна предложила забавный вариант решения этой проблемы: она сказала, что может «кандидатов» пару месяцев «проверять», а пока они пусть «дома поживут в ожидании вызова на работу» — но «кандидаты» ко мне ехали из МВТУ и из МИФИ, со всеми допусками, их особо проверять и не требовалось — а мне-то люди были нужны чтобы работать!

Пришлось прибегнуть к паллиативу: снова у стройплощадки поставили понаставили строительных вагончиков (благо, там все коммуникации уже были проложены и подключить сараюшки к «удобствам» особого труда не составило), но мне пришлось эти вагончики где-то сначала изыскать и в поселок доставить — а это тоже было не самым простым делом. А имеющиеся квартиры были предназначены только для семейных «новичков» с детьми, но и их людям предоставляли временно, так как все они были «малогабаритными двушками», предназначенными для «малосемейных»…

И с каждым приезжающим мне пришлось долго беседовать, объясняя им ситуацию: ведь приглашая их на работу мои «агенты» обещали им «комфортабельные квартиры» — а оказалось, что квартиры-то будут, но совсем не сразу… Впрочем, особого возмущения (да и не особого) я все же ни у кого не заметил, в любом случае то, что им здесь предлагалось, было гораздо лучше того, что предлагали прочие «работодатели». А я подумал, что очень вовремя я все же «задавил» идею «ликвидации неперспективных деревень»: мне вот чтобы пару сотен человек расселить, приходится чуть ли не наизнанку выворачиваться, а если бы стране потребовалось срочно дать жилье миллионам десяти человек сразу? То есть что в этом случае произошло бы, я представлял себе куда как лучше любого из ныне живущих людей в СССР: помнил еще, как радовалась «лимита» хотя бы койке в переполненном общежитии…

Хотя… я-то просто помнил, а здесь и сейчас у специалистов и фантазия неплохо срабатывала. И товарищ Ильгаров, правильно нафантазировав, пришел ко мне в самом начале мая с несколько необычным предложением:

— Вовка, ты у нас Шарлатан известный… все заранее десять раз продумываешь. Я тебе вот что сказать хочу: если ты, скажем, или сестра твоя двоюродная до сентября планы составите насчет того, сколько народу вы на следующий год на работу брать будете, то до заморозков можно было бы под новые дома хотя бы фундаменты поставить — а тогда и зимой их достроить можно будет без особых проблем. И решать, куда новых сотрудников селить, уже через задницу не придется…

— Спасибо, дядька Бахтияр, я это сделаю, обещаю, а вот Валька… она бы тоже сделала, но вот со временем у нее…

— Да знаю я. И у самого дети росли, и внуки тоже. Но мне бы хоть примерно знать, на что закладываться: сам знаешь, фундаменты с нашей техникой поставить нетрудно, а вот стройматериалы… раньше-то хоть товарищ Резникова такое решала, а теперь я уж не знаю кто сможет. Она-то планы по строительству наверх отдает только в конце года, а это уже будет поздновато…

— Решим вопрос. В конце концов я сам вспомню, что был Шарлатаном, по артелям пройдусь…

Третье дело было все же больше «семейным»: Маруся закончила, наконец, учебу — с «опозданием» на год из-за академки и теперь распределилась на работу ко мне в институт. С красным дипломом, с мужем и почти годовалой дочерью — и мне пришлось и ее мужа «перетаскивать» к себе из Общемаша, где он «по распределению» работал «молодым специалистом», и о жилье сестренке позаботиться. Перетащить ее мужа получилось с помощью сотрудниц МГБ, а вот с жильем я даже заморачиваться не стал и выделил Марусе две комнаты в своей «безразмерной» квартире. Тоже «временно» выделил: правила предоставления жилья сотрудникам института были едины для всех и сестренке всяко полагалась отдельная «трешка», но пока «трешек» не было, я не стал кровиночку в вагончике селить. И резонов у меня для этого было три, причем два — сугубо «производственными»: во-первых, я честно рассчитывал, что кое-какие проблемы у Лиды Маруся сможет прояснить лучше меня, так как она куда как лучше помнила не только чему ее учили, но и как. А во-вторых, уже я рассчитывал сестренке немного «ума вложить» и затем ее перевести уже в отдел, который будет заниматься разработкой систем распознавания естественного языка. Там, конечно, конь уже изрядно повалялся: сейчас программы (благодаря тому, что я вспомнил очень неплохую работу Терри Винограда, которую изучал еще в институте) умели проводить очень качественный синтаксический разбор англоязычных текстов — больше девяноста процентов таких разбирались совершенно правильно. Но конь валялся лишь на самом краешке огромного поля непаханого: синтез русскоязычных текстов пока получался отвратительно, и «моя твоя не понимай» было пока практически недостижимым идеалом — так что работы было еще очень много, и работы не самой простой. Но это все было «перспективами», причем не самыми близкими — так что я, распихав «административные работы» по разным подразделениям института и поселковых властей, со спокойной совестью вернулся к занятиям в области системного анализа…

— Давененько не заходил, а ведь когда еще обещал, когда разберешься, мне рассказать, что там у тебя непонятного с Шарлатаном, — усмехнулся Пантелеймон Кондратьевич.

— Разбирался долго, — с легкой улыбкой ответил ему Павел Анатольевич, — да и проверять его странные выводы пришлось. И вот когда проверил… знаешь, он ведь все произведения товарища Сталина в свои вычислительные машины запихнул, и разработал хитрую программу, как он ее назвал, полнотекстового поиска. Вот и пришлось мне работу с этой программой осваивать — полезная, оказывается, штука! Но главное, оказалось, что Шарлатан наш прав: по всему выходит, что мы где-то слова товарища Сталина упустили, то есть читали его не очень внимательно. А если копнуть вглубь, то можно даже сделать вывод, что мы всю нашу идеологию не совсем верно строим — а потому сами же внутри нашего общества взращиваем врагов социализма. Мы тут у себя попробовали некоторые критерии, Шарлатаном определенные, в своей работе использовать — и результат получается… Помнишь, мы считали, что у нас полгода оставалось? Так вот, сейчас я уже могу минимум за год поручиться: конюшню нашу мы, конечно, только начали расчищать — но уже точно знаем, где там навозец копится и откуда он к нам валится. И мы теперь очень внимательно следим, чтобы вонь оттуда не расползалась, а потихоньку и все дерьмо вычистим: мы его уже нашли. Не все еще, конечно, но самое вонючее вычистили, а чуть позже и оставшееся найдем. Мы теперь точно знаем, где его искать…

— Очень понятно ты все изложил!

— Но я-то — не Шарлатан, это он у нас… системный аналитик. Но повторю его разъяснения: есть в системе факторы значимые, а есть… слово забыл, но суть в том, что они могут при взгляде с какой-то стороны показаться важными, а на самом деле либо являются производными от значимых, либо вообще являются случайным совпадением. Это как с огурцами…

— С какими огурцами?

— Со смертельно опасными для людей. Вон, древние греки ели огурцы — и все давно померли. А люди, родившиеся в девятнадцатом веке и огурцы евшие, все — если еще не померли от этих огурцов — как один старые, морщинистые и вообще пенсионеры. Это мне Шарлатан так объяснил. Так вот, у товарища Сталина есть четкое определение эксплуататорских классов…

— Я и сам его знаю: капиталисты, владеющие средствами производства.

— А вот и нет! Я сам удивился, но… полнотекстовый поиск — штука действительно замечательная. Так вот, товарищ Сталин четко определил: эксплуататор — это тот, кто законными в данном обществе методами присваивает себе часть общественного продукта большую, чем производит сам. И у него нет ни слова о собственности на средства производства! То есть ни слова при определении именно эксплуататоров. А вот эта собственность человека эксплуататором не делает: крестьянин-единоличник средствами производства владеет, но он в царской России был самым эксплуатируемым классом.

— Так то нищие крестьяне…

— Тогда другой пример: богатейший промышленник царской России Второв. Капиталист? Безусловно. Эксплуататор? Скорее всего, нет. Сам он жил — сейчас тот же Лемешев живет лучше него, или Орлова… Хотя Любовь Петровну я неправильно упомянул: она точно знает, за что ей звание народной присвоено, да и в качестве депутат работает, спины не разгибая. Так вот, Второв сотни миллионов нажил, но все их тратил на развитие промышленности и на личные нужды себе деньги брал, можно сказать, как зарплату руководителя кучи предприятий — а у нас наркомы и министры и то больше получают. В ту войну каждый третий снаряд на фронт с его заводов отправлялся, и Державе он их отпускал строго по себестоимости. И рабочие у него жили даже, может, получше, чем у нас сейчас большинство живет. И медицина у него для рабочих бесплатной была, и детей их он в школах из своих прибылей учил. Ну ладно, тут вопрос спорный. А вот банкиры, раз они средствами производства не владеют, по Марксу эксплуататорами не являются, хотя противное каждому понятно.

— Интересные у тебя выводы…

— Не у меня, а у Иосифа Виссарионовича. Просто Шарлатан своим анализом вычленил в его работах самое важное, мне об этом сказал — а в его машинах если знаешь, что искать, искомое тебе сразу же и предоставляется. Вот только…

— Что?

— Там запросы к машине пишутся на очень непростом языке, я на изучение его времени потратил просто невероятно много и все равно только самые основы разобрал. Но у него в институте сейчас много народу начали работу по разработке программ, которые и обычный человеческий язык понимать смогут. Вот только дело это очень непростое, и люди там нужны довольно разные, причем большей частью вообще не программисты. Я ему, конечно, сколько смог, под это дело денег выделил, но… Было бы неплохо провести через ЦК и Совмин постановление о приоритетной разработке этих программ и выделить институту Шарлатана настоящее финансирование.

— А обоснование для такого постановления у тебя есть?

— Как Шарлатан любит говорить, слова написать несложно, вот только поймут их лишь те, кто в теме. Я тут, как смог, написал, почитай на досуге, но чем раньше, тем лучше. И с любыми вопросами… я с ним отдельно на эту тему поговорил, он готов на любые вопросы ответить. Но не всем, а мне, тебе, Николаю Александровичу. И не потому, что он остальных дураками считает, а — и тут я с ним согласен на сто процентов — за границей даже знать не должны, что мы в этом направлении работаем.

— А это почему?

— А потому что его другие программы, которые вытаскивают информацию из публичных газет и журналов, нам дают уже больше ценных сведений, чем вся наша агентурная разведка. Но пока там девяносто процентов все же мусора, однако когда все работы с лингвистами, врачами-психиатрами и программистами дадут зримый результат, и разведданные будут куда как более качественными.

— С врачами? Хотя… действительно. Ну что же, теперь мне стало понятнее. Давай твои письмена, почитаю на досуге. Тут вроде… до послезавтра прочитаю, а потом снова с тобой свяжусь по поводу возникших вопросов.

— С Шарлатаном.

— С тобой: за госбезопасность у нас отвечаешь ты. А он… кстати, как у него там дела? Я имею в виду дома…

Последним делом «административного плана», с которым я вроде как разобрался в самом конце мая, было решение о строительстве нового корпуса для нашего с Валькой института. И проект тоже, как и всех остальных «новых» зданий в поселке, разработал дядька Бахтияр. Но, понятное дело, по моему эскизу разработал: здоровенный двухэтажный цоколь, в котором предполагалось разместить машинные залы для «больших» вычислительных машин, и над ним — восемь этажей с отдельными кабинетами для сотрудников. И единственный вопрос, по которому мы со стариком сойтись в мнениях не смогли, так это где размещать столовую: он предложил ее на крыше поставить, а я настаивал на том, чтобы ее поместить вообще в подвале. Но пока оба варианта были отметены, и тем не менее строители работу уже начали — хотя все же завершение этой стройки планировалось лишь через два года. А за это время, глядишь, и со столовой разберемся, а возможно, ее вообще в отдельном здании поместим: в старом-то нормальной столовой вообще не было, а только буфет (хотя и довольно приличный) там имелся…

Так что я решил больше себе голову всем этим не забивать, а заниматься тем, что от меня ждал Павел Анатольевич. Ну и семьей, конечно. Лида сессию сдала относительно неплохо и теперь спокойно занималась детьми. С Васькой и с Олей (Марусиной дочкой), и ими она в основном и занималась, так как Нюша (племянница тети Маши, которая у нас нянькой подрабатывала) за зиму неплохо так подучилась и в техникум программистский поступила. И пока она все же Лиде помогала, а Валька сказала, что она нам еще кого-нибудь из родни в помощь найдет — но все же с детьми родители должны больше заниматься. А так же бабушки и дедушки — но они-то тоже пока еще стариками не стали и свою работу работали. Навещали, конечно, причем часто, но все равно у Лиды (да и у меня) забот было много.

Но я старался в бытовых проблемах тоже семье нашей помочь. «Изобретал» всякое, больше, правда, по мелочи — но и мелочи часто делают жизнь проще и лучше. Вот взять хотя бы ту же сушильную машину для белья: агрегат крайне несложный, но когда приходится дважды в день стиральную машину запускать, то исключительно в домашнем хозяйстве полезный. И в производстве обойдется серийном хорошо если в пять сотен рублей. Правда, девайс жрет два киловатта электричества, так что в любой квартире его сейчас не запустишь… но ведь много где и запустить все же уже можно. Наталья Резникова, машинку внимательно оглядев со всех сторон, все же согласилась с тем, что пользы от нее много, а насчет того, что электричества она много жрет… институтские «электрики» довольно быстро разработали и «многорежимный» счетчик. Ведь если такие по квартирам расставить, а «ночной тариф» сделать не сорок копеек, а всего гривенник за киловатт-час, то население серьезно так поможет с ночной балансировкой электросетей. А пока просто будут электричество палить дорогое — но будут: за кировскими стиральными машинами с ценой в две тысячи сто рублей, где тоже двухкиловаттные нагреватели стояли для мест (или времени), когда в кране горячей воды нет, народ в очереди записывался месяца за три. В основном, конечно, в деревнях записывался, причем в тех, которые от «своего» электричества энергией питались (там обычно расценки оказывались почти что вдвое ниже «городских»), но и новый завод, если… когда его выстроят, не сможет всю страну сразу насытить.

А если завод построить достаточно быстро, то с выручки от продажи сушилок можно будет и еще что-то интересное возвести — так что товарищ Резникова, буквально наизнанку вывернувшись, как-то деньги на постройку… нет, не нового завода, а нового цеха на одном из Горьковских заводов, из цепких лапок Зинаиды Михайловны вырвала.

Так что «процесс пошел», хотя все же без особой спешки: новый счетчик пока что выходил (его на «опытном производстве» гитарного завода делали) довольно дорогим, больше тысячи рублей — но когда в Ваде поставят в производство парочку новых микросхем (а нынешний на «рассыпухе» делался), цену получится уменьшить раза в три, а то и в четыре. А пока было принято «волевое решение (мной принято) ввести ночной и дневной тарифы только в Пьянском Перевозе — в качестве очередного 'эксперимента». И, по прикидкам радиоинженеров, в поселке с этим справятся точно до Нового года, а то и до октября. Я, конечно, вообще не представлял, как этот счетчик сделан и как он работает — но лично мне это вообще было безразлично, для меня было важнее, чтобы народ «проникся» самой идеей использования мощных электропотребителей по ночам. Потому что проведенные расчеты показали, что если систему только по одной РСФСР внедрить, то необходимая пиковая мощность электростанций сократится на несколько гигаватт. То есть потребление-то наоборот даже возрастет, но просто будет использоваться ранее не востребованная «ночная мощность».

А вот с сушилкой для белья мне, можно сказать, повезло: я знал, как она устроена. Когда я жил за океаном, то снимал разное жилье, и чаще пользовался «общественными прачечными-автоматами». Но как-то довелось снять по дешевке не апартамент (то есть квартиру), а дом — и мне приятель с работы посоветовал поставить себе и стиральную машину, и сушильную. Причем практически бесплатно: он у нас работал тестировщиком, но на родине был неплохим механиком — и я, по его совету, взял (действительно бесплатно) сломанные машины, а он их мне починил. И как раз сушилку мы вместе чинили (точнее, собирали из двух сломанных), так что я с ее устройством очень близко познакомился. Стиралку я тогда тоже таким же путем заполучил, но ее устройство оказалось куда как сложнее и как она была сделана, просто не узнал, ее приятель чинил уже без меня. Но сейчас это и не нужно было: в стране уже четыре завода делали довольно приличные барабанные полуавтоматы, а в Кирове и полностью автоматическую машину выпускали. А у американцев все же в ходу были больше машины активаторные, и почему там они белье в жгуты не скручивали, как нынешние, я так и не понял. Но хорошо помнил: кроме как в Штатах такие никто не использовал…

И как раз эта техника помогала мне дома семье помогать: как раз стиркой (и сушкой) белья я и занимался. А еще я мыл посуду (ручками мыл), что тоже навеяло на меня определенные воспоминания — но с ними я решил пождать пока серийное производство сушилок в Горьком не начнется. Ведь если я приду к Наталье с новой идеей, то это может закончиться весьма для меня печально…

А может и не закончиться: за пару дней до моего дня рождения, то есть утром в понедельник, ко мне зашла институтская кадровичка (она же начальник первого отдела, и она же Светлана Андреевна):

— Вовка, у меня к тебе вопрос возник. То есть не совсем у меня, а у Павла Анатольевича. Мы вот сейчас с твоей подачи массово переводим сберкассы на вычислительные машины…

— Слышал о таком.

— Но через сберкассы мы можем, грубо говоря, отслеживать движение, так скажем, официальных денежных средств интересующих нас граждан. Но вот что делать с наличными их доходами и тратами… Мы сейчас взяли одного довольно неприятного персонажа, у него в доме чего только нет! И каждому понятно, что приобретено все это на какие-то левые доходы, а вот доказать это для суда мы просто не в состоянии: у него на все простой ответ: купил по дешевке, по объявлению на заборе, и даже не подозревал, что стоит это так дорого…

— А скупку краденого ему предъявить?

— Тоже не можем, скажет, что продавец ему чеки магазинные показывал. А продавал дешево, потому что в Израиль выезжать собрался и очень спешил.

— Вы мне вот что тогда скажите, Светлана Андреевна: как скоро все сберкассы на машины вычислительные переведут?

— А мне-то откуда…

— А вы узнайте, у вас же есть в министерстве люди, кому можно и нужно такие вопросы задавать. А мне это знать нужно потому, что есть у меня идеи, как такие странные закупки контролировать, а вот насколько срочно нужно будет работу проводить, зависит как раз от ответа на мой вопрос. А Павлу Анатольевичу передайте, что максимум через год после перевода всех сберкасс на ЭВМ все крупные траты на покупку, скажем, предметов роскоши ваша контора будет отслеживать в реальном времени. И не просто отслеживать, а даже получать извещения о том, что поднадзорный персонаж минуту назад купил перстень с бриллиантом или сервант красного дерева. Его такое устроит? Вы это тоже у него уточните…

Глава 5

Валька с «экспериментом» справилась даже лучше, чем сама ожидала. Вместо пяти тысяч гектаров «улучшенных полей» она (точнее, ее сотрудники вместе с колхозниками) подготовила чуть больше шести с половиной тысяч, а пять тысяч у нее только пшеницей были засеяны. Ну а в качестве «побочного эффекта» в каждом крупном селе области образовались небольшие аэродромы, на которых базировалась теперь сельхозавиация. Очень, как в прошлом году удалось выяснить, в деле повышения урожаев полезная: с самолетиков не только ядохимикаты для борьбы с вредителями распрыскивались, но и удобрения: «чистый эксперимент» в прошлом году, когда половину одного поля сверху ничем не поливали, а другую три раза полили раствором карбамида, показал, что это увеличивает урожай почти на полтора центнера с гектара. Причем очень дешево увеличивает: бензин-то пока еще стоил четыре копейки за литр, а самолетики-то как раз на бензине летали. Правда, уже в Шахунье (и с огромной Маринкиной помощью) спроворили сельхозник уже с турбовинтовым мотором (с тем самым, который для «Пустельги» разработали), но оказалось, что в деревне такой не нужен, поскольку турбинные моторы на МТС чинить возможности не было.

А «прошлогодние» улучшенные поля биологи засеяли в этом году горохом, и — судя по тому, что я увидел по дороге в Кишкино, куда отправился день рождения отмечать — перспективы урожая там были реально грандиозные: горох в поле поднялся выше моего (не самого маленького) роста. Но я подозревал, что это не только (и не столько) камыш сработал, сколько прошлогодня глубокая перепашка этого поля. Потому что, как было написано в какой-то «крестьянской энциклопедии» из моего подзабытого уже прошлого, простая перепашка огорода на два штыка в глубину уже увеличивает урожаи овощных культур более чем вдвое. Ну а тут еще и с удобрениями поступили «по науке», так что для меня картинка была в общем-то ожидаемой.

А с камышовыми пеллетами Валентина поступила довольно хитро: все же баржи — это дешево и сердито, однако сердитости с ними получается куда как больше, чем дешевизны: одна баржа пеллет за рейс перевозила достаточно для «улучшения» всего восьми гектаров, за сезон могла сделать от силы шесть-семь рейсов — но ограничивало использование плавсредств не это, а то, что летом у камыша был «не сезон». Ну, выстроили в плавнях несколько здоровенных ангаров для хранения этих пеллет — но все их содержимое четыре баржи еще в середине мая перевезли. А вот остальные пеллеты для полей двоюродная завезла в основном зимой, по железной дороге завезла. И получились они… ну, не то, чтобы золотыми, однако в копеечку влетели — и единственное, что Вальку спасло от репрессий со стороны «централизованной бухгалтерии», было то, что она заранее все это оформила (по бумагам) именно как «эксперимент».

Еще камыш (но тут уже в основном все же рогоз в дело пошел) массово выкосили (и переработали) в Заочье, где его по краям болот росло все же немало, да и вообще по области везде, где его можно было найти, его нашли и отправили на улучшение полей, но «местные ресурсы» в любом случае были весьма ограниченными, так что «на будущее» Валька как-то сумела договориться с товарищем Бещевым, и тот даже согласился изготовить в текущем году (тоже «в качестве эксперимента») сотню вагонов-пеллетовозов. Просто потому, что возить их в обычных вагонах было просто невыгодно: кубометр именно камышовых пеллет весил всего шесть центнеров и в хоппер-цементовоз грузоподъемностью в шестьдесят четыре тонны пеллет влезало меньше тридцати тонн. И даже в хоппер-зерновоз меньше сорока, а возить их в обычных вагонах было просто невозможно, их же и мочить нельзя (даже влагу их воздуха они неплохо впитывали), и расфасовывать в какие-то мешки было слишком уж накладно.

Но железнодорожники пообещали «проблему решить», причем довольно просто: именно «в качестве эксперимента» они на стандартных зерновозах решили «поднять крышу» на полметра. По тому образцу, который изготовили для Вальки в депо в Павлово. Впрочем, я вообще шустрости двоюродной просто поражался: ее сотрудники (среди которых теперь и машиностроители были, и просто строители, и вообще фигова туча народу, отношения к сельскому хозяйству как бы не имеющего) разработали полуприцеп к газону, позволяющий перевозить по семь тонн пеллет за раз (и умудрились на МТС области изготовить таких за зиму чуть больше трех сотен штук), так что перевезти в поля шестьсот тысяч (!) тонн «улучшателей земли» получилось вообще меньше чем за два месяца. А еще получилось эти тонны запахать в землю на полметра в глубину, для чего в Горьком были изготовлены «плуги» с бункерами, в которые как раз по семь тонн пеллет и влезало, и эти довольно непростые девайсы по полям таскали новенькие трактора Алтайского завода с моторами по сто двадцать сил.

Кстати, хорошие были трактора, довольно надежные, с широченными гусеницами (чтобы «землю сильно не утрамбовывать»), и если к ним обычные плуги цеплять, то такой трактор пахал сразу полосу шириной метров до семи. Но вообще-то его там не для сельского хозяйства делали, подразумевалось, что будут они в леспромхозах работать, так что «добыть» их для института тоже было делом, мягко говоря, нетривиальным — но Валька и с этим справилась. А приехавшая двадцать шестого июня в институт Зинаида Михайловна (она самолеты не любила и приехала на машине — а поэтому «экспериментальные» поля лично вблизи увидела) в разговоре со мной намекнула, что «у тебя зам делает гораздо больше для страны полезного, чем ты». Но не в укор, а для того, чтобы обсудить вопрос о разделении (в том числе и «юридически») моего института на два, одним их которых она Валентину поставить руководить и хотела:

— Ты уж извини, но мне уже довольно часто стали люди жаловаться, что ты с Валентной Алексеевной постоянно собачишься из-за площадей в институте, из-за распределения бюджета. Так что я думаю, что вас нужно просто развести по разным учреждениям.

— Вы, Зинаида Михайловна, ко мне с этим предложением приехали чтобы не услышать мнения Павла Анатольевича? Напрасно вы его боитесь, он при женщинах вообще не выражается, да и в мирной жизни ругаться крайне не любит. Но, с другой стороны, вы все же правильно сделали, что к нему сразу со своим предложением не полезли: как женщина, безусловно, умная, решили уточнить всякие нюансы заранее, чтобы мордой в грязь не влететь. И не влетите, поскольку я вам их изложу. Пункт первый: с Валькой мы ругаемся по давней семейной традиции, мы же росли вместе и давно среди себя все вопросы привыкли таком образом решать. Понимая, оба понимая, что ругань — это всего лишь форма общения, которой значения придавать не стоит. А пункт второй: вы всем, кто вам на нас жалуется, сразу в лоб давайте, можно даже с использованием подручных предметов вроде пресс-папье или даже мраморной чернильницы: не их это дело. Это — дело сугубо руководства института, которое, собственно, из нас и состоит.

— Но вот насчет финансирования…

— Ну, начнем с того, что милые бранятся — только тешатся. Мы не вырываем друг у друга из пасти копейки, мы с Валькой договариваемся, кому сколько и на что их тратить, и форма общения роли вообще не играет. Разговоры на уровне «дурак — сама дура» не носят деструктивного характера, когда собеседники заранее считают своего оппонента по крайней мере не дурнее себя, а просто позволяют слегка эмоцию выпустить и более спокойно воспринимать аргументы друг друга. Мы с Валькой копейки делили, когда мне еще года четыре было — и всегда находили именно взаимоприемлемое решение. А то, что мы и сейчас используем ту же форму общения… если бы вы знали, как непросто нам друг на друга орать — но приходится: в городе все точно знают, что институт наш исключительно вопросами укосов и удоев занимается, и в деле их повышения главной как раз Валентина и является — ну а я… Я тут — всего лишь бывший мальчишка-выскочка, которого, когда он подрос, просто сплавили в деревню, чтобы не отсвечивал особо. И который все еще пытается доказать, причем безуспешно пытается, что он еще что-то может…

— Ну, если так… беру свои слова обратно. Да, за «Звезду» я тебе, безуспешному такому, отдельное спасибо говорю, а теперь перейдем к тому делу, ради которого я приехала. Мне тут сбоку просьба поступила, насчет электрификации сберкасс кое-что прояснить, так вот, проясняю: у нас сейчас в стране примерно шестьдесят пять тысяч отделений сберкассы, планируется за пятилетку еще почти десять тысяч открыть. И ЭВМов твоих успели поставить примерно в тридцать пять тысяч, а во все ныне существующие их поставят к шестьдесят четвертому году, причем во все новые их сразу ставить будут. Там основная проблема не в том, чтобы отделение открыть, а в том, что к каждому нужно провода правильные протянуть…

— Ну что же, будем считать, что этот вопрос закрыт.

— Это ты так считаешь, а мне вот интересно стало: тебе-то это зачем нужно было знать? Ты же с бухгалтерией дело имеешь только одно: у Наташи Резниковой деньги вымогаешь на всякое…

— И вдвойне ей, между прочим, их отдаю!

— Да я и не спорю, хотя ты даже тут врешь: от твоих затей доходы чуть ли не пятикратные выходят. Однако мне интересно стало, по какому поводу тебя вдруг так сберкассы-то заинтересовали?

— Да плевать мне на сберкассы. То есть не плевать, конечно, я ведь и свои денежки в ней храню… если получается что-то не истратить. Меня как раз Павел Анатольевич просил придумать, как отслеживать движение, скажем, нелегальных доходов отдельных граждан.

— Нелегальные — они через сберкассы как раз не проходят.

— Пока не проходят. А если те же предметы роскоши, которые сейчас всякие сволочи на такие доходы скупают, можно будет приобрести только через сберкассу?

— И как ты себе это представляешь? Покупателю нужно будет в сберкассу идти, там, отстояв в очереди, оплату произвести, потом с выпиской обратно в магазин… а если он вообще в другом городе что-то купить захочет? По-моему, чушь ты какую-то придумал… что на тебя вроде как не похоже. Давай, рассказывай подробнее, и отдельно рассказывай, причем тут ЭВМ твои в сберкассах.

— Ну, сами напросились. Итак, у нас все вычислительные машины во всех сберкассах будут соединены друг с другом проводами…

Вот в чем-чем, а в деньгах, причем главным образом в деньгах наличных, товарищ Коробова разбиралась прекрасно. И не только в том, как они «движутся», но и в том, откуда они берутся и как их лучше всего тратить. Сейчас в стране только, скажем, производством эмалированной посуды занималось свыше двухсот разных предприятий — и больше сотни из них входили в систему Минместрома РСФСР. И все они производили в основном именно «товары народного потребления», то есть, по сути, производили именно «наличные деньги» — понемногу, так как торговые наценки на ТНП в стране законодательно ограничивались тремя процентами, но общий поток был довольно приличным. Однако, когда я Зинаиде Михайловне предложил этот поток сильно сократить, она уже через десять минут нашего разговора с радостью принялась за дело. Потому что мгновенно, причем просто в уме, просчитала все выгоды такой «перестройки производства»: оборудование можно использовать прежнее, грандиозных капвложений не требуется, а кастрюля из нержавейки, хотя и получается даже чуть дороже эмалированной, служить будет в разы дольше. И все отходы теперь будет проще утилизировать (то есть их почти уже и не будет, при все же определенных вложениях: если пищевую нержавейку в электропечах, да «под аргоном» переплавлять, то, возможно, кастрюли и не дороже нынешних получатся.

Конечно, полностью прекращать производство всем уже привычной посуды никто и не собирался, но вот часть заводов перевести на выпуск новой продукции было бы крайне неплохо. В том числе и потому, что при этом несколько «местпромовских» металлургических заводов можно будет не ликвидировать. А планы уже такие начали возникать, все же на небольших, в основном артельных заводиках обычная сталь выходила заметно более дорогой, чем на «металлургических гигантах» — а вот переход на производство там сталей специальных смысл имел — при условии, что такие спецстали будут кому-то нужны. А в том, что кастрюли из нержавейки народ брать будет, ни у кого сомнений особых не было: такие, правда небольшие, полуторалитровые, уже потихоньку начал делать как раз «из отходов основного производства» один «оборонный» заводик, расположенный на Арзамасском шоссе за Мызой — и эти кастрюльки даже в торговлю не поступали: их все буквально в драку народ раскупал в небольшом «заводском» магазинчике, оборудованным в здании проходной этого завода. Может, такие еще где-то делали, но Зинаиде Михайловне и пример горьковчан был вполне показательным. Правда, для переоборудования артельных заводов требовалось кое-что еще, кроме совершенно недефицитной хромовой руды: дофига электричества. Очень даже дофига — но и тут «показательный образец» успел нарисоваться.

Очень «показательный», и им стал завод в Ворсме. Там и раньше отходы нержавейки переплавляли в небольшой электропечке: как не выпендривайся, а при производстве, скажем, хирургических инструментов таких отходов появляется немало, а отправлять их на переплавку в мартены вместе с прочим металлоломом было жалко. Но раньше там работала на переплавку нержи крошечная печь на полтонны металла, а осенью там уже поставили печь, способную по десять тонн зараз переплавить. И этой печке уже требовалось несколько мегаватт электрической мощности — но ее в пиковое время заводику обеспечивала Варежская ГАЭС, а в остальное время энергия приходила с сельских электростанций.

Конечно, в этой печке нержавейку не переплавляли: там в основном лом с машиностроительных заводов Горького использовали для выпуска «корабельного листа» для Варежского судостроительного. Который так и продолжал считаться именно судостроительным, и даже баржи-самоходки все быстрее на воду спускал — но самой важной его продукцией считались трубы-водоводы для строящихся ГАЭС. В Вареже даже специальным причал выстроили для отгрузки этих труб: сама Варежская ГАЭС тоже оказалась очень «показательной» и строительство новых станций развернулось буквально по всей стране. Понятно, Вареж трубы на не всю страну делал, но только на Волге таких станций уже начали строить восемь штук, так что спрос на эту очень специфическую продукцию имелся…

Правда, постройку второй Варежской ГАЭС отложили: место-то под нее выбрали замечательное, с перепадом высот за сто десять метров — но там требовалось деривационные трубы проложить больше, чем на два километра и, что было особенно неприятно, трубы эти должны были идти через не самое мелкое село. И проблема была не в селе, народ был готов «переселиться» — но вот грунты в селе никто пока не изучил, так что на текущий год там только геологам работа нашлась. Впрочем, никто по поводу задержки строительства не переживал: две станции в Вареже по плану должны были выдавать гигаватт мощности, а пока что даже ЛЭП, способных столько электричества куда-то передать, не было. И, что важнее, не было в стране и энергии достаточно, чтобы ночами там столько воды наверх закачивать. Я вообще поначалу удивлялся, зачем сразу столько ГАЭС строить все бросились, но чуть позже разобрался: станции эти все же строятся небыстро, а к тому времени, когда их закончат, нужное «ночное электричество» уже появится. И конкретно в Вареже станцию ночами планировали питать от стоящейся АЭС…

Вот выбор места для АЭС меня очень удивил: ее решили строить в пяти километрах от поселка Сатис, рядом с одноименной речкой. Насчет речки-то понятно: для электростанции вода нужна, чтобы лишнее тепло в воду сбрасывать. Вот только речка эта была больно худосочная, глубиной по колено и шириной метра в три. С другой стороны, до Арзамаса-16 там всего двадцать пять километров, а случае чего атомщики на помощь придут… но вот речка, обеспечивающая по три куба воды в секунду, меня все же смущала. Впрочем, атомщикам виднее, возможно, я просто многого по атомные станции не знаю. То есть точно не знаю: их же в моем будущем вообще в жарких странах строили, где воду народ в большом количестве только в магазинах, разлитую по бутылкам, и видел…

Да и вообще это к моим заботам все никак не относилось: летом, с подачи Павла Анатольевича, в институт внезапно прибыло по мою бедную душу еще шестьдесят человек «сверх плана» — и я уже приготовился взвыть, но оказалось, что кроме шести десятков математиков-программистов (все, как один, как раз по образованию математиками и были) он прислал еще и батальон военных строителей. Причем не самых простых, там еще немало людей служило, которые космодромы строили. Так что перспективы на получения всеми новыми специалистами жилья оказались даже более радужными, чем я ожидал. Даже не смотря на то более радужными, что еще человек пятьдесят мне прислала уже Зинаида Михайловна, а еще три десятка специалистов (правда, уже совсем не математиков) ко мне поступили по распоряжению Пантелеймона Кондратьевича.

И ведь все они людей ко мне присылали в расчете на то, что в институте им что-то очень нужное быстренько сделают. Павел Анатольевич ждал от меня средства для анализа сочинений разных товарищей для определения «антисоветских настроений» — ну как же без знаний-то интегралов с дифференциалами семантический анализ-то проводить! Зинаида Михайловна хотела получить программы для работы тех же сберкасс — и потому прислала мне выпускников экономических институтов. А вот Пантелеймон Кондратьевич оказался единственным, кто в задачу хоть как-то вник и он ко мне направил главным образом лингвистов-языкознатцев, причем теперь у меня были и неплохие специалисты со знанием почти полутора десятков языков. Но и задачку он поставил непростую (хотя «немедленного ее решения» не потребовал): он хотел получить программы, которые в моей старости относились большинством людей к области сугубо «искусственного интеллекта»: программы должны будут выделять из любого текста «основные смыслы». По сути — примерно то же, чего и товарищ Судоплатов от меня хотел, а ему это было нужно… Я, откровенно говоря, изрядно удивился, когда товарищ Пономаренко, перед тем как в институт поток лингвистов потек, сам ко мне заехал, чтобы «уточнить задачу»:

— Шарлатан, ты человек вроде разумный…

— Как и большинство, отношусь к хомо исключительно сапиенсам.

— И наглый, как таракан. Но я не об этом: сам знаешь, и даже вроде Павлу Анатольевичу об этом говорил, что у нас в архивах много всякого хранится интересного, но что людям все же рассказывать не стоит. Или нельзя, в силу особой государственной важности. И я вот о чем тебя попросить хочу: мне нужно… стране нужно, чтобы из таких закрытых архивных документов мы могли бы автоматически извлекать нужную в каждый конкретный момент времени определенную информацию. Но глазами просматривать миллионы страниц нельзя: мало ли кто их смотреть-то будет.

— Непростая задача, но в принципе решаемая. Правда, лишь в принципе — но, пока она решается, можно будет не спеша все эти документы как раз в цифровую форму и перевести.

— Да нельзя туда машинисток посылать!

— А я и не предлагал. Сейчас мне Павел Анатольевич для решения примерно такой же, точнее, довольно похожей задачки прислал толпу математиков, которые для таких задач вообще не требуются. И я их собираюсь посадить на решения задачки попроще, как раз для математиков, знающих слово «топология», подходящей: пусть разработают программы, которые текст с бумаги в машинные символы автоматически переводит. Как эту задачку решить, я примерно себе представляю, правда, ее они тоже не особо быстро решить смогут — но дорога в десять тысяч ли начинается с первого шага. За год-полтора они научат вычислительные машины печатный текст читать, потом за рукописный примутся…

— Это же сколько ждать-то придется!

— Быстро только кошки рожаются. Я себе объемы задачи представляю, потому сроки такие и называю… оптимистичные.

— Это ты называешь оптимистичными? Ладно, ты-то это самое слово «топология» вроде понимаешь, тебе виднее… не объясняй, мне это нахрен не нужно! Но, будем считать, что тут мне все уже объяснил, причем быстро. А так как я думал, что времени потребуется побольше, воспользуюсь сэкономленным: самолет-то мой только в шесть вылетает. Ты мне тогда вот что расскажи: что у товарища Сталина вычитал насчет того, кого считать эксплуататором и буржуем, а кого нет. Примеры-то твои понятны и даже выглядят очевидными, а вот систему я как-то пока не уловил. Хотя бы основы именно системы объяснить можешь? А то, сам понимаешь, перечитывать, причем вдумываясь в каждое слово, его сочинения у меня просто времени не хватает…

В свое время, где-то в начале десятых годов, я наткнулся на интересный ролик на ютубе. В нем показывали и рассказывали про какого-то японца, который в одиночку вот уже лет сорок ежедневно выпускал на своем крошечном заводике, размещавшемся в каком-то кирпичном сарае, до четырехсот тысяч винтиков, болтиков и шурупчиков. И работал он на этом заводике вообще один, самостоятельно обслуживая десяток станков-автоматов, произведенных как раз в конце пятидесятых и в начале шестидесятых годов. Сам, один, и автоматы эти при необходимости ремонтировал, и всю продукцию производил, а все, что он делал, обеспечивало другие заводы, выпускавшие всякое от автомобилей до кофемолок, в радиусе километров двадцати пяти от своей родной деревушки. И за последние сорок с лишним лет у него ни разу не было ни одного наемного рабочего. Мне тот фильмец понравился, а потом я задумался: это «самозанятый японец» — он буржуй-капиталист или «свободный пролетарий»? То есть не сразу задумался, а когда кое-какие детали попросил прояснить у работавшего в нашей компании японца: там переводчик почти половину исходного японского текста просто опускал. А вот когда он все перевел (точнее, он нашел там же, на ютубе, оригинал фильма на японском и его уже перевел мне), я и задумался, хотя абсолютно «абстрактно». А когда уже материалы для Павла Анатольевича готовил, все это вспомнил и задумался уже совершенно конкретно. Ведь «по Марксу-Ленину» выходило, что тот японец — никакой не капиталист, а наоборот, героический пролетарий. Но вот если вникнуть в предложенные товарищем Сталиным определения, то получалось очень интересно: мужик капиталистом-мироедом точно не был, у него наемных рабочих даже не подразумевалось. Но вместо этого он представлял собой классический образец эксплуататора: пользуясь «локально-монопольным положением» он цены на свои винтики-шпунтики завышал по сравнению с «рыночными» раза в два (так как возить те же винтики из других место просто оказывалось дороже, чем ему на месте переплачивать) — а расплачивались за это уже потребители той продукции, в которой его винтики использовались. Очень интересная коллизия получалась, но вот как это объяснить Пантелеймону Кондратьевичу? Впрочем, когда человек хочет в чем-то разобраться, причем по-настоящему хочет, ему можно что угодно объяснить. А в личной беседе и когда этот человек не стесняется непонятое переспросить, сделать это уже вообще просто. И я сделал, так что в Москву товарищ Пономаренко отправился полностью удовлетворенным. А через пару дней я приступил к обустройству новых сотрудников и раздаче им новых заданий. То есть первым им заданием было многое изучить — но ко мне, слава богу, людей все же присылали мотивированных, и я надеялся, что уже осенью все они смогут к работе приступить. И в достаточно обозримом будущем показать определенные положительные результаты — правда, не совсем те, которые от меня ожидали получить «руководящие товарищи». Точнее, совсем не те, но которые им очень понравятся…

Глава 6

Июнь и июль шестьдесят первого были для сельского хозяйства на Нижегородчине вполне благоприятными: тепло в меру (если не считать недели с тридцатиградусной жарой в начале июня), дожди регулярно и «без излишеств» выпадали (если опять-таки не считать страшного, но все же не очень продолжительного ливня в середине июля), так что в полях все росло и колосилось со страшной силой. И к концу июля стало ясно (Вальке, а я ей просто поверил), что урожай на «экспериментальных» полях будет таким, за который институту точно стыдиться не придется. А еще институту не придется придумывать, что с этим урожаем делать: Валькины строители выстроили возле станции небольшой элеватор, примерно на пятьдесят тысяч тонн зерна. А рядом с тепличным комплексом — и картофелехранилище здоровенное. То есть пока еще не очень здоровенное, там построили только «первую очередь» из шести запланированных, но по прикидкам в него уже влезет вся картошка, которую институтские биологи соберут в двух районах.

У меня, правда, к двоюродной появился вопрос: а какого рожна все это строится в небольшом поселке, а не в том же Горьком, ведь зимой отсюда картошку возить будет сложновато из-за морозов, но у нее было совершено другое мнение и я в очередной раз узнал, что «сам дурак и ничего не понимаю». А заодно узнал и то, что в Горьком все овощехранилища еще с довоенного времени напрочь заражены какой-то вроде как плесенью — благодаря активной разрушительной деятельности товарища Вавилова, и там — просто потому, что горьковчане, в том числе и те, которые в новых хранилищах работать будут — по старым тоже ходят и любые новые хранилища там за несколько месяцев тоже заразу подхватят. А вот у нас, да еще со «входным контролем» всей продукции, есть шанс такого избежать.

Собственно «контроль» в картофелехранилище институтские «сельских хозяева» учинили знатный, вообще четырехуровневый. Сначала вся поступающая картошка мылась и высушивалась, затем проходила через непростой ультрафиолетовый фильтр в ультрафиолете больная картошка светилась «неправильным» светом. И пока ее люди руками с конвейеров выбирали, но Валька собрала группу электронщиков, которым было поручено «придумать роботов», которые будут сортировкой заниматься. И парни у нее подобрались талантливые, они успели уже всю автоматику для теплиц разработать и теперь эту автоматику (изготавливаемую на трех горьковских заводах и нашей гитарной фабрике) устанавливали в теплицы. И примерно процентов двадцать теплиц были уже «полностью автоматизированы»: автоматы (причем управляемые вычислительными «бухгалтерскими» машинами) следили за освещением и влажностью (причем не только воздуха, но и грунта, и грунт в каждом контейнере с почвой отдельно мониторился непрерывно), поливали что надо когда надо, при необходимости не только водой, но и растворами удобрений. Правда, урожаи все же людям приходилось собирать, да и то лишь потому, что заниматься разработкой роботов-сборщиков огурцов и помидоров я запретил. Они бы наверняка такой придумали, но вот системы машинного зрения с видеокамерами по двадцать кило весом и ценой по тридцать тысяч рублей я считал извращением. Вот придумает кто-то ПЗС-матрицы цветные ценой в районе нескольких рублей, и вот тогда… Но не раньше!

А пока я тихо радовался тому, что урожаи зерна в полях выросли более чем приличные. Причем не только в наших двух районах на «экспериментальных» полях, и в других областях получилось страну урожаями порадовать. Правда, опять на полях, которые «принадлежали институту»: в новеньком совхозе «Нижегородский», специально для «экспериментов» организованном в Павлодарской области, и в небольшом опытном хозяйстве, обустроенном в Можайском районе Подмосковья. Но там поля были совсем маленькие, пока что по паре сотен гектаров — а средний урожай в «нечерноземной полосе» грозился даже превзойти четырнадцать центнеров с гектара…

Впрочем, и в черноземных областях урожаи только приближались к двадцати центнерам — и это институтским полям добавило проблем. Несколько неожиданных: вся уборочная техника в стране делалась в расчете на урожаи в районе именно двадцати центнеров, и сорок три центнера, которые успели вырасти в наших районах, этой технике оказались просто не под силу. То есть все же зерно собрали, и даже с минимальными потерями — но и комбайнов при этом поломали… почти все, которые в МТС районов были, и поломали. И урожай в результате собирали «раздельным методом», что оказалось много сложнее и дороже — но все равно, после подсчета всех затрат (если не считать поломанные комбайны, конечно) «экспериментальное» зерно вышло на треть дешевле, чем даже в самых лучших черноземных районах.

Насколько я выяснил, в правительстве вопросами улучшения качества уборочной техники занялись очень плотно: в НАТИ, например, все руководство института поменялось (а прежнее в большинстве своем отправилось собирать урожаи ягеля в местах его буйного произрастания), но в любом случае быстрых результатов ожидать не приходилось. Что приводило Вальку буквально в бешенство, так что у меня еще одна забота появилась: я через день заходил к ней и долго переругивался с двоюродной по любому подвернувшемуся поводу. Она на меня всех собак, конечно, спускала — зато после перебранок у нее этих «собак» уже не оставалось и она, успокоившись, остаток дня пребывала в хорошем настроении.

Вообще-то я такой метод «успокоения» еще в той жизни отработал: была у меня тетка, которая свою семью (и особенно дядьку моего) изводила (ну, работа у нее была действительно очень нервная: учительница младших классов). И я, когда к ним в гости заходил, «вызывал огонь на себя», высказывая вслух что-то такое, с чем она — и это я точно знал — была категорически не согласна. Она часа по два на меня всякое изрыгала — но потом, как мне дядька рассказывал, чаще всего не меньше недели вела себя спокойно и домашних уже не донимала. Просто ей уже нечем было их донимать, на меня все резервы тратила — а когда еще новые поднакопить получится. А я ее брань вообще не воспринимал, я ее даже и не слушал, просто вид делал, что «с ней не согласен» неважно по какому вопросу. А когда она уставала, «соглашался», и все сразу становилось хорошо и спокойно…

Правда, чтобы достичь такого уровня дзэна, нужно минимум троих детей с пеленок вырастить — но у меня-то к тому времени нужный опыт уже был и дзэн успел отрасти, да и сейчас «прежние наработки» я смог не растерять. А это и в моем доме добавляло спокойствия, мира и радости. Настолько добавляло, что Лида даже очень сильно расстроилась, когда Маруся с мужем и дочкой переезжали в свою уже квартиру.

Массовое переселение в новые квартиры «молодых специалистов» началось в Пьянском Перевозе уже в самом начале августа: опытнейшие военные строители существенно ускорили ведущиеся в поселке стройки, а на отделочные работы я, вспомнив «детство золотое», опять пригласил теток-колхозниц. Правда, особой роскошью новое жилье народ не поражало: в нарушение всех правил я распорядился квартиры людям предоставлять с самой минимальной отделкой, с полами, застланными самым дешевым линолеумом, причем линолеум стелили только в кухнях, а в комнатах полы делались вообще из оргалита, покрашенного масляной краской. И там даже обои на стены не поклеили, но, по моим самым детским воспоминаниям «из прошлой жизни» большинство новоселов все равно обои по возможности меняли уже через год максимум — а здесь и сейчас как раз «возможностей» стало куда как больше. В магазинах разных обоев всегда было очень много, буквально на любой вкус (ну, если не выпендриваться, конечно и вкус свой поумерить), с клеем обойным тоже проблем не было. А еще появились вещи ранее невиданные (но в быту очень полезные), причем такие, о которых нынешнее население даже и подозревать не могло. Например, уплотнители для оконных рам…

Я с такими впервые столкнулся в начале девяностых: профилированные самоклеющиеся каучуковые трубки. Вещь вроде несложная, но почему-то до этого уплотнители на рамах делали из какого-то паршивого войлока и на зиму, чтобы их окон все же не дуло, их приходилось заклеивать бумажными полосками. А сейчас я предложил такие все же производить, и в Дзержинске наладили производство нужного клея, а Зинаида Михайловна где-то организовала небольшой заводик, который только такие уплотнители и делал. Они, конечно, обходились несколько дороже паршивого войлока, раз так примерно в пять дороже — но люди, считать умеющие, сами приходили к выводу, что затраты на их приобретение окупятся в первый же год. И не в деньгах окупятся, а в собственном времени и силах, которые не придется тратить на заклеивание и расклеивание окон.

Это была всего лишь незначительная мелочь, добавляющая маленькие удобства — но когда таких мелочей набирается достаточно много, они делают жизнь ощутимо лучше, а потому пренебрегать ими явно не стоило. К тому же «с миру по нитке — голому рубаха», а три процента с продаж этих мелочей выливаются в уже достаточно интересные даже для страны суммы. Или даже совсем не три процента — но это был уже другой разговор…

А я, еще раз «вспомнив молодость», организовал (точнее, с поссоветом договорился, чтобы они организовали) поселковый «Комбинат бытового обслуживания населения». Который разместился в специально выстроенном для этого здании — и в нем были собраны вместе и ателье, и мастерская по ремонту обуви, и то, что сейчас именовали словом «металлоремонт». А так же подразделение, которое за деньги могло оказать людям помощь в обустройстве квартир — и сам стал первым там заказчиком. Для сестренки я выделенную ей квартиру полностью отделал: и обоями обклеил все комнаты (причем, чтобы выбрать «самые хорошие», я с ней в Москву слетал, в ГУМ), полы паркетом застелил, плитку в туалете и ванной комнате положил. И на кухне пол вместо линолеума покрыл очень красивой плиткой (которую, между прочим, в СССР из Болгарии возили, она была теплее, чем даже деревянный пол). Собственно, у себя в квартире я в кухне пол такой же сделал, чтобы было не страшно, когда Васька босиком по полу бегает…

Вот за что я особенно всю свою семью люблю, так это за то, что у нас никто друг друга не спрашивает «сколько это стоит и сколько я тебе за это должен». Семья — это именно семья, у нас вообще все общее… не совсем все, но уж с деньгами мы никогда дележки не затевали. Есть для чего-то (в семье если есть) — то тратим, нет — ну что же, как-нибудь перебьемся… Правда Валька, когда тоже пришла смотреть уже отделанную Маруськину квартиру, у меня спросила, где и почем я плитку для кухни брал — но когда я ей просто для ее кухни такую плитку привез, она чести семьи не посрамила: сказала, что «уж мастеров из Комбината я и сама найму» — и на этом разговоры на эту тему закончились. Это в институте мы денежки яростно делили — но ведь не для себя, а для дела…

А у кого дело было важнее, мы так и не решили. Решило руководство страны: в сентябре, когда стали понятны и урожаи картошки в «наших» хозяйствах, Вальке было присвоено звание Героя Социалистического Труда. В Москву я с ней тоже слетал, так как она страшно боялась в Кремль одна идти (ну что еще можно было ожидать от деревенской девчонки?), а вручавший ей награду Климент Ефремович не удержался от подколки:

— Вам, Валентина Алексеевна, за ваши достижения по-хорошему было бы правильно сразу две медали выдать, вы же, по всему выходит, одна всю страну накормить теперь можете. Но у вашего спутника еще две сестренки подрастают и одна уже работает, рук не покладая — так что мы тут, в правительстве, решили, что лучше уж у нас будет семья с пятью Героями труда, чем с двумя дважды Героями, а поэтому мы другие медали пока прибережем. Но лишь пока, какие ваши годы-то…

Валька от этого так смутилась, что уводить ее мне пришлось под руку, сама бы она даже от Ворошилова отойти не смогла бы. А в институте-то она всех своих так гоняла! Но да, там-то — «свои», а тут — люди, о которых в детстве нам в школе рассказывали, и даже в детском саду. Впрочем, последнее к Вальке не относилась: она в детсад попасть просто не успела, его и организовали, когда она уже в школу пошла…

У меня состоялась беседа и с Пантелеймоном Кондратьевичем, правда очень короткая, мы едва парой фраз обменяться успели, когда он подошел, чтобы тоже двоюродную поздравить:

— Мне остается лишь гордиться тем, что в наше стране такие семьи появляются! Поздравляю вас, Валентина Алексеевна, от всей души поздравляю. И тебя, Шарлатан, кстати, тоже: такую сестру воспитал!

— Это она меня воспитывала… и воспитывать продолжает по праву старшей. А если уж на то пошло, то это заслуга наших родителей, ну и бабы Насти, царствие ей небесное, которая всех нас растила и воспитывала, крапивы не жалея.

— Да, и в этом ты прав… хотя, кажется, на тебе она крапиву сильно экономила. А как у тебя дела с той задачкой, которую я тебе поставил?

— Продвигается потихоньку, но первые результаты вроде уже проглядываются. Немного странные, так что я их еще разок перепроверю…

— Но как проверишь — сразу ко мне, договорились?

Вообще-то «результат» я мог товарищу Пономаренко еще несколько лет назад выложить, но, чтобы он его воспринял, требовались определенные доказательства. В текущий момент он сам определили какие: «строгие математические» (хотя термин «математический» в его устах имел смысл, все же отношения к математике почти не имеющий), и вот подобрать «обоснования» под уже имеющиеся выводы было крайне непросто. Но — к моему большому удивлению — все же гораздо проще, чем я предполагал изначально. Проще, однако все равно требовалось ему и «основу получившихся выводов» подобрать такую, чтобы у него сомнений не оставалось, так что я пахал, как пресловутый раб на галере.

Но рабам все же было легче: их хотя бы кормили. Меня тоже Лида кормила, а так же, можно сказать, обувала и одевала — то есть жена следила, чтобы я и выглядел как следует выглядеть директору, и чтобы дрянь всякую в рот не совал, чтобы потом животом не маяться — но тут речь идет не об этом. Раба — его накормили — и дальше ему уже думать не надо: садись за весло и греби. А мне приходилось и грести, и одновременно думать, куда я гребу, да и всех прочих гребцов направлять… причем даже сидящих на других галерах, плывущих вообще в совершенно иные места. Да еще и заботиться о том, чтобы эти другие рабы тоже были сытыми, одетыми и довольными жизнью. И работой довольными…

И насчет довольства жизнью мне как раз и пришлось прилично потрудиться, правда, в основном языком. Хотя я и раньше больше именно им и работал, но тогда решались все же относительно простые «частные задачи», а теперь нужно было решать задачку уже «глобальную». Но ведь каждый знает, как нужно слона есть, так что я занялся пока исключительно Пьянским Перевозом, ну и, строго для кучи, родной деревней, Ворсмой и Павлово: пример хорошо работает лишь тогда, когда он работает в разных местах одинаково.

Насчет обустройства жилья я озаботился самым простым и незатейливым образом: на складах местного КБО всегда в достатке имелась паркетная доска, разнообразная керамическая плитка и даже отделочный камень, всякие мелкие «дополнительные удобства» вроде тех же уплотнителей на окна или карнизов для штор. А еще — можно сказать, вообще мелочь, но без нее все же жить, оказывается, гораздо хуже — пластиковые дюбели. А в обустроенном в том же КБО пункте проката домашней техники имелись и электрические дрели, и даже перфораторы. Но вот сверла твердосплавные или буры людям напрокат не выдавались, их нужно было отдельно покупать (хотя прямо в пункте проката они всегда в наличии имелись). Ну да, пустяк — но как без перфоратора или хотя бы дрели и без дюбелей хотя бы шторы в доме повесить? А когда это есть — данное развлечение именно развлечением и становится.

Вот только кто бы знал, как все это организовать было непросто! Взять те же дюбели: вот уж вершина хайтека, однако когда в стране годовое производство полиэтилена измеряется в тоннах, то даже выпуск столь высокотехнологичного изделия превращается в серьезную головную боль. И в неменьшую боль превращается обеспечение граждан хотя бы водонепроницаемыми занавесками для ванн, а если по всем таким «мелочам» пройтись, то остается лишь удивляться, как я с этим справился. То есть все же справлялся не я лично, тут в основном работали товарищи из Горьковского отделения Минместпрома, которым, например, химики из Дзержинска старались «в небольших просьбах» не отказывать. Да и в больших тоже, но тут уже исключительно «по возможности» — однако все старались эти возможности все же изыскать: чем занимается Минместпром, все прекрасно знали, а, допустим, из Дзержинска в Павлово на автобусе можно было за час доехать. А можно был в хозяйственные магазины в Павлово и не ехать, в вылезти из автобуса в Горбатове: этот город тоже превратился в небольшой, но «бурно развивающийся индустриальный центр», и там магазины тоже пустыми не стояли.

После долгих размышлений (в основном связанными с «транспортной доступностью» этого старинного городка) Зинаида Михайловна решила именно там поставить небольшой автосборочный завод, на котором уже серийно выпускались обновленные «телегомобили», получившие, наконец, официальное наименование «Горбатовец». Заслуженно получившие: за новом заводе собиралось по семьдесят тысяч сугубо сельских авто в год. То есть должно было собираться, а пока производство лишь налаживалось — но уже в текущем году по плану намечалось почти тридцать тысяч машиной собрать — а местные рабочие и инженеры план прилично перевыполняли…

На самом деле на предприятиях местпрома много где планы перевыполнялись — и, с моей точки зрения, причина тут была одна. Я все понимаю про «трудовой энтузиазм» и «коммунистическую сознательность», но когда зарплата прямо коррелирует с производством нужной людям продукции, то почему-то этой продукции становится больше. И я, высказав в свое время эту точку зрения Зинаиде Михайловне, периодически с ней спорил, доказывая, что и на предприятиях, которые ТПН не выпускают, действует та же самая схема:

— Люди-то везде одинаковые, а если предприятие сверх плана зарабатывает сугубо безналичные деньги, то они и их постараются использовать в личных шкурных целях. И это, на самом деле, очень хорошо!

— А чего хорошего-то, если цели шкурные? — возмутилась наша «товарищ министр».

— Так шкурные они довольно своеобразно: на эти деньги люди строят всякое, типа дворцов культуры или пионерских лагерей с домами отдыха, причем не только для себя, но и для тех, кто работает на предприятиях, выпускающих ТНП. Получая за это все же не наличные деньги, хотя все же часть им в премиальный фонд от таких предприятий и поступает в благодарность, а все те же сверхплановые товары. Все довольны, все смеются — и Минместпром в тяжких раздумьях мучается, прикидывая, куда уже ему сверхплановую выручку деть. Тут же те самые три процента наценки целиком в министерстве остается.

— Ну да, и много с тех трех процентов мы заработаем?

— Достаточно. Но я тут, по просьбе Пантелеймона Кондратьевича, очень внимательно изучил работы товарища Сталина, и выяснил, что он с вами категорически не согласен. Я имею в виду, товарищ Сталин не согласен.

— И в чем же?

— В трех процентах. В тех трех процентах, которые вы стараетесь на развитие производства в министерстве пустить.

— Ну-ка, ну-ка, с этого места поподробнее. Я давно раздумывала, по какой такой причине тебя Ю Ю так страстно избить хотела, а сейчас вроде ее понимать начала. Но хочу убедиться, что желание мое обосновано, и что бить я тебя буду без малейших угрызений совести, а мне-то тебя избивать никто не запрещал…

— Ну что же, я готов вам нужные обоснования дать. Правда, я на память не скажу, в каких именно статьях товарищ Сталин говорил… писал про эту торговую наценку, но они писал, что наценка эта потому и торговая, что тратиться она должна на покрытие расходов на доставку и продажу товаров, а если здесь выходит что-то сэкономить, то вся такая экономия должна направляться именно на развитие торговых предприятий.

— Ну, допустим, ты мне статьи эти потом покажешь. И если ты опять наврал… но тогда на какие шиши нам новые предприятия строить?

— Этих трех процентов всяко на строительство не хватит…

— Ну да, но мы и с амортизационных прихватываем немного, и с накладных…

— Нарушая тем самым социалистическую законность! Слегка так, некритично, и методами, под статьи УК не попадающими, но все же нарушая — но это потому, что вы не выполняете явного указания товарища Сталина! А он, между прочим, русским по белому писал, что в себестоимость необходимо закладывать и расходы будущих периодов, которые будут направляться как раз на расширение производства. И особо указывал, что в определении себестоимости товаров дефицитных можно — а думаю, что и нужно — закладывать будущие расходы на расширение их производства. А вот когда товара станет достаточно, то такие расходы можно будет из себестоимости исключить.

— Ага, вот у тебя дюбели эти — на них у нас пластмассы не хватает. А если мы в их цену заложим постройку нового пластмассового завода, то они не по гривеннику будут, а по тыщще рублей!

— А у Иосифа Виссарионовича нигде не сказано, что такие расходы нужно закладывать в какие-то отдельные товары, он наоборот говорит, что их надо размазывать по всей товарной группе, чтобы цены не росли безумно. А вот по чему эти деньги размазывать — это уже вам решать. Причем, замечу, лично вам!

— И как ты мне предлагаешь их размазывать?

— Очень просто. Допустим, мы сейчас говорим только о полиэтилене высокой плотности, из которого дюбели делаются. Так вот, строить отдельный завод чтобы у нас лишь дюбелей в достатке было, смысла точно нет. Но из полиэтилена потом можно будет делать много чего: и вешалки для одежды, и пробки для бутылок, и фигову тучу всякого разного кой-чего — и вот на все это расходы размазать и нужно будет.

— Ты мне два предмета назвал, с дюбелями три будет. А что еще?

— Я вам что, Кассадра? Мне все же будущее неизвестно — но вот если вы у народа спросите… у специалистов разных, что они смогут из пластика сделать если его будет у нас дофига, то они вам дофига всякого и расскажут. Вы всю эту фигню обобщите, прикинете, где в будущем за счет полиэтилена огромная экономия получится…

— Ладно, пока ходи не побитый. А статьи товарища Сталина ты мне все же принеси! А то, боюсь, опять ты наврал… хотя, как всегда, все же с пользой, но я проверю!

Очевидно, что Зинаида Михайловна подсунутые ей статьи Сталина внимательно прочитала. В магазинах товары, конечно, не подорожали, но появились новые, в цену которых она явно допрасход «на развитие производства» заложила. И, я уверен, следующей весной ряд товаров в очередной раз уже не подешевеют — но это лично меня мало касалось. А вот то, что она поделилась полученной от меня информацией с начальством, меня уже коснулось вплотную: я как раз сидел с женой, разбирая очередную не особо понятную ей тему, как зазвонил телефон. И знакомый голос нашего партийного босса сообщил:

— Мне тут сказали, что ты уже из текстов научился нужную информацию автоматически извлекать…

— Не всю, но да, кое-что уже получается извлечь и даже, как бы выразиться, кристаллизовать. Правда, я не думаю, что полученные кристаллы вам сильно понравятся…

— Ты не баба, чтобы мне… мне как раз плевать, понравится мне это или нет. Но ты обещал сначала мне все рассказать, а рассказал…

— Зинаиде Михайловне я рассказал лишь то, что сам вычитал… в процессе подготовки материалов для анализа. А вот выводы полученные я пока никому не сообщал.

— Значит, сообщишь мне. Да ты не бойся, я гонцам, приносящим дурные новости, голову не рублю — а то бы в Москве вообще народу бы не осталось. Как насчет завтра утром?

— Послезавтра после обеда, мне тут кое-что обязательно закончить нужно.

— Хорошо, я жду…

Я уже давно мог все товарищу Пономаренко рассказать, но сейчас у меня появились и «веское строго математическое обоснование», да и «показательный пример» уже имелся. Так что я закончил — спокойно закончил — отладку программы, выполняющую расшифровку закодированной информации непосредственно в канале большой вычислительной машины и в Москву в среду утром вылетел с чувством глубокого удовлетворения от хорошо выполненной работы. А после обеда, поздоровавшись с «начальником партии», на его нетерпеливый вопрос ответил тоже ровным и спокойным голосом:

— Как я предупреждал, результаты автоматического анализа работ товарища Сталина вам не понравятся. Очень не понравятся, но тем не менее прошу вас дослушать меня до конца. Это недолго, я займу от силы минут десять. А вот сколько времени нам потребуется для обсуждения безусловно возникших вопросов, я предсказать не берусь.

— Не тяни резину, мне можешь без этих твоих… предисловий. Ну так что там получилось у тебя?

— У меня получилось, что основа всей марксистско-ленинской идеологии является ловко сконструированной ложью. И товарищ Сталин это сумел и сам понять, и людям об этом сказать. Правда, в силу ряда причин он это говорил… не совсем четко, но вот руководству страны, я считаю, это знать необходимо чтобы не совершать по-настоящему непоправимых ошибок.

— И что же, по твоему, выходит, в марксизме является… ложью?

— Основа марксизма. Теория прибавочной стоимости — а то, что она изначально ложна, легко поймет каждый, кто хотя бы пять минут об этом непредвзято подумает. А чтобы вам напрягаться не пришлось, я быстренько всю эту ложь вам сейчас и обрисую…

Глава 7

В свое время (если я не путаю, лет так через десять) американский американец Терри Виноград (ударение в его фамилии на буку «о» нужно было ставить) придумал интересную программу с легко запоминающимся названием «SHRDLU», которая должна была «понимать» естественный язык, причем «понимать» на уровне, достаточном для голосового управления роботами. А чтобы эту программу разработать, он сначала разработал целую теорию по поводу семантического разбора фраз этого самого естественного языка. И там — то есть в теоретической части его работы — имелась небольшая часть, в программной реализации отсутствующая, но для моих целей в общем-то необходимая: он ввел теоретическое понятие «семантического гнезда». То есть группы слов и выражений, обозначающих что-то близкое по смыслу (и синонимия здесь — лишь часть такого «гнезда»). Однако в его реализации идея развития не получила (роботами можно было управлять и с использованием ограниченного словаря) и в основном он уперся в разбор случаев полной или частичной омонимии. Теоретически он омонимию все же разобрал и даже кое-что из теории воплотил в своей SHRDLU, но все же упор он сделал на семантическом разборе фраз с использованием ограниченного словаря, и для управления роботами этого оказалось достаточно.

А вот для автоматизации смыслового анализа текстов (тем более по части поиска определенных взаимосвязей в них) без реализации семантических гнезд шансов получить что-то работающее практически не было, так что я в начале лета посадил своих «лингвистов» за составление словарей этих самых синонимов — причем именно в контексте «гнезд». Работенка была, конечно, адова: там для каждого термина нужно было не только синонимы выбрать, но и сделать ссылки на «синонимы синонимов» с тэгами, определяющими как «степень синонимии», так и «семантическую область применимости» каждого из них. А так как язык (в особенности русский) и на синонимы богат изрядно, и слов в нем очень много, то «первую итерацию» ребята провели на базе как раз Собрания сочинений Сталина. Да, Иосиф Виссарионович владел довольно богатым словарем, но все же в большинстве случаев свои именно письменные работы старался излагать на простом, понятном каждому крестьянину, языке — так что первая версия этого «словаря синонимов» получилась довольно компактной. Совсем, можно сказать, компактной, всего-то в ней было около сорока двух тысяч статей, и на каждый термин в среднем приходилось порядка двух десяток ссылок на синонимы. Понятно, что проведение анализа текста с использованием такого словаря получалось делом исключительно не быстрым, и даже поиск фраз по «ключевым словам» с использованием в том числе и синонимов этих слов иногда часы занимал — но если точно знать, что искать (и вдобавок точно знать, где искомое и находится), то вполне можно получить и наукообразные «весьма убедительные результаты». Убедительные по крайней мере для тех, кто не понимает, как подобный поиск вообще можно осуществлять…

Так что когда Пантелеймон Кондратьевич попросил меня «изложить факты» (сурово при этом взглянув — и не на меня, а на «и сопровождающих меня лиц»), я остался спокоен. Так же спокойно поглядел на самого Пантелеймона Кондратьевича, на сидящего рядом с ним Павла Анатольевича, набрал в грудь воздуха и начал свои объяснения:

— Как вы все знаете, Маркс утверждал, что капиталист-промышленник грабит пролетариев, присваивая возникающую в процессе производства прибавочную стоимость. Я верно этот тезис воспроизвожу?

— Да, и что тебе в этом не нравится?

— Мне? Да мне на него вообще плевать. И особенно плевать, поскольку я полностью согласен с позицией товарища Сталина о том, что он является передергиванием с первой и до последней буквы.

— А… а почему ты считаешь его… передергиванием?

— Потому что совершенно очевидно, что в процессе производства никакая прибавочная стоимость не возникает. Ведь производство чего угодно вообще не зависит от того, при какой общественной системе оно ведется, а у нас в СССР никакой прибавочной стоимости вообще нет.

— Но это у нас, при социализме…

— Это — везде, и от «измов» вообще не зависит. Давайте рассмотрим очень простой пример: допустим, какой-то товар стоит на рынке три рубля или доллара, пусть доллара, раз мы про капиталистов говорим. А капиталист посмотрел вокруг, все посчитал — и выяснил, то для производства товара нужно сырья, материалов и оборудования потратить на доллар, и еще доллар рабочим заплатить, чтобы они товар сделали. Он покупает — по рыночным ценам, заметьте, сырье и все прочее, покупает — опять по рыночным расценкам труд рабочих и в результате получает этот же товар за два доллара. Рабочих он рассчитывает — по рыночным ценам рассчитывает, и где он здесь рабочих ограбил? Нигде, все счастливы и довольны.

— Но ты сам сказал, что товар стоит трояк.

— На рынке стоит, но у капиталиста этот товар просто на склад попал. Товар за два доллара. Который он может куда угодно деть, даже запихнуть себе… — я оглянулся на сидящую рядом со мной Ю Ю и развивать мысль в этом направлении не стал. — У него есть товар, на который он потратил два доллара, и за который он рабочим заплатил полностью. И никакой прибавочной стоимости в производстве не возникло.

— Но он же его продаст уже по три рубля… доллара!

— Может продаст, а может и нет. Может, еще сто таких же хитроумных капиталистов этот же товар решили произвести и теперь на рынке затоваривание, его вообще никто покупать не хочет. Но вы отметили главный момент, хотя — по привычке считая тезисы Маркса изначально верными — этого даже не заметили. А вот товарищ Сталин — заметил, он в своей теоретической работе особо подчеркивал, что марксова теория прибавочной стоимости тут неприменима. Он вообще-то об экономике социализма писал, но нигде не отмечал, что теория эта неприменима только для экономики социалистической. Ну так вот: прибавочная стоимость возникает не в процессе производства, а в процессе торговли, и грабит капиталист-торговец не промышленного рабочего, а покупателя поставляемых им на рынок товаров. И все передергивание у Маркса базировалось на том, что чаще всего — не всегда, но именно чаще всего один капиталист выступал и как промышленник, и как торговец. А пролетарий — он вообще всегда является не только рабочим, но и покупателем, которого капиталист-торговец грабит. Но довольно часто промышленник и торговец — все же разные люди, и чаще всего промышленник, выступая во второй своей ипостаси в качестве торговца, произведенную продукция продает, причем гораздо ниже так называемых рыночных цен, торговцу розничному, который как раз грабит пролетария-покупателя наиболее сильно. По закону грабит — но законы-то как раз он и принимает!

— Пример твой забавный, но неубедительный какой-то. Ты же сам сказал, что капиталист-промышленник и сам торговцем является, так что…

— Может являться, а может и не являться. Но он, продавая изготовленный на его заводе товар, становится уже чистым торговцем, к производству отношения не имеющим. Ему-то при продаже вообще неважно, откуда товар взялся, он мог его и не производить, а купить где-нибудь задешево за границей. Здесь ведь важно не это, а то, что прибавочная стоимость возникает исключительно в момент совершения акта купли-продажи, и анализ всей обработанной информации показывает, что товарищ Сталин очень четко это понимал. Без системного анализа понимал — но понимал так же и то, что толпы малограмотных марксистов-ленинистов впадут в состояние глубочайшего когнитивного диссонанса, если им сказать, что Ленин был обычным болтуном и врагом собственной страны, мечтавший отдать ее в качестве колонии немцам…

— Ты что себе позволяешь? — возмущению товарища Пономаренко, казалось, не было предела. А сидящий до этого в довольно расслабленной позе Судоплатов резко напрягся и вопросительно взглянул на Ю Ю, очевидно, ожидая, что она как-то пресечет мое «хамство».

— Вот теперь вы, Павел Анатольевич, поняли, почему мне всегда хотелось его избить до полусмерти. Но к сожалению, в том числе и моему, Шарлатан, как и всегда, оказывается прав. Он проводил анализ работ товарища Сталина, а на мой институт возложил работу по предварительному анализу, точнее, к подготовке проведения такого анализа, работ Ленина. И мы даже успели по нескольким критериям провести предварительный анализ примерно сотни самых знаковых его работ, а с нашими — опять подчеркну, очень предварительными — выводами я Вовку все же ознакомила. С печальными выводами: идеология самого Ленина крайне близка к троцкизму, а наиболее существенные различия в воззрениях Ульянова и Бронштейна заключались лишь в том, что Троцкий старался превратить Россию, а затем и Советский Союз в колонию Соединенных Штатов, а Ленин предпочитал видеть в качестве метрополии Европу. А конкретно, Германию, Британию и Швецию.

— Ну Швеция-то конечно метрополия из метрополий, — несколько растеряно отозвался Пантелеймон Кондратьевич, — так что, очевидно, ваши способы анализа в результате выдают полную чушь…

— Я не думаю. Ведь именно по прямому указу Ленина право на денежную эмиссию в России, а затем и в СССР было передано шведскому банку. Частный шведский банк из клана Ротшильдов эмитировал советские деньги в любом нужном им количестве и перед правительством СССР за это не отчитывался, как не отчитывался за вывоз золота и иных ценностей за границу! То есть основа независимости государства была полностью передана в руки иностранного капитала — что, собственно, и является базисом экономического колониализма. И товарищ Сталин буквально выдернул нашу страну из пропасти, в которую ее толкали Ленин и его приспешники… которых, кстати, товарищу Сталину позже пришлось ликвидировать поголовно, так как исправить их было даже теоретически невозможно. И эти сволочи прекрасно понимали, что действия Сталина мешают превратить Советский Союз в колонию Запада, поэтому неоднократно пытались его физически ликвидировать. Тот же Дзержинский этого даже не скрывал, но он просто не успел осуществить убийство Сталина!

— То есть, вы хотите сказать, что тут Сталин успел первым? — несколько ошарашено поинтересовался Судоплатов.

— Нет, то есть я не думаю так. Из нашего анализа получается, что Иосиф Виссарионович всегда использовал исключительно аппаратные методы борьбы с идеологическими врагами. И никогда не совершал противозаконных действий, ну а то, что он часто использовал против этих… граждан законы, которые они же и приняли, лишь свидетельствует о том, что он — в отличие от всей этой бандитской шайки — действия свои просчитывал на много шагов и на много лет вперед. И лично я думаю, что единственная причина того, что Иосиф Виссарионович не успел свои теоретические идеи консолидировать в одной программной работе, было как раз то, что он понимал: пока в нашей стране последышей Троцкого и Ленина гораздо больше, чем его сторонников, и он старался использовать постепенные методы переубеждения, чтобы не спровоцировать новую гражданскую войну. Но если, как их назвал Шарлатан, малограмотных ленинистов, изолировать от идеологических лидеров, а самих этих лидеров качественно зачистить, то уже лет через… Вовка думает, что лет через десять, но я не столь оптимистична, и больше склоняюсь к двадцатилетнему сроку… В общем через несколько лет те тезисы, которые мы сейчас сформулировали на базе анализа сталинских работ, станут общепринятыми. Но для этого руководству страны и в частности вам лично о наших выводах стоит знать. Чтобы не наделать непоправимых ошибок и, по возможности, исправить уже допущенные.

— Товарищ майор, о каких допущенных ошибках вы говорите? — звенящим голосом решил уточнить Судоплатов.

— Ошибочной практики коренизации, например, от которой вред мы наблюдаем ежедневно и ежечасно. И о самой критической ошибке: предоставлении республикам права выхода их СССР. Я вот прямо сейчас не смогу перечислить все потенциальные проблемы, которые это право уже создает для страны и для государственной идеологии особенно. Просто потому, что мы только приступили к анализу возможных последствий — но в качестве примера назову лишь одно: по нашим расчетам это может с вероятностью свыше семидесяти процентов привести к межнациональным войнам, в которых погибнет уже несколько десятков миллионов человек. На радость буржуям погибнет…

— И вы это вычислили… как? Вам товарищ Кириллов предложил поводить такой анализ?

— На самом деле Вовка попросил вычислить варианты причин, по которым тот же Ленин, наверняка прекрасно понимавший, что теория прибавочной стоимости — всего лишь лапша на уши неграмотного гегемона, разработанная на деньги банкиров клана Ротшильдов, все же так упорно ее продвигал в российские массы, не обращая внимания даже на то, что и Маркс, и Энгельс настолько люто Россию ненавидели, что предлагали вообще все славянское население страны уничтожить, а совсем уже отсталых нацменов обратить в рабство европейцам. То есть старательно внедряли в стране идеологию откровенных врагов — и мы, исследуя причины внедрения в идеологию исходно ложной теории, и пришли к столь странным выводам.

— То есть вы изначально считали, что теория прибавочной стоимости ложна?

— Нет, — в разговор снова вступил я. — Изначально я просто попытался вычленить базовые тезисы экономической теории товарища Сталина, а когда мне это удалось, я проанализировал вообще всю структуру этой теории с позиций системного анализа. Как вы, скорее всего, уже слышали, в любое системе действуют множество факторов, некоторые из которых являются значимыми, некоторые — производными от значимых, а некоторые вообще являются случайными, но выглядящие как значимые. Вот если взять хотя бы огурцы и их влияние на мировую историю…

— Спасибо, мне уже Павел Анатольевич про огурцы рассказывал.

— То есть вы уже в курсе. Так вот: собственность на средства производства значимым фактором в экономике не является. Она — всего лишь фактор производный, более того, она производный от производного фактора. А значимым тут является право управления деньгами, которые, как известно еще со времен Рикардо, всего лишь мера человеческого труда, и право присвоения определенной части этих денег и иных имущественных прав. И капиталистическими странами управляют не промышленники, и даже не торговцы, а банки. Крупнейшие промышленные компании США, о которых знает весь мир, даже не входят в первую двадцатку самых богатых организаций, а первые два десятка мест в этой иерархии в США и Британии занимают банки. Но и торговые империи идут сразу за банками, впереди промышленных империй, так что понятно, ради чего банкиры финансировали Маркса. Он разрабатывал теорию, которая должна было объяснять простому народу, что на банки им вообще внимания обращать не следует, а молча и радостно нести в них якобы на сохранение свои денежки.

— Ну, допустим, ты прав. И что нам в таком случае делать надо? Начинать кричать на всех углах, что страна много лет шла по ложному пути?

— Так она и не шла, Иосиф Виссарионович ее умело направлял по пути истинному. Нам просто нужно с этого пути не сворачивать, а для этого в первую очередь исправить ряд ошибок, которые он исправить не успел. И с точки зрения экономики, с позиции развития промышленности и сельского хозяйства, а так же нашей советской культуры нам срочно нужно мелкие дополнения к сталинским законам внести. Сейчас уже можно этим заниматься, вон, Павел Анатольевич площадку для этого уже расчистил, так что можно приступать.

— Ну, рассказывай тогда, что нам делать нужно.

— А я не знаю. Моя работа заключается в том, чтобы вычислять потенциальные негативные последствия воздействии каких-то факторов, а вот как воздействовать нужно, я и понятия не имею. То есть по мелочи, на основании опыта… опыта Зинаиды Михайловны главным образом, кое-что посоветовать могу — но она сама это куда как лучше меня скажет.

— Понятно… пришел, нахамил, обозвал много кого нехорошими словами — и в кусты. Но, наверное, это и правильно: ты еще мал, чтобы серьезные решения предлагать. Я тебе все равно не верю, поскольку ты всегда врешь, но… все материалы по своим выводам мне пришли, с первоисточниками пришли. Можешь даже в этой, как ее, в электронной форме. И вы, товарищ Ю Ю, тоже все, что вы насчитали, нам передайте по возможности… Все, на этом закончим, можешь быть свободен. Вы на ужин-то останетесь? Обещаю, на сегодня больше эту тему не затрагивать…

— Если вы не возражаете, то мы уже дома поужинаем, — очень вежливо и спокойно ответила «майор Госбезопасности в отставке», — у нас все же дети дома, можно сказать, без присмотра остались…

Уже в самолете Ю Ю мне сказала:

— Надеюсь, теперь ты понял, почему мне так хотелось тебя избить, да и, откровенно говоря, иногда снова такое желание возникает. Но я уже читала твой учебник о том, как и зачем доводить людей до бешенства, и, надеюсь, сегодня и сама с этим неплохо справилась. Однако, если бы тебя Павел Анатольевич решил бы пристрелить на месте, я бы ему мешать не стала.

— Он бы не решил, на такие собрания с пистолетом все же люди не ходят — а без пистолета кого-то пристрелить не получается. Но если я сегодня и тебя взбесил, то извиняюсь: не я же тебя на эту встречу пригласил…

— Можешь не извиняться, я все равно не извиню. Но мне теперь вот что интересно: наши институты сразу закроют или пока подождут?

— Не закроют. Товарищу Судоплатову от моего пользы всяко больше, чем вреда, а твой как раз для правительства специалистов и готовит, причем специалистов незаменимых. Но вот что в правительстве со всем прочим делать решат… надо бы с Зинаидой Михайловной на эту тему отдельно поговорить.

— Без меня с ней говори, у нее к тебе все же отношение… в общем, она из твоих речей уже научилась выделять суть. И, что важнее, соотносить твои хотелки со своими возможностями. А когда твои программисты закончат программу по хотя бы трехфакторному анализу произвольных текстов? Потому что часами ждать прогонов по одному фактору чтобы убедиться, что значимость его никакая, несколько обидно.

— Не скоро, очень не скоро. У нас сейчас просто техническая база не позволяет этого делать: пока отдельные словарные записи мы вынуждены вытаскивать в память с дисков, ускорить анализ мы технически не можем. Вот когда мы сможем хотя бы десяток статей из словарей синонимов в памяти машины держать…

— Так же потребуются тысячи килобайт, а такого, мне кажется, вообще никогда достичь не получится!

— Я надеюсь, и у меня есть веские основания так надеяться, что лет через… в общем, ты не столь оптимистична, у нас будут машины с оперативной памятью в сотни и даже тысячи мегабайт. И вот тогда мы сможем и куда как более сложные задачи ставить и решать.

— Опять врешь? Впрочем, ты даже врешь как-то… обоснованно, так что я дождусь. Да, ты Лиде-то говорил, куда тебя вызвали и зачем?

— Нет конечно, зачем жену волновать?

— И ты опять прав: я своим тоже ничего не сказала. Но ведь спросят, так придумывай, что нам отвечать-то им всем? Очень убедительно отвечать…

Идея товарища Ильгарова насчет закладки фундаментов для будущих жилых домов осенью оказалась весьма удачной. В том числе и потому, что товарищ Коробова отдельно вникнув в мои предложения по расширению функций сберкасс в денежном обороте страны, пришла к естественному выводу о том, что тут одними программами отделаться не получится — и учредила в Пьянском Перевозе новое предприятие. Небольшой и сугубо «отраслевой» институт с полусотней сотрудников (а откуда она этих сотрудников набрала, осталось совершенно непонятным, вроде на молодежь не сезон еще был), и возложила на меня обязанность этих людей в поселке как-то обустроить. По счастью, за те пару месяцев, что мы не встречались, рассудка она не лишилась и людей «в чистое поле» в Перевоз присылать не стала, а просто обязала меня «до декабря для них жилье приготовить». Причем, как экономист и бухгалтер, прекрасно понимающий смысл терминов «смета» и «материально-техническое снабжение», она выделила и деньги на строительство, и фонды на все необходимые материалы. Но вот что мне сильно не понравилось, так это то, что институт официально должен был называться «Институт проектирования средств автоматизации торговли с опытным заводом», а в качестве именно «опытного завода» она решила использовать радиоцеха гитарного производства, но на расширение и дооборудования завода электромузыкальных инструментов не выделила вообще ничего. Я с ней по этому поводу поговорил (по телефону), к консенсусу мы в результате не пришли — но у меня и без нового института забот хватало, так что я решил отложить основную перебранку до зимы.

Я вообще все «административные» дела отложил, причем по принципу «не стоит откладывать на завтра то, что можно вообще не делать» — потому что «лингвисты» как раз в конце октября вроде как придумали схему распознавания омонимии, а там даже алгоритмы будущих программ получались… не получались они пока, хотя «на словах» схема у них выглядела очень даже заманчиво и в чем-то понятна. Однако «перевести» ее с терминологии лингвистики в термины программирования выходило с большим трудом — но задачка и выглядела очень интересной, да и перспективы ее решения просматривались неплохие. Не в смысле, что «можно быстро ее реализовать», а в смысле «если получится, то там такого натворить можно будет!»

Вторая — и тоже очень интересная — задачка начала прорисовываться в группе, которую прислал в институт Судоплатов. Там то чистые математики были, и они все же придумали (причем уже на алгоритмическом уровне) как описать топологию печатных букв, чтобы их однозначно распознавать, и даже наметили пути распознавания случаев, когда часть букв не пропечаталась или из-за грязи несколько букв слились в одну непонятную кракозябру. А в каком-то московском институте уже придумали прибор, позволяющий эти тексты машине «читать»: растр с телевизионной передающей камеры они научились практически в реальном времени переводить в последовательность битов. Вроде и невелико достижение, но пока еще в мире вообще ничего похожего не было! А уж как эти битовые матрицы будут потом в компах считываться, разработчикам программ распознавания текстов было в принципе безразлично, тут главным было то, что у них уже было с чем начинать работать.

А вот последствий моего «выступления» перед нашим партийным боссом и главным МГБшником страны все не наступало и не наступало. И я уж стал было думать, что зря старался — но уже в конце декабря мне показалось, что «что-то происходит». А окончательно убедиться в том, что какие-то последствия все же наступили, я смог в начале января, когда мне пришло официальное приглашение на «траурное заседание в ЦК, посвященной годовщине смерти товарища Сталина». Ну да, на это заседание даже не всех Первых секретарей республик пригласили и очень не всех секретарей обкомов — а вот без рядового комсомольца там было не обойтись. Ну а так как «приглашение» была за подписью товарища Пономаренко, я за разъяснениями обратился не к Светлане Андреевне (которая последние пару недель вообще, по моему, с работы не уходила — столько у нее внезапных дел появилось), а к соседке снизу. А Ю Ю, немного подумав, высказала свое мнение:

— Мне кажется, что они там поняли, как ты их снова обманул. И это, в общем-то, хорошо. А если тебе потребуется моя помощь… я, пожалуй, тоже в Москву прокачусь. Просто так, по магазинам, например, пройтись, концерт какой-нибудь послушать…

— Но ведь тебе, боюсь, даже места в гостинице найти не удастся.

— У меня там знакомые есть хорошие, которые даже спрашивать не станут, зачем я приехала. Так что о том, что я в столице, знать будешь только ты один.

— Ну и нафиг ты мне там нужна будешь?

— Меня все же не одной математике учили. Так что, когда в тебя начнут стрелять, я тебя прикрою. Я знаю, как это делать.

— Если будут стрелять.

— Нет, именно когда…

Глава 8

Моя «первая любовь» все же относительно причин вызова меня в Москву на партсобрание ошиблась, причем ошиблась коренным образом: с моим «выступлением» он вообще не был связан. Просто кто-то (кто-то, носящий фамилию Пономаренко) вспомнил о былой популярности в народе «чудесного мальчика» и решил снова на этой популярности сыграть. Удачно сыграл (судя по тому, что в стране началось после этого «траурного заседания»), да и мне немножко ништяков обломилось. В основном ништяков сугубо морального плана, но все равно было очень приятно.

Началось собрание в полдень, и первым на нем выступил товарищ Ворошилов. Он сообщил, что на утреннем заседании Президиума Верховного Совета было принято решение в память о товарище Сталине учредить новый орден, а в конце своей краткой речи добавил:

— Мы пригласили на наше собрание товарища Кириллова, простого советского комсомольца, и у некоторых товарищей, сидящих в этом зале, это вызвало определенное недоумение — но я постараюсь его развеять. Этот комсомолец стал самым молодым Героем Социалистического труда, заслуженно стал, а вскоре был награжден и второй медалью Героя. А еще он стал единственным, наверное, в истории человечества кавалером ордена имени себя, причем таких орденов, равных по статусу с орденом Красного Знамени — еще до того, как указом товарища Сталина ему было дано право лично награждать этим орденом советских людей — он успел получить пять штук. Если же перечислять все его государственные и ведомственные награды, то наше собрание затянется до позднего вечера — но очевидно, что его заслуги перед Советским Союзом исключительно велики, заслуги в развитии нашего сельского хозяйства и заслуги в развитии советской промышленности. Но этим его работа не ограничилась, он — по собственной инициативе — провел огромную работу по систематизации творческого наследия товарища Сталина и его популяризации в массах, потому Президиум Верховного Совета принял единодушное решение вручить орден Сталина за номером один товарищу Кириллову Владимиру Васильевичу. Владимир Васильевич, поднимитесь, пожалуйста, на сцену…

Ну да, все было проведено очень торжественно, но после вручения мне ордена тот же Ворошилов мягко намекнул, что «теперь мы перейдем к рассмотрению сугубо партийных дел» и меня из зала специальные люди тихонько выпроводили, правда, сообщив перед тем, как дать мне окончательный пинок под зад (то есть у дверей здании Сената, где собрание проходило, к которым меня очень вежливо проводили), что все необходимые для моей дальнейшей работы материалы мне будут оправлены «в электронной форме» уже сегодня.

А за дверьми меня посетило чувство дежавю: у крыльца стоял древний голубой «ЗиС», за рулем которого (с очень ехидной улыбочкой) сидела Светлана Андреевна. Однако чувство это почти сразу и пропало: в салоне еще Ю Ю разместилась. И пока машина ехала на аэродром (мой «Буревестник» был посажен в Монино), Светлана Андреевна картину слегка прояснила, точнее, мы ее взаимно раскрыли:

— Ну ты, Шарлатан, и предусмотрителен: мы тебя не предупредили об охране, так ты свою притащил. Но ты, между прочим, подругу свою мог серьезно подвести: у нее-то сейчас разрешение на ношение оружия нет, и хорошо, что я ее вовремя заметила.

— Я ее не притаскивал, она сама. И про оружие я ничего не знал.

— Да, я сама приехала, на всякий случай, — подтвердила мою версию Ю Ю, — но разрешение на ношение и использование личного оружия у меня есть.

— Ну и хорошо, — облегченно вздохнула Светлана Андреевна, — а то я думала, как бы мне умолчать в рапорте о том, что вы с оружием были. А пришлось бы умалчивать, я-то в курсе, что вы стреляете гораздо лучше меня и вас подставлять у меня ни малейшего желания нет. А вот риск того, что враги могут применить…

— Вы сделали ошибку, не сообщив мне о том, что охрану Вовки вести будете, если бы я об этом заранее знала, то… нет, все равно бы приехала, но была бы чуть более спокойна.

— Ладно, дома мы отдельно поговорим о нашем… личном взаимодействии в дальнейшем, у нас, боюсь, много совместных забот появится.

— Да, я в курсе, нам в институт уже прислали вопросы по специализации наших выпускников. И не только для Павла Анатольевича их подготовить нужно будет… Мы сразу в Перевоз летим?

— Сейчас — да. Мы должны вылететь не позднее половины второго, по нашему мнению за такое время никакой провокации никто подготовить просто не успеет. Ну а насчет Перевоза — там мы контролируем вообще все.

— Дамы, а мне можно узнать, о чем тут вообще речь идет?

— Можно. Получи у Павла Анатольевича специальный допуск, — начала Светлана Андреевна, но ее прервала Ю Ю:

— Два допуска, моя тематика отдельно проходит.

— Два допуска, и мы с удовольствием тебе все расскажем. Заявку на допуски мне подавай, я их рассмотрю… быстро, думаю за месяц управлюсь…

— Ну и как мне в такой обстановке работать⁈

— Спокойно работать, — с ехидством в голосе ответила мне Ю Ю, — а если ты будешь дергаться и нервничать, то сообщаю: товарищ Судоплатов мне теперь разрешил тебя лупить. Неофициально… то есть лупить неофициально, просто по-соседски. И в зале тоже: мы решили, что ты форму уже слишком сильно теряешь, так что нужно будет тебе тренировки возобновить.

— А еще — это уже рекомендация лично Павла Анатольевича, — добавила Светлана Андреевна, — тебе стоит снова что-то музыкальное сотворить или книгу какую молодежную написать. Причем сам не сможешь — мы тебе и нужного композитора подберем, и писателя приличного — но люди должны знать, что ты, кроме выращивания урожаев гороха на полях, занимаешься только культурой и ни на что другое у тебя просто времени нет.

— А вы не в курсе, в каких магазинах вдохновение продают недорого?

— Я тебя в спортзале вохновлю так, что ты враз вообще гением станешь! — рассмеялась Ю Ю. — Мне тут на днях Лида пересказывала истории фантастические, что ты ей рассказываешь, так что пинки тебе, по моему мнению, нужны будут только для того, чтобы лень из тебя выбить, за стол усадить и заставить истории такие записать. Хотя, думаю, все же редактор там понадобится, но у тебя в редакции люди-то ох какие профессионалы! Они справятся, а мы им в этом поможем…

В самолете дамы уселись от меня подальше и стали обсуждать какие-то свои, сугубо женские вопросы. Как я понял, краем уха услышав их разговоры, что-то про секретное делопроизводство с использованием вычислительной техники и о способах «глубокой проверки» работников закрытых предприятий. Ну а я принялся обдумывать текущие работы моего института и старался расставить их по приоритетам: работ было много и все сразу их было просто не поднять, но ведь все они были очень нужны. И в конце полета я решил, что с высшим приоритетом будут выполняться работы по заказам Зинаиды Михайловны, так как они помогут, причем довольно серьезно, обуздать по крайней мере «партийную мафию». И мафию уже торговую — и чуть позже выяснилось, что именно это от меня руководство страны и ждало. Но уже когда самолет заходил на посадку и я в иллюминатор увидел подходящий в Пьянскому Перевозу эшелон из вагонов-пеллетовозов, я внезапно вспомнил один очень многим в моем будущем знакомый термин, поэтому, спустившись с трапа на землю, я поехал не домой, а к своей заместительнице. То есть собрался к ней сначала заехать, но соседка не пустила…

Лида новенький орден долго и с интересом разглядывала, а после нее тяжелой красивой металлической вещичкой завладел Васька. А я подумал, что товарищ Ворошилов насчет того, что орден был учрежден утром на специальном заседании Президиума, слегка слукавил: ну не успели бы его изготовить в металле за пару часов, наверняка все было решено еще в прошлом году. И насчет того, что меня первым орденом наградили, тоже сильно заранее там решили. Скорее всего, внимательно перечитав те сталинские работы, которые я передал Пономаренко и Судоплатову вместе с моими «результатами расчетов».

Собственно, и работ было немного: статья «Головокружение от успехов» и «Экономические проблемы социализма». Последняя работа, насколько я понял, немного отличалась от той, которая была написала в «моей прежней жизни»: по крайней мере в ней Сталин теперь рассмотрел и деятельность Горьковского областного КБО (и не Минместпрома, а именно КБО, еще до образования министерства), но в целом она была очень похожа на ту, которую я читал раньше. А статья… я на нее обратил внимание лишь потому, что в ней товарищ Сталин впервые открыто и прямо обвинил «верных ленинцев» в том, что они — ленинцы. И, соответственно, ведут страну к развалу. А причины, по которым на начал работу против «заветов Ленина» только весной тридцатого года, тоже понять было можно: несмотря на то, что авторитет Сталина в партии был очень высок, должность он занимал самую что ни на есть низовую: все же секретарь, даже называемым «генеральным», считался лишь секретарем, то есть «принеси-подаем», и ему пришлось потратить шесть лет на то, чтобы обрасти верными соратниками и обрести определенную (хотя и очень еще ограниченную) свободу действий. И, что было тоже очень важно, он успел чисто «аппаратными способами» устранить противников, которые не побрезговали бы любыми способами устранения своего «идеологического противника».

В статье Сталин впервые открыто назвал «верных ленинцев» «льющими воду на мельницу наших классовых врагов». Без имен, но всем все было понятно — но уже на следующий день Сталин еще одну статью опубликовал, которая оставшимся «идеологическим врагам» связывала руки — и простой анализ этих двух текстов (особенно если их сравнивать с работами того же Ленина «по крестьянской тематике») показывал, что с этого момента начинается серьезная борьба с отрыжками ленинизма. Очень серьезная, и в ней Сталин все же смог победить — хотя бы потому, что его поддержали два выдающихся ученых и организатора промышленности: Струмилин и Кржижановский. Оба к товарищу Ленину относящиеся, мягко говоря, с брезгливостью…

На стороне Сталина сыграло и то, что до марта тридцатого партийная пресса всячески превозносила обоих специалистов, в том числе внушая народу, что оба они были «старыми большевиками» и «верными ленинцами» и только и делали, что занимались воплощением ленинских идей. Но по факту тот же Глеб Максимилианович вышел из РСДРП еще в шестом году, вышел со скандалом, официально заявив, что «нахождение в одной партии с Ульяновым — это публичное признание себя подлецом», а товарищ Струмилин вообще в большевиках не состоял, а был членом меньшевистского крыла РСДРП и оба вступили в партию лишь через неделю после смерти Ленина, да и то лишь после того, как Иосиф Виссарионович их лично уговорил это сделать, чтобы назначить на высокие должности в Госплане. Но так как оба «верных ленинца» публично идеи Сталина поддержали, остальным просто не оставалось ничего, как тоже с ними «согласиться».

Ну а материалы относительно вывоза за рубеж золота с помощью той же «паровозной аферы», думаю, они и сами нашли — включая распоряжение Ленина о запрете расследования этого дела. И о запрете расследования, куда делись двести миллионов золотом, выделенные на пресловутую Алгембу, а я еще намекнул Павлу Анатольевичу насчет посмотреть и о контракте на ремонт паровозов в Эстонии, заключенном Дзержинским. У «верных ленинцев» была какая-то нездоровая фиксация на сумме в двести миллионов рублей: двести миллионов они собрались передать в качестве репараций проигравшей войну Германии (и почти все выплатить им успели), двести — бесследно исчезли на Алгембе, двести выплатили шведам на несуществующие паровозы. А еще двести миллионов Дзержинский выплатил Эстонии за то, что они обязались отремонтировать для Советской России несколько тысяч паровозов. Ну да, могучая паровозоремонтная держава, таким авансом деньги на ремонт заплатить — в этом даже капли риска не просматривается. И ведь эстонцы, даже несмотря на то, что за средний ремонт паровоза им денег было выплачено больше, чем стоил новый паровоз, обязательства свои выполнили. Ну а что выполнили не полностью, так всякие бывают форс-мажоры, но ведь семь-то паровозов они отремонтировали! А в контракте возврата денег за невыполненные работы не предусматривалось, так что какие тут могут быть претензии?

И у Дзержинского тогда претензий не было, а вот у товарища Судоплатова сейчас все же возникли определенные вопросы. Но не к Эстонии, которой теперь вообще больше не существовало, а к товарищу Шарлатану. А так как по каким-то одному… начальству ведомым причинам мне запрещалось отныне покидать Горьковскую область и даже «крайне не рекомендовалось» выезжать за пределы Пьянско-Перевозского и Павловского районов, он сам ко мне во второй половине февраля прилетел. Мы с ним довольно много всяких вопросов обсудили — и обратно он улетел в целом моими ответами удовлетворенным, а в преддверии праздника Восьмого марта вышло постановление правительства о том, что отныне Пьянский Перевоз превращается в город. Пока в небольшой, но по согласованным планам году так к семидесятому там намечалось увеличить население тысяч так до двадцати человек…

А на празднование женского дня к нам в гости нагрянула Маринка с семейством, и она еще и братца с собой приволокла. И мы с Чугуновыми долго обсуждали новую Маринкину идею: она еще один моторчик придумала и даже опытный образец изготовить успела — и мы думали над тем, куда бы его приткнуть. То есть вариантов было много, но каждый предполагал предварительные и очень немаленькие расходы, так что было над чем подумать. Причем больше всего думать тут нужно было Вовке, поскольку «обвязку» двигателю Маринка сама делать даже не собиралась, а вот на авиазаводе ее изготовить было вроде бы и не особо трудно. На «большом» авиазаводе, тут ни Шахунья, ни тем более Пижма не годилась…

Честно говоря, наши разговоры на кухне «о судьбах Родины» так и остались бы пустым сотрясением воздуха, но на наше всеобщее счастье уже одиннадцатого к нам в гости и Зинаида Михайловна пожаловала. Ее — как раз в связи с праздником — тоже орденом Сталина наградили, и она заехала «сказать мне за это спасибо». Своеобычное спасибо, так что я порадовался, что и Маринка с Вовкой у нас пока еще оставались, и что соседка снизу тоже к нам на праздничный обед зашла:

— Послушай, потомок гамадрила, мне из-за тебя вон орден дали. За это, конечно, спасибо, но я не знаю, что ты там начальству наговорил, однако одна я больше отдуваться за тебя не стану. Из Минместпрома товарищ Пономаренко буквально с кровью выдернул средства на новый институт, который для тебя всякое делать будет, причем с моей кровью — но тогда я еще по природной наивности решила, что как-то утрату переживу. А сейчас уже точно не переживу, так что переживать придется уже тебе. Я тут списочек составила того, что ты мне должен будешь вынуть да положить, причем где-то до середины мая, и меня вообще не волнует, на какие шиши ты все это сделаешь. Но если не сделаешь… Ю Ю, золотко наше, тебя не затруднит из Шарлатана изготовить отбивную?

— Списочек я потом посмотрю, а пока садитесь, борща вот попробуйте. Лида его такой вкусный делает, вы такого небось и не пробовали никогда! А пока у вас за ушами трещит, вот о чем подумайте: у нас в области варить трубы из спецсталей лучше, чем на двадцать первом заводе, никто не умеет. Но там две проблемы: и труб не хватает, и самих спецсталей. А если разработанный Маринкиными теплотехниками котел вместе с ее двигателем и дополнительным генератором присобачить к маленькой газовой электростанции, то КПД этой станции с тридцати процентов поднимется почти до пятидесяти при том же расходе газа. То есть, если только по области сельские станции так переоснастить, мы сможем и вторую Варежскую ГАЭС своей энергией ночами полностью обеспечить…

— Языком ты всегда трепать горазд был.

— А это не мой язык работал, а вполне себе профессиональные инженеры все спроектировали. И даже поставили все это на электростанции в Вахтане, так что можно туда приехать и своими глазами на все это посмотреть.

— Вот я прям щяз все брошу в поеду в Вахтан! Марина, он не врет?

— Нет, станция работает. И двигатель в таком режиме на газу сможет, по нашим расчетам, гарантированно отработать без остановки минимум десять тысяч часов. Но это всего лишь два мегаватта мощности, а если взять в качестве привода двигатель в десять мегаватт, причем даже после того, как он на самолете гарантийный срок уже отработает…

— Ясно. Понятно. Вокруг Шарлатана уже целая банда собралась, которая бегает и вымогает из бедной меня очередные безумные миллионы. Ты, гамадрил нечесаный, честно скажи: у тебя насчет того, откуда деньги на все это взять, хоть какие-то идеи есть?

— Идеи есть, денег нет на их реализацию. Но я на это я все же деньги найду… то есть я вам скажу откуда их можно будет взять. У вас когда завод по производству полихлорвинила заработает? Ну тот, который вы в Соликамске в том году строить начали?

— Уже заработал, но если ты хочешь хлорвинил кому-то продать…

— Советским пионерам. Очень задорого: на заводе электроинструментов придумали новый маленький электроинструмент под названием «карманный приемник». Нам он в производстве — если мы найдем пластмассу для корпуса — обойдется рублей в десять-двенадцать, пионеры, в чем я абсолютно уверен, приемники эти по три червонца за штуку будет брать столько, сколько мы сможем сделать.

— И когда?

— Для изготовления корпуса нужно будет примерно семьдесят граммов пластмассы, все остальное — кроме, конечно, медной фольги для печатных плат — уже в Ваде делают и в Горьком. Формы для пресс-автоматов готовы, как свистните, так по пятьсот штук в день завод выдавать сможет.

— А у тебя монтажники-то с этим справятся?

— Там только девчонки-комплектовщицы потребуются: мы будем продавать наборы «сделай сам». То есть пионер спокойно, в домашних условиях, все детальки сам спаяет, сам все катушки намотает, сам в корпус аккуратно все поставит — и будет у него приемник, который в кармане можно будет носить и музыку слушать. А если где-то на радиозаводах найдутся простаивающие мощности, то что-то похожее, только уже в собранном виде, можно будет и просто в магазинах продавать рублей по пятьдесят.

— Ну… деньги не большие, однако их все же получать у тебя выходит, а не тратить… как и всегда. Еще думай!

— Маринка только в четверг приехала и мне о своем изобретении рассказала, времени на раздумья у меня не было.

— Ага, Шарлатан за целых три дня ничего придумать не смог, я прям и поверила! Ладно, про приемники ты Наташе расскажи, я попрошу ее этим отдельно заняться. А про котлы с реактивными моторами я еще подумаю. И не сама, пусть специалисты все просчитают. Я-то знаю, что ты уже все три раза это просчитал, но тебе веры, как всегда, нет! И не потому что ты считаешь неверно, а потому, что я пока не поняла, чего ты на самом деле из этого выдурить хочешь…

За всеми этими заботами я не забыл, зачем мне так срочно к Вальке заехать хотелось, что я был готов даже домой не сразу вернуться. Но сразу мне Ю Ю помешала к ней прибежать, потом другие дела как-то меня затянули — так что я к двоюродной зашел (в кабинет, на работе) только в следующий понедельник. И это, было, пожалуй, даже лучше: я все успел еще раз продумать и Вальке все выложил без особых эмоций и достаточно связно. И она меня тоже очень спокойно выслушала — как впрочем, и всегда. Валька вообще ко всем моим затеям относилась серьезно, еще с тех пор, как мы с ней ежевику в Ворсме на рынке продавали, так что она меня выслушала, все записала — и сказала, что все остальные вопросы сама решит. В том числе и потому, что «сельхозотделение» института уже довольно много денег зарабатывало (главным образом благодаря теплицам, где уже полностью всю автоматику и роботов поставить в прошлом году успели), а расходы проглядывались ну уж очень солидные. Правда и результат грозил получиться вообще грандиозным…

Когда я работал в Техасщине, у нас в компании, в отделе маркетинга, трудился один сугубо местный парень, отец которого владел здоровенным ранчо, где выращивал бычков на мясо. Правда, бычки эти выращивались полностью на фермах, но и в прерии с ковбоями его отец их немного держал (как я понял, с сугубо «туристическими» целями). Но в основном вся территория ранчо использовалась для выращивания всякой травы, которой кормили бычков, а ведь Техас — это большей частью довольно засушливая прерия. И парень рассказывал, как его отец почти вдвое урожаи кормов увеличил, не вкладывая миллионы в орошение. А я — запомнил, а теперь рассказал Валентине (которая раньше жаловалась мимоходом, что камышовые пеллеты воду в почве хорошо если пару лет нормально задерживают пока из червяки не сгрызут полностью), что есть и другой способ воду в почве задержать.

Она с моим рассказом поехала в Горький, пообщалась с химиками в университете. Те над рассказом ее подумали (обратив особое внимание на суммы, которые Валька им пообещала за то, что те все же ей необходимое сделают и придумают, как это нужное уже в промышленных масштабах выпускать). А когда есть серьезная материальная заинтересованность, вдобавок подкрепленная и заинтересованностью моральной (Валька химикам еще пообещала из меня им вымогнуть ордена Шарлатана), то многое получается сделать очень быстро. Правда, двоюродную слегка смутили суммы, которые университетские химики назвали для того, чтобы все же производство наладить — но она все же с предложенными ей сметами ко мне зашла и их после этого утвердила. А затем еще неделю ругалась в Наташей Резниковой, объясняя ей, что ее заказы для нового химзавода нужно оплачивать безусловно и в самом приоритетном порядке.

Завод по производству полиакрилата калия начал срочно строиться в Сяве: в этом поселке уже имелся химзавод (то есть лесохимический) и там производилось очень много метанола, из которого новый завод должен был делать формальдегид, а из него уже — акриловую кислоту. Немного, все же и лесохимический метанола производил в мировом масштабе довольно немного, но Валька мечтала хотя бы тысячу тонн в следующем году получить… не формальдегида, а все же полиакрилата, чтобы в Сергачском районе, которому камыша не досталось, «экспериментальные поля» к следующему лету подготовить. А в том, что «результат будет», она вообще не сомневалась: я же ее раньше «никогда не обманывал». Хорошо, когда человек тебе настолько доверяет — но ведь и ответственность такое доверие накладывает огромную…

Но за этот химикалий я был готов ответственность полностью нести: какие он дает результаты, я своими глазами видел. Когда нас на родео, устроенное на ранчо у отца, наш продажник пригласил, от специально показал: вот эта половина прерии справа от дороги поликарилатом засеяна, а вторая, слева, пока нет — и разница между зеленым лугом и высохшей прерией была разительной. Но меня все же кое-что еще в деле водоудержания смущало: по расчетам тех же химиков обычная целлюлоза должна было даже больше воды впитывать. И единственной разницей было, пожалуй, то, что из ваты впитанную воду можно была даже рукой выжать, а из подгузника с этой химией влага, как я, сидя с внуками, успел заметить, не выжималась — а вот как эта разница проявит себя в почве, требовалось проверять и перепроверять. Но именно этим Валька и собиралась заняться, а я… я занялся тем, что мне рекомендовал Павел Анатольевич. Причем вовсе не ради гонораров, хотя и они лишними все же не будут: МГБ провело анализ творимого нынешними советскими творцами и у них появилось много очень интересных вопросов. Ответить на которые мог лишь человек, в эту мафию затесавшийся так, что ни у кого подозрений на предмет «засланного казачка» не возникнет. Собственно, об этом мы во время его визита ко мне в основном и разговаривали, но мне его предложение «воспользоваться услугами специалистов» не понравилось. А ему не очень понравились мои предложения по этой части, но в конце концов он со мной согласился. И не потому, что признал мою правоту, а лишь потому, что иначе я работать отказался. А вот насколько хорошо все задуманное у меня получится, этого вообще никто предсказать бы не смог. И обнадеживало меня лишь одно: Лида, когда я ей рассказал о своих планах, вздохнув, сказала, что если меня с работы выгонят, то она сама обеспечит нашу семью всем необходимым для того, чтобы не помереть с голоду. И даже рассказала, как она это сделает…

Глава 9

Результаты Валькиного «эксперимента» очень даже впечатлили руководство страны, так что ей (а по факту — всему институту) предоставили очень широко трактуемую «свободу действий». И этим воспользовались не только институтские аграрии, но и многие другие… тоже аграрии, понимающие, как правильно выращивать всякое съедобное, вкусное и полезное. Валька (точнее, все же организованный «под нее» отдел в Местроме) вдоль речки Бахтемир и Волго-Каспийского канала (а это, вообще-то, почти триста километров водного пути) организовала чуть больше полусотни «камышовых станций»: небольших «временных» поселков, куда на зимний период переезжали крестьяне, занимающиеся там в «сезон» добычей и переработкой камыша. То есть там заготавливали не камыш, а тростник, как мне объяснила двоюродная, но всем на ботанические тонкости было плевать — а вот не плевать было на то, что тростниковых пеллет производили по сорок тонн с гектара. То есть — в переводе на русские деньги — один гектар тростниковых зарослей обеспечивал рост плодородия нечерноземных полей вдвое всего за три года. Но это — «в идеале» обеспечивал, а на практике все было гораздо веселее: прошлогодние эксперименты Валькиных специалистов показали, что вполне приемлемых результатов можно достичь, если на гектар полей камышовых пеллет сыпать как раз тонн сорок, еще столько же добавлять пеллет уже торфяных и все это обильно удобрить как минералкой, так и органикой (в качестве последней предпочтительными оказались отработанный ил с газовых биореакторов и морские водоросли). Навоз относительно крупной скотины теперь почти в роли удобрения не использовался, так как его оказалось выгоднее (в том числе и для улучшения плодородия полей) в газовые танки пихать, так что в поля вывозились разве что продукты деятельности курей: их куриного дерьма все же газа получались крохи, а как азотное удобрение оно мало чем от минералки отличалось (ну, кроме того, что было заметно дешевле).

А агрономы из Тимирязевки (подписав специальные «договора о совместной работе» с институтом) центры по переработке тростника на пеллеты обустроили в дельте Дона, и там уже строить «вахтовые поселки» даже не требовалось, поскольку и постоянных в тех краях хватало — но сама Академия вряд ли бы такое потянула, ведь чтобы все производство наладить, требовались очень приличные инвестиции. По крайней мере нужно было туда направить специальные трактора (вариант все того же немецкого RSO, которые до сих пор в малых количествах делались на Ворсменской МТС и еще где-то), множество мелких барж-самоходок поставить, которые скошенный камыш будут перевозить по узким, часто меньше пятнадцати метров, ерикам, пеллетные установки и — что было особенно важно в таких местах — небольшие электростанции, все это хозяйство обеспечивающие энергией. Как правило, там ставили небольшие газовые станции (вместе с относительно небольшими биореакторами) — а ведь даже такие электростанции на деревьях-то не росли…

Маленькие баржи-самоходки начали уже много где делать, а в Горьковской области их стали массово выпускать на Шиморском судоремонтном заводе. А в соседних областях тоже такие забавные суденышки начали потихоньку делать: во Владимирской области небольшой судостроительный в Муроме поставили, а в Рязанской области в феврале заработал завод в поселке Елатьма — и только из-за этого я не опасался, что меня с работы выгонят. В должности понизить — так я и сам категорически «за», мне административная работа, мешающая «двигать науку», поперек горла давно встала, а эти новые судостроительные заводики как раз я и «просчитал». То есть по просьбе Вальки сначала подсчитал потребность в этих суденышках для того, чтобы получалось тростник косить и собирать не только вдоль «главного Волжского морского пути», а по всей дельте — а затем уже по требованию Минместпрома — рассчитал, где их строить будет наиболее выгодно. Правда, пока что «маловато рассчитал», в головах начальства уже зрели планы по созданию «пеллетных заводиков» и в дельте Днепра, и в Приазовье, и на Днестре, и вроде даже в низовьях Дуная — а Окских заводиков на всех явно не хватит.

Но «промышленные» расчеты в моей уверенности в собственном «светлом будущем» играли лишь сугубо вспомогательную роль: если меня из института все же выкинут, то наверняка Зинаида Михайловна меня пристроит в плановом отделе министерства. Однако пока Павел Анатольевич бдит за безопасностью страны, никто меня не тронет, даже если я буду по улицам бегать с плакатами, содержащими не особо комплиментарные термины по отношению к ленинистам. Но подобным идиотизмом я заниматься вообще не собирался, и вовсе не потому, что в подобном случае товарищ Судоплатов скажет соседке снизу не «можно», а уже «нужно» — а я был абсолютно уверен, что против нее я и трех минут не устою. Просто при утрате идеалов общество теряет способность к сопротивлению деструктивным действиям врагов, а ведь в целом-то идеалы были хорошие! Их, по моему мнению, нужно было лишь самую малость подправить, да и в руководстве страны это и без меня понимали и в нужном направлении работали — ну а я им всего лишь немного помогал и собирался и далее помогать. В основном тем, что я делать все же умел: просчитывая негативные последствия различных «инициатив» и не давая тем самым их реализовывать. А уж позитивные последствия, как я смог за последние… да, за двадцать последних лет убедиться, и без меня наступят.

Я же, например, к строительству и запуску нового производства в Выксе вообще не имел ни малейшего отношения — а завод уже закатил в плазмотронную установку второй корпус реактора на шестьсот мегаватт. А первый уже потихоньку перевозился на строящуюся «Горьковскую АЭС». То есть сам реактор пока еще на заводском складе (специально для этой цели выстроенном) лежал, а рабочие и инженеры срочно строили два новых железнодорожных моста, так как через пролеты прежних корпус просто не проходил — но вроде до лета эту работу должны были уже закончить и тогда уже оба реактора на станцию перевезти. Правда, я так и не понял, как там будут решать проблему с отсутствием воды, но наверняка что-то уже специалисты придумали…

А другие специалисты тоже много интересного придумать успели, так что у меня задач по разработке всякого софта лишь прибавилось. И особенно много программ нужно было срочно сделать для сберкасс: теперь ведь компы должны были не только счета граждан учитывать, но и обслуживать «карточные платежи» в магазинах. Мое предложение по обеспечению продаж «предметов роскоши» только через сберкассы после Зииаиды Михайловны и в Минторге поддержали, хотя с выставлением кучи «дополнительных условий», а вот Павел Анатольевич мне предложил пожелания Минторга проигнорировать — при условии, что я ему покажу прототип системы на примере Пьянско-Перевозского Павловского районов. А так как инженеры местпромовские нужную аппаратуру уже изготовили, то ее потихоньку начали ставить и в магазины двух районов, причем вовсе не в те, кто «роскошь» людям продавали. Не потому, что таких в районах не было, а потому, что сначала нужно было магазины специальными проводами со сберкассами соединить.

Провода требовались не самые простые, прокладывались кабели ТЗГ-шести- и восьмипарники (точнее, в основном все же ТЗБ — то же самое, но «бронированные»), а это было и не очень дешево, и довольно трудоемко. Зато после прокладки кабеля магазин мог «общаться» со сберкассой по линии связи со скоростью в два — четыре мегабита в секунду, а общение возлагалось на специализированный комп-терминал, считывающий информацию с электронных карт. Я выпендриваться не стал, за образец взял карту «Америкэн Экспресс» образца пятьдесят восьмого года, тем более что и другие зарубежные банки свои карты стали делать того же габарита. Вот только я, кроме размеров карты, у буржуев ничего больше «заимствовать» не стал: в Ваде уже научились делать довольно маленькие микросхемы, так что в «моих» картах именно микросхема и запаивалась. С контактной площадкой (пока до «беспроводной связи», даже до NFC, нынешние технологии пока не дотягивали), но и так получилось более чем неплохо. Совсем неплохо: в первом же магазине, где такой карточный терминал установили (в продуктовом, расположенном у нашем доме на первом этаже и вообще через подъезд от поселковой (то есть уже городской) сберкассы очереди в кассу сократились сразу более чем вдвое. То есть в кассу теперь стояли лишь те, кто еще карточкой не обзавелся, а картовладельцы за покупки расплачивались сразу же у прилавка. Да, обошлось это не особо и дешево, все же пока каждый терминал в производстве стоил чуть больше двадцати пяти тысяч рублей, да и карточка рублей в двадцать вставала, но даже предварительные подсчеты показали, что в даже в небольшом Перевозе терминалы полностью окупятся лет за пять только на одной инкассации, а карточки… по планам намечалось цену карты уже через год снизить рублей так до семи-восьми, но в любом случае и они окупятся просто за счет «процентов по вкладам», ведь теперь людям стало выгоднее деньги не дома держать, а именно в сберкассах. Но для широкого внедрения системы все же требовалось, чтобы все программы работали без ошибок: в одной деревне в случае чего ошибки можно будет и ручками исправить, а вот если ошибки возникнут по всей стране, то тут никаких «ручек» уже точно не хватит.

Хорошо, что у меня был все же приличный опыт в разработке софта, в том числе и по части отладки, и я в целом знал, как ошибки хотя бы обнаруживать. Хотя с представителями МГБ снова пришлось пособачиться: ну никак «ответственные товарищи» не могли понять, зачем за обнаружение ошибки в программе нужно людям такие деньги платить. И долго я бы с ними ругался, но меня опять «выручила» Зинаида Михайловна: она же и бухгалтером была, и арифметику в школе хорошо учила (все же кандидатом физмат наук стала), так что я воспользовался ее «финальным заключением»:

— Потратить жалкий миллион на то, чтобы не потерять миллиард — расход приемлемый. Ты мне свои заявки на премии присылай, я найду как людям их выплатить… в пределах миллиона всем до конца года. А если потребуется больше или кто-то в программе найдет, как ты говоришь, дыру, через которую уже сотни миллионов украсть можно будет, то мне отдельные заявки присылай, я там размеры премий уже сама определю. Именно сама: ты же у нас крохобор, за копейку удавишься казенную… и это правильно, но иногда исключения бывают необходимы. А вот когда они необходимы — решать уж точно не тебе.

— Это почему это не мне?

— По кочану. Ты у нас мальчик-максималист, и думаешь о людях слишком хорошо…

— Не обо всех!

— О людях — обо всех, а сволочи — они не люди. Но знаешь, бывает и так, что человек хороший под влиянием каких-то обстоятельств превращается в последнюю сволочь. Ты с таким вроде пока не встречался, я мне вот пришлось… немало таких в войну под расстрел подвести. И я в этом не раскаиваюсь, но тебе такое на душу брать все же не стоит.

— Но я же вообще о другом говорю!

— Вот и я о том же. Был у нас у министерстве очень хороший и вежливый товарищ, а потом — и я даже знаю из-за чего — внезапно скурвился. И совсем чуток подправил программу расчета платежек строителям, думая, что никто такой мелочи не заметит…

— И?

— Что «и»? Сейчас где-то на Крайнем Севере снег убирает… военное-то положение у нас отменили, перестали воров расстреливать. Зря, конечно, но… в общем, не твое это дело. А за обнаружение критических ошибок, ты прав, премии платить необходимо.

Этот разговор с товарищем Коробовой состоялся, когда она меня в конце апреля пригласила «побеседовать» в Ворсму, куда приехала с какой-то своей инспекцией. И меня она позвала вовсе не ради обсуждения вопроса о премировании программистов или других любителей покопаться в софте, а исключительно по «своим» вопросам. Точнее, по одному вопросу: она, сообшив, что сейчас готовится решение об объединении всех республиканских Местпромов в единую организацию, попросила меня «просчитать» последовательность включения всех этих организаций в одну — для чего приволокла мне очень подробное писание деятельности местпромов всех республик. Лично приволокла: у товарища Коробовой были определенные расхождения во взглядах с товарищем Судоплатовым относительно того, к какой информации мне стоит давать доступ, поэтому она эти отчеты не стала пересылать через первый отдел института. А информация в отчетах было действительно… интересной: в них, кроме перечня всех предприятий местпромов с указанием того, чего и сколько они производят, была и вторая часть: сколько продукции в республиках (включая, естественно и РСФСР) реализуется «мимо кассы». И вот эта часть мне немало восхитительных минут доставила, хотя, откровенно говоря, почти и не удивила.

Например, по данным (полученным через ОБХСС и большей частью через сугубо МГБшные каналы) получалось, что в Азербайджане мимо касс реализовывалось почти десять процентов продовольственных товаров (производимых, скорее всего, из ворованного сырья). А в Армении было еще интереснее: более половины кожевенной продукции (включая одежду и обувь) там делали вообще «неизвестно из чего». То есть все же известно, и даже было известны каналы получения сырья, но пока их пресечь никак не выходило, так как все это очень плотно крышевалось определенными товарищами в руководстве страны. Точно так же до трети швейной продукции армянского производства шли «мимо кассы», а по части строительства (особенно жилищного) там вообще был полный кошмар. Ну а в Грузии тоже было все очень интересно: на предприятиях особого воровства не было, а вот в сельском хозяйстве ситуация требовала просто поголовного расстрела всех руководителей колхозов и совхозов, начиная буквально со звеньевых и бригадиров. В среднеазиатских республиках картина выглядела несколько получше, но там просто особо воровать было пока нечего. Хотя и там с криминалитетом были серьезные проблемы, но он был больше «уголовный» чем «экономический». А вот в Латвии и на Украине было совсем уж странно: с одной стороны, местпром там с задачами обеспечения местного населения товарами вроде и справлялся без особого нарушения советских законов, однако «республиканские особенности» позволяли этим предприятиям буквально обирать жителей прочих республик. Хотя на этих «особенностях» Зинаида Михайловна просила меня внимания не заострять, их вроде бы в ближайшем будущем собирались исправить. Но вот некоторые «национально-ориентированные мелочи» все же мое внимание привлекли. Именно «национальные», так как используя такие обоснования, местные власти проталкивали среди жителей республик вполне определенные идеи…

Честно говоря, меня больше всего удивило, что в двух республиках, если верить полученным отчетам, ни народ, ни власти вообще «не злоупотребляли». В Узбекистане — но там после значительного сокращения «планов по хлопку» в этом у руководства республики и нуждочки не было, и в Литве. Это, конечно, вовсе не означало, что там все было идеально и никакого криминала не было, но вот с позиции Минместпрома там все было «чисто». Хотя и предприятий там местпромовских было не особо много, а существующие только «удовлетворением нужд местного населения» и были озабочены — и с планами вполне себе справлялись. Правда меня во всем этом другое больше порадовало: эти две республики и «национальную культуру» развивали без особого фанатизма, то есть неплохо развивали, но не использовали ее в «деструктивных целях». А вот в целях «конструктивных» очень даже использовали, особенно в Литве этим занимались исключительно серьезно. Ну а так как меня Павел Анатольевич среди всего прочего и на «культуру» направил, я этот момент очень тщательно отслеживал, и единственное, о чем жалел, так это о том, что пока вроде «не за что» было награждать орденами любимых актеров…

В РСФСР Местпром (действующий под исключительно жестким контролем со стороны министра) вроде бы «не нарушал», а вот с «культурой» надо было что-то делать. Потому что, с моей точки зрения, деятели этой самой культуры давно уже берега потеряли. Например, вот уже третий год подряд Минкульт пытался под разными предлогами отобрать у Местпрома пластиночные фабрики (безуспешно, но от своих намерений в Минкульте пока отказываться не собирались). И попытки эти объяснялись вовсе не тем, что Зинаида Михайловна на пластинках зарабатывала для страны много денег, нет: их больше волновало то, что на этих пластинках не зарабатывали «выдающиеся музыканты и композиторы». А у меня было свое мнение об их «выдающести»: если народ пластинки не покупает, то тут вроде и говорить не о чем. Однако были люди, имевшие иное мнение, причем не только «обделяемые творцы»: мне Наташа Резникова принесла «посмотреть» довольно простенькую схему, благодаря которой на Апрелевском (то есть полностью государственном) заводе грампластинок выпускали ежесуточно до пяти тысяч совершенно «левых» дисков, «вообще ничего не воруя». Принесла она ее мне, понятное дело, уже после того, как ОБХСС ее вскрыло и исполнители отправились «на стройки народного хозяйства в очень отдаленные районы», но схема оказалась интересной тем, что ее теоретически можно было много где применить и она попросила «просчитать варианты». В Апрелевке просто сделали пластинку потоньше и «экономили» почти десять процентов пластика, а такую «экономию» можно было ведь и в других местах «внедрить». В любых местах, где сырье поступало «в тоннах», в продукция отгружалась «в штуках»…

Сам я заниматься такими исследованиями не стал, просто озаботил программистов, занимающихся составлением программ учета промышленной продукции — а основное время тратил на доработку (воистину бесконечную, ибо «совершенство не знает пределов») программ многофакторного анализа текстов. И на разные «культурно-спортивные мероприятия».

Насчет спорта меня Ю Ю исключительно жестко теперь контролировала, мне с ней приходилось по пять часов в неделю в спортзале проводить. А Лида эти занятия горячо одобряла (и я даже боялся представить, чего соседка жене порассказать успела на эту тему). Еще я много времени проводил с нашими музыкантами (уже всерьез изучая и музыкальную грамоту, и основы пианизма), а так же еженедельно (по воскресеньям, так как другого свободного времени у меня уже не оставалось) проводил встречи с редакторами «Юного Шарлатана». Насчет музыки жена меня тоже очень поддерживала и сама — после того, как я притащил домой рояль — игру на фортепиано изучать начала. А вот в отношении работы с редакцией она ни малейшего энтузиазма не проявляла, скорее всего потому, что из-за «запретов» я редакторов к себе в гости приглашал. И единственно, что ее с этими визитами примиряло, так это то, что гости — так же каждое воскресенье — приносили ей в подарок новую книгу, вышедшую в издательстве. Причем именно ей и приносили…

Но это были «чужие» книги, а ведь по идее (то есть по задумке товарища Судоплатова) я должен был написать несколько «выдающихся произведений» и с ними «влезть в писательское сообщество». И ведь писать-то я вполне мог, даже почти без ошибок — но вот с чем «выдаваться», я пока придумать не мог. А это и меня нервировало, и руководство. В конце концов ко мне на работе зашла Светлана Андреевна и «мягко намекнула»:

— Шарлатан, есть мнение, что тебе стоит сосредоточиться на чем-то вроде космической фантастики. Сейчас, особенно после запуска орбитальной станции, интерес к этой теме довольно большой, а ты уже доказал, что интересно про космос писать умеешь…

— Ага, а потом меня снова будут таскать по разным интересным местам и расспрашивать, откуда я знаю про наши самые секретные космические программы.

— А ты пиши не про то, что будет, скажем, лет через пять-десять, а про чуть более отдаленные времена. Такие, до которых нынешние дети доберутся в самом расцвете сил, что добавит им стимулов учиться нужным специальностям…

— Светлана Андреевна, знаете, в чем моя проблема? Она заключается в том, что я хоть и плохонький, но инженер и гнать откровенную пургу просто не способен. Но и это беда невелика, хуже то, что я уже умею просчитывать будущее и заранее знаю, что на моей жизни мы ни до каких планет не доберемся — но самое отвратительное заключается в том, что я точно знаю, что это вообще никому нафиг будет не нужно! Нечего людям делать ни на Луне, не тем более на Марсе! И тем более на Венере, где давление сто атмосфер и температура выше четырехсот градусов!

— А я вроде читала, что там даже жизнь может быть, леса, или еще что-то в этом роде…

— Я и говорю: слишком хорошо считать умею и прежде чем очередную галиматью писать, все просчитываю. И особенно тщательно просчитываю затраты. Например, на Луну человека отправить можно, лет так за десять — но на эту развлекуху стране придется потратить процентов десять сегодняшнего госбюджета. То есть просто выкинуть, и даже не на ветер, а гораздо выше, пять миллионов комфортабельных квартир! Лично я к таким тратам не готов…

— А просто Луну исследовать? Из чего она состоит, что там можно для людей полезного найти…

— Ничего там интересного нет: оттуда слишком уж дорого что-то возить будет. А просто изучать — так у Вальки сейчас по теплицам робот бегает, который изучает состав грунта в контейнерах не хуже, чем в химлаборатории, если на Луну такой отправить, то и риска для людей не будет, и в деньгах в тысячу раз дешевле обойдется.

— Но наврать-то… да, я поняла. Какое-то ты скучный стал, слишком уж рациональный, кроме своих машин вычислительных ничего вокруг не видишь. Раньше у тебя с фантазией было получше, я твою книжку с огромным удовольствием читала, хотя заранее знала, что там все — сплошная выдумка. Значит, про космос и про будущее от тебя ничего можно ничего уже не ждать… жалко.

— Про космос, говорите, и про будущее… Вообще-то космос сейчас стараются покорить чтобы людям на Земле лучше жилось. А вот как его будут в будущем покорять и что из этого получится… Знаете, я книжку напишу, быстренько напишу. Там и про космос будет, и про будущее. И про людей на Земле, а главную героиню книги будут звать Светлана Андреевна.

— Что⁈

— Ладно, просто Светлана. В честь той, кто мне идею книги подал — но об этом одна вы знать будете. Уверен, вам она понравится — и героиня, и книга тоже, а почитать я ее вам дам уже этим летом. И это я точно могу уже обещать…

Когда обещания даны, их нужно выполнять. А то, что на выполнение обещаний требуется время, то я поначалу об этом просто не подумал: уж больно промелькнувшая у меня идея понравилась. Да и, с другой стороны, если идея близка и в целом понятна, то и на ее воплощение особо много времени не требуется. Ведь что такое привычная для современного читателя книжка? Двадцать так называемы «авторских листов», восемьсот тысяч букв, расставленных в определенном порядке. А если на клавиатуре текст набирать со скоростью триста символов с минуту, то на все про все уйдет меньше пятидесяти часов. Так что даже «многотонное» произведение оказывается не так уж и сложно сваять. Хотя нафиг, других дел хватает. А вот когда книжка будет уже напечатана… тогда, пожалуй, дел еще больше поднавалится. По части «борьбы на культурном фронте» — однако, надеюсь, есть люди, которые и без меня большую часть такой работы сделать смогут. А я… Интересно, уже во время разговора со Светланой Андреевной я будущую книжку вообще целиком представил, и даже «увидел внутренним взором» что-то вроде будущей обложки. Однако в мечтах все получается легко и просто, а вот как оно выйдет на самом деле…

Но как оно выйдет, получится узнать только после того, как дело будет сделано. А если на такое дело тратить хотя бы по часу в день… перед сном… А как высыпаться в условиях острой нехватки времени, я знал — и к воплощению данного знания сразу же и приступил. Впрочем, все прочие дела я тоже откладывать на «неопределенное будущее» не стал: для себя это будущее я уже определил…

Глава 10

Валька за весну превратила на Нижегородчине в суперплодородные поля чуть больше пятидесяти тысяч гектаров. Дофига, с какой стороны не посмотри — но если уж на то пошло, полей в области было почти два миллиона гектаров…

Впрочем, и почти все прочие поля без заботы не остались: они, хотя и «по старинке» обрабатывались, тоже должны были урожай дать гораздо больший, чем, скажем, года три назад: большую часть полей произвестковали, примерно на трети всех площадей провели «глубокую пахоту», с минеральными удобрениями не поскупились, ну и «органику» тоже не забыли. И если три года назад в области урожаи зерновых не поднимались выше четырнадцати центнеров с гектара, то в этом Валька обещала уже не меньше двадцати обеспечить. Но это она обещала, а на самом деле, как двоюродная мне же и объяснила, ее роль в повышении урожаев в области вообще было «минимальна».

А основную роль, по ее мнению, сыграл Борис Павлович Бещев — ведь если бы железная дорога не работала «как часы», то просто перевезти в область два миллиона тонн пеллет было бы невозможно. И перевезти по области еще два миллиона тонн тоже пеллет, но торфяных, еще всякого разного кой-чего столько, что и подсчитать все было сложно. Но по области все же с перевозками справились больше «своими силами», то есть без личного участия министра, а вот проведенная прошлым летом почти полная замена рельсов и шпал на Астраханской железной дороге без министра точно не обошлась. Причем весь путь от Астрахани до Энгельса железнодорожники сделали «бесстыковым», что позволило, среди всего прочего, и поезда чуть быстрее там водить. А этим летом всю эту железную дорогу собирались уже электрифицировать: планы-то у нас в стране составляли люди грамотные, которые смогли прикинуть объемы перевозок в обозримом будущем — а там одного камыша довольно скоро собирались вывозить уже до двадцати миллионов тонн. Ну и всех прочих грузов тоже вроде как меньше возить никто не собирался…

И камыш возили не только с дельты Волги, его даже из совершенно засушливой Калмыкии везли: там берега озер Сарпа, Цаца и каких-то мелких речек просто каким-то местным (особо большим) камышом покрыты были. И его там росло очень много: в моей «прошлой истории» где-то поблизости ЦБК построили, чтобы из камыша бумагу делать. Но тогда и камыш как-то быстро закончился, и бумага получалась, мягко говоря, ни на что негодная — и на комбинат начали дерево завозить аж из Сибири. Причем и «в этой жизни» какие-то особо одаренные товарищи в тех краях бумкомбинат строить предлагали, но им уже не повезло: оценку проекта моему институту подсунули, и я его должным образом и «оценил». А по поводу того, что камыш там (если его вывозить полностью) скоро в Калмыкии закончится, я вообще не переживал: у Вальки уже формировалась программа «озеленения калмыцкий степей» ( в том числе и с помощью полиакрилата калия), а если там появятся неплохо удобряемые поля, то кое-что из удобрений и камышам достанется…

А я про все это «сельское хозяйство» Вальке вопросы задавал вовсе не из праздного любопытства: мне требовалось в своей творимой книжке создать «правильный антураж», в том числе и как-то наукообразно объяснить, какого хрена героиня (девчонка лет семнадцати, по изначальному замыслу) оказалась одна в безлюдной местности. В первом варианте я предполагал в какую-нибудь Сибирь ее ниспослать, но затем выбрал что-то вроде южных полупустынных районов, где она, проходя практику после окончания школы, как раз «созданием плодородных полей» и занималась. С использованием, понятное дело, некоторых достижений будущего вроде сельхозроботов и прочего такого: по идее, девчонка должна была в компах неслабо так шарить. Потому что там ей на голову должен будет свалиться боевой космический робот из еще более будущего будущего, у которого в связи с разными интересными событиями оказалась затерта «база данных врагов», а основная программа вроде как не пострадала. Такой сюжет позволял текст насытить разными «полезными советами» и описанием грядущих научных открытий (а заодно и дать «старшим школьником и юношеству», которых я выбрал в качестве «целевой аудитории», разные полезные знания по части физики, математики, программирования и вообще чего угодно). Правда, у самого меня с нужными знаниями было не ахти как, но вокруг-то хорошо обученные специалисты толпами бродят, есть у кого спросить! Ну, собственно, я двоюродную в качестве «первого специалиста» и выбрал…

Чтобы написать книжку, необходимо придумать «главную идею» — но это вообще очень просто. А чтобы книжку написать, нужно иметь как минимум хорошую клавиатуру. Потому что без хорошей клавиатуры писанина затянется на очень долгое время и в конце концов в голову придет умная мысль «а ну ее нафиг» и книжка уже никогда не напишется. Но когда я заказывал своим сотрудником разработку такой клавиатуры, на меня, откровенно говоря, смотрели как на идиота. Однако после того, как эти клавиатуры начали серийно выпускать, мнение причастных резко поменялось: оказалось, что именно на такой набирать тексты со скоростью в триста символов в минуту — вообще плевое дело, а довольно много талантливых девочек, специально «машинописи» по десятипальцевой системе обучавшиеся, с легкостью превзошли и скорость выше шестисот символов. Ну, мне до таких высот не добраться, однако, как показала практика, набирать текст «из головы» я с этой клавиатурой мог и под четыреста символов.

И это на самом деле не особо сложно, если поставить перед собой цель научиться так печатать и правильное обучение пройти, так и вовсе просто, тут главное на самом деле — именно «правильная» клавиатура. Как раз в США начали продавать машинки IBM Selectric с технической скоростью чуть меньше девятисот символов с минуту — и народ почти сразу чуть ли не во всем мире начал меряться… вот скоростью печати текстов меряться и начал. И официально (правда, на специально доработанной машинке с «повышенной» скоростью) сразу несколько девиц из фирмы IBM даже немного превысили скорость в девятьсот символов, а «неофициальный» рекорд показал руководитель отдела, машинку эту разработавшего: мужик текст набирал со скоростью чуть меньше (или чуть больше, не помню точно) тысячи ста символов в минуту. Его рекорд не зачли, поскольку он не был «профессиональной машинисткой», но памятная табличка с описанием этого рекорда в офисе компании на стене висела (и я ее когда-то в будущем сам видел). Но на машинке клавиатура была все же механической, а впоследствии та же IBM разработала чисто электронную, для персональных компов — и я тут заказал разработчикам «точно такую же».

Там весь фокус заключался в обеспечении «тактильной отдачи»: клавиша при нажатии (и срабатывании) легонько щелкала. Ухом щелчок почти был не слышен, а вот пальцы его чувствовали — и это позволяло действительно тексты «не думая» набирать, чисто на рефлексах. И когда я работал у буржуев, начальник как раз такие клавиатуры всем и ставил: при работе на них просто ошибки программисты делали заметно меньше. А еще именно такие клавиатуры позволяли не заботиться о силе удара по клавишам: внутри легкого пластикового корпуса помещалась ее и тяжелая железная пластина, благодаря которой клава по столу не скакала…

И я, как раз с помощью такой клавиатуры, и творил себе вечерами. А на следующий день за ужином выслушивал мнение о творимом моей единственной читательницы — и жена мне действительно сильно в работе над книжкой помогла. Например, когда она сказала, что Светлана Андреевна меня просто убьет нафиг, так как я уж очень похожей на прототип сделал свою героиню, мне пришлось над текстом серьезно поработать, вычищая любимые словечки нашей начальницы отдела кадров. Да и другие мелкие «недоработки» Лида замечала и отмечала, и особенно она сильно меня критиковала за «научную часть». То есть не ту, где я читателям «основы программирования ЭВМ» расписывал, а то, что я излагал относительно физики и космологии. Но я Лиде сразу сказал, что физика тут — всего лишь «антураж», и вообще она излагается от лица глупого космического робота — так что эти куски мне исправлять не пришлось.

Когда работа доставляет удовольствие, она почти всегда делается быстрее, чем планировалось (ну и наоборот — но в данном случае неприязни у меня работенка не вызывала), так что уже в начале июля я принес «почти готовую книжку» почитать Светлане Андреевне.

— Это ты мне принес, чтобы я рецензию написала или чтобы раскритиковала?

— Вообще-то я принес ее вам, чтобы вы смогли ее раньше всех почитать. Против рецензии или даже критики я, конечно, возражать не буду, но это книжку уже точно не изменит: я принес листы, которые Варя Халтурина отобрала у «барабанщиков», они, думаю, все опечатки уже исправили и книжку наверняка в типографию отправить успели.

— Каких барабанщиков?

— Ну, это в редакции так называют корректоров, которые первыми с барабана офсетной машины отпечатки получают для финальной правки набора… но тут еще исправления не внесены, так что насчет отсутствия опечаток я ничего гарантировать не могу. Больше того, Варя сказала, что тут их минимум полсотни.

Светлана Андреевна взвесила на руке довольно толстую папку:

— Всего полсотни?

— Ну, ее же сначала Лида прочитала, а у нее «врожденная грамотность», так что ошибок должно быть все же действительно немного. Но если хотите, то можете недельку подождать, я вам уже из типографии книжку принесу.

— Хочу, причем ты мне ее принеси с дарственной от автора. А я пока почитаю что есть…

Видимо, у Светланы Андреевны было очень много работы: ведь в институт шел набор новых сотрудников, да и все совместные с другими конторами проекты по части вычислительной техники через нее проходили — так что только через неделю она позвонила и попросила зайти к ней в кабинет. Но ее голос в телефоне показался мне каким-то… не таким, так что в кабинет начальник ОК я зашел с некоторой опаской. Но товарищ Уткина меня встретила, едва удерживаясь от смеха: такое же выражение лица я видел у бабушки (в той еще жизни), когда уже в который раз мы с ней в цирке смотрели, как Никулин и Шуйдин бревно таскали. Однако слова, ею произнесенные, вроде как к веселью не располагали:

— Шарлатан, я все понимаю, задание у тебя такое: в доверие втереться. Но зачем, скажи на милость, ты в книжке, на которой написано «для детей и юношества», рекламируешь религиозные писания?

— Я рекламирую? Светлана Андреевна, побойтесь бога! У меня там ни слова о религии нет!

— Так таки и нет? А это что? — и она, открыв папку с текстом на отмеченном закладкой месте, с выражением прочитала:

'На лицевом экране Феофана застыло изображение удивления, а его зеленый цвет демонстрировал как минимум недоумение.

— Ну, что на этот раз? — сердито поинтересовалась Света, — Чем ты сейчас не доволен?

— Я нашел в сети текст, сказку для детей дошкольного возраста. И мне кажется что детям все же не стоит давать столь неверную информацию. Они могут счесть ее правдивой даже когда вырастут, а это плохо.

— Ну, дети уже в таком возрасте прекрасно понимают, что черствые горбушки самостоятельно бегать и разговаривать все же не могут…

— А я сейчас не про Колобка говорю.

— А про что? Ты рассказывай, и сразу уточняй, что именно тебе не понравилось.

— Хорошо, слушай. Начнем с самого начала: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою». Насчет «безвидна» тут в целом правильно отмечено, но вот уже про пустоту… в таком гравитационном поле вакуум с неизбежностью порождает как минимум электрон-позитронные пары, так что про пустоту тут скорее всего… впрочем, для дошкольников такое приближение возможно и годится. А насчет духа информация о том, что он имел массу, сравнимую с массой нейтрона, пропущена, что приводит к неверному пониманию физической картины. Дальше хуже: приказ «да будет свет» смысла явно не имеет, свет уже должен быть раз дух носился: при ускорении — а на горизонте событий ускорения будут просто невероятно высокими — дух будет излучать и излучать именно фотоны, то есть свет. То есть свет там изначально существовал. А последняя фраза насчет того, что отделил свет от тьмы — это же вообще ни в какие ворота! Даже если горизонт событий описать в виде волновой функции, итерференции с фотонным излучением не произойдет! И это лишь в присказке, а сказка начинается вообще ужасно: при взрыве сингулярности из-за истекания ее массы через гравитационное поле горизонт событий не твердеет, а наоборот почти полностью превращается в излучение и со скоростью света разлетается во все стороны…'

— Ну и где тут про религию? — усмехнулся я. — точнее, где реклама религии? Тут даже робот тупой — и тот считает, что это всего лишь плохо сконструированная сказка для детсадовцев…

— Но ты Ветхий завет пытаешься опровергнуть такой дремучей чушью… Ты же напридумывал кучу сущностей, которые вообще смысла не имеют!

— Я напридумывал?

— А кто, я, что ли? Какие-то черные дыры у тебя тут, горизонт событий тот же… И ведь не поленился, словарик в конце книжки добавил, с подробными пояснениями этой чуши! А ведь робот-то у тебя верно говорит: дети и юношество могут счесть эту чушь правдивой даже когда вырастут, а это плохо.

— И ничего я не выдумал. Существование черных дыр научно обосновал Джон Митчел, еще в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году обосновал. А горизонт событий — это уже придумка Эйнштейна, я только термины попроще у этим сущностям придумал…

Да, слегка я, похоже, погорячился: физика до такого еще не доросла. Но ведь скоро дорастет, так чего стесняться-то? А дети и юношество просто пораньше с космологией познакомятся, научатся своей головой думать, а не доверять басням «великого физика». Да, из меня физик как из этого самого пуля, но… если через горизонт событий может происходить обмен массой (и энергией, что в принципе одно и то же), то байки о том, что скорость света принципиально не может быть превышена, иначе, как пошлый анекдот и восприниматься не могут. И Светлана Андреевна, которая все же до доктора физматнаук в этой самой науке доросла, этого не понять уж точно не может…

— Знаешь что, Шарлатан, я не понимаю, чего ты этой книжкой добиться хотел, но, думаю, издавать ее не стоит. Ты же в ней всю квантовую физику обо… с дерьмом смешал!

— Ничего я не смешивал ни с чем. А насчет «не стоит» — это уже поздно, книжка с утра в магазины поступила. И, надеюсь, Павел Анатольевич этому порадуется: такого ниспровергателя устоев, как я, еще поискать нужно! Лично я уверен, что вся шушера наперегонки бросится со мной дружбу заводить.

— Ну, с этим ты, пожалуй… ладно, что сделано, то сделано. Однако, когда тебя физики будут с… этим самым смешивать, ты ко мне за защитой не прибегай. Потому, что я тебя со всем этим защищать даже не… Погоди, то есть у тебя получается, что расширяющаяся вселенная Фридмана возникла из черной дыры?

— Это же очевидно!

— А это черная дыра — она где раньше-то была?

— Я могу, конечно, рассказать кое-что о метриках вселенной вообще и даже о том, как эти метрики образуются. Но, боюсь, мои слова не покажутся вам сейчас достаточно убедительными. Поэтому мы немножко подождем, а когда наши компы смогут считать со скоростью в миллиард операций в секунду, мы просто с вами сядем, метрику вселенной посчитаем — и всем всё сразу станет понятно.

— То есть никогда не сядем, миллиард — это… мог бы и повежливее меня послать.

— Мы такой производительности достигнем всего лет через десять, так что именно вместе сядем и посчитаем. А сейчас у нас есть дела поважнее: нам не вселенную просчитывать нужно, а будущие урожаи, привесы и удои. А так же мегаватты и гигакалории…

— Вот теперь я точно знаю, за что тебя Шарлатаном назвали. Излагай неубедительно, а то я ведь теперь заснуть не смогу. Ну, быстро, я слушаю!

— Тогда слушайте. Только учтите: все, что я вам сейчас скажу, я скажу совершенно серьезно…

Честно говоря, я не ожидал, что фантастическая книжонка «для детей и юношества» настолько возбудит «ученый люд». Светлана Андреевна мне каждый день с утра приносила довольно толстую пачку газетных и журнальных вырезок, писем «в редакцию» (по ее поручению все такие из редакции «Шарлатана» ей передавали), да и «на словах» много интересного рассказывала. Вот все же хорошо, когда есть человек, который тебя (и твои научные теории) так легко и быстро воспринимает! А по вечерам (но еще до конца рабочего дня) к нам присоединялись Лида и — периодически — Ю Ю, и мы уже вместе наслаждались «высоким штилем» ниспровергателей изложенной в книжке «физической теории». Причем «непонятные места» Лиде наперегонки объясняли и Светлана Андреевна, и Ю Ю, что лишь добавляло нам веселья. А в середине августа к нам приехал ревизор…

Очень вовремя приехал: как раз Светлана Андреевна по каким-то своим (точнее «отделокадровским») делам отлучилась на пару дней в Томск, а Ю Ю готовилась к новому учебному году, спины не разгибая, так что Павел Анатольевич у меня в кабинете застал только мою любимую жену. Внимательно на Лиду посмотрел, попросил ее «на пятнадцать минут выйти в приемную и там приготовить нам чай». А когда она вышла, без предисловий задал «очень важный вопрос»:

— Ты что творишь? После выхода твоей книжки среди физиков и математиков такое, как ты говоришь, бурление говн началось, что хоть святых выноси! Но ты же не просто глупый мальчик, а первый кавалер ордена Сталина, я уже не говорю обо всем прочем твоем иконостасе. И, я думаю, должен был понимать… хотя, честно говоря, я и сам не понимаю, о чем там спор среди ученых ведется. Но тебя все в один голос ругмя ругают!

Лида, уже вносящая в мой кабинет чай (его мы заранее успели как раз и вскипятить, и заварить, так что его только по чашкам разлить нужно было), слова министра услышала и — поскольку мы все эти вопросы не просто раньше обсуждали, но и «прорабатывали», громко рассмеялась. А так как она уже успела привыкнуть к тому, что со мной общаются разные «важные товарищи», то совершенно «естественно» на слова товарища Судоплатова и ответила:

— Так вы, Павел Анатольевич, сразу всех тех, кто Вовку ругает, гоните из науки поганой метлой. Потому что они руганью своей доказывают, что они не ученые, а дармоеды какие-то тупорылые.

— Это почему вы так думаете?

— Очевидно же! Вот, давеча Вовка расписал строгое математическое доказательство, что при определенных условиях аэродинамическое сопротивление крыла приведет не к торможению, а к разгону самолета. Его уравнение и у нас все математики по десять раз проверили, и из университета мы людей приглашали — и все признали, что формула совершенно правильная.

— Не понял, это вы к чему?

— К тому, что если очень захотеть, легко строго математически обосновать любую чушь. Вот, смотрите, я вам сейчас строго математически докажу, что два равно нулю, или что дважды два равно пяти. — Лида подошла к висящей у меня в кабинете доске и быстро расписала оба доказательства. — Но смысл здесь в том, что в обеих случаях используются сущности, к предмету доказательства отношения вообще не имеющие. Однако, если их дать школьникам, они — школьники то есть, начиная класса так с пятого, твердо зная, что это ересь, задумаются и через пять минут пальцем покажут, где в этих доказательствах передергивание. Но важно то, что они именно начнут над задачкой думать — а если бросятся в атаку с воплями «да вы все врете», то значит они в школе не учились, а лишь ее посещали.

— Ну, допустим, и что? — Павел Анатольевич все еще смотрел на доску, пытаясь понять, в чем подвох.

— И то, что Вовка специально в книжке наукообразную чушь написал, чтобы школьники, да и студенты думать начали. А те, кто бросился его опровергать, головой думать явно так и не научились…

— Шарлатан… ну, шарлатан! А с женой тебе точно повезло: мне все за две минуты по полочкам разложила. Значит, говорите, гнать поганой метлой?

— Это она сказала, не я. А я пока промолчу: пусть жена и дальше думает, что я таких слов не знаю. Но то, что наши физики взъярились — это даже хорошо, за ними и зарубежные вой поднимут. И не только вой: для проверки изложенных фактов — а ведь в книге они описаны как уже известные и практически доказанные — они такие миллиарды на ветер пустят!

— А это с чего бы?

— Хотя бы с того, что по приведенным в словаре формулам периоды полураспада радиоактивных элементов рассчитываются с точностью до третьего знака.

— Это как? Но твоя супруга говорит, что это все чушь…

— Не все, там многое истине соответствует. Многое, но не все, а формула… я-то просто эти периоды заранее знал, так что формулу подогнать большого труда не составило: неделя работы большой ЭВМ — и нужная формула в кармане. А понять, что это — откровенная липа, те же янки не смогут пока еще парочку трансурановых элементов не откроют. А чтобы их открыть… у меня же в книжке написано, как их можно синтезировать, но я даже думать не хочу, во что необходимые для этого установки обойтись могут.

— Но если они их все же сделают, то, значит, новые элементы откроют?

— Ну да.

— И откроют их раньше наших ученых…

— Да и плевать: такие элементы на самом деле вообще никому не нужны. Потешить самолюбие за пару миллиардов долларов — да на здоровье, а зачем нужен элемент, который миллионную долю секунды существует, да и то в виде единственного атома, они уже после думать будут…

— Ну ты и коварен! Однако орден Сталина у тебя уже есть…

— Так я же не за ордена тут корячусь.

— Тоже верно. А вот насчет деятелей наших искусств…

— Лида, солнышко, мы тут, похоже, надолго застрянем. Давай тогда, иди домой и, если получится, голубцы мне приготовь, ну, те, которые тебя твоя мама делать научила…

С Павлом Анатольевичем мы действительно проговорили до позднего вечера. И он очень удивился, когда я ему выложил довольно немаленький уже список товарищей, за которыми нужно было более внимательно приглядеть. Не писателей, а все же главным образом работников разных издательств, которые как-то очень шустро начали мне предлагать разные выгодные формы «сотрудничества». В том числе и с использованием уже знакомых мне «схем» — но обсуждали мы все же не «персоналии», а способы общения с данным контингентом, позволяющие в нужный момент всех их нейтрализовать. Потому что строго формально их предложения особо криминальными не выглядели, а наоборот, смотрелись как попытка «всеми силами помочь молодому таланту», и если бы я заранее не знал, что обычно за такими предложениями скрывается, то скорее всего купился. Но я знал, а Павел Анатольевич так и уехал обратно в Москву в некотором недоумении, пробурчав на прощанье, что «хорошо, что ты свой криминальный талант использовать не стал». Вероятно, он подумал, что все эти «схемы» я придумал…

А мне уж точно было не до «схем»: как раз в августе мне Зинаида Михайловна прислала «заметку про вашего мальчика» с перечнем успешно срываемых строек, причем стройки эти были вообще в Белоруссии и на Украине. Она как раз с этих двух республик начала «расширять Местпром» — и внезапно выяснила, что там как раз с новыми стройками дела идет отвратительно. И вроде бы причины были даже объективными, но интуиция ей подсказывала, что устранение «объективных» делу поможет мало. А вот что на самом деле там нужно «устранять» она пока не разобралась и попросила ей в этом помочь. И я приступил к помощи — ну, как мог, так и приступил…

Глава 11

Причины, по которым стройки в Белоруссии и на Украине просто катастрофически срывались, были одинаковыми — если издали смотреть: на них просто не хватало людей. Но если копнуть вглубь, ситуация оказывалась диаметрально противоположной. Потому что в Белоруссии просто людей не хватало, так как сказывались последствия войны, а на Украине местные просто не желали на стройки идти работать. В целом ситуация была примерно такой же, как и в моем «прошлом будущем», разве что слегка так «растянутая во времени» из-за того, что и Сталин больше прожил, и — что было даже важнее — Хрущев со своей кодлой к власти не пришел. И я, что самое интересное, неплохо знал, как «тогда» ситуацию все же разрулили, но сейчас это было и проделать технически невозможно, и желания использовать тот же подход у меня не было ни малейшего. Потому что я просто знал, к чему все это может привести лет так через тридцать.

То есть я был просто уверен, что «если сделать неправильно, то будет плохо» — но не потому, что я думал, что Союз снова развалится. Наоборот, я искренне считал, что с новым руководством и имея дополнительный запас прочности, данный ему за семь дополнительных лет, пока Сталин был еще жив, Советский Союз скорее всего никому развалить не удастся, но вот «менталитет народа» будет снова испорчен. Он и сейчас, откровенно говоря, много где был так себе, с гнильцой — но пока гнили немного, ее можно все же «излечить». И лично я решил, что в плане «чистой экономики» лучшим способом с моей стороны помочь Минместпрому будет просто «не мешаться», а вот что делать с «менталитетом», я примерно представлял. И, по моему убеждению, проще всего это было проделать как раз в Белоруссии.

В «прошлой жизни» проблема решилась массовым переездом в республики людей из России, причем основную массу переселенцев составили как раз крестьяне из ликвидируемых «неперспективных деревень» — а теперь такого «источника людей» практически не было. Но это, я считал, было просто отлично, ведь деревенские — они очень быстро адаптируются к жизни в городе. И в процессе адаптации очень быстро перенимают именно местный менталитет. Поэтому «новые горожане» в России, например, становились именно «русскими горожанами», а Белоруссии — белорусскими, а на Украине очень быстро «превращались» как раз в «западенствующих хохлов». Так что я, немного об этом подумав, посоветовал Зинаиде Михайловне серьезно так «помочь людьми» белорусам: там на строящихся заводах и фабриках все же довольно быстро и «пролетариат» местный появится, благо уже подрастало первое послевоенное поколение и некоторые (пока еще немногочисленные, но это все же временно) дети, рожденные после окончания войны, уже приступили к работе, а вскоре таких будет уже вообще большинство. А на Украине я посоветовал просто незаконченные стройки «заморозить» до лучших времен — я был уверен, что даже если заводы и фабрики нам построят, то на них работать будет просто некому.

Абсолютно уверен: после окончания института я некоторое время проработал в Общемаше и помнил, как на Южмаш товарищ Янгель набирал рабочих по всей России: местные у него на предприятии нанимались на работу только в заводские столовые и в охрану. То есть поначалу там и местных на работы набирали, но очень скоро Михаил Кузьмич осознал, что местные там нанимались чтобы зарплату получать, а не чтобы работать…

К тому же там и с пролетариатом особых перспектив не проглядывалось: так как в Украину безумных миллиардов не вливалось, население республики потихоньку сокращалось. Ведь если в соседнем Криворожье или на Днепропетровщине можно и жилье приличное получить, и деньги достоянные зарабатывать, то довольно быстро все, кто работать умел и хотел, перебирались в «лучшие места». Причем не только в «бывшие» украинские области, довольно много народу выезжало даже в Сибирь и на Дальний Восток. А вот оставшиеся — они, по моему убеждению, интереса для хотя бы Местпрома особого не представляли…

Зинаида Михайловна с моими доводами категорически не согласилась, однако «обстоятельства оказались сильнее желаний», и почти половину строек на Украине она все-таки заморозила, отправив «сэкономленные средства» вообще в среднеазиатские республики. Там Местпром решил выстроить несколько текстильных предприятий (главным образом, для переработки шерсти), и местное население эти планы действительно горячо поддерживало. Ну а я потихоньку занялся «дистанционной корректировкой менталитета».

Правда, пришлось снова обстоятельно побеседовать и с товарищем Пономаренко, и с товарищем Судоплатовым. Забавный получился разговор: Павел Анатольевич меня в целом поддержал, а Пантелеймон Кондратьевич сказал, что «лично он категорически против, но МГБ все же виднее» — и в середине октября вышло постановление о том, что все республиканские учреждения культуры, а так же аналогичные учреждения автономный областей переводятся на полную самоокупаемость. И, прежде всего, на самоокупаемость были переведены все киностудии страны. На самом деле в разговоре мы про киностудии лишь мельком кое-что обсудили, просто «процесс пошел» именно начиная с них — а меня сильно порадовало то, что «ответственным за кино» был назначен непосредственно заместитель заведующего отделом культуры ЦК партии. Я про него и в прошлой жизни много хорошего слышал (в том числе и как его последними словами крыли «деятели культуры» уже после перестройки) — и в этой жизни он себя проявил буквально с первых дней работы. Причем проявил так, что мне даже пришлось снова в Москву на встречу с Пантелеймоном Кондратьевичем лететь и там долго нашего Генсека убеждать в том, что «не стоит мешать профессионалам делать свою работу».

— Знаешь что, Шарлатан, — ответил он мне после того, как я изложил ему свою просьбу, — мне товарищ Коробова постоянно говорит, что никто и никогда понять не сможет, чего ты хочешь на самом деле получить из любых своих затей. Но и я тебя давненько знаю, да и товарищ Сталин часто говорил, что все, что ты затеваешь, идет стране на пользу. Даже если на первый взгляд из затеи твоей ничего, кроме вреда, получить не выйдет — так что я просто тебе поверю. Однако если этот Филипп Тимофеевич где-то напорет, спрашивать за его ошибки я с тебя буду. Так согласен?

— Вполне.

— Ну да, товарищ Коробова говорила так же, что ты слишком уж людям доверяешь. Но ведь это не твоя Нижегородчина, тут ведь люди — тебе не родня… в смысле, не близкая родня. А тебе я выговор объявляю, по комсомольской линии, правда, пока без занесения: тебе же покидать область запрещено, а ты снова без спросу в Москву прилетел. И ладно бы с тетками своими, а то ведь один!

— Зачем женщин от работы отрывать? А если что… я, между прочим, на той неделе в зале Ю Ю поколотить смог! Не, не то, чтобы совсем уж поколотить, но один раз все же ее ударить смог…

Пантелеймон Кондратьевич неприлично заржал:

— А она хоть удар-то твой почувствовала?

— В том-то и беда, что почувствовала, я не смог правильно руку зафиксировать. Но тут важнее то, что она меня все равно ударить-то не смогла!

— И ты считаешь, что этого достаточно, чтобы по стране без охраны шляться?

— Я же на минутку в Москву-то заскочил, за это время враги снайпера на позицию вывести всяко не смогли бы. А от идиота с ножом или даже с пистолетом я гарантированно увернусь.

— От идиота — да, я не сомневаюсь, а вот от умного… Ты же украинскую культуру буквально без штанов оставил, и довольно многие знают, что это именно твоя работа.

— Пантелеймон Кондратьевич, вы же сам украинец, наверняка ведь знаете, кого…

— Ну да, украинец, и поэтому очень хорошо представляю, на какие подлости там народ способен.

— А я о другом: вы наверняка знаете людей, которые могут там культуру национальную все же в правильном направлении повести. Наверняка таких украинцев много, нужно дать им только возможность и поддержку обеспечить со стороны центра.

— Эх! Знаю, Вовка, знаю, много таких, ты прав. Но ведь проблема в том, что все они, считай, городские, а у селюков к городским отношение… Но я об этом подумаю, ты прав, этим нам заняться нужно. А ты тогда давай, лети обратно в свой Перевоз, я слышал, тебе Павел Анатольевич новую работенку придумал. А работа у тебя, он говорил, не простая, и кроме тебя с ней наверное вообще никто не справится.

— Он мне льстит.

— Да куда уж тебе-то больше льстить! После того, что с выходом твоей книжки в науке началось, появилось мнение, что… впрочем, перебьешься. Иди, а протеже твоего… ты мне за него ответишь, если что!

Новая работенка, подкинутая Павлов Анатольевичем, заключалась в том, что в институте, возглавляемым Ю Ю, внезапно появился новый факультет. Под названием «факультет теоретической физики» — но на самом деле моя книжка, хотя в ней и про физику было много сказано, была вообще не причем. Как не причем была и «теоретичество»: на новом факультете было принято решение готовить специалистов по физике атомной, в том числе и персонал для строящихся атомных станций. Место столь странное было выбрано по нескольким причинам, и одной из главных было то, что Пьянский Перевоз медленно, но неуклонно превращался в «закрытый» город: посторонних сюда просто не пускали, а вот инфраструктура — вполне городская — уже обеспечивала возможность набора значительного числа «дополнительных» студентов. К тому же для преподавания разных специальных дисциплин было нетрудно приглашать специалистов и из Арзамаса-16, и из Горького.

Ну а чтобы студентам было, на чем обучаться, рядом с городом (а точнее, на противоположном берегу Пьяны, напротив Коноплянки) началось строительство «опытной атомной станции». Ее было решено выстроить (причем «ударными темпами») сразу после того, как был произведен пуск первого реактора на Нововоронежской АЭС, и электростанцию решили строить с таким же, на двести сорок мегаватт, реактором. То есть там предполагалось сразу два энергетических блока ставить: один на двести сорок мегаватт и один — на восемьдесят пять (такой же, какой планировалось в Германии поставить). Строить эту станцию предложил лично товарищ Малышев: ему было просто жалко отправлять на переплавку уже готовый корпус «мощного» реактора. А второй блок («маленький») был уже инициативой товарищей из Выксы: именно им было поручено для немцев корпус изготовить, а заводчане решили, что необходимая для этого оснастка окупится только если минимум четыре таких корпуса на заводе сделать — и заложили сразу два. А так как средства на постройку блока выделила Зинаида Михайловна, в правительстве возражать просто не стали…

Если с «маленьким» реактором все было понятно, то с «большим» вообще получилось… несколько странно. Корпус для реактора изготовили в Ленинграде на Ижорском заводе, но там получился «первый блин комом», и для Воронежа был изготовлен еще один. А «комковатый» долгое время просто валялся на заводе, так как его даже порезать на металл было очень непросто. Ну а когда заработал завод в Выксе, тамошние специалисты в Ленинград съездили (чтобы разобраться, как, собственно, реакторы делать), а по результатам обучения написали товарищу Малышеву «докладную записку», в которой сообщили, что «допущенный брак», так как в Выксе поставлено новое очень непростое оборудование, они могут и исправить за весьма умеренную сумму. И им корпус отправили, причем не столько для «исправления», сколько для того, чтобы выксунцы на «полуфабрикате» свои технологии обкатали. Ну они и обкатали, после чего комиссия Средмаша «признала корпус реактора годным к эксплуатации». Но признать-то признала, а электростанцию для него никто строить тогда не собирался — и вдруг «подвернулась оказия». То есть оказия подвернулась в виде утвержденного проекта станции на восемьдесят пять мегаватт, но место-то под станцию выделили с запасом — и Вячеслав Александрович направил руководству страны уже свое предложение.

Вообще-то атомная станция — штука довольно не дешевая, и правительство тратить деньги на «маломощную» станцию не захотело, тем более что стоимость самого реактора в стоимости всей станции была лишь незначительной частью. Но в предложении товарища Малышева оказалась очень заинтересовавшая товарища Коробову деталь: имея готовый реактор и «референтный образец», станцию можно было выстроить даже меньше чем за два года. В результате у меня еще работенка появилась, так как триста миллионов даже Зинаида Михайловна из загашника вытащить возможности не имела.

Впрочем, и у меня загашника с требуемой суммой как-то не обнаружилось — но обнаружилась идея, откуда такую сумму можно при определенных усилиях извлечь. Причем извлечь даже без каких-либо «капитальных затрат», так как вся нужная для этого инфраструктура уже имелась. С Павлом Анатольевичем я на эту тему по телефону поговорил, как он разговаривал с товарищем Булганиным, я не знал, но Павел Анатольевич в «ответном звонке» мне вкратце пересказал, какими терминами Предсовмина эту затею охарактеризовал. А затея была проста как три копейки: в СССР новые вычислительные машинки постепенно переводились на полупроводники, причем первыми чисто полупроводниковыми блоками машин стали блоки памяти — а ведь производство ферритовых матриц все еще не было ликвидировано. И теперь «французская» компания продавала за рубежом (причем по ценам, почти втрое меньшим, чем такие модули могли делать капиталисты) оперативную память на ферритах, забавные терминалы с электронно-лучевой трубкой и ставшие очень популярными там принтеры с «цепной» печатью, выдающие печатный текст со скоростью в три строки за секунду. А компьютеризация у капиталистов продвигалась ускоренными шагами, только во Франции появились четыре компании, производящие разные вычислительные машины — и эти «комплектующие и периферия» со свистом расходились вообще оптом.

Самое забавное было в том, что принтеры теперь официально поставлялись Советским Союзом, но буржуев это уже не напрягало, так что денежки в страну пошли уже весьма серьезные — и на новую АЭС их вроде хватало. Тем более хватало, что на самом деле там строить собрались не два реактора, а вообще три, и третий — полностью изготовленный на «Красном Сормово» и в КБ Игоря Ивановича Африкантова — уже просто «ждал», пока для него соответствующий корпус выстроят. Правда, он считался вообще «исследовательским» — но именно он должен был стать основным для обучения будущих специалистов-атомщиков. Точно такой же начал строиться и в Москве, в МИФИ — но в Москве пока что на стройке еще даже конь не валялся, а у нас в Перевозе (под шумок, в рамках строительства АЭС) уже большой табун потоптаться успел. И особенно потоптался у нас лично Игорь Иванович — правда, когда он меня тут встретил и узнал, что я выступаю как бы «заказчиком», он по привычке сморщился и поинтересовался, что я ему «теперь-то взамен готов дать». Но именно что «по привычке»: мы с ним посмеялись, обсудили ход работ, а затем он с видимым удовольствием зашел послушать мою «предпраздничную лекцию по физике», которую я как раз назначил студентам нового факультета.

Игорь Иванович физиком не был — он был гениальным инженером и еще более гениальным организатором производства. И лекцию мою послушать пошел исключительно из любопытства: он, оказывается, тоже мою книжку прочитать успел и ему было интересно узнать, «что я там наврал». Но я, когда говорил товарищу Судоплатову о том, что у меня в книжке про физику «не все наврано», я просто не уточнял, а что же там, собственно не наврано. А не наврано там довольно много было: хотя я с физикой всегда находился в состоянии «до зубов вооруженного нейтралитета», головой думать еще в школе научился. А в институте у нас преподаватель физики был весьма неплохой: и как преподаватель неплохой, и как, собственно, физик. Он диссертацию писал, работая вообще в институте Бора, а в «моем» Советском Союзе абы кого за границу диссеры писать не направляли, в особенности из «секретных институтов»…

Так вот этот Виктор Иванович рассказывая нам о теории относительности, очень осторожно выбирал выражения, а как-то (в частной беседе, в разговоре на перемене) он буквально в двух словах объяснил нам, студентам-недоучкам, почему вся эта теория — откровенная туфта. Скорее всего рассказал, потому что мы-то как раз на физиков не обучались, нам, по большому счета, на нее было вообще… безразлично. И он это и сам прекрасно понимал, настолько понимал, что на зачетах и экзаменах не зверствовал, а я у него как-то даже «автомат» получил. Как мне потом на кафедре сказали, первый случай в истории, когда студент «автоматом» трояк отхватил…

На самом-то деле он не говорил, что это туфта, он несколько иначе выразился. В то славное время (как и сейчас здесь) «черные дыры» считались лишь «интеллектуальным упражнением, к реальности отношения не имеющими» — а разговор как раз черных дыр и коснулся. И он сказал, что если бы черные дыры на самом деле существовали, то значит тезис о том, что скорость света является абсолютным и непреодолимым пределом, был бы ложным, а значит, и вся общая теория относительности такой же ложной оказалась. Потому что, если бы черные дыры существовали, их существование продемонстрировало бы, что кое-что может эту скорость легко преодолеть…

Кое-что — это гравитационное поле. Ведь когда такая черная дыра появляется, то она действительно становится «черной», то есть ничего не излучающей: ведь даже свет не может пройти через горизонт событий. И, по идее, она в этот момент просто должна «пропасть» из нашей вселенной — но масса ее продолжает гравитацию формировать и гравитация эта никуда не исчезает. Можно, конечно, сказать, что гравитация — это особое свойства метрики вселенной — но это все равно, что говорить, что тепло переносится теплородом: звучит по-научному, но смысла не имеет.

Смысл имеет иное: гравитация порождает энергию, и эта энергия в окрестностях черной дыры постоянно тратится: пролетающие мимо частицы, испытывая гравитационное ускорение, постоянно что-то излучают — то есть разнообразные кванты от них в разные стороны летят. И кванты эти уносят как раз полученную «из гравитации» энергию — а так как частиц там летает много и излучают они очень даже дофига чего, то «гравитационная яма» от схлопнувшейся в дыру звезды должно довольно быстро истратиться. Но вот хрен: энергия (и, соответственно, масса) улетает, а гравитация практически не ослабевает! Значит, она постоянно подпитывается — от массы, теперь лежащей внутри горизонта событий. То есть подпитывается массой, которая через гравитационное поле «вытекает» из черной дыры наружу. Ага, свет пройти не может, а масса — как нечего to do!

Вывод (он же — мораль): или черные дыры не могут существовать, или общая теория относительности в чем-то нам… неправду говорит. А насколько неправду и зачем, я смог высчитать гораздо позже, причем считал я уже из чистого любопытства: встретился, приехав по работе в Пало Альто, с прославленным «инвалидом умственного труда». Встретил его, зайдя в один их корпусов прославленного Стенфорда, где работал один наш контрактор. И увидел его, несчастного и одинокого, сидящего в своем кресле в пустом коридоре. Естественно, поинтересовался, не могу ли я ему чем-то помочь — и вот для того, чтобы набрать своим пальцем простое слово «no», ему понадобилось около минуты. Потом к нему подбежали два бойких гражданина, укатили его в аудиторию — и я с огромным (тогда) удивлением услышал своими собственными ушами и увидел тоже своими собственными глазами, как инвалид это очень шустро втирает стенфордской аудитории какую-то околонаучную чушь. Что чушь — это я понял сразу, как раз вспомнились слова Виктора Ивановича, а вернувшись уже обратно в Техас я не удержался и, пользуясь физическими справочниками, подсчитал, сколько энергии (и массы) уносит «корона» типичной черной дыры (такой, какую потом в фильмах показывали). И у меня почему-то получилось, что черная дыра с массой в десяток солнечных просто обязана обеспечивать переток массы через горизонт событий на пару порядков больший, чем излучает, допустим, наше солнышко. И ведь обеспечивает! А следовательно…

Понятно, что студентам из Пьянского перевода я рассказывать, как товарищ Однокамушкин всех… обманул, не стал, а всего лишь обратил их внимание на то, что, что «не стоит безоговорочно доверять авторитетам». И рассказал еще одну вещь (которая пока что имеет лишь сугубо «академический» интерес). Качающуюся как раз тех самых черных дыр. Очень простую, но о которой сугубо теоретические физики вслух говорить не хотят…

Ведь каждому известно, что при приближении к скорости света «локальное время» резко замедляется, а при скорости света оно просто останавливается. А из этого следует один очень забавный вывод: снаружи (то есть «сторонний наблюдатель») может видеть лишь «горизонт событий», сформировавшийся в момент образования черной дыры. А вот что творится уже внутри этой дыры, снаружи увидеть нельзя, и как эта дыра изменяется, тоже увидеть невозможно. Мы там можем видеть лишь «застывшее время», причем застывшее практически навсегда (точнее, вплоть до того момента, пока эта «дыра» не «испарится» и не вернется в наше пространство в виде мощнейшего взрыва). Однако пока что взрывов черных дыр никто не видел (и, скорее всего, никогда и не увидит). Но важно не это, тут другое интересно: оказывается, мы снаружи не можем даже увидеть, как дыра «постепенно уменьшается», поскольку время-то на горизонте событий остановлено. И точно так же не можем увидеть, как она увеличивается: для нас ничто и никогда в нее «упасть» не может. А так как дыры бывают очень разных размеров, то из этого проистекают очень интересные следствия — но о них я предложил подумать самим студентам. И, оказалось, предложил не напрасно…

Глава 12

Очередное празднование годовщины революции ознаменовалось несколькими серьезными трудовыми достижениями, и с моей точки зрения, у нас в области самым значимым было завершение строительства верхнего водохранилища Новинковской ГАЭС. Значимым это достижение стало в том числе и потому, что несмотря на все ухищрения по части «экономии средств» оно обошлось больше чем в полтора раза дороже даже изначальной сметы — той, которую Зинаида Михайловна считала «серьезно завышенной». Но я, откровенно говоря, этому вообще не удивился, все же необходимость укрепления всего дна водохранилища мощнейшим свайным полем просматривалась еще по результатам строительства такого же водохранилища в Вареже — но там просто размеры были поскромнее, а здесь действительно пришлось укреплением грунтов в основании очень серьезно заняться. К тому же, хотя вроде как стоимость работ сильно возросла, большую часть именно «сверхплановых затрат» направили на изготовление множества буровых установок и мобильных бетонных заводов, которые в будущем на строительстве следующих подобных станций будут вообще «бесплатными», просто на этой стройке Зинаида Михайловна по ряду своих, сугубо «бухгалтерских» причин сочла необходимым эти затраты отнести не к «основным фондам», а к «текущим затратам». И я даже знал, почему она так сделала: пока еще в стране к «основным фондам» электростанций по закону можно было относить исключительно оборудование самих станций, а всю оставшееся после завершения стройки «строймеханизацию» нужно было отправлять в распоряжение министерства строительства электростанций. И ей даже этого было не жалко, но вот в самом министерстве этого очень не хотели, так как у них фонды на неизбежный капремонт и даже на текущий ремонт оборудования определялись пятилетними планами и они бы просто не нашли денег для обслуживания свалившейся им на голову хотя и «бесплатной», но все же довольно дорогой и очень непростой техники. А так все эти буровые в бухгалтерии проходили по статье «нереализованные остатки» и их уже Минместпром имел полное право «реализовать», отправив по своему усмотрению туда, куда сами посчитали нужным.

Еще к ноябрьским на Новинковской ГАЭС успели выстроить фундаменты собственно электростанции, достроили непосредственно в русле Оки водосбросный и водоподводящий каналы и даже выстроили первый водовод. Вообще-то «по плану» собирались уже два выстроить, но в Вареже стальных труб сделали только на один, а «Красное Сормово», где должны были изготовить трубы для второго, было другими работами перезагружено. Правда, в результате «план был полностью выполнен», его (то есть план этот) просто вовремя подкорректировали (ага, в конце августа как раз), но даже «жадный до электричества» я счел эту корректировку оправданной, все же сормовцы действительно очень важной работой занимались по заказам военных, а ГАЭС в Новинках все равно будет достроена в плановые сроки: так как «Красное Сормово» из числа поставщиков оборудования выбыло, небольшой завод по производству нужных труб Минместпром организовал в Касимове. Он довольно недорого обошелся: туда оборудование поставили, позволяющее только такие опутанные арматурой трубы и делать, а куда этот завод придется деть лет через пять-семь после завершения строительства всех запланированных в Поволжье ГАЭС, товарищ Коробова даже думать не собиралась: заводик-то полностью всего за два года окупится…

А заработавший в конце лета турбинный завод в Кинешме уже начал окупаться. Вообще-то диагональные турбины получались раза в полтора дороже лопастно-поворотных и почти вдвое дороже радиальных, но именно для ГАЭС они оказались максимально выгодными, так как могли работать с очень большими разбросами перепада напора воды, да и в качестве насосных турбин они получились на пятнадцать процентов более эффективными. И «по последней воде» перед ледоставом первую такую турбину уже перевезли в Новинки. А из Набережных Челнов с генераторного завода готовились отправить и тоже очень дорогой мотор-генератор на сто двадцать пять мегаватт. Правда, там точно до ледостава его изготовить не успевали, но ведь на Волге уже и ледоколы имелись, и баржи-самоходки «ледового класса». Так что уже после ледохода было запланировано первый агрегат ГАЭС запустить в работу. Хоть и небольшая, но все же польза для области получится.

А электричества области нужно было ну очень много: я по просьбе (ну ладно, по указанию) Совмина рассчитал потребность в электричестве для всех районов РСФСР, и по Горьковской области у меня получилось, что нужно чуть больше восьми гигаватт пиковой мощности и минимум три гигаватта мощностей базовой генерации. А пока в области было меньше гигаватта «базовой» и чуть больше двух «пиковой», и это при том, что с Горьковской ГЭС две трети мощности направлялись в соседние области. А всего по Волжско-Вятскому району (то есть, Горьковской и Кировской областям и по Чувашской, Мордовской и Марийской республикам) требовалось шесть гигаватт базовой генерации и почти семнадцать — пиковой. Правда, я считал потребности на конец следующей пятилетки, к семидесятому году — но картина пока что выглядела не очень-то и весело. Просто потому, что одной Москве с областью требовалось процентов на шестьдесят больше, а уж по всей стране цифры выглядели абсолютно нереальными…

Но, как говорила та же Зинаида Михайловна, кого-то там цитируя, дорогу осилит идущий — а она очень неплохо умела подгонять тех, кто решил присесть на обочине и отдохнуть. Летом уже началась подготовка к строительству Сюкеевской ГАЭС, по крайней мере там начали площадку разравнивать для будущего ложа верхнего водохранилища, а в сентябре уже и все буровые для обустройства там свайного поля переправили. Но ведь сама по себе техника работать не может, для нее все же люди нужны — и Минместпром начал строителей набирать уже по всей стране. Именно гидростроителей: у нее в планах была постройка еще минимум десятка довольно мощных станций только в Поволжье. Впрочем, и о других стройка она не забывала, и в строительном управлении одного лишь Минместпрома по РСФСР уже работало чуть больше миллиона человек…

И людей она придумала набирать довольно интересным образом. Так как в СССР до сих пор не ввели обязательный призыв в армию («добровольцев» и без того более чем хватало), она как-то договорилась с министерством обороны насчет того, чтобы военные комиссариаты на местах этим добровольцам не отказывали, а предлагали им послужить в строительных подразделениях. На «особых условиях» договорилась: армия (получая от Минместпрома дополнительные ресурсы) молодых солдатиков полгода обучала всяким сугубо военным делам, затем еще полгода — работе со строительной техникой (тоже Минместпромом предоставляемой), а на оставшиеся два года подготовленные таким образом военно-строительные части «сдавались местпрому в аренду», причем буквально «за еду»: эти части уже Зинаида Михайловна обувала-одевала, кормила и даже какую-то зарплату им платила, но это действительно все стоило копейки. И поначалу даже товарищ Булганин на нее серьезно так наехал, обвиняя в стремлении «использовать солдат как рабов», но тут уже и военное руководство выступило в защиту министра местной промышленности, и даже сами стройбатовцы: ведь они-то за время службы получали очень востребованные профессии! Это если только смотреть очень издали «выглядело бесплатной рабочей силой», а если вникнуть в бухгалтерию, то получалось, что рабсила не такая уж и бесплатная, стране она обходилась даже немного дороже, чем «вольнонаемные строители». А то, что солдатам там всего по полсотни рублей в месяц на руки выдавали, так им и деньги-то нужны были только чтобы конверты с марками покупать для отправки писем или лакомств каких-то купить. Их же действительно прекрасно кормили (и за «прекрасностью» в местпроме очень внимательно следили), и об одежде им заботиться не требовалось, и о крыше над головой, и даже о «бытовых удобствах». И при всем при этом страна получала и резерв подготовленных солдат…

А еще, сколь ни странно, Минместпром благодаря использованию на стройках солдатиков довольно успешно решал и «демографическую проблему». Зинаида Михайловна сама уже была «многовнучной бабушкой» и периодически, после очередного «затыка» в работе (впрочем, успешно ею разгребаемого) грозилась «уйти на пенсию и с внуками сидеть» Но заботилась она не только о своих внуках, но и о детях вообще — и в «местпромовских стройбатах» действовало строгое правило: если солдатик женился, то ему почти сразу же предоставлялась квартира для семьи. Небльшая, как правило однокомнатная (или, чаще, «полуторакомнатная»), а при рождении в такой семье ребенка солдата демобилизовали, квартиру уже выделяли «по министерской норме» и сразу же предоставляли (по желанию, конечно, но вроде никто не отказывался) работу в министерском стройуправлении. И такой подход уже начал приносить свои плоды, попутно давая Минместпрому возможность очень неплохо регулировать численность населения в новых промышленных городах и поселках.

Например, у нас в Пьянском Перевозе: в городе теперь все строительство велось силами городского же стройтреста, почти полностью укомплектованного такими бывшими стройбатовцами. И очень часто уже демобилизованные солдатики и их жены с большим удовольствием и обучение продолжали, по крайней мере в текущем году больше четверти поступивших в программистский техникум были как раз из таких молодых семей. А на текстильной фабрике половина ткачих и швей были женами наших строителей. Конечно, для Перевоза Минместпром специально подбирал семьи соответствующие, но все это и в других местах прекрасно работало: в той же Ворсме половину учащихся в энергетическом техникуме составляли такие демобилизованные парни — правда, туда отправляли тех парней, кто семьей обзавестись не успел.

Ну а чтобы «распределение» имело смысл, у меня в институте отдельная группа разработала программу учета населения, позволяющая легко проводить «балансировку» горожан. И теперь в базе хранилась актуальная (и еженедельно корректируемая) информация по «половозрастному составу» почти всех городов и поселков городского типа в республике. Так же отдельно учитывались школьники и студенты, пенсионеры, все рабочие и служащие — так что всегда по любому населенному пункту было легко получить информацию по тому, кого в городе не хватает (и сколько народу там просто «лишние»). Всю систему поставили в министерстве (и довольно часто моим специалистам приходилось туда кататься, чтобы вытащить очередной баг), а основная часть группы разработчиков занималась тем, что старалась реализовать какой-то дополнительный функционал, который просили (и именно просили, а не требовали) добавить к системе сотрудники министерства.

А Маруся теперь руководила группой, которая пыталась как-то объединить эту базу с той, которую эта группа разработала для «жилищников»: в ней хранилась вся информация по жилому фонду городов. Точнее, баз было две, но одна — по промышленным предприятиям — еще только начала заполняться и была, вдобавок, «совершенно секретной». И я радовался тому, что сестренку в группе самостоятельно все главной и выбрали: все же она действительно на глазах превращалась в очень грамотного постановщика задач. Правда, пока лишь превращалась, так что мне с ней пришлось тоже плотно поработать…

И вот всяких таких «дополнительных дел» с каждым днем становилось все больше, а ведь на мне по-прежнему «висели» и редакция, и «культурная программа». Варя Халтурина повадилась мне присылать по две-три «новых книги» в неделю для рецензирования (то есть она хотела от меня получить резолюцию «печатать» или «в помойку»). Хорошо еще, что в редакции все же мусор самостоятельно отсеивали и мне доставались книги, скажем, не полностью отстойные. Но все равно, при такой загруженности даже просто прочитать пару романов в неделю было делом почти невозможным — однако в этом мне Лида очень помогла. Мне-то Варя в основном всякую фантастику присылала, а Лиде фантастика в принципе нравилась, так что она с удовольствием на себя взяла эту работенку. А для объективности она все книги еще и брату почитать давала (который сейчас учился в «деревяшечном» техникуме при гитарной фабрике), и если их мнения совпадали, то она нужную «резолюцию» Варе и отправляла. А если мнения сестры и брата различались, то Лида прибегала к «помощи зала»: книжка отправлялась «на рецензирование» трем или четырем ее подругам еще по техникуму и троим парням из института, которых сама она считала «людьми достойными такой чести и достаточно ответственными».

Варя, которая теперь была главным редактором книжного подразделения редакции «Шарлатана», об этом уже знала и книжки отправляла не только «в цифре», но и в двух экземплярах «на бумажном носителе», так что отзыв она получала максимум через пару недель. И ее такая скорость реакции вполне устраивала: в серии «Библиотечка Шарлатана», получившей все же более нейтральное название «Советская фантастика», редакция должна была выдавать в год по двадцать четыре книги, а от Лиды она получала минимум один «положительный» отзыв в месяц, чаще даже два или три. А «Воспоминания о будущем» они уже своими силами готовили, так что простоев в редакции из-за «медленной» моей реакции не наблюдалось. И им бы радоваться — так нет: Варя несколько раз даже лично приезжала в Перевоз, чтобы уговорить меня еще «несколько книг написать»…

Вот прям все брошу и побегу книжки сочинять: я все еще отмахивался от последствий предыдущей моей «фантазии». Сначала ко мне за «объяснениями» зашла соседка снизу, причем очень серьезно настроенной зашла, а затем уже и делегация из Арзамаса-16 ко мне в институт приехала, захватив с собой несколько «выдающихся теоретиков» из Курчатовского института. Правда, с последними мне повезло: их ко мне проводила уже начальник первого отдела института товарищ Уткина, которая практически случайно поприсутствовала при моих объяснениях с Ю Ю и во время визита атомщиков очень вовремя вставляла фразу типа «на этот вопрос товарищ Кириллов не будет отвечать поскольку у вас нет соответствующей формы допуска». Причем говорила она это с настолько серьезной физиономией, что физики довольно быстро поспешили меня покинуть (а Харитону, как она мне потом сказала, она отдельно мои тезисы изложила, чем его изрядно повеселила).

Очень простые тезисы: когда ко мне с перекошенным лицом пришла Ю Ю, я их за три минуты соседке в деталях выдал:

— Ю Ю, перестань ты так переживать за будущее нашей Вселенной! Можешь быть уверена: даже правнуки наших правнуков разобраться не смогут во всех этих совершенно фантастических теориях — и я имею в виду басни наших так называемых теоретических физиков. Потому что теоретически-то они как бы и физики, а на самом деле… я таких слов на китайском не знаю, а на русском произносить стесняюсь, — и как раз в этот момент ко мне зашла по каким-то своим делам Светлана Андреевна, но, увидев (и услышав) что речь тут идет «о моей физической картине мира», просто тихонько села в сторонке и приготовилась слушать. Ну и все, что было далее, с огромным удовольствием и выслушала:

— Я уже поняла, что ты опроверг современную физику и отдельно теорию относительности…

— Общую теорию относительности, и не опроверг, а доказал, что она — бред сивой кобылы.

— Но почему?

— Потому что она противоречит самой себе. И в книжке это доказательство описано очень подробно.

— А у тебя доказательства там… такие же, как доказательство того, что два равно нулю. Ты подменяешь понятия, и даже я, вообще не физик, это заметила.

— Да что ты говоришь?

— Даже если считать, что твои черные дыры на самом деле существуют…

— Они существуют, их существование Карл Шварцшильд еще в шестнадцатом году доказал, а астрономы их скоро даже живьем найдут.

— Но… ладно, если они существуют, то тело на нее будет падать бесконечно только с точки зрения самого тела, а снаружи мы, как внешние наблюдатели, увидим, как оно падает все быстрее и быстрее и в конце концов на нее упадет.

— Не упадет. На нее вообще ничто материальное никогда упасть не может.

— Это почему?

— Я конечно, физик даже похуже твоего, но головой думать умею. И ты умеешь, просто привыкла каких-то там «мировых авторитетов» считать именно авторитетами и их мнение принимаешь за безусловную истину. Но это не так.

— Что не так?

— Всё. Никакое материально тело в черную дуры упасть не может, законы физики это не допускают.

— И чем же они это не допускают?

— Еще товарищ Ньютон доказал, если его выкладки не просто прочитать, а в них все же разобраться, что скорость свободного падения тела в гравитационном поле какого-то массивного объекта равна скорости убегания. То есть если, допустим, выпустить камешек откуда-то с орбиты Луны, причем неподвижный камешек, то он на землю свалится со скоростью строго одиннадцать километров в секунду.

— И что?

— А скорость убегания на горизонте событий равна скорости света.

— Ты очень понятно объясняешь, но я, похоже, совсем уже дура…

— Ты умная, вот только раньше никогда в эту сторону не думала. Так вот, извне любое материальное тело, будь то кирпич или отдельный атом или вообще электрон, падать будет со скоростью света.

— Тем более значит, что упадет, и упадет очень даже быстро.

— А вот тут переходим к теории относительности. И начнем вот с чего: согласно ей при приближении к скорости света масса тела увеличивается, и при скорости света становится вообще бесконечной. А чтобы бесконечную массу ускорять, потребуется бесконечная энергия, которой просто взяться неоткуда.

— И это всё?

— Это только начало. Согласно этой теории ни одно материальное тело не может достичь скорости света. В принципе не может, и не спрашивай меня почему: это просто постулат этой теории. Но тело такой скорости и не наберет: при ускорении — а тут ускорение будет просто невероятно высоким — тело начинает излучать фотоны, и — поскольку арифметику у нас заканчивают изучать в четвертом классе — любой уже пятиклассник может легко подсчитать, что в процессе ускорения до световой скорости тело излучит этих фотонов ровно столько же, сколько весит само. Оно, грубо говоря, самоиспарится как раз к моменту подлета к горизонту событий, все на кванты, проще говоря, изойдет. А энергию этим квантам как раз гравитационное поле и обеспечит.

— Хм… ты это серьезно?

— У тебя в институте тоже вычислительных машин вполне достаточно, сама все просчитать можешь.

— Но я все же не понимаю…

— Я еще продолжу: согласно общей теории относительности, если ее все же всерьез рассматривать, горизонт событий вообще никогда достичь никто не сможет. Просто потому, что если описывать его простыми словами, то этот горизонт — просто застывшее время. И что там уже за ним происходит, физики не узнают никак и никогда. А ведь там что-то все же происходит, и происходит дофига чего интересного.

— Ну, допустим. А ты-то сам знаешь, что?

— Конечно знаю. Но сначала мы обсудим — чтобы ты в то, что я скажу, все же поверила и поняла, что я вообще не вру, кое-что попроще. И начнем с нейтронных звезд.

— Ну да, я это тоже прочитала. И думаю, что это такая же чушь, как и черные твои дыры.

— И ты снова ошиблась: ко мне уже парни из Фрязино приезжали, их наши теоретически как бы физики озаботили разработкой рентгеновского телескопа для того, чтобы их обнаружить. И телескоп они захотели такой, который можно будет на орбиту поднять.

— Ну, вымучивай дальше…

— А я им рассказал, как нейтронные звезды искать простым радиотелескопом, и они — то есть не фрязинцы, а радиоастрономы, для которых во Фрязино телескоп делали — уже обнаружили в небе минимум три подозрительных объекта. Причем лично я уверен, что просто подозревать они будут не дольше, чем до Нового года, а потом на весь мир заявят о своем открытии.

— И что?

— И то, что такие нейтронные звезды сначала имеют плотность такую же, как плотность атомного ядра: там же нейтроны вплотную друг у другу располагаются.

— Я это тоже прочитала, хотя… верится в такое с трудом.

— А дальше будет еще интереснее: из-за огромной гравитации внутри такой звезды ядро будет сжиматься все сильнее и сильнее, и скоро плотность ядра звезды станет выше, чем плотность атомного ядра. В разы выше, то есть нейтроны, которые мы предполагаем несжимаемые, сожмутся. Они на самом деле сожмутся — а вот как это вообще возможно, физики рассказать уже не могут. И вот тут-то и начинается, собственно, нынешняя теоретическая физика.

— А почему тут?

— Потому. Сейчас физика знает только о существовании протона, нейтрона, ну еще электронов всяких с позитронами и фотонов. И это — то самое маленькое, что они способны своими приборами ощутить. А вот увидеть, из чего все это состоит, они уже никогда не смогут — и, если не тянуть резину в долгий ящик, сейчас теоретические физики пытаются придумать какую-то абстрактную математическую модель в попытках объяснить, почему, то, что они разглядеть могут, ведет себя именно так, как они видят. Вся нынешняя теоретическая физика — это всего лишь игра ума, причем большей частью ума недалекого. Они придумывают какие-то там кварки, мезоны с бозонами, кварк-глюоновую плазму — но это ни в малейшей степени не отражает реальную действительности и физическую природу тех же нейтронов с протонами. Это — матмодель, с помощью которой физики пытаются обобщить свои наблюдения. И чем больше будет наблюдений, тем больше будет противоречий реальности с их вымыслами — но они с упорством идиотов вместо разработки более адекватных моделей будут усложнять ими же ранее придуманное. Просто потому, что сказать, что предыдущая модель — чушь, это значит официально признать себя идиотом. То есть они так думают, а думают они так потому что и на самом деле они идиоты. Сейчас они придумали теорию с тремя кварками, чуть позже им понадобится уже шесть, затем они для кварков придумают какие-то спины, ароматы, цвета — потому что и шести кварков для их модели будет уже недостаточно. И много разной другой чуши, на проверку — и опровержение — которой потребуют от руководства огромных денег… а практической пользы от всего этого — хрен да маненько.

— А ты, говоришь, знаешь, что там внутри… и что происходит за горизонтом событий.

— Знаю. То есть теоретически знаю, так как знаю, что самому туда глянуть и подтвердить свои умозаключения даже теоретически невозможно.

— Вовка, ты уже утомил своими невнятными рассуждениями! Переходи уже к сути, делись своими знаниями!

— Ну, ты сама просила, так что приготовься услышать то, что в корне изменит твои представления о мире, о Вселенной и вообще обо всем.

— Я тебя уже полчаса прошу это рассказать!

— Тогда слушай: за горизонтом событий просто меняется метрика Вселенной. Совсем меняется, там и время другое, и течет оно иначе, и все физические константы иные, и вообще все по-другому.

— Ну так как по другому-то⁈

— А вот этого никто и никогда не узнает, поскольку наша метрика перейти на другую сторону горизонта событий не позволяет. Там происходит какая-то непонятная хрень, вот что. И больше ничего я про это сказать немогу. И никто не сможет, даже за очень большие деньги, а всех, кто скажет, что сможет, нужно сразу сажать за попытку растраты государственных финансов, и сроки давать пропорционально суммам запрошенного. Я ведь придумал такую же чушь, как они — просто моя чуть более правдоподобнее, чем предыдущая.

— Шарлатан, тогда, значит, и тебе срок давать нужно, — рассмеялась Светлана Андреевна, — ты же пытаешься рассказать.

— А я ведь особо оговорил, что пропорционально запрошенным суммам, а я рассказываю бесплатно. Но, прошу где-то особо отметить, я говорю только о теоретических физиках, и вот им рассказывать то, что я вам по секрету рассказал, явно не стоит. А вот практикам, вроде того же товарища Харитона, это рассказать все же стоит. Сначала с них подписку о неразглашении взять…

— А подписку-то зачем?

— Чтобы враги не догадались. Ведь если они попытаются обнаружить хотя бы описанный у меня в книжке бозон, то они десятком миллиардов, причем долларов и фунтов, не отделаются…

— Шарлатан, из всех шарлатанов шарлатан… ладно, я учту. С Ю Ю мне подписку брать?

— Зачем? Если не верить некоторым людям, то на свете и жить не стоит. А ей я верю, и даже не потому, что она меня избить уже много лет мечтает. Да и МГБшников бывших не бывает…

— Как ты сказал? Ну, в принципе ты прав… как и всегда, черт бы тебя побрал. Но что, расходимся работать дальше как ни в чем не бывало?

— Вовка, ты, когда в следующий раз похожую хрень придумаешь, все же меня предупреждай, ладно? — попросила Ю Ю. — Я и так знаю, что от тебя кроме хрени ничего и услышать невозможно, но все же волнуюсь, а мне сейчас волноваться уже не стоит.

— Ну, вы все просто сговорились, не иначе… Ладно предупрежу… при случае. А теперь — пойдем и займемся работой. То есть вы пойдете…

Глава 13

Сразу после ноябрьских праздников в Пьянском Перевозе завершилось строительство комплекса общежитий и жилых домов, получивших «полуофициальное» название «Студгородок». И завершилось оно с принятием комиссией последнего жилого дома в этом микрорайоне: еще одной шестнадцатиэтажной «высотки» (со шпилем, как и было «положено»), но в цоколе здания размещались лишь два магазина, а никаких «общественных помещений в нем даже не планировалось. То есть весь первый этаж сделали 'нежилым», но в нем разместили эти самые магазины и их склады — и это здание стало последним проектом дядьки Бахтияра: он все же решил, что «пора ему на пенсию». Как он мне сам сказал, потому что «видеть перестал» — то есть не ослеп все же, но те же чертежи уже мог разглядеть только в сильную лупу. Правда, мемориальную доску у центрального подъезда здания с надписью «Этот дом выстроен по проекту заслуженного архитектора СССР Б. Ильгарова» он разглядел неплохо…

Квартиры в доме распределили среди преподавателей техникума и института Ю Ю, и квартир хватило всем, там еще несколько даже осталось свободными (и моя «бывшая» их сразу же для своего института «забронировала», сказав, что они пригодятся, когда она организует у себя аспирантуру и докторантуру), так что пустыми им точно стоять придется недолго. А дом, хотя строители и очень хотели сдать к празднику, начали заселять (сразу после торжественной церемонии его сдачи) только одиннадцатого ноября. В том числе и потому, что хотя дядька Бахтияр и видел уже плоховато, недостатки он даже самые незначительные прекрасно замечал (ну, опыт был огромный, знал, где строители обычно косячат) и до устранения их всех акт приемки просто подписывать отказывался. А когда он акт все же подписал, торжества на этом не закончились: ему еще был вручен орден Шарлатана «за многолетнюю плодотворную работу». Да, давненько я эти ордена никому не вручал, но тут действительно и случай был особый, и заслужил старик эту высокую награду. Причем не один я так решил: через неделю приехал «гонец» из Москвы и ему еще и орден Трудового Красного Знамени вручил. Еще в Перевозе руководство горсовета хотело выделить ему новую квартиру «в пентхаусе» этого последнего его дома, но он отказался и вернулся к себе в Ворсму…

А в студгородке, кроме жилых домов для преподавателей и общежитий еще и отдельную школу поставили, только не общеобразовательную, а музыкальную, причем такую, что Зоя мимоходом заметила, что «Шарлатан точно хочет у нас еще и консерваторию организовать». У меня такого намерения все же не было, а вот приличную студию звукозаписи я там точно хотел сделать. У нас одна, и очень неплохая, уже имелась, но она была маленькой, а в здании новой музыкальной школы был сделан специальный «студийный зал», где было несложно записать даже выступление большого симфонического оркестра. Большой оркестр там пока не записывался, а вот маленький, в составе которого было тридцать два человека, уже запись провел: в студии записали придуманную Наташей музыку к фильму, снятому на Горьковской киностудии.

Да, в Горьком появилась своя киностудия — а большую часть оборудования для нее привезли из ликвидированной Киевской киностудии (которая так и не успела стать «именно Довженко»: не забыли в руководстве страны нацистские выходки этого режиссера). В Киеве киностудия буквально «сама ликвидировалась»: после «перехода культуры на самоокупаемость» оказалось, что продвигаемая тамошними киношниками «культура» народ вообще не интересует и на студии просто зарплату людям стало нечем платить. А так как у СССР не платить людям зарплату запрещено по закону, руководстве студии пошло под суд — а прочий народ просто разбежался и студию закрыли. А вот «Киевнаучфильм» наоборот расцвел: они там просто собрали всех оставшихся без работы профессионалов, а как раз научно-популярные фильмы в народе спросом пользовались.

Я это на собственной шкуре испытал: киевляне, видимо решив, что «молодой ученый Шарлатан туфту не гонит», приперлись ко мне со сценарием фильма «о физике». С физикой они обломались, а вот фильм про тепличные хозяйства сняли просто шикарный, причем им хватило буквально пары недель, чтобы весь его в Валькиных теплицах отснять. И, должен сказать, всех нас (то есть и меня, и Вальку, да и вообще всех причастных из сельскохозяйственного отделения института) поразил именно профессионализм киевских научно-популярных кинематографистов: они, когда в Пьянский Перевоз ехали, понятия не имели о том, что здесь такой тепличный комбинат существует — но им хватило буквально пары дней, чтобы набросать в свете полученных знаний черновик сценария, а до окончательного вида они его уже в процессе работы довели, исключительно по делу расспрашивая о тонкостях ведения тепличного хозяйства наших специалистов.

Да и определенный героизм они проявлять не побоялись: в теплицах-то уже догнали содержание углекислого газа в атмосфере до одного процента, и люди в такой атмосфере за полчала приличную головную боль зарабатывали (поэтому сами тепличницы ходили чаще всего в специальных масках и дышали воздухом из баллонов), а киношники работали так, поскольку в маске у них не получалось в окуляры камер правильно глядеть…

Но фильм оказался все же для страны полезным, и я это тоже почувствовал: в Перевоз валом посыпались заказы на тепличную автоматику. Можно подумать, что мы ее всю на месте делали… но так как на самом деле вся эта автоматика производилась на предприятиях, даже о существовании которых простым людям знать не стоило, пришлось нам в институте просто организовать новый отдел, который все такие заказы должен был собирать и готовую аппаратуру (с клеймами «Завода электромузыкальных инструментов») заказчикам отправлять. В каком-то будущем должен был это все делать, но в будущем очень даже обозримом…

А в процессе съемок этого фильма я узнал, что уже в нескольких городах страны появились даже специальные кинотеатры, в которых только научно-популярные фильмы и показывали. А в Москве, Ленинграде, Харькове и в самом Киеве таких кинотеатров было даже не по одному — и в них залы полупустыми как правило не были. Правда, в них чаще все же проводились тематические показы учебных фильмов для школьников, но и на вечерних сеансах, где уже школьников учителя целыми классами не приводили, залы тоже чаще всего оказывались полными: ну любит наш народ узнавать о новостях науки. И особенно любит, если билет на сеанс стоит всего рубль.

Но, понятное дело, прокат фильма даже в полусотне кинотеатров его не окупит, поэтому главным заказчиком таких фильмов было телевидение. Которое тоже, что может показаться удивительным при условии стопроцентного бюджетного его финансирования, стало «самоокупаемым». Я специально подсчитал (по собственной инициативе, но все же согласовав предварительно вопрос с партийным руководством), какой «экономический эффект» приносит «адресная реклама» и теперь в новостных выпусках (особенно местных телестудий) часто и как бы «мимоходом» зрителям рассказывали о разных товарах, которые либо лишь готовились к продаже, либо только начали поступать в магазины — и такие товары обычно уже не залеживались. Но куда как больший именно экономический эффект давали объявления об открытии подписок на новые книги или пластинки: народ быстренько шел в ближайшие книжные магазины эти подписки оформлять — а только из-за того, что невостребованная макулатура теперь не печаталась, страна экономила сотни миллионов рублей. А сколько страна зарабатывала на издании книг востребованных…

После того, как по центральному телевидению объявили от открытии подписки на второе издание собрания сочинений Николая Носова, за две недели на издание подписалось чуть больше миллиона с четвертью человек. Издание было в трех томах (Николай Николаевич все же написал своего «Незнайку на Луне»), каждый том стоил двадцать семь рублей, себестоимость такого тома при столь огромном тираже укладывалась в десятку… одно издание — и чистый доход с него позволил выстроить несколько электростанций. Ну да, не самых больших, да и в «местах не столь отдаленных», но в этих самых местах (а конкретно выручка с собрания сочинений была потрачена на постройку нескольких «малых ГЭС» на Кавказе) уже следующей весной должно было появиться слегка так за сотню мегаватт электрических мощностей. Там, конечно, большинство речек были так себе, но на них и небольшую электростанцию выходило выстроить крайне недорого и недолго: плотины там ставили вообще из сборного железобетона. А турбогенераторы (со всей прилагающейся автоматикой) туда с заводов уже готовые привозили, что тоже и цены сокращало, и особенно сроки пусконаладочных работ. А так как таких (и более мощных, конечно) электростанций было намечено (плановым отделом Минместпрома) за следующие лет десять выстроить общей мощностью гигаватта в два, вся выручка уже с моей книжки пошла на строительство в Белореченске специализированного завода, который такие гидроагрегаты будет серийно производить. Правда, рентабельность книг издательства «Юный Шарлатан» была установлена всего в тридцать процентов, а завод получался не слишком-то и дешевым — поэтому уже и Зинаида Михайловна начала очень настойчиво намекать, что мне «не нужно зарывать свой талант в землю»…

Однако мне просто не было чего «зарывать», да и времени «развивать талант» у меня не хватало, все же я считал своей основной работой именно продвижение в практику принципов системного анализа и, в большей части, автоматизации всех «сопутствующих процессов»: без вычислительных машин просто было невозможно перелопатить всю нужную для принятия решений информацию. Одна «автоматизация» размещения новых предприятий по городам и весям чего стоила: там ведь не только численность людей нужно было учитывать, но и имеющуюся (и планируемую) энергетику, транспортные расходы и еще фигову тучу всякого разного кой-чего. И весь такой анализ (все же предварительный, я хорошо понимал, что компы «принимать решения» никогда не смогут) заставлял всех разработчиков софта вкалывать чуть ли не круглосуточно. Конечно, все работали «в соответствии с советским законодательством по восемь часов в день», но ведь люди, уходя с работы, не могли мозги просто взять и выключить — а работа в основном в том и состояла, что люди думали.

И думали все же неплохо, да и не только у меня в институте люди мозги свои напрягали, чтобы разные важные (и не очень важные, но все равно нужные) задачи решать. И я тихо радовался тому, что та же Зинаида Михайловна довольно неплохо представляла себе «потенциал» населения в республиках. И, что было, пожалуй, более важно, умела свои представления «правильно» доносить до руководства. Благо, «фактура» ей в этом сильно помогала (хотя эта «фактура» страну чаще всего вообще не радовала). Например, она резко возразила против предложения руководителей Армении выстроить там завод полупроводниковых приборов — и в качестве обоснования принесла результаты тестирования продукции Ереванского радиозавода. Простые, казалось бы, изделия: конденсаторы — однако проверка показала, что две трети поставляемой оттуда продукции правильнее было бы считать откровенным браком. И в Совмине на основании ее «представления» сделали очень правильные выводы: завод был просто закрыт, а его оборудование перевезли на другие предприятия. Еще более правильные выводы там сделали относительно автозавода в Кутаиси: там и завод закрыли, и руководство все «ответило по закону» за нанесенный стране ущерб.

Сам Кутаисский автозавод после «закрытия» передали в Минместпром, и Зинаида Михайловна «перепрофилировала» его под выпуск горной сельхозтехники под лозунгом «сами сделали — сами и пользуйтесь» А на мой недоуменный вопрос она ответила так:

— Рабочие в Грузии хорошие, это не армянские армяне, и работать хорошо умеют. А то что грузовики там делали отвратительные — так то не рабочие были виноваты, а руководство, которое их по сути дела заставляло делать дерьмо. А сейчас эти же самые рабочие, зная, что их продукцией будут родственники пользоваться — а у каждого рабочего в Кутаиси есть родственники в деревне — просто откажутся дерьмо выпускать. А немного погодя, когда там качественная работа станет нормой для каждого рабочего, их продукцию можно будет и в другие республики спокойно отправлять. Это все же, как ни крути, часть национальной производственной культуры, ведь на том же авиазаводе в Тбилиси военная приемка практически каждый самолет с первого предъявления без замечаний принимает — но там высокую культуру производства война обеспечила, а здесь… через некоторое, причем очень непродолжительное время и здесь она привьется.

— А что с армянами?

— Там вообще культуры производства, я имею в виду высокотехнологические производства, нет и взяться ей неоткуда. А вот в легпроме у них уже определенные традиции есть, вот пусть легпромом и занимаются. К тому же легпром много электричества не потребляет, а там, сам ведь в курсе, с электричеством все же серьезные такие проблемы.

— Но там же горы вокруг, можно разных маленьких ГЭС понаставить…

— Нельзя. То есть можно, но не нужно: во-первых, там рек, для гидростанций пригодных, немного, во-вторых, дожди там сугубо сезонные, ГЭС смогут работать хорошо если месяцев пять в году. Ну а в третьих, кто их строить-то будет? Места там, как говорят, сейсмически опасные, а армяне даже дома для себя строят так, что они и без землетрясений, бывает, разваливаются. Для них не украсть со стройки цемент или кирпич — это вообще позор, так что… Если Минэлектрострой там что-то построить захочет, то пусть строит, а у меня на такое извращение ни людей нет, ни денег. У меня вообще ни на что денег нет, ты когда новую книжку напишешь?

— А почему я должен книжки писать? У «Юного Шарлатана» в запасе для издания сейчас лежит книг столько, что на полтора года вперед хватит, а народ писать не перестает.

— А потому, что твои разлетаются тиражами под миллион, а все прочие по двести-двести пятьдесят тысяч.

— Ну а кто мешает книжки других писателей чаще печатать?

— Я, наверное, все же Ю Ю на помощь позову… Ты же мне сам расчеты выдавал о том, что советский читатель больше двадцати четырех названий фантастики в год не сожрет! Честно говоря, наш читатель и столько уже с трудом пережевывает, так что брать нам нужно не количеством, а качеством.

— Качество вообще во всем очень важно, однако даже качеством нам такую вершину не взять. Поэтому и смысла стараться нет. Я вам даже больше скажу: качество здесь нам только ущерб нанесет, я имею в виду финансовый.

— А это почему?

— А потому что я когда для вас расчеты делал, исходил не из качества, а из покупательной способности населения. Которое может купить в год шесть-семь миллионов книг той же фантастики. А если мы им предложим очень качественные вещи, народ будет думать, что такие же и дальше пойдут, и книги средненькие скорее всего просто покупать не станет. И не потому, что не захочет их прочитать, а для того, чтобы когда новая «качественная» вещь появится, у них на нее деньги были уже заготовлены. Вдобавок вот я лично ну никак не могу гарантировать, что смогу именно качественную книжку написать, так что…

— Определенные резоны в твоих словах есть, но я не уверена… Ведь сейчас люди уже в среднем больше денег зарабатывать стали, и в целом продажи книг растут.

— В целом, а вот с фантастикой реально определенный застой наблюдается. Вон, «Молодая гвардия» как обкакалась с изданием серии зарубежной фантастики! У них сейчас хорошо детективы идут, ЖЗЛ со свистом расходится — так что вы правы, в целом тиражи растут. Но с фантастикой… а знаете, я придумал, как интерес к фантастике снова поднять.

— И как? В смысле, сколько на это поднятие нам потратить придется?

— Вот за что я вас так люблю и уважаю, так это за то, что вы всегда самую суть улавливаете. Но, думаю, потратим мы немного. У нас же теперь в Горьком своя киностудия есть?

— Ты что хочешь этим сказать? — в голосе Зинаиды Михайловны явно слышалось, что она меня подозревает в чем-то нехорошем.

— Именно это. Если мы… вы на этой студии снимете несколько фантастических фильмов, то очень многие из посмотревших этот фильм захотят прильнуть к литературному, так сказать, первоисточнику. Так что все, что нам потребуется — это найти несколько талантливых режиссеров, дать им то, что потребуется для съемок именно фантастики…

— А ты в курсе, сколько стоят съемки одного фильма?

— Я в курсе, что фильмы сейчас в прокате почти все окупаются. А потом мы… вы начнете стрижку денег с выпуска книг: надо будет сразу после выхода фильма в прокат подписку на первоисточник открывать.

— Но я вижу тут несколько, скажем, подводных камней. Пункт первый: как мы определим, талантлив режиссер или нет? Пункт второй: как заранее узнать, окупится фильм или нет? Пункт третий… я даже не говорю, что у нас в Горьком хороших актеров на несколько фильмов сразу просто не набрать. Театральных-то хоть, как ты говоришь, попой жуй, а вот киноактеров…

— Давайте так договоримся: вы мне — сами решайте как это сделаете — на полгода запрет выезда из области отменяете, а я вам и режиссеров сам найду, и актеров.

— И сам будешь в роли директора этих фильмов выступать, я согласна.

— Про директора мы не договаривались!

— Это ты не договаривался, а я уже договорилась с кем надо, так что можешь не спорить. Тебе же играть в фильме не придется, директор фильма — это просто человек, с которого потом за провал кина можно будет шкуру спустить.

— Интересно, а с кем это вы успели договориться? — вкрадчиво поинтересовался я.

— Со своей совестью, и мне этого достаточно. Ну что, согласен?

— Мне тогда Наташу Резникову бухгалтером…

— Даже не мечтай! То есть даже не мечтай, что я хоть слово поперек скажу. Итак, когда начинаешь?

— Ну, вот с Нового года и начну…

Вообще-то Новый год — это светлый семейный праздник. И праздновать его мы всем семейством отправились в Кишкино, что давно уже превратилось в традицию. Родители (и мои, и Валькины) к этому празднику тоже подготовились, причем их «подготовка» стала для меня, Маруси и Вальки настоящим сюрпризом: они пристроили к дому здоровенную (под пятьдесят метров) теплую «веранду», на которой и было устроено застолье. Но вот удержаться от рассказа о том, чем мне предстояло заниматься (среди прочего всего, конечно) не смогли ни Лида, ни Валька — и поэтому в основном «застольные беседы» крутись вокруг кино. Причем все «с очень профессиональным видом» обсуждали что снимать, как снимать и кого из знаменитых актеров приглашать — так что обратно в Перевоз я возвращался в состоянии изрядного раздражения. Не из-за родни, они-то все мне помочь хотели и все свои предложения делали от чистого сердца. Но я начал потихоньку осознавать, что Зинаида Михайловна меня просто «взяла на слабо»: на самом деле я действительно не знал и что снимать, и как. Я знал лишь, кого стоит пригласить играть… ага, приходите сниматься в нашем фильме, только я не знаю, про что это кино вообще будет. Впрочем, я уже знал, кто будет кино снимать: в СССР, по моим воспоминаниям, был лишь один режиссер, относительно прилично умевший снимать фантастику — но и ему нужно было сначала все же рассказать, на что мы его собираемся толкать.

Лида, почувствовав мое настроение и примерно зная, какие проблемы мне приходится решать (дома-то я жене все рассказывал), прервала мои горестные размышления:

— Вовка, я точно знаю, что фильм нужно снимать про космос. Сейчас все космосом интересуются, а книжек про космос вообще море. В основном, конечно, дрянь, но ведь есть и хорошие! И даже среди неопубликованных есть несколько, которые и мне, и брату понравились, и девчонки мои тоже сказали, что печатать их надо! Варя их все равно уже в план издательства включила… а если их подзадержать до выхода фильма…

— Было бы чего подзадерживать! Я почти все, что ты мне давала, прочитал, и ты знаешь: книжки-то они на самом деле очень неплохие, но ведь снять их просто нельзя! Я имею в виду, нельзя технически.

— Тогда сам напиши то, что снять можно!

— Ага, вот прям щяз все брошу и начну писать!

— Нет, ты сейчас за рулем, а вот когда до дома доедем, тогда и бросай. Потому что если ты сейчас все бросишь, то мы просто разобьемся и я уже не увижу фильмы, которые ты снимешь, вот!

— Веский аргумент, и не поспоришь… а ты знаешь, мне твое предложение нравится. Ведь снять-то можно, да и нужно то, что в сценарии написано, а сценарий для фильма — это вообще не книжка, он по размеру даже не на повесть, а на рассказ хорошо если потянет. А вот когда по сценарию наш режиссер снимет кино, то я Варю посажу все снятое описать в виде отдельной книжки, и пусть попробует отвертеться!

Поскольку идея будущего фильма (одного из фильмов) у меня родилась еще во время поездки из Кишкино, я решил сразу приступить к формированию команды. Найти в стране человека с фамилией Викторов, особенно если его зовут Ричардом, для Светланы Андреевны труда не составило, правда, оказалось, что он сейчас не а Москве работает, а в Минске. Но мне было, в общем-то, и плевать, откуда его к себе тащить, а так как он скорее не работал, а просто на студии числился, что процесс «сманивания» много времени у меня не занял. А вот с актерами оказалось несколько сложнее: Донатас Юозович очень долго не соглашался «уйти из театра на полгода» — но в конце концов мне его удалось уговорить. А вот Регимантас Вайтекович согласился с моим предложением почти сразу (у него в театре вроде как отношения с руководством не очень сложились), однако когда он прочитал сценарий (набросок сценария), он тут же и передумал. Но сценарий-то он читал уже в салоне моего «Буревестника» по пути в Горький, так что я сделал простой финт ушами: по прилету не на студию его повез, а прямиком к Зинаиде Михайловне — а та, оглядев внимательно «кандидатуру» произнесла сначала лишь «Ну да, хорош, Шарлатан, ты его ко мне просто похвастаться привез?» — а выяснив, в чем проблема, молодого литовца буквально за пять минут сниматься все же уговорила.

И началась работа… очень непростая. В киноискусство я вообще старался не лезть, но ведь кое-кто просто мечтал в процессе поучаствовать! И пришлось Ричарду Николаевичу (причем втайне от меня) даже немного сценарий подправить: для пущего драматизма и для того, чтобы Лида в фильме тоже снялась. Мне просто пришлось смириться: когда я об этом узнал, то часть с Лидой уже была отснята (и на экране жена должна была появиться разве что на одну минуту), а когда я отснятое увидел, то с ехидством Лиде сказал, что «так тебе и надо, впредь будешь головой думать прежде чем что-то делать». Ну да, там моя драгоценная супруга, вся из себя беременная, валялась на каталке и корчила грустные рожи. А Ричард (мы с ним на «ты» быстро перешли, так как разница в возрасте была все же невелика) мне потом сказал, что это вообще были «технические» кадры, а то, что Лида «под камеру» делала, ни в какие ворота вообще не лезло. Но все же — профессионал, сумел выбрать то, что нужный драматизм обеспечивало.

А где-то в апреле уже самый популярной фразой, которую, обращаясь ко мне, произносили разные люди, было «Да ты охренел!». Сначала ее произнес Донатас Юозович (с которым в мирное время мы все же строго на «вы» обращались), затем Регимантас, потом уже Ричард. Но это было лишь началом: эту же фразу, причем с очень эмоциональными интонациями, произнесла Зинаида Михайловна, за ней еще несколько человек., а последним — уже в начал мая — ее же повторил и Пантелеймон Кондратьевич. Но все они — то есть абсолютно все — в конце концов соглашались с тем, что я действительно охренел, но если все получится…

Съемки прервались, точнее, в работу пошел уже другой фантастический фильм, а охреневающие вместе со мной товарищи (за исключением Ричарда, который на второй фильм почти сразу и переключился) стали готовиться к тому, чтобы «заставить охреневать уже весь мир». Ну, одну причину предстоящего всеобщего охреневания я мог сразу назвать: фильм должен был получиться вероятно самым дорогим в истории советского кинематографа. И, скорее всего, он таким и получится: Пантелеймон Кондратьевич в окончании нашей с ним беседы высказался просто:

— Вот умеешь ты заставить людей охреневать. Но я уж точно не хочу оставаться единственным охреневшим от твоих затей, так что попробуем охренеть всей страной. Но, сам понимаешь, если охренеть не получится, то кое-кто за это ответит — и поверь, тебе будет очень больно! Ладно… а ты за этих парней-то ручаешься? Хотя чего я спрашиваю, с тобой и так все ясно, ты за любого поручиться готов. За всех, кто тебе, Шарлатану, верит и делает то, что ты придумываешь. Но я еще с тех пор помню: если что-то пойдет не так, валить на кого надо? И я надеюсь, что ты меня до инфаркта все же не доведешь…

Глава 14

Завод в Сяве по производству нужного Вальке для экспериментов полиакрилата калия начал работу в начале шестьдесят третьего. Мощность завода поражала: в сутки там выпускалось по три тонны ценного продукта. В масштабах Вселенной это, было, конечно, маловато — но для экспериментов и этого объема хватало — а эксперименты институтские биологи начали проводить в довольно неожиданном месте: в Калмыкии, в полупустыне с характерным названием «Черные земли». Причем что вызвало особо пристальное внимание со стороны «контролирующих органов», эксперимент Валька решила проводить на участках, которые были вообще чистыми песчаными пустынями. Небольшими (но и 'волшебного порошка у нее на большие не хватило бы), и самыми все из себя пустынными.

Вообще-то это я ей подсказал идею такого эксперимента. В последний год моего пребывания за океаном к нам в компанию пришел молодой парень, китаец, причем не программист, а «агроном»: наши основные клиенты — нефтяные компании — заказали исследование на тему «как проще и дешевле восстанавливать землю вокруг нефтяных вышек». Программная часть задачи была понятна, а вот с биологией у нас в компании было никак, вот небольшую группу биологов и наняли. Сам этот китаец по имени Пу в свое время закончил какой-то именно агрономический институт в Ухане, а в Техас прибыл, чтобы учиться в аспирантуре и не отказался от выгодной подработки. И вот он рассказал как-то на общих корпоративных посиделках, что его отец владеет крупным химическим заводом, а поэтому сына и послал углублять знания по части ведения сельского хозяйства в прериях и полупустынях. И в разговоре он выдал и довольно интересную информацию, которую я мимо ушей не пропустил. То есть позже я просто посмотрел всякие ролики на ютубе, повосхищался и забыл о них — а теперь «вспомнил».

А повосхищался я тем, как китайцы свои пустыни превращали в леса и прочие «плодородные земли»: ведь вот была пустыня — а они в ней всякого насадили и сразу появился лес. Или вдоль дороги в пустыне выросли лесозащитные полосы. Здорово, красиво — но Пу рассказал, что просто там что-то сажать вообще смысла нет. И китайцы начали свои пустыни окультуривать только после того, как у них «большая химия» заработала. Ну да, эта самая «большая химия» вокруг себя сама все в пустыни, причем ядовитые, превращала — но гораздо больше именно пустынь превращала в леса и поля.

Превращала, потому что как раз в то время именно Китай производил больше девяноста процентов полиакрилата калия в мире, и больше шестидесяти процентов этого своего производства на себя и тратил — как раз на «засевание пустынь». Не было бы этого «волшебного порошка» — и не выросло бы в пустынях вообще ничего, а с ним вон как оно все пошло-то! И я об этом Вальке и рассказал (правда, под видом «личного озарения», на источник информации я, понятное дело, сослаться не мог) — и она решила «мое озарение» проверить в эксперименте. А что, расходы небольшие, результат всяко нужно было ждать годами: я двоюродной высказал и «свое мнение» о том, что акрилат поможет в первые годы не загнуться высаженной там «листопадной древесно-кустарниковой рассаде», которая сформирует «листопадную почву» с высоким содержанием той самой целлюлозы, которая начнет воду удерживать уже после того, как химикат разложится. А так как целлюлоза воду удерживает не так прочно, то уже эта «целлюлозная вода» потихоньку и обессоливанию почв в этих пустынях поспособствует. И не пройдет лет так, скажем, двадцати, как превратится эта пустыня буквально… нет, все же не в райский сад, но во вполне приличное и годное для жизни людей место.

Вот только расходы на эксперимент оказались внезапно большими, чем планировалось: распахать сотню гектаров пустыни оказалось несложно и это обошлось без излишних трат — но местных пастухов-калмыков поле, внезапно покрывшееся густой зеленой травой, очень заинтересовало — настолько заинтересовало, что пришлось поле обнести забором из колючей проволоки в пару рядов и возле него поставить еще и взвод вооруженной охраны. Первое время для солдатиков даже не пришлось мясо завозить для прокорма: местные проволоку резали и пытались коровок своих на зеленую травку все же выпустить. И только после того, как они выяснили, что «стой, стрелять буду!» солдаты относят только к человекам, а коровок сразу на поражение стреляют (и мясо себе забирают, несмотря на уговоры, угрозы и даже проклятия), то накал страстей немного снизился. А я двоюродную за то, что она все это (включая вооруженную охрану) организовать смогла, орденом имени меня наградил, да и не одну ее. Однако сотня гектаров «плодородных полей» в пустыне пока что показательным примером стать не могла…

Зато очень хорошим примером (правда, резко отрицательным) стала попытка «засеять» калмыцкую степь камышовыми пеллетами: оказалось, что это ни малейшего эффекта на водозадержание не оказывает. Среди институтских биологов по этому поводу разгорелись жесткие споры: одни утверждали, что это «год неудачный выдался», другие — что «целлюлоза сама по себе в таком климате пользы принести не может», но у института на продолжение экспериментов в нынешнем году просто денег не осталось (все, что было в загашнике, пришлось потратить на охрану «полиактрилатных» полей). Валька потребовала у меня «провести расчеты, чтобы выяснить, кто из спорящих прав» — но у меня тоже на это средств не было. И не денежных, а просто человеческих ресурсов: все программисты были полностью заняты на других проектах.

Впрочем, и с деньгами было, мягко говоря, очень напряженно: я все свои «подкожные запасы» направил «в область культуры», а более конкретно — на кинематограф. Правда, Маринка тоже произнесла сакраментальную фразу — но все же согласилась с моим предложением «собрать собрание», и я на нем ее инженерам изложил свое видение перспектив развития советского кинематографа. Перспективы народ вдохновили и Маринке ничего не оставалось делать, как подписать «договор о разработке необходимой для кинематографа техники». А техника была в принципе не очень-то и простой, хотя…

За основу была взята ракета, которую изобразил Генрих Вальк на иллюстрациях к «Незнайке на Луне». Точнее, за основу была взята уже списанная ракета «Р-2» (таких на складах три штуки завалялись), и эту ракету уже на заводе в Шахунье «слегка доработали». И там же, в Шахунье, инженеры уже сугубо авиационные, изготовили для этой ракеты нужные для фильма ускорители.

Вообще-то Генрих Оскарович в качестве «прототипа» своей иллюстрации взял, мне кажется, геофизическую советскую ракету В-2, просто вместо «боковых приборных блоков» нарисовал модули с двигателями. И я тоже «попросил» там двигатели поставить, правда уже простые, турбореактивные, производства Маринкиного завода. А так как такой двигатель — штука все же довольно дорогая, они должны были ставиться в маленький самолетик со складными крыльями и после отстыковки от центрального блока крылышки распускать и «по-самолетному» возвращаться на землю и автоматически садиться на аэродром.

Ну, фильм-то фантастический намечался, автоматическую посадку было запланировано зрителям показать с помощью комбинированных съемок, а «распускание крылышек» все же я хотел вживую снимать, так что людям пришлось действительно поработать. И авиаторам, и инженерам-аппаратчикам в моем институте: всю автоматику для этих «ускорителей» в Пьянском Перевозе и делали. И даже очень неплохо сделали: испытания «самолетика» начались уже в конце июня. То есть его запускали с небольшой катапульты с помощью двух обычных пороховых ракет от «Катюши», затем самолетик крылышки красиво расправлял, делал нужный для удобства съемок маневр — и выпускал парашют, который в кино попасть был не должен. И пока парни этот самолетик испытывали, главный оператор фильма (некто Герман Осипов, которого мне прислал после ознакомления с моей затеей лично товарищ Судоплатов) отснял все необходимые для демонстрации этой части «космических запусков» кадры.

А с ракетами все было еще интереснее: дорабатывать (а по факту — вообще чуть ли не целиком заново делать) их принялись сразу три «ракетных» КБ. От исходной ракеты остался только хвост с двигателем, в этот хвостовой отсек поставили новые (маленькие) баки, так как ракете выше десяти километров вверх летать было противопоказано — и этой работой занялись в Подлипках. В КБ Янгеля изготовили новый носовой отсек с отделяемой частью, которая должна была изображать космический корабль с обтекателем и собственно макет корабля, который из-под обтекателя в нужный момент должен был вывалиться. И в КБ Макеева изготовили совершенно пороховую ракету системы аварийного спасения — такую же, какой уже комплектовались штатные корабли, только «маленькую».

Ну, еще специалисты по декорациям с Горьковской киностудии в калмыцких степях построили макет стартового комплекса (деревянный, но очень похожий на металлический) и на нем поставили макет космической ракеты «в натуральную величину». Михаил Кузьмич, интереса ради приехавший посмотреть на эту декорацию, от общей тенденции не отклонился и тоже произнес сакраментальную фразу: у нас и «рабочая ракета» получилась высотой за двадцать метров, а макет был выстроен уже пятидесятипятиметровый. Кстати, стартовый комплекс для «рабочей ракеты» там тоже поставили, уже действительно металлический (и нафиг для пуска ракет не нужный), но он сам по себе «создавал антураж», так как все это выглядело, будто стартов в степи стояло несколько штук…

И ведь все это стоило довольно приличных денег, даже, как меня поправила Зинаида Михайловна, денег совершенно неприличных. Однако даже такие многомиллионные уже затраты начали окупаться еще до возобновления съемок «космического» фильма, с точки зрения финансирования фильма окупаться стали: все же инженеры института действительно всерьез принялись решать вопрос об автоматической посадке самолетика и споры о том, стоит ли рисковать не самым дешевым двигателем достигли ушей товарищей из Минобороны. Товарищи приехали посмотреть, что у нас в этом направлении успели сделать — и когда им показали, как «макетный образец» самолетика садится на полосу вообще без двигателя, они — задав разработчикам системы несколько вопросов и получив на них соответствующие ответы — просто выделили институту в порядке «целевого финансирования» пару миллионов рублей. Сумма, конечно, весьма скромная, но ведь это было всего лишь началом…

Пока я занимался «кинематографией», в стране быстро менялся «индустриальный пейзаж». Например, в Ворсме было прекращено производство котлов для электростанций и генераторов, теперь мощности всех трех заводов были направлены на изготовление паровых турбин. И из Кишкино уехал дядя Алексей: все производство котлов для электростанций было переведено в Сорочинск и он туда и перебрался вслед за своим заводом. А производство генераторов Минместпром почему-то перевел вообще в Елань — но причиной этого было, как мне пояснила Наташа Резникова, то, что в этом совершенно «сельскохозяйственном» поселке (хотя и очень большом) как раз для молодых парней работы было крайне мало, а из-за этого там «напряженная демографическая обстановка» сложилась. Оно вроде и понятно: девчонкам там мужей было найти себе очень непросто — но ведь с нового завода продукция пошла качества, мягко говоря, не блестящего. Однако вредная тетка свои «демографические выкладки» все же уточнила:

— Местных парней там в любом случае маловато осталось, а министерство туда отправляет демобилизованных из армии, причем выбираем тех, кто с техникой на «ты». И рабочих хороших мастерами туда набираем, так что уверена… Зинаида Михайловна уверена, что до конца года там проблемы качества успешно решат. Особенно учитывая, что новое жилье будет распределяться, как и всегда, прежде всего среди передовиков производства…

Вообще-то этот стимул действительно очень неплохо везде работал, но меня смущало то, что в окрестностях этой Елани не было производства стройматериалов и из чего там новое жилье строить, было непонятно. По моим расчетам, там «чисто экономического» смысла строить завод вообще не было, но, видимо, для руководства и другие, не «экономические» факторы были важны. Впрочем, меня-то все равно никто об этом даже спрашивать не собирался, мне совсем другие задачи ставили. В смысле, моему институту ставили, а заодно и Ю Ю тоже от руководства «прилетало». И один из таких «прилетов» очень позитивно, я бы сказал, повлияло и на мое «семейное положение».

Потому что в начале августа численность моей семьи «внезапно» выросла, а внезапного тут было лишь то, что Лида родила дочку в один день с Ю Ю. И мне после этого торжественного события стало вообще не до кино, а Лида, «отдыхая» в роддоме после родов, договорилась с Ю Ю (их вообще там в одну палату поместили), что она переведется на новый, только что организованный факультет. Я решил, что это — крупное такое везение: как аналитик жена себя проявила далеко не лучшим образом, но все же программист из нее получился неплохой, а соседке как раз поручили организовать факультет именно разработчиков аналитических программ — и по тематике он, по мнению Ю Ю, очень даже подходил под «таланты» моей драгоценной супруги. А еще он подходил и тем, что там для обучения не требовалось постоянно институт посещать (ну, если у человека из дому был доступ к вычислительным машинам) и Лида могла сейчас в академку и не уходить. Вообще-то у меня было иное мнение, но женщин мое мнение, как я понял, вообще не интересовало…

И кроме самого факта, что у меня родилась дочь, меня радовало и то, что я все же хорошо знал, как с младенцами нянчиться и как сделать жизнь жены в это непростое время более комфортной. И занялся именно этим (хотя все равно работу мне приходилось делать). Но когда все хорошо знаешь и умеешь, оно получается даже без особого напряжения, так что в доме царили мир и спокойствие. И особенно они царили в том числе и благодаря усилиям Вальки: я ей очень подробно расписал, что хочу от нее получить — и она наладила производство (хотя и довольно скромное в объемах) одноразовых пеленок и подгузников с полиакрилатом калия. Вроде и мелочь — а сколько эта мелочь сил и здоровья экономит!

Должен отметить, что замдиректора института автоматизации сельского хозяйства при всем при том о своем хозяйстве ни на минуту не забывала и «опытную продукцию» начала производить вовсе не такую, как я ей ее описал. По крайней мере никакого полиэтилена в пеленках и подгузниках не было, одна чистая целлюлоза (распушенная — внутри и что-то вроде «нетканого материала» снаружи), так что белье детское все равно нужно было часто стирать — но зато использованные изделия она как-то придумала «перерабатывать» на «разрыхлитель для земли». Честно говоря, мне эта идея понравилась не очень: все же мокрые пеленки собирать — то еще удовольствие. Но если подумать (и конкретно, подумать о сохранении природы), то двоюродная все же была права. А на то, что такие пеленки издают неземные ароматы — так и объедки всякие ароматами райскими округу не балуют, а их вроде почти везде уже стали собирать для переработки. Я задумался — и предложил вместе с пеленками продавать пакеты из плотной крафт-бумаги: бумага-то тоже червяками успешно поедается, превращаясь в удобрения. Ну, если в бумагу всякую химию не пихать…

А с нужной бумагой (и мусорными пакетами из нее) проблем уже в стране не было: пакеты такие начали сначала еще в конце сороковых в Балахне производить, когда в Горьком решили использовать бытовые отходы в качестве сырья для производства газа в биореакторах. А теперь их уже довольно много фабрик выпускали, и народ, хотя пакеты за деньги людям продавали, их активно использовал. Ведь если пропаганда каждый день сообщает людям, что так делать правильно, а неправильно поступать — неправильно, то в конце концов такое поведение просто в привычку входит. Конечно, при условии, что в городах баки для этих отходов на каждой помойке стоят и их регулярно меняют на пустые, чтобы вонь вокруг помоек не стояла, но уж с этим местные власти давно уже справились. Теперь требовалось еще один тип контейнеров по помойкам расставить… но Валькины спецы сказали, что это, конечно, будет хорошо, но в принципе можно пока и «пищевыми» контейнерами обойтись: в биореакторах микробы целлюлозу сожрут, а полиакрилат в них почти и не испортится, так что когда ил из них в поля вывезут, то польза все равно полям будет, хотя и не такая большая, как при закапывании в землю перемолотых подгузников.

Правда, когда они мне об этом сказали, моя заместительница взъярилась: у нее все же «волшебного порошка» на все задуманное очень сильно не хватало. Но тут уже я поспешил ее успокоить, рассказав, что Сявский завод в очень обозримом будущем должен был перестать играть роль «ведущего производителя» ценного химиката: из источников, очень близких к осведомленным, я узнал, что в Оренбурге уже достраивалась установка по производству метилового спирта из метана и установка по изготовлению формальдегида: полиформальдегид оказался прекрасным материалом для производства уплотнителей лопастей гидротурбин и Совмин решил, что формальдегида стране нужно очень много. А так как Валька уже осенью покажет товарищу, скажем, Булганину, результаты использования полиакрилата в пустынных землях, то и «волшебный порошок» наверняка поручат Минхимпрому производить уже килотоннами в сутки. Метана-то в стране добывается уже много, ну не весь же его в топках сжигать: если газ в химию направить, то пользы он него получается заметно больше…

За всеми этими «домашними» я вообще забыл о кино — а съемки «моего» фильма как раз в середине августа и возобновились. Очень вовремя возобновились: Ричард успел отснять еще один фильм, совсем уже детский (но тоже на тему «космической фантастики», по повести одного из авторов «Юного Шарлатана»), про то, как пионеры, выигравшие конкурс на «самый лучший научный эксперимент в космосе», готовятся к полету. Фильм получился довольно зрелищным, хотя Ричард остался съемками недоволен. Не результатом, а самими съемками: пришлось половину детей-актеров заменять после первых же полетов «на невесомость», так как набранных вначале просто рвало при наступлении этой самой невесомости. Но я ему посоветовал и такие кадры (все же без «физиологических подробностей») в сценарий и фильм включить, чтобы не складывалось у зрителей впечатление, что космос — это просто. И он сценарий доработал, так что «нужный эффект» фильм обеспечил (хотя мне пришлось лично товарищу Пономаренко объяснять, что такие детали вовсе не «дискредитируют советскую пионерию»).

А тем временем в калмыцких степях Герман Осипов великолепно отснял кадры с запуском «космических ракет», включая и «аварийные пуски», когда — строго по сценарию — один из самолетиков-разгонщиков от ракеты не отваливался. Всего ракеты запускали пять раз (их же на парашютах после взлета опускали и можно было одну ракету несколько раз использовать), и он успел очень качественно снять момент, когда ракета с неотстегнувшимся самолетиком падает на землю и взрывается (в сценарии этого не было, но ракета на самом деле свалилась, так что получилось очень даже неплохо нагнести драматизма в сюжет). И два отстрела корабля с помощью систем аварийного спасения вышли просто прекрасно. Ричард всю эту часть фильма даже смонтировал и лично приехал в Пьянский Перевоз мне получившееся показать. Причем вместе с кадрами, которые еще зимой и ранней весной успели отснять.

Еще один кусок сняли уже в самом начале сентября, его просто в общую ленту не подмонтировали: там герои-космонавты (каждый по-отдельности, так как согласно сюжета они летели не вместе) с героическими физиономиями забирались в космические корабли. И Ричард сказал, что один кадр придется либо переозвучивать, либо вообще переснимать: Регимантас, который изображал космонавта Станкявичуса (я специально проверил: в этой жизни Римантас Антанас просто не родился, и я решил хоть так память о герое отметить) произнес что-то очень литовское, причем такое, что — после ответа (и тоже по-литовски) Донатаса Юозовича — привело всех литовский язык понимающих, в состояние дикой истерики, от смеха пришлось даже съемку останавливать. Но я попросил уточнить: Адамайтис всего лишь сказал, что «теперь он будет первой литовской обезьяной подопытной», в Банионис ответил, что тот мал еще и будет только второй, так как первой ему суждено стать — и мы все же решили не только кадр оставить, но и внизу субтитры с переводом пустить. Но только первую часть: по сюжету Баниониса в этот момент у ракеты не было.

Отснятое мы поглядели (Лида и Ю Ю тоже на просмотр зашли), все решили, «что это хорошо», а Ричард, отметив, что осталось всего ничего доснять, отправился как раз доснимать. А спустя две недели Лида и Ю Ю (причем они ко мне пришли вместе), стали меня убеждать, что «раз ты это затеял, то сам лично и отдувайся, а с младенцами мы и без тебя справимся». То есть я за сына соседки вообще не беспокоился, а вот за Анечку… но ведь спорить с женщинами, которые пришли к «окончательному решению» смысла в принципе нет ни малейшего…

А этой жизни у американцев по части ракетостроения случился небольшой облом: фон Брауна с компанией им не досталось, так как эсэсовцев зачищали и советские солдаты, и солдаты вермахта. Не сказать, что это было для них фатально, но вот первый свой спутник они смогли запустить только в пятьдесят девятом, а первый их астронавт в космос полетел только весной шестьдесят третьего. А у нас в космос мало что уже летали по двое-трое космонавтов, так еще и орбитальную станцию успели запустить к которой уже три экипажа слетать успели. А в сентябре, так как первая станция свой ресурс уже отработала, была запущена вторая станция.

Еще я — исключительно «из соображений кинематографичности» — заказал для «моих» космонавтов новые скафандры (примерно такие, в каких в моем будущем наши космонавты летали): белые, красивые, с яркими эмблемами. Но так как я скафандры заказал не в соседнем ателье, а в специализированной конторе, у своего родственника (так как все, кто в Нижегородской губернии родился, были мне родней), то как раз в сентябре эти скафандры были приняты в качестве «основных» для советских космонавтов. Их даже в каком-то популярном журнале успели «прорекламировать», так что я вообще не удивился, увидев актеров в этих симпатичных (на мой взгляд) одеяниях.

Герман Осипов со своей камерой тоже рядом пристроился и снял (предусмотренный сюжетом) момент, когда я (именно как «всем известный Шарлатан») вручаю вылезшим из космического корабля героям космоса ордена Шарлатана. И вот тут стало понятно, кто уже настоящий актер, а кто пока еще только осваивает эту непростую профессию: Донатас Юозович, как и было написано в сценарии, ответил «Служу Советскому Союзу», а вот Регимантас из образа выбился:

— Спасибо, конечно, но предупреждаю: я больше никуда не полечу, мне и этой съемки на всю оставшуюся жизнь хватило. Что, съемка закончена? А ордена кому теперь сдавать?

— Здесь закончена, — с широкой улыбкой ответил ему Герман, — осталось в студии еще минут десять доснять, но этим мы где-то через неделю займемся. А ордена, как я понимаю, уже ваши… — он постучал по корпусу корабля: — эй, Юрий Алексеевич, можно вылезать уже, съемка закончена! И спасибо вам за терпение!

Да уж, терпение тот проявил действительно незаурядное. Стоящая рядом Варя Халтурина от нетерпения чуть не подпрыгивала, а ведь ей всего-то и нужно было о нескольких бытовых мелочах актеров расспросить, чтобы в книжке (которую я ее писать все же заставил) не было откровенной чуши (я ей и сам мог все довольно подробно расписать, но я для нее в этом авторитетом точно не был). А вот сидеть тихо и незаметно, буквально ветошью прикидываясь, когда идет съемка — это было на самом деле очень непросто. Почему-то люди, к кино отношения не имеющие (как, например, моя Лида) очень хотят «попасть на экран» — и сколько пленки было испорчено, когда всякие «любители кино» якобы «нечаянно влезали в кадр».

Но тут все получилось «правильно», и Герман так же снял и вручение ордена Шарлатана капитану Гагарину — ну а затем всех космонавтов забрали медики. Ненадолго забрали: по плану фильм должен был выйти в прокат седьмого ноября, а необходимые «еще десять минут» для съемок требовали минимум пары недель. Требовали — но уложиться, в соответствии с графиком, нужно было в пять суток…

Глава 15

Когда я предложил снять часть фильма непосредственно в космосе, на новой орбитальной станции, это вовсе не было результатом воспаленной фантазии, я все заранее просчитал, причем и в деньгах — тоже. О том, что готовится новая станция, я по работе знал: как ни крути, а писать управляющие программы лучше, чем у меня в институте, пока никто еще не умел, так что отдельная группа именно этой работой и занималась. Небольшая группа, но руководил-то ей я! И знал, что, когда и где: мне все планы полетов начальство «задолго до» спускало. И еще я знал, что первый полет к новой станции будет короткой и не столько «рабочей», сколько «пусконаладочной» и «инспекционной»: космонавт (один) на станции включит все, что нужно на ней включить, проверит, что все там работает (или определит, что не работает и нуждается в замене), установит несколько привезенных с собой приборов (изначально станция представляла из себя почти пустую бочку) и отправится домой, а через пару недель на станцию прилетит уже штатный «исследовательский» экипаж, который с собой захватит при необходимости и требующие замены блоки. Или не захватит, а привезет приборы «необязательные», которые туда разные ученые мечтают отправить в космос чтобы что-нибудь поисследовать. И все тут вроде было заранее распланировано — но я кое-что знал такое, о чем в газетах людям не сообщалось.

Например то, что орбитальные станцими запускались (в силу ограниченности возможностей советских ракет) практически пустыми, а все нужное (почти все) туда доставлялось уже позже. Но пока автоматических грузовиков еще не существовало, и грузы таскали на пилотируемых кораблях — с одним пилотом, чтобы все же именно грузов побольше на станцию захватить.

А еще например то, что в СССР были две «рабочие» космические ракеты: «Мечта» — почти что копия знакомой мне «семерки» Козлова, на которой можно было вытащить на орбиту пять с половиной тонн всяких грузов и «Заря» — ракета ранее неизвестных мне Выродова и Труфанова, которая — в зависимости от «комплектации» — могла поднять от примерно семи до чуть более чем десяти тонн. И вот с этого места начиналась «чистая бухгалтерия».

«Мечта» в производстве обходилась примерно в двадцать пять миллионов рублей (а в варианте для запусков «к другим планетам» — до тридцати пяти), а «Заря» — в комплектации с двумя «боковушками» от семидесяти до ста десяти миллионов с шестью стартовыми ускорителями. И «просто пилотируемый корабль» она поднимала как раз в самом дешевом варианте, а новую орбитальную станцию массой больше десяти тонн подняли ракетой в самом дорогом комплекте. А вот первый «инспекционный» полет должен был проводиться на ракете «промежуточной стоимости», с четырьмя боковушками, так как в первом полете нужно было на пустую станцию еще и кучу оборудования поднять. Но это вариант ракеты стоил уже около девяноста миллионов, так что если в корабль побольше всякого напихать, то всего за двадцать миллионов появлялась возможность поднять дополнительно почти полторы тонны «полезного груза». Например, двух дополнительных человеков с кучей аппаратуры — но так как человеки со всеми прилагающимися скафандрами и необходимой для их выживание едой и питьем, а так же кинокамерами и пленкой тянули максимум по два с половиной центнера на рыло, то получалось, что уже в первом полете имелся шанс лишнюю тонну груза, с кино никак не связанную, на станцию доставить. А если удорожание полета готовы оплатить совершенно «левые» товарищи, так это даже и хорошо — ну, с точки зрения военных хорошо. И поэтому, хотя каждый, кто узнавал о моей затее, первым делом произносил фразу «да ты охренел!», этот каждый спустя уже минут десять соглашался, что «в этом что-то есть».

А когда я товарищу Пономаренко рассказал о «вычисленном мною» политическом эффекте от отправки в космос актеров просто для того, чтобы на орбите кино снять, все завертелось с невероятной скоростью. Причем завертелось так, что пребывающие в состоянии глубочайшего охренения разные товарищи даже не задали себе вопроса о том, «почему Шарлатан так уверен, что человека к полету можно будет за три месяца подготовить». Хотя… всем же давно советская пропаганда объяснила, что «Шарлатан всегда прав»…

Медицина, по счастью, у обоих литовских актеров никаких особых противопоказаний к полетам не нашла, так что следующие три месяца массовое охренение персонала происходило главным образом в центре подготовки космонавтов. И я тихо радовался, что в ЦПК никто литовским языком не владел: мне через товарища Уткину специально направленные в Центр люди передавали, о чем товарищи между собой относительно будущего полета говорят. Ну, начать хотя бы с того, что оба буквально до последнего дня вообще не верили, что их на самом деле в космос отправят. Не верили, но раз для кино нужно, то они свою работу выполняли на отлично, и часто даже сотрудники ЦПК удивлялись, что «товарищи актеры» — после того как Осипов отснятое там проявлял, просматривал и объяснял литовцам, что они «сделали не так» — с каким-то удовольствием снова и снова лезли в не самые приятные тренажеры. И мне говорили, что оба по несколько раз «дополнительно» забирались в центрифугу, где их раскручивали до пяти с половиной «g» исключительно для того, чтобы на отснятых кадрах их физиономии выглядели «максимально героически»…

А когда до них дошло, что полет — это не глупая шутка «директора фильма», то товарищ Адамайтис по этому поводу высказал своему напарнику такое мнение:

— Ну, слава богу, после полета эти бешеные киношники от нас отстанут наконец, — на что Банионис с кривой усмешкой ответил:

— Ты забыл еще, что нам в их центрифуге еще по три взлета и посадки сыграть придется, так что расслабляться рановато…

И оба действительно «не расслабились»: уже через пять суток после посадки они бодро скакали по съемочным площадкам (в том числе и в той самой «киношной центрифуге»), весь остаток фильма благодаря тому, что они часов по двенадцать в день работали, успели отснять на четыре дня, затем Ричард с Германом буквально за пару дней кино доозвучили, домонтировали — и седьмого ноября новый фильм вышел в прокат. И сказать, что он произвел фурор было бы серьезным приуменьшением получившегося эффекта.

И фильм, несмотря на то, что он действительно стал «самым дорогим фильмом в истории», довольно быстро окупился. И даже в прокате окупился: в СССР касса его превысила миллиард рублей, а ведь еще кино с большим успехом прошло в Германии, Венгрии, Словакии, а так же в Италии и во Франции. И в Латинской Америке тоже удалось довольно приличные деньги на прокате собрать. Книжку Вари Халтуриной (я просто запретил на обложке мое имя упоминать, все же книжку Варя сама написала, хотя и «по заданному сюжету») в СССР издали трехмиллионным тиражом, еще почти два миллиона разошлись в Европе и в Азии. А еще сразу несколько стран вдруг решило «поучаствовать в освоении космоса», потратив на это весьма солидные денежки: тот же товарищ Ким Ирсен захотел выделить на космос сто миллионов рублей, причем столько он решил потратить только на «подготовительную работу», а за полеты корейских космонавтов на орбиту договорился платить отдельно. Этому в значительной степени поспособствовал тот факт, что мы на съемки фильма отправили «товарищей из республик» — хотя по этому поводу у меня состоялся отдельный разговор с Павлом Анатольевичем и Пантелеймоном Кондратьевичем.

Ну, с товарищами руководителями я еще до полета поговорил, и они с моими доводами вроде согласились — хотя, скажем честно, мои «аргументы» оба восприняли лишь «частично». Но я же не мог им всю подоплеку выложить. А подоплека была проста: в войну литовцы в большинстве своем — в отличие от латышей и тем более эстонцев — против СССР не воевали. Да, тамошние «лесные братья» оказались самыми жестокими врагами, но и они особой поддержки среди соплеменников не имели. А то, что после развала СССР там к власти пришли потомки как раз тех самых недобитых «лесных братьев» — так это последствия деятельности и кукурузника, и в большей степени меченого. Но теперь они никаких «действий» предпринять уже не смогут: Павел Анатольевич либерастией не страдал и очень неплохо передавал собственный опыт своим сотрудникам. А вот обычные литовцы…

Те же Банионис и Адамайтис ведь до самой своей смерти не предали СССР, или Будрайтис, которого я планировал чуть позже к работе в кино привлечь. Да и прочие все: я хорошо помнил известного каждому в СССР баскетболиста Модестаса Паулаускаса — так он еще все нулевые годы регулярно ездил в Калининград, где тренировал русских детей в спортшколе, чтобы, как он сам говорил, вспоминать о Советском Союзе и слышать вокруг русскую речь. И вообще практически все послевоенное поколение (то есть родившиеся в сороковых и пятидесятых годах) литовцев было полностью просоветским и прорусским. Ну да, ведь даже Великое княжество Литовское, о котором так любили вспоминать литовские постперестроечные нацики, носило официальное название «Великое княжество Литовское, Русское, Жемайтское и иных земель», и менталитет населения был очень даже русским. Вот последний тезис вроде бы Пантелеймон Кондратьевич принял, а Павел Анатольевич… он лишь сказал «тебе виднее, и ты на самом деле за свои решения готов нести ответственность, так что валяй… отвечай». Ну а когда ответ даже не прозвучал, а прогремел на весь мир…

В общем, руководство решило, что ордена Шарлатана актерам маловато будет — и их наградили еще и орденами Сталина. И Гагарина наградили тоже: для его это был уже третий полет и вторая «расконсервированная» станция, поэтому в довесок к ордену ему еще и присвоили звание Героя Советского Союза. Второму из космонавтов присвоили…

Вообще как я заметил, мир изменился очень сильно, но кое-что (видимо «по исторической инерции») происходило примерно так же, как и в моей прежней жизни. Например, во второй набор в отряд космонавтов попали три ранее известных мне человека: Гагарин, Титов и Хрунов. Ну да, они-то до моего «рождения» родиться успели, в тех же, понятное дело, семьях, которые их почти так же и воспитали. А вот большинство прочих известных мне людей даже не родились…

И мне очень сильно повезло в том, что Гай Северин успел родиться «до» — и какими-то странными путями получил примерно то же образование и занялся примерно там же делом. И — по моему (вроде бы чисто «киношному») заказу изготовил летные скафандры — при том, что раньше он скафандрами вообще не занимался и очень удивился, когда я именно ему предложил этим заняться. Я бы тоже удивился, если бы был ведущим разработчиком авиационных катапульт и ко мне кто-то приперся бы с предложением разработать скафандр — но Гай Ильич, несмотря на удивление, мое предложение принял в том числе и потому, что хорошо знал, чем (кроме денег) Минместпром «расплачивается» со своими подрядчиками. И, в общем-то, не просчитался: за разработку скафандра (чуть позже принятого в качестве основного полетного для всех космонавтов) он получил второй орден Трудового Красного Знамени, а возглавляемую им лабораторию в ЛИИ преобразовали в отдельный институт с передачей новому институту завода 918, расположенного неподалеку, в Томилино. А часть выручки за фильм была направлена туда на серьезное такое жилищное строительство (да и не только на жилищное).

А вот товарищ Булганин сделал по результатам моих занятий кино довольно странный вывод:

— Если институт системного анализа (он так на совещаниях мой «сельскохозяйственный» институт для краткости называл) решит потратить миллиард, то он, скорее всего, на этом заработает не меньше пяти миллиардов, так что пусть товарищ Кириллов сам решает, куда и сколько денег тратить… в определенных пределах, конечно.

Мне об этой сентенции нашего предсовмина рассказала Зинаида Михайловна, и она же сразу уточнила и «дозволенные пределы»:

— Если бы мне еще пару лет назад сказали, что мне официально разрешается влезать в любые авантюры, тобой предложенные, я бы не поверила. А теперь министерству разрешено без согласования с Совмином запускать в работу проекты со сметами в пределах десяти миллиардов, а по согласованию, причем только тех, которые я еще и с тобой предварительно согласовать должна, аж до пятидесяти миллиардов! Это же больше пяти процентов всех расходов госбюджета!

— Ну да, и примерно четверть доходов Минместпрома за год, но ведь запускать проекты вы будете не имея в виду все потратить за неделю или даже за год…

— Да не буду я вообще ничего запускать! Ты бы знал, сколько я нервов потратила только на кино твое дурацкое… хотя да, получилось в целом неплохо. Я только одного понять не могу: как ты этих литовцев выудил? Ты же их языка не знаешь, в Литве и не был никогда… как ты их только нашел, таких талантливых?

— Природа мудра, она наделила отдельных представителей рода человеческого даром речи. А еще, правда более отдельных, наделила и способностью понимать то, что говорят другие…

— Не хочешь говорить — и не надо. И вообще, я тебя пригласила вовсе не за тем, чтобы язык почесать. У тебя же все планы на пятилетку в машинах хранятся?

— Да там пятилетки-то осталось…

— Я и на следующую имею в виду. Вот, посмотри, — она придвинула ко мне дискеты, — тут проекты плановиков министерства по ГАЭС и новым угольным станциям, но они пока что по времени начала строек не раскиданы. Так что, если будет возможность, ты их посмотри и через недельку-другую календарь по их строительству мне занеси.

— А если возможности не будет?

— Тогда… тогда занеси через месяц. Мне же не срочно… но если через месяц не занесешь, то пенять будешь строго на себя, и пенять будешь уже всерьез.

Зинаида Михайловна прекрасно знала, что основным «заказчиком» у моего института (не по части сельского хозяйства) был все же именно Павел Анатольевич, поэтому, когда ей что-то от меня требовалось, она именно «просила помочь». Ну а я все же старался ей нужную помощь оказать, тем более что в последнее время это стало делать гораздо проще. Ведь теперь на машинах института хранилась огромная база данных с информацией практически по всем предприятиям страны, так что для выбора очередного «подрядчика» или для выбора места для очередного нового предприятия чаще всего требовалось лишь грамотный запрос к базе написать. А потом, после получения результатов этого запроса, разобраться, почему «в ответе получилась полная чушь» и запросец слегка так поправить — и у меня теперь этим в основном Лида занималась. У нас в семье даже шутка родилась насчет того, что скоро мы друг друга в магазин или на рынок посылать будем на языке этих самых запросов.

В качестве «прототипа» языка я в свое время, особо не думая, взял SQL, правда используя все же русские слова, а не английские. И на русский я здесь «переключился» не из-за какого-нибудь «квасного патриотизма», а по совершенно другой причине: на русском было проще формулировать как раз «нечеткие» запросы. Ну а то, что обработчики таких запросов выходили на порядки более сложными, меня уже особо и не волновало: их-то уже написали и они прекрасно работали. Причем так хорошо работали…

В МГБ товарищи долго не могли понять, почему непосредственно в языке запросов включена довольно сложная подсистема разделения прав доступа к данным, ведь по их предположениям машины с базами должны были быть полностью изолированными и доступ к ним обеспечивался немногим — и тщательно проверенным — людям. Но практика показала, что «в голову человека влезть все же невозможно» и уже было пресечено несколько попыток получить какую-то информацию лицами, прав на то не имеющими. Ну да, в базы пытались залезть и какие-то электрики, и другие люди «из обслуги» — а о том, что о любой попытке несанкционированного доступа немедленно (и автоматически) извещается «служба поддержки» в моем институте, никто вообще не знал (кроме, понятное дело, этой самой службы и разработчиков некоторых частей системы. Последнее можно было бы и не уточнять: все разработчики как раз в службе поддержки и состояли.

А наличие системы разграничения доступа позволило этот доступ обеспечить и используя наземные линии передачи данных, и даже радиоканалы: например, на орбитальной станции стояла небольшая вычислительная машина, через которую к данным, хранящимся у меня в институте или в Институте космических исследований (или же вообще в Министерстве обороны) можно было доступ получить. Но все же ограниченный, касающейся лишь работы экипажа станции…

А Институт космических исследований был организован вообще в начале года и представлял из себя организацию, никакими космическими исследованиями не занимающуюся в принципе. Это был всего лишь информационный центр, в котором собиралась и хранилась информация со всех институтов (научных), изучающих космос, причем не только советских. Правда, для иностранцев там была создана отдельная база данных, но вот чисто научная информация была доступна (теоретически) по всему миру. На практике доступна лишь тем, у кого были соответствующие «терминальные вычислительные машины» и линии связи — но использование линий телекса обеспечивало доступ в том числе и в США.

Думаю, что янки к нам в базу тоже далеко не всю информацию отправляли, но все же и от них кое-что интересное поступало. Все же янки, сильно раздосадованные отставанием своей ракетно-космической программы и тем, что «Советы первыми поднялись в космос», решили добиться приоритета в исследовании других планет. Насчет Луны у них тоже нас обогнать не вышло, так что они принялись уже за «настоящие планеты» — и гордились тем, что смогли «достичь окрестностей Венеры работающим космическим аппаратом»: советская станция, запущенная полутора годами раньше, сдохла на расстоянии в девять миллионов километров от Земли. И хотя по траекторным расчетам, она все-таки довольно близко (по космическим меркам) от Венеры пролетела, научных результатов это не принесло — а янки успели, пролетая мимо планеты, все же многое измерить…

И они то, что там намеряли, до сведения мировой научной общественности донесли — а после этого в КБ товарища Королева, которое как раз научными спутниками и занималось теперь, решили, что «к мнению товарища Шарлатана стоит прислушаться»: я же их давно предупреждал о температуре на поверхности и о давлении атмосферы. А американцы мои цифры по температуре подтвердили — и королёвцы решили, что и информацию о давлении стоит все же учесть. Следующее «окно» полета к Венере открывалось в конце февраля-начале марта шестьдесят четвертого и ученые постарались этим «окном» воспользоваться по полной: в Подлипках, насколько я был в курсе, делали сразу три межпланетных станции для будущего полета к Венере. К полету на Венеру: там в производстве находилось три спускаемых аппарата, рассчитываемых на давление в сто атмосфер…

Однако меня теперь «дела космические» вообще не интересовали: дома дети малые, жена… в городе и окрестностях родственники многочисленные, соседка опять же со своими весьма нескромными запросами. Я имел весьма обоснованные подозрения насчет того, кто рассказал соседке снизу о том, что моему институту практически сняли ограничения по финансированию — но ведь совесть-то нужно иметь! Сейчас все подразделения института (и приписанные у институту заводы) все силы бросали на производство техники для сберкасс, точнее, техники для обслуживания платежных карт и выпуска самих таких карт, а восемьдесят процентов программистов софт для обработки карточных транзакций ваяли и отлаживали. И работы там было поле почти непаханое, а после того, как система (и хорошо еще, при обработке «тестовой» транзакции) вместо списания со счета сотни с чем-то рублей на счет зачислила четыреста тысяч, все разработчики вообще на уши встали. Причину ошибки нашли быстро: при переводе символьного представления числа в двоичное при очень определенных условиях из-за «ошибки переполнения» маленькое положительное число «превратилось» в огромное отрицательное — но теперь «вся программистская рать» исследовала код на предмет того, где и при каких еще условиях подобная ошибка может возникнуть и как с такими ошибками бороться. Ведь систему, которая «на такое способна», в штатную эксплуатацию-то запускать точно нельзя…

И я тут ребятам точно помочь был не в состоянии: строго формально баг был связан с особенностями архитектуры вычислительной машины — а я вообще не представлял, как теперь эти машины сделаны. Так что я предпочел просто под ногами у парней не путаться и, чтобы самому не чувствовать себя «лишним на празднике жизни», снова вернулся к «культуре». Не то, чтобы я совсем уж от нее раньше отвернулся, ведь даже в кино как-то поучаствовал, причем очень даже «непосредственно»: в присутствии Наташи я изобразил (на рояле) тему из «Пиратов Карибского моря», которая — после того, как из этого простенького наигрыша Наташа сделала настоящее симфоническое произведение — стала «заглавной темой» фильма. Так как в последние запомнившиеся мне дни из «прошлой жизни» тамошний композитор был еще жив и полон сил, в этой он наверняка даже не родился, так что я ни у кого ничего и не спер. Но все же с музыкой у меня отношения были… лучше всего из было охарактеризовать строкой из анекдота: «кушать люблю, а так — нет». Но музыкой ведь в стране и без меня было кому заниматься. И молодежи много талантливой появилось, да и «старая гвардия»…

Тот же Чистяков, из одной джазовой композиции некто Шаинский спер все свои произведения, я уже не говорю о Пахмутовой. А вот о них я что-то не очень-то и слышал, а это — непорядок. А нужно, чтобы в стране был порядок, так что я пригласил в себе Светлану Андреевну и «провел среди нее воспитательную беседу». И пригласил не в кабинет директора института, а в гости — чтобы и этим подчеркнуть определенную «неофициальность» моей просьбы. Светлана Андреевна меня выслушала, пожала плечами, и уточнила:

— Я не уверена… а тебе точно это все надо?

Вот сколько лет она меня пасет, а все еще относится ко мне… с опаской, что ли. Не потому, что меня боится, а опасается, что я выкину что-то неожиданное и непонятное. Но Лида, вероятно своим женским чутьем почувствовав сомнения начальницы нашего первого отдела, ее поспешила «успокоить»:

— Да вы не волнуйтесь, Вовка, если человека можно еще не расстреливать, быстро из него сделает настоящего советского человека. Я, конечно, не воров и бандитов имею в виду…

— Мне кажется, что он и из вора в состоянии человека сделать, но это уж точно не его работа. Ладно, с вами, Кирилловыми, свяжешься, так…

— Что «так»? — не поняла жена.

— Так это на всю оставшуюся жизнь, вот что. Так что, Вовка, считай, что ты меня уговорил, и через неделю… точнее, в любом случае до Нового года, ты получишь от меня что хочешь. Ну, почти все, по республикам это может гораздо больше времени занять. Но, боюсь, информации будет так много…

— Так моя работа и состоит в получении нужного из больших объемов информации. И я это нужное — с вашей помощью, конечно — точно получу…

Глава 16

У нас в стране каждый знал, кто, например, ходит без сапог. И, несмотря на бурное развитие всего, что только можно хоть как-то развить, у сапожников ситуация изменилась далеко не кардинально: в Пьянский Перевоз мой фильм привезли для демонстрации в нашем Дворце культуры только после Нового года. И это несмотря на то, что было изготовлено чуть меньше трех тысяч прокатных его копий!

А с другой стороны, что такое три тысячи для нашей необъятной, с какой стороны не посмотри, страны? У нас ведь только «стационарных» кинотеатров (которые именно и только кинотеатрами и были) насчитывалось уже чуть больше пяти тысяч. Вроде не очень-то и много, а копий — их да, почти три тысячи напечатали. Но кроме этих «чисто кинотеатров» в стране имелось чуть больше двадцати тысяч клубов с кинозалами, в каждом из двух с лишним тысяч городов страны (это если «миллионники» не считать) стоял как минимум один Дворец культуры (и, чаще всего, минимум один клуб при заводе в этом городе), в поселках городского типа заводских клубов в принципе могло и не быть, но уж Дворец культуры с кинозалом имелся в обязательном порядке. И всего по городам и ПГТ было расставлено порядка тридцати тысяч всяких мест, где людям фильмы показывали — а ведь еще имелось почти сто тысяч залов, в которых фильмы крутили «кинопередвижки». Ну ладно, кинопередвижки давали по одному сеансу в одном месте (и, соответственно, по одному сеансу в сутки — а это сразу дает минус полторы тысячи копий, не демонстрируемых в кинотеатрах), но оставшиеся в «массовом» прокате копии в кинотеатрах и клубах, как правило, крутили минимум неделю, так что то, что к нам кино «дошло» всего через два месяца после «выхода на большой экран», можно было считать даже удачей. И у нас фильм уже бешеного ажиотажа не вывал: очень многие его успели посмотреть в Горьком, Арзамасе или в Павлово. Многие, но далеко не все: мы, например, с Лидой по ряду причин не посмотрели (хотя бы потому, что из дому на полдня уезжать, имея на руках младенца, было как-то… неправильно). Тем не менее кино посмотреть захотели многие (и многие его с удовольствием по второму-третьему разу пересматривать пошли) — а мы его целиком посмотрели лишь впервые. И увиденное породило множество вопросов к товарищу Викторову…

Чисто технических вопросов — у меня, а Лида, немного подумав, решила, что «так даже лучше получилось». Потому что в финальной версии фильма даже ее «мученическую» физиономию не показали, от моей жены на экране осталась лишь высовывающаяся из-под простынки рука и прядь волос. И я Ричарда в этом понимал: в исходном сценарии «героиня», изображающая жену старшего космонавта, должна была помереть от досрочных родов, а в фильме она не померла и даже потом еще и мужа уговаривает «проявить героизм» — ну а из Лиды актриса даже не «так себе», а «вообще никуда» и Ричард взял актрису все же профессиональную. А когда я ему позвонил и спросил, какого черта из «производственного фильма» он сделал мелодраму про розовые сопли в кружевах, он отбоярился, сказав, что поступил так по совету Маринки, которая как-то успела увидеть «предварительную версию» и сказала ему, что «в таком виде фильм Ермаш на экран не выпустит. Потому что, мол, он в исходном варианте 'будет дискредитировать советскую медицину»…

А на мой резонный вопрос, почему мнение Маринки ему оказалось важнее моего, он ответил так, что я просто завис надолго:

— Ну она же ответственный товарищ, Герой Социалистического труда…

— Ну надо же! — возмутился я и собрался намекнуть киноделу, что «звездочки» не одна Маринка тут носит, но он «успел первым»:

— А ты — просто Шарлатан…

И ходил бы я такой «зависший» долго, но повезло: Ричарду я позвонил перед тем, как идти на очередную тренировку с Ю Ю, а она — после того, как я пропустил несколько довольно простых атак, избивать меня прекратила и поинтересовалась, с чего бы я сегодня такой «вообще не от мира сего». И я ей свой разговор с Ричардом пересказал, с обидой добавив, что «наверное, меня все считают мальчиком, которого просто так награждали всяким». И она мою гипотезу тут же отвергла:

— Нет. Все считают, что ты — вообще гений, но, как и все гении, немного иначе воспринимаешь наш мир, слишком уж идеальным ты его считаешь. А потому в простых бытовых вопросах разбираешься… слабовато. Ричард тут на сто процентов прав: ведь зритель в кино приходит вовсе не для того, чтобы смотреть на бытовые трагедии, их зрителю и в обычной жизни хватает. А кино — оно должно быть жизнеутверждающим, так что все верно твоя Маринка сказала: мать и ребенка нужно было спасти — и даже не для того, чтобы трагический момент спрятать, а чтобы твой космонавт, отправляясь помогать другу, чувствовал за спиной поддержку не только всего советского народа, но и своей семьи. Ведь в жизни-то самое главное — это именно семья и дети. Ты ведь и сам это прекрасно понимаешь, а уж сколько ты всего успел сделать именно для детей и молодых матерей… начиная с удобных колясок, молокоотсосов, пеленок этих — всего не перечислить. Но в фильме ты решил об этом забыть, или, увлекшись тематикой, на самом деле забыл — а Маринка напомнила, и Ричард именно потому с ней согласился.

— Но я хотел…

— Да никто вообще никогда не понимает, чего ты на самом деле хотел. Все делают свою работу, и делают именно так, как они твои идеи воспринимают — и всегда получается хорошо. Но получается в том числе и потому, что ты, идею в массы пустив, в работу профессионалов не вмешиваешься — и люди, с тобой работающие, к этому привыкли. Привыкли, что они сами должны решать, как работу сделать правильно — вот Ричард, выслушав Маринину мысль, правильно и поступил. А к тебе с вопросами соваться не стал зная, что решать, как правильно, он сам должен. И, — добавила давняя подруга с широкой улыбкой на лице, — это правильно. Соберись, я сейчас буду тебя бить… нет, сегодня отработаем работу по корпусу, а то голову ты, боюсь, сегодня прикрыть качественно не сможешь…

Сюжет фильма я изначально «собрал» из отвратительного фильма «Возвращение с орбиты» и неплохого «Салют-7» (разве что у меня в сюжете станция не сломалась, а не запущенная из-за аварии ракеты с первым экипажем система жизнеобеспечения на ней сдохла), и уже после того, как сам кино посмотрел, понял, почему первый «в моем времени» провалился. Действительно, кадры взлета ракет выглядят красиво, но их можно и в киножурнале «Новости дня» посмотреть, а людям интересно смотреть кино про людей — и Ричард именно такое кино и снял. И Люсьена Овчинникова, в финальной версии сыгравшая роль жены героя Баниониса, великолепно показала дух советских женщин, которые провожают любимого человека на смертельно опасное, но нужное всем дело: я, когда смотрел кадры, как она убеждает Баниониса «лететь и спасать друга и станцию» (а по сюжету он, будучи самым опытным пилотом-космонавтом, ушел из отряда после того, как у его жены, увидевшей по телевизору падающую и врывающуюся ракету, начались преждевременные роды, убившие и ее, и ребенка) сразу вспомнил тетю Машу, провожавшую дяди Николая на фронт…

То есть из моего сюжета товарищ Викторов смог сделать действительно качественный и очень сильный фильм — и, откровенно говоря, я тут был вообще не причем. В смысле собственно фильма, а вот ракеты — да, это я придумал, как «сделать красиво», но ведь и сделали-то всю эту красоту совсем другие люди. И сделали даже не хорошо, а прекрасно — и фильм народ так смотрел вовсе не потому, что он был «про космос», и даже не потому, что «его прям в космосе и снимали». А потому, что в фильме действовали (и жили) настоящие люди, преданные друг другу и стране, и герои фильма просто хорошо выполняли свою работу. Непростую, и в очень непростых условиях — но именно работу. Собственно, фильм и вышел под названием «Непростая работа»…

Лично мне тот фильм дал очень много — в плане понимания нужд нынешней культуры и направлений ее развития. Ну а так как я все еще оставался главным редактором «Юного Шарлатана», то сел и написал для журнала «редакторскую статью» под названием «Фантастика вчерашнего дня». Варе статья так понравилась, что она тут же села и за день написала свою, в дополнение к моей — и в первом февральском номере обе были опубликованы одновременно, а прилетело нам обоим за эти статьи уже утром следующего дня. Товарищи из ЦК комсомола буквально на дерьмо изошли, грозя нас выгнать и больше никогда нас «близко к советской литературе не допускать на пушечный выстрел» — но Пантелеймон Кондратьевич, ознакомившись с нашей перепиской (и статьи наши все же внимательно прочитав), произвел очередную чистку комсомольской организации, причем очень жестко ее там провел. И «товарищи» из ЦК комсомола, «превратно понимающие политику партии», не просто с должностей слетели, но и пошли под суд, причем по статьям, за которые ссылка в Туруханский край показалась бы «нежной материнской лаской». Но этих граждан ласкать никто не собирался, всем влепили по полной программе — а причиной такой «отеческой партийной заботы» стало то, что Павлу Анатольевичу я давно уже списочек «подозрительных деятелей культуры» отослал, а комсомольцы в своих угрозах именно персонажей этого списка и бросились яростно защищать. Как раз в тот момент, когда МГБ по большинству «персонажей» расследование закончило…

Попутно моя статья зацепила и граждан обычной ориентации (в смысле, не антисоветской), но я их жалеть тоже не собирался: у меня убеждение в том, что не стоит нести свой бред в массы, еще с прошлой жизни оставалось непоколебимым. А Варя еще к моим тезисам добавила, что «сочинять про пришельцев-инопланетян можно любую чушь, но чушь от инопланетного антуража чушью быть не перестанет». И предложила авторам, присылающим свои творения в журнал, чушь писать без привлечения пришельцев: так ее проще перерабатывать на макулатурных фабриках.

Для разнообразия (и для подкрепления изложенных нами тезисов) мы с ней уже вдвоем написали фантастический рассказ как раз о инопланетном полицейском роботе-пришельце из космоса, который, волею случая, свалился из космоса прямо в печную трубу, а подслеповатая бабка приняла его за круглое мучное изделие, поставленное ей в эту печь несколько ранее…

А так как пришелец на землю-то летел с целью пресечь деструктивную деятельность космических бандитов-зооморфов, то сюжет получился довольно складным и интригующим. Ну а так как мы творили «в онлайне», вслух зачитывая уже согласованные части «романа», произведение уже в процессе приготовления вызвало истерику у сидящей рядом со мной Лиды и, как мне кажется, довело до икоты от смеха Вариного четырехлетнего сына. А когда дети сильно икают, это все же не очень хорошо — так что нам пришлось прерваться, и концовку (в которой лиса оказалась уже живым пришельцем, прилетевшим на Землю для выключения разбушевавшегося робота, вместо ареста пиратов перерабатывавшего их на энергию для своих аккумуляторов) дописала уже Лида. Так что и финал вышел… сюжетно оправданным — а «роман», поместившийся на двух страницах журнала после наших статей, похоже, поставил окончательную точку на всей «инопланетянской» фантастике. По крайней мере, на ближайшие несколько лет.

Ну а я, закончив (по крайней мере, на ближайшие годы) с литературой занялся тем, чем собирался — обработать принесенный мне Светланой Андреевной список. Довольно небольшой, что меня даже несколько удивило, но тем проще мне будет с попавшими в этот список товарищами работать. А поработать было над чем, и работы было на самом деле очень много. То есть кроме работы в институте — и хорошо, что меня жена в этом сильно поддерживала. Она-то меня «гением всех времен» точно не считала и видела, как мне приходится вкалывать для получения хоть каких-то результатов, так что ее поддержка для меня была очень важна. И моральная, и, так сказать, «материальная»: Лида взяла на себя всю необходимую переписку и вела все переговоры. По телефону в основном, но ведь на том конце провода люди сидели, как правило, «творческие», им нужно было все очень подробно объяснять — и каждые такие переговоры длились иногда часами. Вот взять, к примеру, Владлена Чистякова: он больше часа выпытывал у Лиды, почему именно его она приглашает и что ей от него нужно. И это при том, что цель приглашения Лила ему в первой же фразе подробно расписала: нам требовался композитор, который напишет музыку к новому фильму Ричарда Викторова. А Ричард, вдоновившись успехом своего первого «космического» фильма, уже подал заявку руководству Горьковской киностудии на съемку кино по моей первой повести. Там, понятное дело, заявку отклонили (и потому, что шансов отправить в космос актеров еще раз было даже меньше нуля, и потому что пока что и вопрос о возможности полета туда женщин в принципе не рассматривался), но у него ведь уже успел поработать в группе конструктор по спецэффектам «грек» Валера Павлотос, который уже придумал, как «правильно изобразить невесомость на Земле». И именно он ту самую «невесомость» сделал для детского «пионерско-космического» фильма, так что Ричарду на студии предложили другой — и снова «детский» сценарий, за который тот все же взялся. И съемки даже уже начались, но вот с музыкой к фильму оказалось сложнее: все, что предлагали нынешние «мэтры», было, с моей точки зрения, унылым… в общем, для пионерского фильма очень унылым и именно этим самым. Я изо всех сил наморщил ум и даже вспомнил (и изобразил для Наташи) тему из «Игры престолов», и наша композиторша даже ее довела до приличного состояния — но такая музыка точно не про пионерию была. А требовалось что-то бодренькое и веселенькое — и я ведь прекрасно знал, что Владлен такую написать может — но убеждать его просто взяться за работу пришлось долго. Впрочем, у Лиды это получилось: она этого «талантливого юношу» (а ему было-то всего тридцать четыре) буквально «на испуг взяла», сказав по телефону, что раз тот слов не понимает, то она бросит грудного младенца на мужа и сама в Ленинград приедет чтобы уже методами физического воздействия его «уговорить». И он — видимо, испугавшись за младенца — согласился все же к нам в Перевоз приехать. А согласиться на работу, я думаю, решил, когда его — когда он прибыл в Пулково — по громкой связи вызвали в служебное помещение и там сообщили, что «отправленный за Владленом Павловичем самолет совершит посадку только через двадцать минут», за что работники аэропорта дико извиняются…

С Пахмутовой все получилось проще: она сразу согласилась с Лидиным предложением и даже сама к нам в Перевоз приехала. А уехала она в глубокой задумчивости: ведь ей теперь предстояло каждый месяц по три новых мелодии сочинять. Небольших, но разных! Я вообще не знал, когда в моей «прошлой жизни» начали выпускать «Ералаш», но в этой ни о чем подобном никто вроде и не задумывался — а ведь у меня в голове столько сюжетов вспомнилось! А вспомнились они, когда я, заехав по делам к Маринке в Ветлугу, увидел идущую по улице молодую женщину, ведущую «на веревочке» тройняшек лет примерно семи-восьми. И фраза «тройняшки мы, я пописать ходил» вплыла в памяти вместе с «картинкой»…

На студии к моей идее отнеслись со сдержанным энтузиазмом, но так как «мне разрешили деньги тратить по собственному усмотрению», подобрали для съемок киножурнала команду, состоящую из молодых ребят и девчат — и эта команда сюжет про тройняшек успела снять еще до того, как растаял снег. Мультипликационную заставку сделали в художественной студии при Пьянско-Перевозском Дворце культуры, музыку (для заставки и финальную) «по моим воспоминаниям» сочинила Наташа (и мне показалось, что получилось очень аутентично). А когда «первый блин» был показан на худсовете студии, там народ пришел в восторг — и все так завертелось! Первый выпуск журнала вышел в апреле, в начале месяца — а в конце апреля уже и второй подоспел. И пока снимали только предложенные мною сюжеты — но это только потому, что сама идея оказалась «слишком новой». Но уже в мае предложения с новыми сюжетами в студию пошли потоком, там — как в свое время в редакции «Шарлатана» — народ буквально отплевываться от них не успевал…

Зинаиду Михайловну тоже этот поток захватил — но, скорее, благодаря финансовым результатам от «Работы»: все же несколько миллиардов — это деньги даже для Минместпрома весьма заметные. Так что у киностудии быстро появилась своя кинокопировальная фабрика (которую к весне выстроили и запустили в Богородске), а так же «отделение мультипликации». И отделение сразу же заработало «всерьез»: я привлек к работе Николая Николаевича Носова (который, между прочим, почти двадцать лет проработал режиссером в том числе и мультфильмов), и студия приступила к производству трех полнометражных мультфильмов. Точнее, трех полнометражных двухсерийных фильмов: все же как режиссер Николай Николаевич прекрасно понимал, что уложить «Приключения Незнайки» в одну серию, если большую часть сюжета не выбросить, не получится и «мы договорились снимать по две серии на книгу». Пока по две — лично я думал, что «Незнайку на Луне» хорошо если в три серии уложить выйдет, но пока этот вопрос был отложен «до лучших времен». И студия начала именно с «Приключений», причем в качестве «художественной основы» я предложил взять все же иллюстрации Валька.

Честно говоря, моя инициатива полного понимания ни у кого не вызвала: все же снять хотя бы полтора часа исключительно рисованного фильма — а это «всего» шестьдесят пять тысяч тщательно прорисованных кадров — дело крайне непростое, а для студии даже столько художников, сколько для выполнения такой работы требуется, найти шансов было крайне мало. Но я искать художников и не собирался: пяток неплохих мультипликаторов сам Николай Николаевич нашел по старым связям, а аниматоров…

Я вспомнил одну забавную (и, как оказалось, полностью достоверную) историю о том, как снимали сотни серий американских мультиков. И о том где их снимали — и послал «гонцов» далеко на Восток. Гонцы туда съездили, обо всем договорились — и я (точнее, Зинаида Михайловна, вспомнив сразу очень много забавных зверюшек, несомненно являющихся моей близкой родней) подписала договор лично с товарищем Кимом. И самая большая в мире корейская студия анимации уже в мае приступила к отрисовке первой части будущего мультика…

Мне показалось, что ни сам Николай Николаевич, ни тем более Генрих Оскарович (которого я все же уговорил сделать несколько «покадровых» иллюстраций в первой книге Носова) в успех затеи с полнометражными мультфильмами не верили, но когда я смог показать им отрисованные по этим иллюстрациям тридцать секунд будущего фильма (где в кадре даже трава под ветром «правильно» покачивалась), их отношение изменилось и Николай Николаевич даже смог уговорить своего брата (профессионального режиссера мультипликации, причем уже снявшего парочку «простеньких» короткометражек про Незнайку) взяться за режиссуру и этой «киноэпопеи». А я для успеха всей затеи даже выделил Петру Николаевичу «персональный самолет» — за что еще раз был обруган Зинаидой Михайловной. Впрочем, меня она обругала не за то, что я самолет с летчиком выделил, а за то, что выделил лишь «Пустельгу» — и теперь Петр Михайлович летал из Москвы в Горький на персональном «Соколе». С большим изображением главного героя будущего фильма на хвосте…

Однако кино — это замечательно, и музыка — тоже дух людей поднимает… куда надо, если она хорошая — но я-то «культурой» занялся не от того, что «лучше всех в ней разбирался» (что «Работа» наглядно показала), а потому что знал, что «прежняя» доведет страну до цугундера. И надеялся, что если эту самую «прежнюю» вовремя удавить, то и страна не развалится: все же идея-то было замечательная! Это реализация подкачала — но сейчас была возможность и реализацию направить в более приемлемое место. В том числе развив Маринкину идею о том, что «все люди — братья, сестры, двоюродные-троюродные племянники и пятиюродные кто-то там еще». И что все должны помогать друг другу просто потому, что в одной семье…

Но ведь семьи тоже разные бывают, и даже внутри семьи отношения встречаются очень даже… разные. И отношения эти зависят и от воспитания, и от менталитета людей, живущих в разных областях, и от кучи прочих факторов. Но все же в целом людям свойственно гордиться родственниками, достигшими общественного признания, и на этом можно было довольно неплохо сыграть — в плане «корректировки неправильных менталитетов». И первая попытка «корректировки» была проведена как раз в Литве — и результаты вроде бы обнадеживали. Причем не только меня: Павел Анатольевич, например, тоже результату порадовался.

Но любой результат получается, если правильно и сильно заранее об этом позаботиться — а получилось, что кое-кто в Литве подготовкой процесса озаботился. И меня товарищ Судоплатов снова назвал «шарлатаном» с маленькой буквы: все же именно такого «результата» он от проведенной ранее МГБ серьезной работы не ожидал. От простой (в идейном смысле) работы: так как литовские «лесные братья» были максимально жестокими бандитами, МГБ собрало о них максимум информации для того, чтобы «вычислять» потенциальных их сообщников. Всего литовцев насчитывалось порядка двух миллионов, «лесных братьев» — что-то около тридцати тысяч, из которых бандитами-убийцами стало около пяти тысяч, а большинство были просто «активными пособниками» из родственников этих бандитов. И поэтому в МГБ была собрана информация обо всей родне бандитов, а так же о «родственниках родни». Обо всех родных и близких тридцати тысяч человек, а всего — после переноса этой информации в компьютерные базы данных — там собралась информация о более чем половине литовского населения республики.

Это для моих целей уже было неплохо, и Павел Анатольевич позволил мне «провести эксперимент»: любой литовец, заплатив весьма умеренную денежку, мог узнать, кем ему приходятся товарищи Адамайтис или Банионис: их-то вся страна теперь знала! Сумма действительно была небольшой: для тех, чьи родители уже в базу были занесены, она составляла всего десять рублей. А если таких записей в базе не было, то от человека требовалось принести список своих родственников (в республике традиционно люди далее, чем двоюродную родню и предков до дедов, почти никто и не знал). Обычно (пока что неудач вроде не встречалось) после предоставления (и занесения в базу) такой информации хватало и довольно многие литовцы с радостью выяснили, что «всемирно известные космонавты» являются их троюродными или, в крайнем случае четвероюродными родственниками. Поначалу этот вопрос интересовал лишь школьников «средних классов», но к лету и взрослые начали такими вопросами интересоваться. И особенно сильно стала интересоваться молодежь: желающие вступить в семейные отношения старались выяснить, а уж не является ли избранник (или избранница) слишком уж близкой родней. Павел Анатольевич тоже радовался пополнению собственных баз данных (а населению информации о «черных связях» — то есть родне, воевавшей с советской властью просто не сообщалась), но из баз такое не вычеркивалось (как и информация об эмигрантах). А я тихо радовался тому, что в республике на глазах менялось отношение людей друг к другу: люди вдруг осознали, что они — на самом деле одна большая семья. Правда, осознания для смены менталитета было маловато, но дальше уже партийные и комсомольские организации работали, а мне предстояло такую же работу наладить и в других местах. В первую очередь в Белоруссии (где очень много народу в войну буквально сиротами стали и мечтали хоть какую-то родню найти) и на Украине. Но вот насчет «идеологической подоплеки» работы на Украине мы с Павлом Анатольевичем серьезно во мнениях разошлись. И мне предстояло его переубедить — а переубедить такого «идеологически подкованного товарища» было делом почти невозможным. Но я считал, что «почти» вовсе не значит «совсем» — и принялся за работу…

Глава 17

Кто-то когда-то где-то высказал мысль, что государство существует не для того, чтобы превращать земную жизнь в рай, а для того, чтобы помешать ей окончательно превратиться в ад. И высказывание это в разных вариантах в моем «прошлом будущем» любили повторять все, кому не лень и вообще по любому поводу. Но, как мне кажется, довольно немногие понимают, о чем говорил этот кто-то, а говорил он о вполне конкретных вещах. О том, что первой обязанностью государства является подавление и уничтожение тех «деструктивных элементов», которые из любых соображений кому-то жизнь в ад превратить стремятся.

И речь тут, на самом деле, идет вовсе не о бандитах, ворах и разбойниках (хотя и о них тоже), а о тех, кто под бандитизм, воровство и разбой подводит «идеологическую базу» и кто склоняет изначально нормальных людей к противоправным действиям. Потому что — и в этом мы как раз с Павлом Анатольевичем расходились во взглядах принципиально — «однажды склоненный» уже никогда не превратится в нормального человека. Никогда — и потому я считал, что за «идеологические диверсии» наказание должно быть таким же, как за убийство и даже строже.

Потому что нормальный человек в нормальном обществе, даже если он совершает преступление, чувствует осуждение окружающих и вольно или невольно старается «исправиться». По крайней мере он стесняется свои низменные порывы окружающим демонстрировать — и вот это его «окружение» не перенимает его деструктивные идеи. А если окружающие считают такое поведение не просто нормой, а чем-то, заслуживающим даже определенного уважения, то деструктивизм начинает в таком обществе распространяться. И вот на Украине к западу от Днепра именно такая обстановка и складывалась: там в менталитете было прошито, что если ты ловко украл и не попался — то ты молодец, а не молодец только в случае, когда тебя поймали «на горячем».

Дальше — хуже: когда воровство становится буквально «нормой жизни», именно его многие начинают воспринимать как «основной источник личного благосостояния» — а вот работу начинают воспринимать как «притеснение личным свободам». Результат: в обществе складывается ситуация, когда любая работа считается унижением, и общество (уже на уровне «коллективного бессознательного») приходит к мысли, что «трудом жизнь лучше не сделать» — а так как никто ничего действительно толком не создает, то воровать приходится уже у тех, кто членом такого общества не является. И рождается нацизм, когда все «инородцы» рассматриваются исключительно как «кормовая база». Именно это и случилось в «моем славном будущем» на Украине, и территорию пришлось зачищать уже всерьез — но тут главным было то, что территорию зачищали именно от идеологии, а идеология уходит лишь вместе с ее носителями…

Павел Анатольевич искренне считал, что таких людей «можно перевоспитать», ну а я точно знал, что именно «перевоспитать» уже взрослых носителей подобных идей нельзя в принципе. Нельзя просто потому, что в силу ущербного образования они вообще не в состоянии понять, что же в их идеологии не так. Можно лишь «задавить» возможность им свою идеологию передавать другим людям, но внутри-то они все останутся такими же мерзавцами. А чтобы вся эта мразь своих детей подонками не воспитала, давить нужно так, чтобы они боялись даже дома ночью и под кроватью свои деструктивные мысли высказывать. До мокрых штанов чтоб боялись…

А для этого давить гадов должно именно государство, причем открыто и демонстративно жестко, даже жестоко. И лишь в этом случае появляется шанс, что через пару поколений потомки подобной мрази станут нормальными людьми. Но тут уже возникает чисто техническая проблема: чтобы наказывать, причем быстро и неотвратимо, рядом с подонками должны быть люди все же нормальные, и нормальных людей должно быть большинство. То есть нужно сначала сделать всяких нациков на какой-то территории меньшинством, и меньшинством безусловно маргинальным. То есть «разбавить» местное население идеологически подкованными (и очень устойчивыми к идеологическим диверсиям) гражданами, причем местное население сократив любыми способами. Или…

Я все это еще в «прошлой жизни» вроде понял, но степень влияния деструктивизма не представлял. А тут у меня было время, и возможности имелись — и я в течение нескольких последних лет разрабатывал потихоньку математические модели распространения разных «идеологий» в условиях государственного противодействия разной степени интенсивности (и государственной же, но со стороны иностранцев) поддержки, а когда вопрос начал плавно перетекать в практическую плоскость, провел несколько расчетов. А накануне моего дня рождения заехал показать эти результаты руководству страны. То есть Павлу Анатольевичу и Пантелеймону Кондратьевичу.

— Ну и что ты хочешь этим сказать? — поинтересовался товарищ Пономаренко. — картинки у тебя получаются, конечно, страшноватые, но вот как не допустить их появления в жизни, ты ничего не предложил.

— Не предложил, потому что я страной не руковожу. И это, наверное, даже хорошо, потому что я бы организовал там массовые расстрелы, а это, как показывает практика, ни к чему хорошему не приведет.

— Это какая такая практика? — очень удивился Пантелеймон Кондратьевич.

— Наша практика. Я тут сопоставил базу данных по криминалитету в западной части Украины и базу родственников украинских полицаев, отсидевших по приговору в лагерях. И оказалось, что три четверти преступников, проходящих по тяжким статьям — это дети, точнее поколение детей таких полицаев и предателей.

— Ну ты сам же говорить все время любишь: от осинки не родятся апельсинки.

— С одной стороны все так и выглядит, но я и кое-что другое просчитал: дети тех же полицаев, которые вместе с высланными семьями перебрались в Сибирь, подобных результатов не показывают. И вообще, вот тут — я загрузил на машину, на которой показывал собеседникам свои выкладки, большую карту — очень хорошо видно, что… тут цветовая шкала, от красного — означающего максимальную связь этих факторов, до зеленого — что значит, что факторы уже не являются сколь-нибудь значимыми… так вот, за Западной Украине, точнее, к западу от Днепра, вероятность того, что потомок бандеровца станет уголовником, приближается к двадцати процентам, к востоку от Днепра вероятность уже падает процентов до семи. А если мы уйдем хотя бы за Волгу, то здесь уже предок-полицай на вероятность превращения человека в преступника практически не влияет. Вывод: окружение, местное население провоцирует превращение нормального ребенка во взрослого уголовника.

— И какие предложения? — с кислой физиономией просил уже Павел Анатольевич.

— Еще раз: я страной не управляю, и вообще я всего лишь просчитываю тенденции развития страны в зависимости от выполнения каких-то программ. Экономических в основном, или иногда и политических.

— Но ты же разные воздействия на систему просчитываешь, наверняка ведь и свои мысли по поводу… давай, показывай, что у тебя получится если твои предложения мы, допустим, примем.

— Еще раз: нет у меня предложений, так как идею «всех расстрелять» предложением считать неправильно. Но я вам покажу еще пару картинок… вот, смотрите: это график преступности, точнее, относительно мелких экономических преступлений на Донбассе и в Криворожье за последние двадцать лет, то есть непосредственно с окончания войны. Сначала вот такой всплеск, небольшой потому, что уголовку я в расчет не включил, там другие факторы работают. Затем, несмотря на некоторое ужесточение наказаний, идет плавный рост, вот здесь — число таких преступлений стабилизировалось, а вот начиная с этого места пошло плавное, но уже очень заметное сокращение. Обратили внимание на дату?

— Ну… дата как дата, или ты на перевод областей в РСФСР хочешь намекнуть?

— Перевод тремя годами раньше случился, он почти не повлиял тут. Сейчас, другой график выведу, тут то же самое, но уже с разделением по возрасту преступников. И здесь уже прекрасно видно, что начиная с этого места началось сильное падение количества мелких краж и обвесов в торговле именно среди выпускников школ. Как только были выпущены те, кто учился уже после отмены обязательного изучения украинского в этих областях, процесс сокращения мелкого криминала и начался.

— То есть, ты хочешь сказать, что украинский язык провоцирует преступность? — вскипел Пантелеймон Кондратьевич.

— Ни в коем случае! Но вот навязывание украинского русскоязычному населению — да, провоцирует. Потому что украинский не позволяет глубоко изучать точные науки, в нем просто слов нужных нет. И мешает их изучать и на русском, так как пока он был обязательным, школьники на него бездарно тратили по шесть часов в неделю и даже больше. Недоучки, понимая, что с их образованием хорошо оплачиваемая работа им вообще не светит, шли на низкооплачиваемую и там старались «недостаток личного финансирования» компенсировать мелкими кражами — а убытки-то от таких краж многими миллионами исчислялись! Но как только появилась возможность идти, хоть и после дополнительного обучения, на работу с более высокой зарплатой, молодежь за эту возможность ухватилась — понимая, что даже мелкий криминал эту возможность аннулирует…

— То есть ты предлагаешь отменить национальные языки в школах?

— Я предлагаю… нет, не предлагаю, мои расчеты показывают, что если отменить обязательность таких уроков, то криминал почти сразу пойдет на спад. Не особо быстро — но уже лет через шесть…

— Расчеты нам оставь, — попросил Павел Анатольевич. — И покажи… я сейчас тебе операторов пришлю, покажи им, как карты твои и графики тут смотреть. Так… а это у тебя что?

— Это? Это я для вас, Павел Анатольевич, карту приготовил. Я же не только Украину обсчитал, а вообще все республики, и отметил для вас места, где могут, если не предпринять серьезных усилий, начаться… скажем, волнения на национальной почве. Тут с картой работать просто: щелкаете курсором на каждом участке — и получаете, примерно в течение трех-пяти минут получаете прогноз ситуации на пятилетку вперед. Но сразу хочу предупредить: это — не истина в последней инстанции, а всего лишь тенденционный анализ текущего состояния. С указанием, какие факторы потенциально могут привести к резкому ухудшению ситуации. А вот как с этими факторами бороться и вообще стоит ли их принимать во внимание — решать уже вам. Мое-то дело простое: я прокукарекал, а там хоть не рассветай…

— Ну… да, кукареки твои… я тогда операторов… специалистов-аналитиков к тебе в институт пришлю. Сколько им времени на подготовку нужно будет?

— А какая у них уже базовая подготовка есть?

— Подруга твоя их готовила, отзывы вроде хорошие, но ты у нее еще отдельно по каждому кандидату уточни. За месяц справишься?

— Если выпускники Ю Ю, то… к сентябрю, надеюсь, несколько человек обучить смогу.

— Договорились. А вот с Украиной-то что делать?

— А ничего. То есть именно ничего не делать, совсем: если там мы новые заводы ставить не станем, своих рабочих туда не направим, то тамошняя молодежь потихоньку переберется в места, где их селюковый менталитет на них давить уже не будет.

— А если направим рабочих? — уточнил Пантелеймон Кондратьевич. — Они же, как сам сказал, со своим менталитетом приедут и тамошний…

— Если они будут в меньшинстве, то сами местный менталитет впитают. Так что я бы не советовал.

— Вот опять ты что-то задумал! Не стесняйся, рассказывай что: тут все свои.

— Я уже не мальчик чтобы стесняться. Да и задумывать что-то сложнее, чем наладить производство велосипедов или колясок, мне уже не под силу: в уме что-то более сложное просто не просчитать. А вот что просчитывает мой институт, мы и так первыми узнаете.

— Ну да… отменить обязательное изучение языков… Ладно, мы тебя выслушали и над информацией еще подумаем. Но прежде чем уйдешь, вот на какой вопрос ответь: когда следующий «Ералаш» выходит? Внучка интересуется…

Лето оказалось очень веселым, и особенно весело оно шло в хозяйствах сельскохозяйственных институтов. Не только института автоматизации, а вообще всех: Минсельхоз по всем таким институтам распределил разные «исследовательские» программы. По всем, включая институты учебные — и уже весной все эти «исследования» и начались. То есть часть началась еще осенью, когда вышло постановление министерства о сплошном картографировании пахотных угодий, и тут и ученым-агрономам, и студентам пришлось серьезно так впахивать. Причем в буквальном смысле: в картах требовалось указывать не только химические состав почв, но и состав «подстилающей поверхности», а так же плотность грунтов и степень их «утоптанности». А весной эти «исследования» продолжились, и на землях особым положением выделенных всем институтам колхозов и совхозов по специально составленным программам стали «проверять», насколько урожаи вырастут при использовании тех или иных удобрений. И почему-то особенно министерство интересовало, какой эффект окажут «гранулированные» сапропели.

Вообще-то большинство этих самых озерных сапропелей обладали интересным свойством: если их на те же огороды вносить «правильно», то урожаи заметно возрастали. А если «неправильно», то урожая могло вообще уже не быть: чистый сапропель, высыхая, превращался в камень разве что самую малость менее прочным, чем бетон. И вдобавок воду не пропускал — собственно, поэтому этот озерный ил и применяли не особо широко и в основном только на огородах. Но кто-то придумал на поля сыпать не мокрый ил, а мелкие (и почти абсолютно сухие) гранулы — и вот в таком виде сапропели и землю не убивали, и урожаи повышали чего угодно, и особенно повышали урожаи зерновых. А в министерстве кто-то прошлогодний эксперимент счел «божественным озарением» и сразу в нескольких местах за зиму успели выстроить десятка два небольших заводиков, выпускающих этот самый продукт — а теперь там очень хотелось выяснить «экономический эффект» от такого «изобретения».

Очень-очень сильно хотели: ведь по новому положению об «авторских правах» вознаграждение изобретателям выплачивалось в размере двух процентов от полученного экономического эффекта в течение пяти лет — а если урожаи вырастут так же, как и в прошлом году где-то в Белоруссии, то министерские «изобретатели» могли на самом деле бешеные миллионы промеж себя делить. То есть они думали, что могли: почему-то разные «творческие личности» из числа управленцев никогда не читали законы внимательно. А вот Валька их прочитала и долго смеялась.

Причем не просто смеялась, а буквально по полу от смеха каталась: я как раз к ней в кабинет зашел по какому-то чисто «административному» институтскому вопросу и застал двоюродную именно в такой позе. Но ей было это проделать несложно: у нее в кабинете пол был покрыт толстым «экспериментальным» ковром из лавсана, который (опять же в «экспериментальных» целях) ежедневно тщательно пылесосили. И на мой недоуменный вопрос она, встав, сунула мне в руки «документ»:

— На, почитай: министерские отправили в Совмин заявку на «изобретение» и теперь требуют отдельно указать рост урожайности при использовании сапропеля в полях.

— И это повод кататься по полу?

— Да. Они же закон, похоже, вообще не читали, а там русским по белому написано, что отзыв заявки не допускается, а вознаграждение за него ничем, кроме экономического эффекта, не ограничивается.

— И что?

— И то: мы-то у себя сапропель уже сколько лет проверяем и точно знаем, что применение сапропелей, не говоря уже о том, что они в каждом озере по составу разные, дает небольшой, но все же заметный эффект только на постоянно поливаемых участках. Например, при выращивании капусты, точнее, на плантациях, где постоянно выращиваются разные именно поливные культуры. А так как сами по себе сапропели очень сильно портят структуру почв, их использовать без применения тех же почворазрыхляющих удобрений вроде хотя бы навоза, пеллет соломенных или по крайней мере сидератов вообще нельзя: без них урожайность падает так как корни растений отмирают без доступа к ним кислорода.

— И это повод ржать как ненормальной?

— Да, и на самом деле поводов не один, а много. Во-первых, эти идиоты распорядились сапропелевые гранулы для определения пророста урожаев использовать сами по себе, то есть они гарантированно получат падение урожаев. Во-вторых, для любых хлебов прирост урожайности выходит меньше, заметно меньше, чем при использовании химудобрений — а «контрольные» поля они постановили брать с обычной обработкой, в которую и химудобрения все же входят… А в третьих, если эффект получается отрицательный, то и премия будет отрицательной, в размере все тех же двух процентов от эффекта в течение пяти лет. И эти «изобретатели» хреновы до конца жизни за свое «изобретение» с государством не расплатятся, кретины!

— Это радует, но, я так понимаю, ты предлагаешь вообще от сапропелей отказаться?

— Нет, конечно. Для той же капусты это прекрасное удобрение, только применять его нужно на песчаных почвах и в комплекте со всеми прочими, тогда урожаи действительно вырастут. А этому парню из Белоруссии, который все это придумал, ты отдельно орден свой выдай: он очень четко расписал как, когда и сколько сапропелевых гранул надо на капустные или картофельные поля сыпать, и даже указал, как часто потребуется эти поля горохом и донником засевать для сохранения почвенной структуры. А я ему отдельно экономический эффект рассчитаю: если заявка подана не изобретателем, а тем, кто изобретение применил, то учитывается исключительно положительный эффект. Мы — применили, эффект положительный увидели… уже увидели, осенью окончательно суммы просчитаем. Только ты мне подготовь почвенные карты Белоруссии и прилегающих областей: по составам сапропелей мне нужны будут Псковская, Смоленская и, пожалуй, Новгородская. Я про электронные карты говорю.

Да, закон об авторских правах поменялся, причем в пользу промышленности. И, как уже народ бросился жаловаться, «во вред культуре»: авторские права на литературные и музыкальные произведения тоже были скорректированы. То есть «смежные права» были поправлены: автор мог теперь стричь купоны тоже только пять лет. Но за исключением кино и театра: тут вообще сценаристы и драматурги должны были получать одноразовое вознаграждение. Откровенно говоря, я думал, что после публикации нового закона вой поднимется до небес — но воя не было, лишь скрежет зубовный был слышен, да и то довольно тихо. Все же «лицензия Шарлатана» уже покрывала более восьмидесяти процентов того, что печаталось и игралось, так что «народ уже привык», да и громко выступать против остерегался: выступающих к лету шестьдесят четвертого в большинстве своем успели отправить на перевоспитание…

Но, несмотря на то, что «корифеев» изрядно так прищемили, культура лишь расцветала, причем с удивляющей даже меня скоростью. В Горьком уже отдельное Творческое объединение «Ералаш» в середине июля выпустило последний «мой» сюжет под названием «Бразильская система» и дальше в продакшн шли уже исключительно сценарии, присылаемые самими школьниками. И не сказать, что дети страдали отсутствием чувства юмора, некоторые сюжеты меня просто до истерики доводили. А самый смешной сюжет из тех, что я «еще не видел», был снят вообще по сценарию двух школьников-второклассников…

Но это «народное творчество» привело к очередному моему спору с Зинаидой Михайловной, к тому же в этот раз мы уже всерьез разругались, причем буквально «на ровном месте»: она мне позвонила и сказала, что не стоит к ней отправлять тех, за кого «я отвечаю». Причем разговор-то телефонный начался так, что я даже порадоваться успел:

— Послушай, одуванчик полевой, семейство сложноцветных, — начала Зинаида Михайловна, и я обрадовался, что она тоже смотрит «Ералаш», но тут же радость моя и закончилась: — какого черта твои киношники посылаются ко мне решать вопросы сугубо студийные? Ты за них отвечаешь, вот и отвечай, а ко мне их посылать не нужно.

— Это с какими вопросами я их к вам отправил?

— С вопросом о расширении студии. Они приперлись ко мне с огромным списком нужной им аппаратуры, еще чуть ли не сотню новых ставок требуют… ладно, не требуют, а просят и всего три десятка. Но еще и дополнительный бюджет на гонорары актерам, а ты что, сам все эти вопросы решить не можешь?

Я немножко подумал, затем еще раз подумал:

— Конечно не могу. Студия полностью сидит на бюджетном финансировании, от проката киножурнала ни копейки не получает. А давайте вы с Госкино договоритесь о том, что студии будет перечисляться десять процентов общих отчислений в Госкино от проката фильмов — и тогда они ни вас не будет по пустякам дергать, ни меня.

— Да ты, парень, обалдел: десять процентов с проката любых фильмов в стране — это же…

— Не любых, а только тех, перед которым «Ералаш» как киножурнал показывают. И это будет честно: просто кино идет девяносто минут, «Ералаш» еще десть, всего получается сто — и наш журнал как раз десять процентов киносеанса и отъедает!

— А морда у тебя не треснет?

— А у Госкино с мордой что сейчас? Они за показ журнала ни хрена не платят — а студия им продукт вынь да положь! Мне кажется, что товарищ Ермаш больно уж широкую морду наел на доходах с горьковских школьников.

— А не тебе решать, у кого какая морда!

— Так я и не спорю. Вот только всякий труд должен быть оплачен в соответствии с его, труда этого, результатом, я правильно классиков цитирую?

— Да за такие цитаты тебе знаешь что?

— Не знаю и знать не хочу. Я знаю лишь то, что ребята в состоянии сейчас по два выпуска в месяц готовить — но у них просто денег нет платить композиторам, художникам, актерам — и детей-актеров это тоже, между прочим, касается! И на пленку у них тоже денег не хватает, последние два выпуска они, по сути дела, отсняли на пленке, которую Ричард Викторов сэкономить сумел!

— С тобой ясно. Ладно, я студийцев твоих сама пошлю… по нужному адресу. Все, до свидания… надеюсь, не очень скорого.

Наташа Резникова на мой вопрос о причинах, вызвавших столь необычное поведение нашего министра, ответила не сразу, а предварительно съездила в Горький и пошушукалась с подругами из министерства. И вот только после этого картина немного прояснилась:

— У нас в министерстве на двух десятках больших строек возник серьезный такой перерасход, денег вообще ни на что не хватает. А студийцы ей просто под горячую руку попались: она как раз хотела насчет кредитов с Минфином договориться — а оказалось, что и в других министерствах как-то планы криво вошли. В общем, ее отправили в довольно дальние края, и киношникам по инерции тоже досталось. А у нее ведь под угрозой срыва вся программа по ТНП на следующий год…

— Она что, весь объем ТНП решила на новых предприятиях выпускать?

— Дурак ты, Шарлатан! У нас срываются стройки электростанций, а с начала зимы Химпрому и Средмашу вынь да положь сколько там гигаватт мощностей! И угадай, у кого эти мощности заберут?

Да, неприятная картинка складывалась, но я все же взял себя за шкирку и отправился в Москву на переговоры. Но, к моему удивлению, они прошли очень легко и вообще заняли не более получаса:

— Ну давайте ваши договора, я подпишу, — ответил мне Филипп Тимофеевич после того, как я ему высказал свои «претензии». — Будем вам деньги напрямую перечислять, а не через всю эту машину Минфина: куда там деньги уходят, они одни и знают. Что, договора не готовы? Я тогда сейчас секретариату поручение выдам, они все оформят: там знают, как такие договора готовить. Только вы это… банковские данные вашей студии им сообщите. И… вашей подписи там не потребуется, так что особо задерживаться вам и не надо. А вот журналов этих… вы все же коней немного попридержите, мы больше трех выпусков в месяц пока переварить не в состоянии.

Ну что сказать: профи! И деньги считать умеет, и знает, откуда они ему поступают. А я, как оказалось, считаю плохо: Наташа Резникова в начале сентября ко мне зашла и сообщила, сколько Госкино перевело денег на счет «Ералаша». И вот тут мне пришлось задуматься всерьез…

Глава 18

Раньше я просто не представлял, что из себя представляет киноиндустрия вообще и конкретно что представляет из себя кино Советского Союза. А в СССР, оказывается, уже в начале шестидесятых ежедневно в кино ходило чуть больше двадцати миллионов человек, и каждый из зрителей оставлял в кассе в среднем по четыре рубля. Это если не считать детей, которых ежедневно в кино ходило от двух до четырех миллионов, оставляющих в кассах где-то по рублю. Скромные суммы — но они складывались (как раз были подведены итоги шестьдесят третьего года) в тридцать с небольшим миллиардов рублей! Ага, а госбюджет страны составлял самую малость больше триллиона…

Но «киношные» деньги именно в бюджет приносили мало: примерно тридцать процентов от сборов уходили «на дистрибуцию», а оставшиеся (за вычетом всего десяти процентов, которые все же бюджет забирал) тратились на съемки новых фильмов и — в куда как большей степени — на строительство новых кинотеатров, клубов и развитие сети «кинопередвижек»: все же качественная аппаратура таких «мобильных кинотеатров» стоила очень и очень недешево. Но страна деньги в развитие советского кино (и в доступность этого кино зрителями) деньги вкладывала, особо их не жалея (но и на ветер их все же не пуская: оказывается, у Ермаша было организовано отдельное подразделение, занимающееся исключительно проектированием «недорогих и массовых» кинотеатров). На Госкино только в РСФСР работало больше десятка проектных организаций, и работало крайне неплохо: я узнал, что новый «типовой» проект кинотеатра с залом на шестьсот зрителей «подешевел» в сравнении со строящимися в начале пятидесятых более чем втрое. А кинотеатр для небольших населенных пунктов с залом на двести пятьдесят человек был «по карману» даже не особо нищему колхозу. То есть здание кинотеатра, все же для такого «маленького» киноустановки обходились даже дороже самого этого здания.

И Госкино везде, куда могло дотянуться, кинотеатры строило (и на этой почве, между прочим, Филипп Тимофеевич очень «подружился» с Зинаидой Михайловной, а из-за этого, мне кажется, он так легко и согласился мне «долю малую» от проката «Ералаша» передавать).

Экономика конкретно детского киножурнала тоже для меня оказалась неожиданной: съемки каждого выпуска обходились в районе что-то трехсот тысяч, одна копия на кинокопировальной фабрике выходила ценой в тысячи две, а одна копия в кинотеатрах «выдерживала» около трехсот пятидесяти показов. Принося — это после расчетов с кинопрокатом — примерно две с половиной тысячи рублей чистого дохода студии только от показов на детских киносеансах. А в среднем (так как журнал и на «взрослых» сеансах спросом пользовался) — около десяти тысяч. Одна копия — а в прокат их отправляли многими тысячами, копировальная фабрика их теперь вообще печатала без перерывов и в прокате постоянно «крутилось» почти двадцать тысяч копий (разных выпусков если считать). Двадцать тысяч копий студии приносили больше миллиона рублей в сутки, причем без перерывов на выходные и праздники!

Я, собственно, и о цене кинотеатра узнал, когда подумал о том, что было бы неплохо в Горьком специальный отдельный детский кинотеатр выстроить, где будут крутить «Ералаши» вообще без перерывов — но мечте моей сбыться оказалось не суждено: городские власти меня с предложением выстроить небольшой кинотеатр на двести пятьдесят мест послали в другие очень интересные места и сами приступили к постройке кинотеатра уже большого, причем не «серийного», а по специальному проекту, с тремя кинозалами. Объяснив мне, что «будут же и полнометражные мультфильмы», а если выстроить кинотеатр маленький, что жаждущие свои детям показать новый мультик родители такую сараюшку просто разнесут по кирпичику…

Но это в Горьком у меня идея с детским кинотеатром не прокатила, а вот в Павлово и в Выксе местные власти меня поддержали. И морально поддержали, и финансово: здания и там, и там было решено строить за счет местных бюджетов, а мне оставалось только аппаратурой кинотеатры обеспечить. А вот в Арзамасе городские власти решили выстроить кинотеатр уже «большой», с залом на шестьсот мест, и снова за «свой счет», а оборудование кинотеатра взял на себя уже тамошний механический завод. Маринка тоже идеей вдохновилась, но ей и строить ничего не пришлось: она просто кинозал в своем доме сделала «детским кинотеатром»…

Вообще, как оказалось, детское кино — штука исключительно заразная. В том числе и среди детей: так как прошел слух, что в «Ералаш» киношники набирают детей-актеров, хоть как-то «играть» умеющих, в каждой второй школе области сами собой образовались драмкружки. То есть они и раньше были, и даже какой-то популярностью среди школьников пользовались — но теперь там детишки «драматурили» по-взрослому, приглашая в качестве учителей настоящих актеров. Ну какие были — тех и приглашали, а так как избытка «безработных» актеров вроде не наблюдалось, то школьники «выгребли» и всех театральных пенсионеров. И вообще всех взрослых, имеющих хоть какое-то «культурное» образование: так, например, в Пьянском Перевозе была организована театральная студия при Дворце культуры и там детишек театральному искусству обучали «музыканты»: ну не было в городе театров!

Хотя, возможно, так получилось даже лучше: преподаватели именно «актерскими» традициями не были напичканы и «позволяли всякие вольности», делая игру школьников более, что ли, естественной. А не бояться публики — этому музыканты могли научить любого школьника очень даже хорошо. Могли — и учили, я даже с Лидой сходил на один их поставленных студией спектакль, который нам обоим очень понравился. Скорее всего, именно «детской непосредственностью» — а я, обратив внимание на одного из мальчишек, кое-что вспомнил. Вспомнил купленную мною когда-то для внуков книжку Джованни Моска. Книжка, правда, против ожиданий оказалась довольно скучной и больно уж «нравоучительной», так что она в той жизни до внуков так и не добралась. Но ведь не хлебом единым… то есть не книжками одними живо искусство, и даже из самой паршивой книжки можно слепить очень неплохой сценарий. А если по такому сценарию и кино снять — взять того же принца Флоризеля: ведь «литературную основу» читать невозможно без риска вывихнуть челюсть от скуки, а кино-то получилось шедевральное!

Павел Анатольевич выслушал позвонившего ему Шарлатана очень внимательно, но, как и всегда, не понял, что и зачем ему, собственно, нужно:

— Учителя итальянского, да еще с тосканским произношением? И молодую женщину с чистым тосканским итальянским? Что значит «чем меньше, тем лучше»? А, понял… я тебе пошлю одну: она у нас в школе как раз итальянский преподает с прошлого года. Что? Нет, не секретная, она просто выросла в Риме, у нее родители в посольстве там работали и произношение у нее вроде идеальное. Я так понимаю, спрашивать зачем тебе все это, бесполезно… Сколько миллионов⁈ Мне кажется, ты все же ошибаешься, да и петь она… просто говорить? На сколько она тебе нужна будет… на месяц-два… ладно, я сам с ней поговорю. А это тебе зачем? Самый большой и страшный итальянский? В каком смысле? А, понятно, сделаю. Да, сделаю, и «Беретту» тоже. Все, жди, послезавтра получишь…

Положив трубку, он снова подумал, что парню все же помочь стоит: у него все затеи по меньшей мере «экономически оправданы», а если он снова придумал что-то, сравнимое с затеей «поиска дальних родственников», то тут даже «экономический эффект» подсчитать невозможно. Потому что «эффект» от сохранения мира в стране вообще подсчету не поддается. И он продолжил читать заключение уже своих специалистов по ситуации в Армении. Очень странной и потенциально очень опасной — но, как любил повторять этот молодой человек, praemonitus praemunitus, а от ТАКИХ его предупреждений отмахиваться вообще недопустимо…

Оказалось, что книжку «Воспоминания о школе» никто еще на русский не перевел, но меня это вообще не смутило. И молодая женщина, которую прислал товарищ Судоплатов, сначала мне перевела ее первую часть — после чего я «вспомнил», почему книга мне показалась такой скучной. Однако я уже «запустил процесс» — и чтобы он не заглох на полдороге, сам впрягся в совершенно несвойственную мне работу. То есть работу-то в основном выполняла вызванная из Горького группа киношников, а присланная девица (хотя и была уже слегка, но уже заметно беременной) со своей работой справилась на отлично: поставила произношение двух актерам из Горьковского драмтеатра так, что — по ее словам, сам я, конечно, определить этого не смог бы — даже в Риме их приняли бы за соотечественников. С мальчишкой, которого я присмотрел на роль, было хуже: ему «исправить акцент» так и не вышло, но ведь в наших школах мальчиков училось довольно много, так что эта добрая женщина сама уже нашла ему замену. А сама секретаршу так качественно сыграла (причем еще до начала основной съемки), что задала, по сути, стилистику всему фильму (хотя ее «экранное время» составило всего секунд тридцать). А основные съемки — после примерно полуторамесячной подготовки — уложились вообще в три дня.

Еще она — из-за того, что я в предложенном сценарии использовал одно, как она сказала, «специфическое слово» — дополнительно «поработана над произношением» актера, игравшего роль учителя. И сказала, что «так даже смешнее получается», хотя я эту деталь вообще не понял…

Да, уж кем-кем, а режиссером мне еще побывать не приходилось, но все когда-нибудь случается в первый раз. И случилось вроде неплохо: снятое сразу же на студии «Ералаш» включили в очередной журнал, а еще там изготовили несколько копий «без закадрового перевода», я целью, как я понял, «захвата иностранных рынков».

Ну, насчет кинорынков у меня были определенные сомнения, тем более рынков итальянских: в Италии кинематограф находился в глубокой… экономической ситуации. Во-первых у народа практически лишних денег не было чтобы фильмы смотреть, а во-вторых, в итальянском кинематографе царил (все еще царил) дух «неореализма» и большинство снимаемых там фильмов были слишком уж… трагическими. И почти ни один итальянский фильм (даже получивший какие-то высшие призы на международных кинофестивалях) в прокате не окупался, и я думал (еще «в той жизни» думал), что их съемки итальянские богатеи финансируют исключительно, чтобы народ фильмы эти смотрел и думал «а мы не очень-то плохо и живем, вот, в кино показывают, что многие живут гораздо хуже». Так что максимум, на что «мой» сюжет мог рассчитывать за рубежом, так это на показ в Советском культурном центре в Риме. А вот в СССР он, выпущенный в десяти тысячах копий, оказался подлинным блокбастером — и я тихо радовался, что в титрах мое имя нигде не упоминалось. Ни как «сценариста», ни как «композитора»: музыку-то я к сюжету «написал»: в свое время, будучи уже глубоко женатым человеком, выучил (на гитаре) песню «Одни» — и мы ее даже с женой на своих домашних посиделках пели иногда. Ну как пели: записали (со слуха) слова русскими буквами, записанное как смогли запомнили…

У Нины Горшениной (той самой «учительницы итальянского») истерика случилась, когда она услышала мое (уже нынешнее) исполнение, но все же она как-то поняла (скорее, большей частью «по смыслу»), что там в песне было. Однако в наш сюжет слова мы не включили, только музыку, и еще мальчишка из хора музыкальной школы пел «ла-ла-ла» — но музыка там только «антуражем» была, так что получилось «и так неплохо».

А получилось даже очень хорошо, и — что меня больше всего удивило — фильм полностью окупился в Италии, куда его (именно для показа в Советском культурном центре) и отослали: сразу три телевизионных компании Италии почти сразу после «итальянской премьеры» приобрели право на показ его по телевиденью. Причем, как я понял, торговцы у нас в Италии работали очень профессиональные: они продали права на «ограниченный показ» и итальянцы должны были платить довольно много каждый раз после выхода фильма в эфир. Собственно, именно это условие и принесло так много денег: тамошние телевизионщики рассчитывали на один, максимум два показа — но из-за возникшего ажиотажа (и по «многочисленным просьбам зрителей») все три канала полностью выбрали «квоту» на десять показов меньше чем за месяц.

Правда, студии валюты никто не дал, но в рублях по текущему курсу в Горький весь доход из Италии нам перевели… и Зинаида Михайловна извинилась передо мной за то, что раньше не согласилась расширение студии профинансировать. Причем не по телефону извинилась, а для этого лично в Перевоз приехала:

— Вовка, я была не права. Но это ты сам виноват!

— А я-то чем виноват?

— Да тем, что не ошибаешься никогда, вот чем! Ну, получили мы за твой космический фильм миллиард с лишним, но ведь не бывает так, чтобы человеку всегда одинаково везло, чтобы у человека все и всегда получалось как он задумал! Не бывает! А у тебя… сколько лет мы уже вместе работаем-то? И все твои затеи приносили просто невероятные результаты, а тут… сам, наверное, знаешь: у нас большинство строек электростанций срывались… и сорвались в конечном итоге, я в тоске и подумала, что должно же у тебя хоть когда-то твое везение закончиться… извини, теперь я точно знаю: твое везение — это навсегда.

— Это не везение…

— Да я знаю, что это труд твой непрерывный, но… видно, я уже совсем старая стала, в Шарлатана верить перестала… на минуточку. Но — за что тебе отдельное спасибо — ты мне веру в человека вернул. В одного конкретного человека, в двух других и раньше верила безоговорочно, а теперь… На следующей неделе будет пуск первого реактора на нашей, горьковской, АЭС производиться. Поедешь?

На пуск АЭС я не поехал: других дел было невпроворот. Но сам факт меня сильно порадовал: все же станцию выстроили и запустили всего за двадцать семь месяцев — и с моей точки зрения это был грандиозный успех. Тем более успех, что для станции там еще и пруд-охладитель выкопали площадью в семьдесят пять гектаров, а с водой для пруда поступили вообще лихо: к нему протянули водопровод аж от Оки, длиной в сто двадцать километров, с двумя трубами диаметров по два с чем-то метра и двумя промежуточными насосными станциями. Попутно этот водопровод и Арзамас-16 водой обеспечил в достатке, а воду по трубам качали в ночное время, благо в этой части области все сельские электростанции уже объединили в одну сеть. Конечно, сейчас ночами в основном эти электростанции работали на Варежскую ГАЭС и энергии селян там даже и не хватало (учитывая то, что уже и на ГАЭС-2 там запустили первый генератор), но подсчеты показали, что с пуском второго блока АЭС ночами электричества все равно получится приличный избыток, так что «поработали впрок». Я все равно не понял всей глубина замысла, но, наверное, люди все это не с дури затеяли, наверняка были какие-то серьезные резоны.

Но и на кино я потратил за все время от силы пару недель, и энергетика областная меня все же мало волновала — а вот еженедельные запросы из МГБ приходилось отрабатывать буквально «кровь из носу». Потому что мое якобы «вычисленное предсказание» насчет Армении получило подтверждение и руководству страны все это очень сильно не понравилось. Я-то думал, что все «завертится» гораздо позже, но то ли действительно очень сильно «история поменялась», то ли в моей прошлой жизни правительство тщательно умалчивало о разворачивающихся событиях, а теперь в этой жизни происходило именно то, о чем «в прошлой» я узнал гораздо позже: армяне начали буквально депортацию азербайджанцев и людей прочих национальностей из республики. В прошлой жизни азербайджанцев они выгнали всех: чуть больше трехсот тысяч человек, причем многих «по дороге» еще и ограбили до нитки. И результатом стал так называемый «сумгаитский погром»: примерно сто тысяч жителей этого города были как раз депортированные из Армении азербайджанцы, с трудом сдерживающие ненависть к армянам — и когда в Армении в конце восьмидесятых приступили к «окончательной очистке» Зангезура от «захватчиков», и эти беженцы, зачастую не имевшие ни нормального жилья, ни работы, под влиянием рассказов добравшихся туда новых жертв армянского насилия (и тщательно подготовленной за рубежом пропаганды) — взорвались. И сейчас армяне «снова» взялись за выселение азербайджанцев из Зангезура, но теперь МГБ, заранее информацию о потенциальных последствиях получившее, принялось эти действия пресекать, причем довольно жестко. Но, как я говорил Павлу Анатольевичу, массовые репрессии позитивного результата не принесут — и в руководстве страны с этим были согласны. То есть репрессии тоже важны — но важнее то, что эти действия властей должны быть народу подробно разъяснены так, чтобы народ понял: репрессируют тех, кто это действительно заслужил. А так как я уже предварительную информацию в МГБ уже год как передал, там разработали очень неплохой, на мой взгляд, пропагандистский подход: так как армянские власти упор делали на том, что выселяют «захватчиков», МГБ просто в прессе начало публиковать, кто тут на самом деле захватчиком является.

Картина-то было известна (историкам, вопросом действительно занимающимся): из примерно полутора миллионов армянских армян (то есть среди тех, кто проживал в Армянской ССР) местными в четвертом поколении были всего лишь примерно сто тысяч человек, что было понятно: большая часть из миллиона убежавших во время погромов в Турции армян как раз в республике и осела. Большая часть из миллиона беженцев, которые внезапно стали считать себя «коренным населением» — но как раз до коренных им еще было очень далеко: у них именно с местными армянами даже в языке были серьезные различия, хотя они потихоньку и исчезали в процессе ассимиляции «пришельцев» — но и ассимиляция шла не особо шустро. Примерно полмиллиона армянских армян могли найти среди дедов одного именно местного уроженца, а вот двух «местных» дедов могли назвать не более четверти армянских жителей республики — в то время как триста тысяч живущих в республике азербайджанцев могли своих именно местных предков назвать до пятого колена как минимум. И когда есть «база данных родственных связей», такая информация из них вытаскивается буквально за секунды.

Отдельно я подготовил для руководства страны справку по населению Зангезура, где пока еще азербайджанцы составляли большинство населения: там «местных» армян вообще нашлось порядка тысячи человек, а девяносто процентов живущих там армян были беженцами из Турции в пятнадцатом году и их потомками. И вообще Зангезур был «присоединен» к Армении признанным в СССР пособником Гитлера и фашистом Нжде в девятнадцатом году, причем процесс этого «присоединения» сопровождался массовыми убийствами азербайджанцев.

И руководство страны решило назревающий гнойник ликвидировать на самой ранней стадии, запустив «выборочные репрессии» и ведя грамотную, на мой взгляд, пропаганду. К чему это приведет, было пока не совсем понятно — но «депортации» прекратились, а руководство республики в значительной степени поменялось (ну а руководство армянского МВД сменилось полностью).

В Средней Азии, слава всем богам, ситуация была спокойной, разве что в Ошской области муллы потихоньку воду мутили — но там уже сами киргизы неплохо справлялись. И узбеки, все же сам Ош был городом с преобладающим узбекским населением. И там свои тараканы потихоньку росли, однако МГБ за этими тараканами внимательно следила и «разбегаться» им не давало– ну а мне была поставлена задача «вычислить кто есть кто» уже в Средней Азии. А это было очень непросто хотя бы потому, что в среднеазиатских республиках, если с людьми пообщаться, складывалось впечатление, что родни у людей кроме прямых предков, вообще нет. Не потому что они родню свою не знали, а потому что с посторонними они родственников своих просто не обсуждали (и даже не упоминали об их существовании), а регистрационные записи в тех краях имелись лишь с середины двадцатых, да и то весьма неполные. Но если правильно обработать хотя бы то, что имеется, можно тоже довольно много ценной информации выудить — однако для именно «правильной» обработки требовалось настолько «глубоко копать» и столько факторов (или связей) одновременно учитывать, что было непонятно, как тут аналитические программы составлять. Потому что составлять их так, как было понятно, смысла не имело ни малейшего: при обработке записей, скажем, только из ЗАГСов и паспортных столов одного Оша в девяноста процентах случаев анализ обрывался где-то на третьей итерации, так как город был сам по себе «слишком молод». Ага, город с трехтысячелетней историей — но тех, кто в городе эти три тысячи лет прожил, мне найти не удалось, а большинство его нынешних жителей даже родилось не в городе, а где-то в окрестных (и не очень окрестных) селах…

И там основные тараканы были связаны с тем, что узбеки «традиционно» считали все соседние народы «дикарями» — но это уж точно было не моей проблемой. Я должен был, по мнению руководства МГБ, получить какую-то достоверную информацию на основе очень неполной выборки — а тут простой «алгоритмический» подход не годился. Меня в этом плане всегда очень радовали разные «социологические опросы», когда вопрос задают паре сотен (или тысяч) человек и на основании их ответов «вычисляют» то рейтинги политиков, то еще какую-то чушь. Именно чушь, поскольку в таких опросах кроме чуши и получить ничего нельзя. Математика — она наука точная, хотя точные ее выводы часто выглядят парадоксально. Многие, наверное, знают про «парадокс дней рождения»: вероятность того, что в группе случайно взятых людей из тридцати человек у двоих дни рождения совпадают, превышает семьдесят процентов. Но вероятность того, что в школе с десятью классами по тридцать человек в семи или более будут такие совпадения, уже заметно меньше половины.

А неполные выборки плохи не тем, что они маленькие, а тем, что чаще всего неизвестно, кто и по каким причинам в эту выборку не попал. В тех же опросах… у меня знакомый работал одно время во ВЦИОМе — и он мне сказал, почему используются формулировки «в опросе приняло участие тыщща человек»: в основном это значит, что пытались опросить двадцать, а то и пятьдесят тысяч — но большинство опрос проигнорировали. И на самом деле для получения достоверной информации важны не ответы тех, кто ответил, а причины, по которым все остальные от ответов уклонились — а с меня руководство хотело получить какие-то достоверные сведения там, где именно сведений вообще не было!

Лида периодически слышала, как я с сотрудниками обсуждаю все эти проблемы, и как-то, не удержавшись, решила меня спросить:

— А у узбеков есть основания считать себя самыми умными? Наверное есть, даже я слышала про Улукбека и еще про ученых узбекских, а вот про других…

— Я думаю, что любой, кто считает окружающих заведомо глупее себя, сам глупец.

— Но ведь они не лично себя считают, а в среднем!

— А в среднем… минимум сотню лет до революции, да и сейчас, если названия должностей во внимание не принимать, у власти в Узбекистане были почти исключительно таджики. Все их эмиры, ханы, секретари обкомов и райкомов… почти все они были и есть этнические таджики. Но этнос тут роли вообще не имеет значения, и то, что узбеками руководят таджики, не делает узбеков глупее — но и умнее тоже не делает, а вот то, что узбеки соседей считают глупцами… Я еще раз повторю: любой, кто считает себя лучше других исключительно по национальному признаку — идиот. И моя работа как раз сейчас и заключается в том, чтобы данный тезис доказать строго математически. Это довольно непросто, но вроде бы мы уже к решению приближаемся…

И мы действительно к успеху приближались… потихоньку: руководство МГБ приняло наше доказательство того, что достоверные результаты анализа можно получить только имея информацию минимум по восьмидесяти процентам населения и начало эту информацию очень быстро собирать. И предлог выбрали подходящий: в среднеазиатских селах большая часть населения вообще никаких документов не имела — а по новому закону (чуть ли не специально для этой цели принятому) пенсию старикам могли начислить даже в случае отсутствия этих документов — но при условии, что минимум несколько родственников (именно родственников, чье родство тоже нужно было подобным же образом «доказать») подтвердят и возраст, и «трудовой стаж»…

Ну я мне (точнее, сотрудникам моего института) оставалось только ждать, пока нужную информацию не соберут и в базы ее не занесут. Так что «республиками» я меня сейчас почти никто не занимался и основная работы пока сосредоточилась на расчетах программ развития энергетики и индустриализации в России и в Белоруссии. Там тоже было над чем поработать: по крайней мере нужно было максимально быстро разобраться в причинах, по которым эти программы отставали от планов со все возрастающей скоростью. Но и здесь я уже лично на особо надрывался: как раз в институте планы были качественно просчитаны и все знали, что им предстоит сделать и в какие сроки.

Но перед самым Новым годом, когда я сидел у себя в кабинете и размышлял над тем, какие подарки приготовить для моей многочисленной семьи, ко мне зашла Светлана Анатольевна, причем в сопровождении Ю Ю:

— Вовка, пришло новое задание от руководства страны, так что все бросай и займись этим, — она протянула мне толстый скоросшиватель. — И это действительно нужно сделать срочно: у нас международная обстановка складывается… ну ты сам увидишь. Ладно, не буду вам мешать, а Ю Ю тебе на вопросы, если они возникнут, ответит. А если нет, то мой телефон ты знаешь…

Глава 19

Павел Анатольевич перед тем, как решиться на передачу довольно «чувствительной информации» институту Шарлатана, еще раз решил «уточнить», как этого странного парня воспринимают… специалисты. Потому что речь теперь шла в потенциальном вступлении Советского Союза в войну, и тут не должно быть допущено ни малейшей ошибки — а часто люди ошибки допускают просто потому, что не учитывают каких-то мельчайших нюансов. И вот ради этих «нюансов» он и пригласил к себе преподавательницу из Высшей школы МГБ.

Конечно, ситуации внутри страны его институт просчитывал просто блестяще (хотя аналитики в министерстве довольно часто просто не могли понять, каким образом там приходят к столь нетривиальным выводам) — однако практически всегда рекомендации, приходящие от Шарлатана, оказывались крайне полезными и не требующими огромных затрат. Все та же «политика минимального воздействия»… Как это сейчас происходит в Армении, готовой, как показали проверки, скатиться в оголтелый нацизм. А мальчишка предложил вместо «массовых репрессий» (к чему периодически склонялся сам товарищ Судоплатов, читая рапорты с мест) просто изменить подход к «национальной пропаганде». Ведь армян, сделавших очень много полезного для страны и получивших всенародное признание, было довольно много — а Шарлатан просто обратил внимание, что все известные всей стране армяне были родом откуда угодно, но не из Армении, и на этой базе предложил выстроить пропагандистскую кампанию, внушающую простым армянским крестьянам идею о том, что только в тесном соседстве с представителями иных народов возможно развитие как раз национальной культуры и, что тоже было немаловажно, повышение жизненного уровня самих армян. Конечно, детали этой кампании разрабатывали очень неплохие ученые, как психологи, так и политики — но всю основу взяли именно из плана, предложенного Шарлатаном. Причем, как удалось выяснить, предложенного лично им: в самом институте о работе в данном направлении никто вроде даже не слышал. Но расчеты-то вычислительные машины ведут, а это и один человек проделать в состоянии. Тем более человек, который лично спроектировал большую часть аналитических программ — но вот какую цель преследует… какие цели преследует директор института, до сих пор почти никому понять не удавалось. То есть было понятно, что в целом он работает на благо страны, анализируя информацию, касающуюся именно Советского Союза (и изнутри государства и поступающую), а вот насколько можно будет доверять его анализу «зарубежной» информации…

И именно поэтому ему было столь важно выяснить «личные впечатления» людей, с этим парнем поработавшим — хотя бы для того, чтобы самому понять, насколько он разбирается в делах… международных.

— Мне кажется, что человек он — очень скрытный, старается никому не показывать, сколько он на самом деле всего знает. Правда, знания у него… по крайней мере я могу с уверенностью сказать, что он прекрасно знает итальянский, даже, пожалуй, лучше многих наших переводчиков из МИДа — но язык у него исключительно «книжный»: произношение… это даже произношением назвать нельзя, его точно ни один итальянец не поймет. Но он поймет любого, и еще… откуда-то у него очень глубокое понимание итальянской психологии. И фильм этот он делал, мне кажется, с расчетом именно на итальянскую аудиторию…

— Почему вы так считаете? Ведь этот «Ералаш» у нас, в СССР, стал настоящим лидером проката, то есть он его снимал в расчете именно на советскую аудиторию, на советских детей.

— Это тоже верно, но для итальянцев фильм получился гораздо более смешным. И получился он потому, что он заложил в сюжет, в сценарий несколько неуловимых для советского зрителя деталей. Правда, работа для меня лично оказалась куда как более трудной, чем я предполагала вначале, но… он же не просто так требовал, чтобы у актеров был идеальный итальянский, а когда он внес парочку мелких, на первый взгляд, изменений по сравнению с книжкой, довольно слабой, на мой взгляд, из простой детской книжонки он сотворил безумный фарс. Но чтобы получить такой результат, уже мне пришлось потрудиться: я, сценарий внимательно прочитав, мальчишке ставила произношение из не самых благополучных районов Рима, директору — классический тосканский диалект, сама говорила на неаполитанском. А этому учителю — ему ведь пришлось еще и сицилийский… точнее, итальянскую пародию на сицилийский диалект ставить в трех фразах! Из-за пары слов буквально, которых в оригинальной книге не было и которые даже не каждый итальянец знает! То есть большинство знает, но никогда не использует — а он эти слова знал…

— Извините, я не понял, как пара слов…

— На самом деле одно: вместо используемого в книге слова «la fionda», означающего «рогатка», он вставил в сценарий слово «la frombola», на южных говорах означающего «детская люлька», причем слово это устаревшее, практически не используется. Но на Сицилии, особенно среди членов «Коза Ностра» этим словом называют как раз рогатку, стреляющую камнями — и мне пришлось в нескольких фразах сделать так, что учитель изображает из себя крутого бандита. И образ развил тем, что вместо спряжения глагола «быть» он предложил спрягать глагол «стрелять». Тут вроде как обычное слово, но не то, которое в книжке — и образ получился на самом деле феерический. И он, заставляя меня все это показать в том числе и в произношении, явно рассчитывал на итальянскую аудиторию, в чем не просчитался: я слышала, что от тамошних телекомпаний только за право одноразового показа сюжета по телевизору он ежемесячно получает больше, чем все съемки обошлись. И это не считая прочих доходов: даже мне, хотя мое лицо в сюжете появляется меньше чем на тридцать секунд, за участие в рекламе итальянцы платят…

— Это я знаю, спасибо. И насчет песни, которая получила первое место в Санремо…

— Я же говорю: итальянский у него книжный. Он мне пытался ее напеть, так я с огромным трудом поняла, что он там пел — но так как я с разными учениками уже поработать успела, текст все же разобрала. И очень удивилась, насколько качественно… хотя предыдущая его песня там же тоже стала одной из самых популярный не только в Италии, но и в Европе. Так что повторю: он великолепно разбирается в психологии европейцев, всех европейцев, не только итальянцев, а знания свои скрывает… мне все же кажется, что он просто очень стесняется того, что они крайне несовершенны. То же произношение…

— Я понял. То есть вы уверены, что он знает как правильно воздействовать на иностранную публику.

— Абсолютно!

— Вот и замечательно. Спасибо, вы нам очень помогли, а насчет гонораров за рекламу… мы думаем, что вас не стоит ограничивать и в такой работе. И ограничивать в получаемой за нее оплате…

Материалы, которые мне прислал товарищ Судоплатов, касались ситуации на Ближнем Востоке: разведка донесла, что Израиль готовится к новой войне, и война должна была начаться очень скоро. Евреи повсюду скупали оружие (особенно во Франции и в США) и, по сведениям разведки, собирались существенно расширить свою территорию за счет Ливана, Сирии и, возможно, Иордании. На Египет у них тоже были планы, но против них серьезно выступали США и Англия, опасающиеся перекрытия Суэцкого канала, так что пока «за Египет можно было не опасаться». А вот за перечисленные три страны…

Евреи начали подготовку к войне главным образом из-за того, что в Сирии к власти в результате военного переворота пришел Хафез Асад. Он пока получил лишь должность министра обороны, но его влияние в руководстве страны было настолько велико, что израильтяне считали войну неизбежной, так как Асад публично провозгласил свое целью «возвращение Израиля и изначальным границам». А какие границы он считал «изначальными» всем было хорошо известно…

Про Асада я еще в прошлой жизни много слышал, и то, что слышал, мне нравилось не очень — но в присланных материалах было и много такого, о чем в даже не подозревал. Так что сразу «давать рекомендации» я не рискнул, а занялся обсчетом самых разнообразных вариантов — и что-то мне вообще ни один не нравился. Но больше всего мне не нравился вариант вступления СССР в чужую войну — так что я считал, считал и считал, пытаясь хоть что-то приемлемой найти. Пока — не получалось, но Павел Анатольевич говорил, что времени у нас (то есть у СССР) для принятия решения хоть немного, но есть: от девяти месяцев до года. Теоретически есть, если евреи свои планы внезапно не поменяют, так что было бы неплохо и что-то «промежуточное» разработать, такое, что в крайнем случае могло бы дать на дополнительную «временную фору»…

Однако для разработки хоть каких-то вменяемых планов мне просто опять не хватало информации, и я позвонил товарищу Судоплатову:

— Павел Анатольевич, вы, как я понимаю, мне предоставили всю известную нам информацию. Но ее, к сожалению, для просчета вариантов недостаточно. Но я знаю, где взять то, чего мне сейчас не хватает. Вы могли бы мне устроить личную встречу с нашим сирийским летчиком? И встречу не на пятнадцать минут, из того, что я о нем узнал, мне потребуется минимум пара дней плотного с ним общения наедине, в каком-то тихом месте. И общаться я бы предпочел совершенно неофициально…

Но поскольку мне реально по заданию Судоплатова было просто нечего считать, я постарался «досрочно» выполнить задание товарища Коробовой, тем более, что результат этого мне самому было бы очень интересно узнать. А так как информации по отечественным стройкам хватало, то и выводы удалось сделать уже в конце февраля. Забавные такие выводы, и «крайне неожиданные»: в стране воруют. Причем больше воруют именно деньги, хотя и со стройматериалами были определенные «нюансы». Вот только «нюансы» эти проявлялись совсем не в тем местах, где я предполагал: тот же цемент и кирпич больше всего воровали действительно в Закавказье, а вот всякую «мелочевку», отсутствие которой стройки срывало, народ усиленно воровал на юге Российской территории и в Сибири. И ведь воровали вещи вообще копеечные, вроде оконных шпингалетов или дверных петель, и сворованное возместить было просто — но такое возмещение требовало и времени, и все же денег в общей сумме немалых, плюс сюда же относились расходы на внеплановую перевозку — и в результате денег просто не хватало. Иногда не хватало копеек, иногда уже тысяч рублей, но и это было бы терпимо, если бы не «время». А именно время в планах рассчитывалось очень четко, и задержка с пуском какого-то предприятия на неделю-другую лавинообразно срывала множество других планов.

Как же был прав «единственный президент Соединенных Штатов Америки, который им никогда не был», донесший до детей древнюю народную мудрость, известную нам в переводе Маршака: «потому что в кузнице не было гвоздя». Меня просто заворожила история о срыве почти на полгода стройки электростанции в Сибири из-за того, что ушлые людишки сперли один ящик к оконными петлями. Не было петель — с опозданием на десять дней сдали дом для работников небольшого бетонного заводика, а там все пошло по нарастающей… После того, как я эту «причину» расписал, поиском воришек занялось уже МГБ, а от них скрыться пока еще почти ни у кого не получалось — но электростанция заработала не в начале осени, а уже в апреле. И сразу три машиностроительных завода полгода простояли без электричества…

Хотя, должен признать, руководство энергостроя старалось закладываться и на подобные инциденты — но в данном случае провал по мощностям оказался уж больно велик и даже срочно посланные туда четыре мобильных двухмегаваттных электростанции ситуацию спасти не смогли. Но все же во многих случаях они как-то проблемы купировали, хотя их «дизельное» электричество и обходилось раза в три дороже «сетевого». У меня вообще потихоньку начинало складываться впечатление, что руководство страны на всякий случай составляло планы по сохранению промышленности вообще после ядерного армагеддона: в большинстве небольших городов размещались такие дизельные станции, позволяющие хотя бы инфраструктуре продолжить работу при пропадании электричества в сетях, а на критически важных инфраструктурных объектах вроде водопроводов, канализации и в больницах ставились еще и небольшие автономные станции с запасом угля (именно угля, его-то хранить было совсем просто). И все эти маленькие электростанции были поставлены именно «на всякий случай», их в работу и не запускали (хотя многие руководители «на местах» этим были недовольны так как дефицит электричества почти везде был очень даже заметен), но если посчитать, то получалось, что их действительно не стоит использовать в постоянном режиме: если они простаивают, то не потребляют топливо, а на сэкономленные на этом деньги можно и большую (и гораздо более экономичную) станцию выстроить. Ну, если за время стройки там половину не разворуют, конечно.

Но я свои выводы не одной Зинаиде Михайловне изложил — и первого апреля Уголовный кодекс страны пополнился новой статьей, точнее, дополнительным параграфом к статье 89: размер кражи госимущества отныне предписывалось считать не по стоимости похищенного, а по общей стоимости нанесенного ущерба. И применимость статьи начиналась «по дате передаче следственного дела в суд», так что шустряки, спернувшие ящик с оконными петлями, загремели на все пятнадцать лет строгого режима…

Людей, конечно, не переделать — но количество мелких краж заметно сократилось. А еще сократилось число уже чисто экономических преступлений после того, как ОБХСС в полном составе было переведено из МВД в МГБ. Правда, как я слышал, Павел Анатольевич этим был не особо доволен — но он во-первых, прекрасно понимал, что все эти кражи и взятки действительно являются экономической диверсией против Советского Союза, а во-вторых, не страдал излишней сентиментальностью: в частности, изменения в восемьдесят девятой статье лично он и протолкнул через Верховный Совет. И ужесточения по «экономическим» статьям МГБ инициировало, а он мне позвонил и поинтересовался:

— Скажите, молодой человек, вы расстреливать за особо крупные размеры просто так предложили или просчитали на своих машинах экономические последствия?

А когда я сказал, что до этого я «своим умом дошел», обругал меня матерно… но высшую меру социальной защиты в УК к лету все же вернули.

Но мне было уже не до «преступности»: все же его министерство как-то устроило мне «очень неофициальную встречу» с «сирийским летчиком». Настолько «неофициальную», что, мне кажется, даже в Сирии очень мало кто знал, то товарищ Асад территорию страны покидал. И еще меньше народа знало, куда он убыл…

При личной встрече мне будущий сирийский президент понравился куда как больше, чем могло это быть: все же он действительно был воином, и воином неплохим. А еще он очень неплохо ориентировался в международной политике (и именно поэтому он подписал договор с СССР о предоставлении нам военно-морской базы и о праве практически свободного использования в Сирии баз авиационных). А еще он, как простой солдат, говорил именно то, что думал — так что в разговоре с ним я узнал многое из того, что меня интересовало. Например, на прямой вопрос, как он оценивает сирийскую армию, он ответил:

— Ответ зависит от того, что именно вы хотите услышать.

— Я хочу услышать вашу личную оценку.

— А я от другом: вас интересует качество военной подготовки, моральные качества солдат и офицеров или вопросы о качестве и количестве имеющегося оружия.

— Все интересует.

— Солдаты и офицеры в целом неплохо обучены владению имеющимся оружием. Но не более чем неплохо, а хорошо своим оружием владеет около двух десятков военных летчиков. Что же до моральных качеств… я боюсь, что больше половины солдат воевать с серьезным противником не готовы, в случае серьезных боев они постараются сбежать с позиций, причем многие при этом и оружие бросят, чтобы оно бежать не мешало. Относительно готовности именно воевать я мог бы поручиться лишь за два алавитских полка, а остальные… одно слово — сунниты, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Прекрасно понимаю. А что о самом оружии?

— Стрелковое, после того, как к нам пошли поставки из СССР, весьма неплохо. С артиллерией хуже: у нас пока больше половины парка состоят из устаревших британских и не менее устаревших французских орудий, которые, ко всему прочему, еще и по боеприпасам несовместимы. Новые поступления из СССР потихоньку проблему решают, но медленно: у нас крайне не хватает подготовленных офицеров, а та сотня человек, которая у вас сейчас проходит обучение, быстро проблему не решит.

— Тогда я вот о чем вас спрошу: как быстро вы можете подготовить для прохождения обучения в СССР дополнительных людей? Речь идет о примерно тысяче младших офицеров и о паре-тройке тысяч будущих старших солдат.

— Вам на обучение нужно присылать именно офицеров? У нас в армии просто нет такого количества…

— Нет, я говорю о людях, которые могут стать толковыми офицерами. И речь идет именно о младших командирах: командирах орудийных расчетов, командирах противотанковых и противовоздушных ракетных установок. Нужны просто люди, готовые служить стране и имеющие как минимум среднее образование.

— Боюсь… вы ведь наверняка знаете, что я сам проходил обучение в СССР, но ко мне были приставлены два переводчика, а сам я по-русски хорошо если десяток слов помню.

— Если будущие офицеры владеют французским или английским, этого будет достаточно. А относительно солдат…

— Если французского достаточно, то я и пару тысяч будущих солдат наберу меньше чем за месяц.

— Вот и отлично. Сам я, конечно, ничего вам обещать не могу, но, думаю, вы уже можете начинать собирать группы для такого обучения. А окончательное решение… его наше руководство примет, скорее всего, еще до июня. Потому что и вы прекрасно знаете текущую ситуацию, и наше руководство в курсе происходящих событий. И всем нам планы Израиля очень сильно не нравятся, а вот как не дать им осуществиться… теперь меня интересует ваше мнение относительно армий ваших потенциальных союзников. Что вы можете сказать о Ливане и Иордании. А еще меня интересует ваше мнение о палестинцах…

Когда вся информация собрана, разработка планов (точнее просчет уже заранее составленных планов) — дело довольно простое. Иорданию пришлось просто сбросить со счетов (впрочем, и Павел Анатольевич вопрос помощи Иордании, очень сильно настроенной проамерикански, не рассматривал). С Ливаном картина была, я бы сказал, печальной: армия там практически никакая — и с точки зрения вооружения, и с позиции качества солдат и офицеров. Но там имелась довольно интересная группа (причем отнюдь не будущая «Хезболла»): небольшая, но довольно сплоченная и неплохо организованная группа, именующая себя «Христианским сопротивлением». Правда, чему они там собирались сопротивляться, было не совсем ясно — но в деле противодействия Израилю их со счетов все же сбрасывать не стоило. Группа, конечно, против регулярной армии мало что может противопоставить — если ей придется самостоятельно воевать, а вот в качестве вспомогательной силы… В основном она состояла из охранников различных местных торговых кланов, и для городских боев ее бойцы вполне годились. Правда, очень не хотелось, чтобы такие бои вообще начались — но само их наличие наверняка какие-то израильские ресурсы на себя отвлечет.

Так что вся надежда была на товарища Асада и на его алавитские полки. И хотя казалось, что шесть тысяч бойцов противостоять израильской армии не в состоянии, это только казалось. Во-первых, в Сирии были и другие, хотя далеко не лучшие, войска. А во-вторых, к победе приводит не столько численность, сколько качества армии. А как сделать армию Асада на голову превосходящей израильтян, я подсчитал…

Со всеми своими расчетами я снова лично приехал к Павлу Анатольевичу, но докладывать о результатах мне пришлось не столько ему, сколько довольно большому «коллективу заинтересованных лиц»:

— В настоящий момент Израиль не имеет преимуществ перед войсками потенциальных противников ни по танкам, ни по самолетам. Однако кажущееся техническое преимущество противостоящих Израилю стран полностью нивелируется отвратительным качеством технической подготовки противостоящих Израилю войск. Так что по всем расчетам, которые евреи гарантированно провели, в текущей ситуации они разгромят противника за неделю максимум.

— То есть нам даже дергаться смысла не имеет, — с легкой тоской в голосе заключит Климент Ефремович.

— Нет, просто нам не дергаться нужно, а спокойно подготовиться к противостоянию. Причем так подготовиться, чтобы израильская армия была полностью разгромлена, а само государство отброшено в каменный век.

— Вы, товарищ Кириллов, хотя бы иногда думаете что и где говорите? — возмутился Пантелеймон Кондратьевич.

— Думаю, и сейчас я объясню причины моего такого заключения. С вероятностью заметно большей девяноста пяти процентов Израиль готовится к производству атомных бомб, и с вероятностью свыше восьмидесяти пяти процентов он свою бомбу сделает уже к началу следующего года.

— Вы уверены⁈

— Абсолютно. Я могу здесь рассказать, почему мы к такому выводу пришли, но это долго, я лучше все материалы передам Павлу Анатольевичу и он проверит… он убедится, что наше заключение верно.

— Это… это в корне меняет ситуацию… — задумчиво произнес Климент Ефремович. — Но вы, надеюсь, и меры противодействия этому разработали?

— Я проанализировал уже разработанные варианты, и в них лишь только поправил кое-что. Это, конечно, нам влетит в изрядную копеечку…

— Которую ты же и возместишь, продавая за рубеж свои песенки и фильмы, для производства которых тебе срочно требуется… но это мы потом обсудим. Переходи к сути, мы слушаем.

— А чего там переходить-то? Нашей задачей будет обеспечить товарищу Асаду возможность в течение часа после атаки израильтян полностью уничтожить всю израильскую авиацию и все танки.

— И, как ты говоришь, завоевать мировое господство? Ты хоть примерно представляешь, как это проделать?

— Примерно — да. Я, между прочим, первую свою Звезду Героя как раз за это и получил. Примерно за это, но с тех пор прошло уже больше двадцати лет, за которые техника шагнула вперед. Далеко вперед, так что слушайте, что предлагают наши специалисты из Генштаба…

Валька в шестьдесят пятом полностью взяла под свое управление полеводство в Горьковской, Владимирской и большей части Рязанской областей. Колхозами она, конечно, не управляла, но вот все посевы там проводились в точном соответствии с составленными в сельхозчасти института планами. Причем, благодаря тому, что и «агрономы» научились ловко с вычислительной техникой работать, графики сева корректировались вообще дважды в сутки в зависимости от погоды. И я уж не знаю, как они там напрогнозировали, однако по зерновым (и в основном по пшенице) Валентина Алексеевна практически гарантировала урожаи, заметно превышающие таковые в черноземных областях. Правда, в этих черноземных тоже уже организовались какие-то свои «локальные» институты, причем по инициативе Вальки: она сказала, причем лично товарищу Булганину, что сил нашего института на все сельхоззоны просто не хватит. Она и казахские степи спихнула организованному в Акмолинске новому институту — но предупредила, что для получения зримых результатов им всяко потребуется минимум года три, так что не стоит с них требовать чего-то раньше этих сроков. Впрочем, в Оренбурге заработал завод по действительно крупнотоннажному выпуску поликарилата калия и в степях определенный прирост урожаев все же ожидался. Не особо большой (если на отдельный гектар смотреть) но уже для страны заметный — и лично товарищ Булганин выдвинул двоюродную на очередной орден. Даже смешно получилось: Валька Николаю Александровичу сказала, что до сбора урожая ее награждать все же рановато будет и он вроде с ней даже согласился. Но уже подписанный Ворошиловым указ о награждении ей показал…

А когда он этот указ себе в стол прятал, она увидела там еще один, уже о моем награждении. Но чем и за что — прочитать не успела…

Глава 20

Откровенно говоря, меня международные дела интересовали довольно мало. Я, конечно, понимал, что международная политика — это важно, но пусть этим занимаются те люди, которые такой политикой заниматься умеют, а меня больше интересовали дела внутренние. И в первую очередь — благосостояние трудящихся, поскольку искренне считал, что я-то как раз тот самый трудящийся и рост моего семейного благосостояния принесет мне большую пользу. Но ведь сам себе я все нужное мне и моей семье «благосостояние» обеспечить не могу, то, что делает мою жизнь лучше и комфортней, делают многие другие люди — а чтобы они делали это хорошо, нужно, чтобы и у них это самое благосостояние росло. Но — только у наших людей, на всяких иностранцев мне было вообще… безразлично.

И поэтому меня в принципе не интересовало развитие отраслей, скажем, экспортно-ориентированных: я искренне считал, что внешняя торговля необходима лишь для получения из-за границы того, что в своей стране недоступно. Например, бананов или авокадо, а все, что можно сделать у нас в стране, я закупать за границей я считал совершенно лишним. И не просто считал, а считал на мощных вычислительных машинах и результаты расчетов передавал людям, которые как раз «внешней политикой» (и внешней торговлей) и занимались. И меня очень радовало, когда там, наверху, принимались решения, совпадающие с моим мнением. Не всегда, правда, принимались — но я ведь и не претендовал на владение «абсолютной истиной»: меня, например, полностью удовлетворил расчет, проведенный Госпланом, показывающий, что возить из Болгарии или Венгрии овощные консервы просто экономически выгоднее, чем делать их самим: там просто климат был получше и овощи (не все, а некоторые, вроде перцев и баклажанов) там получались в разы дешевле. Но в целом, как я считал, политика партии была правильной: за границу отправляли лишь минимум разнообразной отечественной продукции, необходимый для получения оттуда чего-то более дешевого или в стране недоступного. А вот все остальное руководители страны предпочитали делать внутри страны.

И это было уже полностью оправдано: население СССР выросло до размеров, гарантирующий нормальное существование и развитие даже в условиях полной автаркии. Как раз в шестьдесят пятом в СССР численность населения достигла двухсот семидесяти пяти миллионов человек, а этого по моим расчетам было уже достаточно, чтобы любое производство товаров «народного потребления» стало гарантированно рентабельным. А свое время я слышал оценку что-то в районе полумиллиарда человек — но такая годилась для капитализма, где почти половина средств забирается буржуями — а в условиях социализма цифра могла быть заметно меньшей. На самом деле мои расчеты показывали, что было бы достаточно населения в районе двухсот тридцати миллионов, но у нас имелся определенный (и довольно существенный) «перекос» в структуре этого населения: детей было очень много. Поэтому количество нетрудоспособного населения превышало значения, которые обычно использовались для подобных расчетов, а когда я данные откорректировал, то у меня в итоге вышло, что «рентабельная автаркия» с имеющейся в СССР возрастной структурой населения достигается при двухстах семидесяти трех миллионах. И практика показывала, что мои расчеты (хотя вернее их было бы назвать «прикидками») верны.

А именно «прикидками» их было правильно называть хотя бы потому, что я в модель закладывал все же далеко не всю продукцию. Но все основные группы товаров были учтены, так что возможная погрешность моих расчетов была в пределах пары процентов — а эти проценты даже если я ошибся «в меньшую сторону», в стране за год должны были компенсироваться, или, в крайнем случае, за пару лет. И Госплан мои расчеты принял («за основу», конечно) — а теперь вся страна «в едином порыве» старалась нужной «автаркии» достичь. И результаты уже радовали: например, практически прекратился импорт мебели и одежды с обувью, вся бытовая аппаратура (и радио, и прочая) обеспечивалась собственными заводами. А на экспорт отправлялись в основном «товары с высокой добавленной стоимостью», обеспечивая взамен поставки в СССР тех же самых бананов, кофе и прочих главным образом сельхозтоваров. Вот с Германией товарообмен был немного все же иным: немцам отгружалось довольно много «полуфабрикатов» вроде стального листа или алюминиевых профилей, а обратно поступала продукция машиностроения. Но и здесь торговля для СССР выглядела весьма выгодной: немцы из советского металла делали и многое, хорошо продаваемое в других заграницах, а часть оттуда приобретенного они отправляли обратно в СССР — и сейчас почти треть фосфорных удобрений имели «германское происхождение». При том, что в самой Германии вроде никаких месторождений фосфатов и не было…

А своим самым серьезным достижением я считал то, что в СССР с Нового года начала активно внедряться система «карточных платежей». После того, как ее обкатали в Пьянском Перевозе, ее довольно быстро внедрили в других небольших городах области, а в декабре уже и в Горьком начали с бешеной скоростью на нее все предприятия (и предприятия торговли тоже) переводить. В МГБ результаты внедрения оценили практически сразу, и то, что объемы циркулирующих «бумажек» сократился втрое, там сочли лишь мелким бонусом — а вот практически мгновенное сокращение числа краж и грабежей у населения вдвое очень хорошо заметили. И заметили и то, что меньше стало махинаций с финансами в разных организациях: украсть-то деньги было по-прежнему возможно, а вот с их легализацией возникли серьезные такие трудности. Причем такие, что только на «сэкономленные на мошенничестве деньги» вся система карточных платежей должна была окупиться менее чем за год.

Соответственно, с подачи МГБ Совмин решил деньги, которые предстояло быстро окупить, на это дело потратить — и в Ялуторовске всего за полгода выстроили и запустили завод по производству как раз самих карт. Завод специально «в глубине страны» поставили, так как выпуск чипов для карт и самих карт руководство сочло «стратегическим производством» и заводик сделало «режимным», разместив «подальше от шпионов». А торговые терминалы стали выпускать уже на трех заводах сразу, причем два были специально для этого и выстроены (и тоже в Сибири). Правда, для таких производств (там же ведь непосредственно на заводах выпускали и необходимую 'элементную базу) требовалось дохренищи электричества, но с этой проблемой пока как-то справились, а на будущее…

А на будущее завод в Выксе получил заказ на производство четырех дополнительных реакторов по восемьдесят пять мегаватт и сразу десятка на шестьсот. Я «творчески переработал» слегка знакомую мне «концепцию зеленого квадрата» в энергетике и выдал руководству расчеты по своей уже концепции, получившей название «красной звезды» (что было и «патриотично», и лучше сути соответствовало): согласно моему предложению двадцать процентов электроэнергетики следовало обеспечить атомными станциями («базовой генерации»), двадцать — тепловыми (угольными и газовыми, но в основном все же угольными) как основой «зимней базовой нагрузки). Еще двадцать — базовыми (летом) и маневровыми ГЭС, следующие двадцать — совсем уже 'маневровыми» ГАЭС. И последнюю часть, по моим расчетам, следовало возложить на небольшие «местные» электростанции, тоже в основном тепловыми. Как раз по ним у энергетиков возникли серьезные такие возражения, но меня поддержали в армии — и программа начала воплощаться.

Интересным образом воплощение началось — с серьезной реорганизации «руководства». Было создано отдельное министерство гидроэнергетики, которому переподчинили все строящиеся и действующие ГЭС, все проектные институты по данному направлению и (частично) заводы, выпускающие оборудование для гидростанций. Еще было организовано (точнее, два старых министерства были объединены) министерство тепловых электростанций, которое теперь должно было управлять строительством и эксплуатацией всех «больших» таких станций. Средмаш трогать никто, впрочем, не стал — но в этом министерстве был создан отдельный департамент, занимающийся исключительно «атомной энергетикой». А вот всю «малую энергетику» просто спихнули на Минместпром, чему Зинаида Михайловна была, конечно, страшна рада. Без иронии рада: теперь она могла самостоятельно планировать не только строительство новых предприятий, но и их энергетическое снабжение — а это придавало ее проектам по размещению новых фабрик и заводов (и развитию уже существующих) дополнительную гибкость. Потому что в соответствующем постановлении как-то было упущено определение того, что считать «малой электростанцией»: там из числа таковых всего лишь исключались атомные независимо от их мощности…

А Сорочинский завод уже наладил производство паровых турбогенераторов на двенадцать мегаватт, так что товарищ Коробова лишь хищно облизывалась: у нее уже были подготовлены планы на очень много новых производств, которые раньше в работу пустить не получалось из-за отсутствия именно «энергетической инфраструктуры». Правда таких генераторов делались еще маловато, завод в год был в состоянии их пару дюжин пока что изготовить, но она искренне считала, что страна одним этим заводом не удовлетворится. И я с ней было вообще-то согласен, однако результаты моего обсчета ее грандиозных планов очень сильно мешали ей «окончательно распоясаться». Потому что для строительства новых энергетических мощностей требовались не только новые заводы по их выпуску, но и разнообразное сырье — а вот с этим все еще было как-то не очень…

То есть было «совсем не очень» практически со всеми цветными металлами, кроме алюминия (которого внезапно стало просто завались), и больше всего в стране не хватало меди. Конечно, провода теперь в основном использовались алюминиевые, а том числе и для внутренней проводки в домах (хотя я считал это и неправильным, так как алюминиевая проводка при неправильной эксплуатации часто становится причиной пожаров) — но меди все равно не хватало, хотя ее в прошлось году уже добыли больше восьмисот тысяч тонн. Медь-то не только для генераторов и проводов нужна, ее дофига где ничем другим заменить было почти невозможно (хотя бы в той же электронике)…

Официально СССР медь уже лет пять не импортировал — но это «СССР как государство». А вот разными кривыми каналами Зинаида Михайловна медь в страну из-за границы все же таскала помаленьку. Здесь помаленьку, там помаленьку… попутно «склоняя к сотрудничеству с Советским Союзом» африканского африканца, которого звали Кеннет Каунда. Как она мне сказала, «мужичок забавный, но правильный, такому и помочь не грех» — и Минместпром африканцу помогал (на взаимовыгодной основе, конечно). Но так как основа была выгодной именно взаимно, то сотрудничество в Замбией, в которой этот Каунда работал президентом, довольно быстро развивалось…

Лично меня это сотрудничество радовало лишь тем, что благодаря ему вот прямо сейчас заводы, выпускающие оборудование для любых электростанций, работали относительно бесперебойно. Но вот то, что стране своей меди не хватало (учитывая, что в СССР ее в земле было закопано более чем достаточно), мне сильно не нравилось. Мне вообще не нравилось, что очень многое из земли сейчас было выкапывать просто нерентабельно (а чаще — просто бессмысленно) так как для переработки выкопанного просто энергии не было. Не «не хватало», а именно не было, вообще не было. Вот взять, к примеру, добычу хотя бы того же железа: оно-то вроде совсем дешево обходилось, и с энергией вроде все было в порядке. Но это только если очень издали смотреть, а если глянуть поближе, то становится просто страшно.

И страх вот в чем заключался: на лучших месторождениях железной руды собственно руды в породе было не больше сорока процентов и даже на самых богатых меньше пятидесяти. И эту руду, прежде чем из нее металл плавить, нужно было предварительно обогащать. И это дело не особо сложное и не самое дорогое, а в результате в печь шла руда, в которой железа было уже больше шестидесяти процентов. Вроде все замечательно, если бы не одно «но»: возле рудников, точнее, возле обогатительных комбинатов скапливались всякие отходы. И отходы эти тоже выглядели довольно интересно…

По-разному они выглядели, однако в целом примерно одинаково: после переработки в «пустой породе» железа оставалось около двадцати процентов. И, чтобы из сорокапроцентной руды сделать шестидесятипроцентную, в отвал отправлялось вдвое больше «отхода», чем отправлялось в печь «обогащенного продукта». Но это — если месторождение очень хорошее, но на Кимканском месторождении железа изначально было около трети — и в отвал шло уже восемьдесят процентов породы. А в Кондопоге вообще изначально железа была всего четверть… В среднем по стране в отвалы отправлялось вдвое больше железа, чем шло на металлургические заводы — а ведь в руде не одно железо было, там еще много всякого (включая те же 'тяжелые металлы) имелось. И в среднем из руды выковыривали всего треть металла, а остальное начинало активно отравлять окружающую природу.

И ведь были уже методы для извлечения из такой руды всего металла (и даже всех металлов сразу), в том же Скопине таким образом пиритные огарки перерабатывали. Но для такой переработки как раз и требовалась прорва энергии. Дешевой энергии — а самую дешевую у нас дают как раз ГЭС и АЭС.

Правда, даже с самой дешевой энергией получаемое таким образом железо обходится минимум вдвое, а то и втрое дороже «традиционного», о чем мне немедленно сообщила сразу куча товарищей, начиная с Ю Ю и заканчивая лично Зинаидой Михайловной. Однако с последней разговаривать было легче, все же завод-то в Скопине она в свое время строила и с некоторыми особенностями получения из огарка железа была уже знакома, так что мне просто пришлось ей ответить на несколько довольно специфических вопросов и она свое первоначальное мнение слегка поменяла. Не полностью, она сначала решила «проверить мои предложения» на отходах Балейского рудника, на котором вовсе не железо добывали — но я по поводу результата проверки особо и не сомневался. Не то, чтобы я был уж очень крутым строителем, но вот фильм, как (и из чего) строился Бурж-Халиф, я когда-то смотрел…

А у нее как раз был план постройки небольшой ГЭС в тех краях, на речке Черная. Совсем небольшой, на десять мегаватт — но всяко ГЭС есть ГЭС, так как минимум плотину нужно строить. А это дело не самое простое и все же довольно затратное, особенно если цемент для постройки плотины нужно возить чуть ли не через полстраны. Но если можно половину цемента заменить на сугубо «местный» и откровенно бросовый материал, да еще и качество бетона при этом заметно повышающий, то идея начинает выглядеть гораздо интереснее. Правда, там для этого «качества» еще и «большую химию» привлечь нужно, но вот с химией у Минместпрома отношения давно уже были налажены — так что она решила проект запустить в работу. Не сразу, но инициированные ей исследования (относительно качества получаемого бетона) результат очень быстро продемонстрировали, так что уже в начале августа на Черной начались подготовительные работы.

А суть идеи заключалась в том, что перемолотый буквально в пыль кварц прекрасно «заменяет» в бетоне почти что половину цемента. То есть сам-то по себе он цемент не заменяет, но благодаря именно своей «пылевидности» песок в бетоне «ложится плотнее», и цементного раствора для заполнения пространства между песчинками требуется уже меньше, а бетон получается более плотным и гораздо более прочным. К тому же он еще и воду почти не пропускает, так что строить из него гидросооружения — самое милое дело. Правда, чтобы он действительно очень плотным стал, в него нужно воды гораздо меньше добавлять при перемешивании — а для этого требуется какой-то хитрый «пластификатор» — но такой, оказывается, советская наука давно уже выдумала, а советская химическая промышленность даже производила. Для несколько иных целей, а конкретно, для целей, выбранных на нашей земле «потенциальным противником» — но если простенькая (конструктивно) ракетная шахта в состоянии выдержать ядерный удар поблизости, то уж плотина из такого бетона вообще что угодно выдержит.

Да уж, выбрал я себе работенку непыльную: считать и пересчитывать чужие планы. Но те, кто эти планы составлял, чаще всего не задумывались над тем, как быстро можно их просчитать, а потому сроки, как правило, мне ставили с изрядным запасом. И у меня появлялось время на то, чтобы чем-то «посторонним» заняться, вроде съемок фильмов и «написания» песен, или — что для меня было важнее всего — семьей заняться. Вот только занимаясь с детьми я постоянно что-то новое и интересное «придумывал», так что за моими семейными посиделками очень внимательно и соседка снизу наблюдала, и Наташа Резникова. И еще довольно приличное количество народу — так что город наш стал буквально рассадником всяких детских (и не очень детских) развлекух. Но именно «рассадником» под себя все затеи город не подгребал (да и Наташа, которая большую часть моих придумок в производство запускавшая, предупредила, чтобы я «думал масштабно», поскольку у нас в городе места для новых заводов нет, а строить новый город для выпуска простенькой игрушки несколько нерационально). В Гороховце благодаря ей заработал завод по производству детских мотоциклов (а что этот завод еще производил на базе там же изготавливаемых небольших, но мощных электромоторчиков, никому было неинтересно). С теми же моторами и аккумуляторами уже собственного производства (поставляемыми «по бартеру и в Гороховец) в Вязниках уже выпускались детские автомобильчики. И то, и другое полностью из пластмассы делалось, из полиэтилена, выпуск которого в больших количествах как раз химпром и налаживал. Понятно, что налаживал не для изготовления детских самобеглых игрушек, но эти два завода как раз в основном на вторсырье и работали: я как раз 'придумал» из полиэтилена делать крышки для молочных бутылок — а молока даже в одном Горьком пили много. Ну а сбор всякого вторсырья у горожан давно уже в привычку вошел, так что и «электротранспортные» заводики не простаивали.

И вообще никакие заводы не простаивали, хотя в стране быстро нарастали проблемы с рабочей силой: народу-то в СССР стало много, однако заметную часть населения составляли дети. И в июле правительство приняло мое довольно «странное» на первый взгляд предложение: пенсия людям теперь назначалась (и выплачивалась) с момента достижения пенсионного возраста, причем независимо от того, продолжает человек работать или нет. Но пенсионеры работающие за каждый год работы после получения пенсии увеличивали ее на десть процентов от начальной суммы, так что если мужчина дорабатывал до семидесятилетнего возраста, то пенсия у него уже удваивалась. И удваивалась она даже если он работал уже не на прежней работе (все же много было профессий тяжелых, где старикам работать было просто не под силу) — и народ это изменение в законах принял с воодушевлением. По крайней мере уже в августе процентов семь вышедших ранее на пенсию граждан поспешили на работу вернуться, а на нескольких небольших новых заводиках и фабриках Горьковской области экс-пенсионеры составили больше половины работающих. Например, на «мотозаводе» в Горохове…

И меня это радовало, то есть то, как быстро развивалась страна, радовало. А на зарубеж мне стало вообще плевать — вот только «зарубеж» от этого явно успокаиваться не желал. Совсем не желал, и в начале сентября произошло то, о чем так беспокоились Павел Анатольевич и Пантелеймон Кондратьевич. Причем произошло очень уж громко — но, по счастью, гром пролетел мимо Советского Союза. А прогремело на Ближнем Востоке, причем, если мне память не изменяет, примерно по той же схеме, что и в моем прошлом «будущем». Точно в будущем: я, хотя тогда еще мальчишкой был, насчет дат точно не напутал.

Но, должен сказать, гром прогремел совершенно иначе, чем в «прошлой жизни», хотя все вроде развивалось по прежнему сценарию. Я думаю, что когда мы (в смысле СССР) договаривались с товарищем Асадом, он в свою очередь о чем-то договорился с Насером, который был египтянином. И египтянин закрыл для израильских военных кораблей Тиранские проливы, а так же запретил проход любых иностранных судов, поставляющих в Израиль стратегические товары. Израильтяне немного подумали — и разбомбили египетские аэродромы (ну, до которых дотянулись, то есть уничтожили на земле почти половину египетской военной авиации). И в этом события почти не отличались от знакомой мне «шестидневной войны» — но вот дальше все пошло не так. Совсем не так: израильские «Миражи», возвращаясь после налета, внезапно обнаружили, что садиться-то им уже негде: после того, как на Египет упала первая бомба, с территории Сирии взлетело больше сотни ракет Р-11 и все израильские аэродромы были разбиты. Ну, кое-кто из летчиков смог самолеты посадить на автодороги — но взлететь им снова было уже не суждено: сначала сотня уже сирийских самолетов плотно прошлась по всем «подходящим местам» и зачистила остатки израильской авиации, а затем уже с неба они принялись и бронетехнику уничтожать. И не только с неба: египтяне подтянули самолеты из глубоких тылов, сирийцы тоже летать не перестали, а видя такое дело, и армия хошемитского королевства на месте не осталась.

Но, понятное дело, разозленные египтяне первыми решили «наказать агрессора» — и, под прикрытием хотя и поредевшей, но вполне боеспособной авиации (и своей, и сирийской, и иорданской — там тоже самолеты были и летчики ими управлять неплохо умели) перешли в атаку. Сразу почти триста тысяч солдат пошли — и израильтяне сделали роковую ошибку: на пути наступающих египетских войск они взорвали свою атомную бомбу…

Я потом фотографии этой «бомбы» видел: какая-то корявая конструкция, установленная в кузове грузовика — но она свои (как потом выяснилось) двенадцать килотонн египтянам показала. По расчетам, из-за этого египтяне потеряли мгновенно тысяч десять человек убитыми и порядка двадцати с лишним тысяч ранеными. Но вот после этого с Израилем вообще никто даже разговаривать не стал, а в заварушку мгновенно вступили Ирак и Иран. То есть на следующий день вступили, и вступили крайне жестко…

В общем, через четверо суток о таком государстве, как Израиль, лишь «старожилы помнили» — а вот на самой территории бывшего государства вспоминать о нем было уже некому. Территорию поделили соседние страны «по-братски», причем сами соседние страны себе забирать почти ничего и не стали. Некоторое время «поокуппировали» землю, а затем свернулись и ушли восвояси, передав власть наскоро сформированному из местных палестинцев правительству. И никто в мире по этому поводу всерьез возмущаться не стал: в США было поднялся вой среди «прогрессивной общественности», но правительство очень жестко вой этот заткнуло. А мне потом Пантелеймон Кондратьевич, вручая звезду Героя Соцтруда «за разработку современной системы карточных платежей», сообщил, что янки своих евреев заткнули потому, что поначалу испугались до мокрых штанов, что у арабов теперь бомба будет. А когда наши дипломаты по своим каналам их проинформировали, что «не будет», если лишний шум не поднимать (в смысле, чтобы «у других арабов не возникла идея у русских все наработки под шумок отнять»), все за океаном мгновенно заткнулись.

Павел Анатольевич отдельно (и сильно позже, уже после ноябрьских) мне сказал, что Асад свое обещание выполнил и передал нам все, что мы в Димоне смогли найти: порядка двухсот килограммов практически «оружейного» урана, около трехсот тонн урана необогащенного, еще что-то по мелочи — и оборудование, которое еще предстояло оттуда вывезти, и оборудования было уже около пары тысяч тонн. Прилично — но у наших специалистов остался один вопрос без ответа, и когда его наши американцам задали, те тоже на уши встали: у евреев не было вообще ничего, способного провести обогащение урана. И не было урана малообогащенного. Так что как они получили оружейный, было совершенно непонятно — а спросить об этом было уже не у кого. Совсем не у кого — и Павел Анатольевич меня попросил:

— Шарлатан, ты все же что-то про физику знаешь… мы со своей стороны, конечно, попробуем выяснить, кто евреям уран обогащал, но подумай: а вдруг существует и какой-то другой способ получения оружейного металла?

— Чтобы думать, нужна какая-то базовая информация…

— Да помню я, что ты теперь только электронными мозгами думаешь. Но документацию в Димоне мы забрали всю, и она было в основном на французском и английском, иврит в этом центре, судя по всему, вообще не использовался. Все бумаги к Новому году и переведут, и в твои машины загрузят… поработай в этом направлении?

— Мне-то не жалко, но я не думаю…

— Сам знаю, что законы физики нарушить нельзя даже за деньги, ты уже всех нас этому обучил. Но вот твои соседи в Арзамасе-16 вместо работы начинают бредить, так ты им математически покажи, что дурью им маяться не стоит. А нас… у них дел полно, и мы не хотим, чтобы их работы срывались. Так что я… мы все на тебя надеемся…

Глава 21

Израильтяне наказали сами себя: из-за ядерного взрыва (который вообще-то был произведен по приказу армейского руководства) беженцев из бывшего Израиля отказались принимать почти все страны в мире. Кроме Франции, в которой им все же предоставили «временное убежище» и Мексики (последняя согласилась принять не более сотни тысяч человек, причем на довольно жестких условиях и исключительно под сильным давлением США). А беженцами там стало почти полтора миллиона человек — но кроме этих двух стран их никто принимать не пожелал. В СССР вообще был принят закон о том, что «бывшим гражданам Израиля и их потомкам запрещен въезд в СССР в любом виде», но Советский Союз не стал каким-то маргинальным исключением: подобные законы были сразу же приняты еще в полутора десятках стран и советское правительство всего лишь «присоединилось к мировой тенденции», причем одним из последних, а в Европе везде (за исключением Швейцарии) еще и банковские вклады израильтян были конфискованы в пользу государства (правда, под предлогом, что эти средства будут направлены на поддержку беженцев), а в большинстве стран и прочие их активы были «национализированы». Потому что мир очень боялся распространения ядерного оружия — и, мне кажется, больше всего этого боялись американцы.

Янки даже Францию пытались заставить отказаться от атомного вооружения, и, хотя серьезного успеха в этом не добились, все же смогли с французами договориться, что те сильно ограничат число боезарядов, а британское оружие они вообще полностью контролировали. И поэтому «еврейская бомба» стала для них очень неприятной неожиданностью. А Советский Союз американцам передал почти всю полученную из Димона информацию (но не всю, конечно) и даже передал им невзорвавшееся ядерное устройство (бомбой это чудище все же назвать было никак невозможно). Янки устройство изучили (правда, без урана оно было, наши вместо урана американцам передали «макеты деталей», сам оружейный уран себе забрав), пришли к выводу, что все же до оружия им было как до Пекина в известной позе — но их, как и нас очень насторожило полное отсутствие всякого присутствия обогатительных мощностей. И, пытаясь разобраться, как евреям удалось получить оружейный уран, янки даже на сотрудничество с МГБ пошли. Вынуждено, но опасность распространения ЯО как-то… объединяет. И в процессе расследования они, похоже, что-то интересное нашли: в начале шестьдесят шестого внезапно во Франции случился массовых падёж физиков-ядерщиков. А я нашел, причем практически случайно, в загруженных в базы данных документах упоминание о том, что обогащение проводилось «за границей», но все же не в Европе. То есть скорее всего не в Европе: несколько раз проскользнули упоминания об отправке каких-то «материалов» в Южную Африку. Я бы и внимания на это не обратил — но вспомнил, что в моем прошлом будущем евреи испытания своей бомбы провели как раз в ЮАР, стреляя из огромной пушки куда-то на юг, где бомба над океаном и взрывалась — и высказал свои «подозрения» парням из ведомства Павла Анатольевича. Те поделились информацией с янки, американцы шустренько провели воспитательную работу с тамошним правительством…

Слегка заокеанцы опоздали: южноафриканский президент Сварт сразу после взрыва на Синае распорядился уничтожить обогатительную фабрику и с удовольствием ее развалины американцам и показал. Мне Павел Анатольевич сказал, что «заокеанские коллеги» сильно сомневались в том, что на этой фабрике евреи смогли бы обогатить нужное количество урана, но ни они, ни мы никаких даже намеков на поставки откуда-то «готового продукта» не обнаружили, так что гипотеза об южноафриканском происхождении еврейского урана была принята. Официально принята, а неофициально — мне Павле Анатольевич сказал, что в ВВС США бесследно исчезло пятеро офицеров, имевших какое-то отношение к пропавшему над Атлантикой самолету, перевозившему пару центнеров оружейного урана…

Но в любом случае было доказано, что нарушить законы физики нельзя даже за очень большие деньги — и народ вроде как успокоился. Особенно успокоился народ у нас в Курчатнике, в Арзамасе-16 и на предприятии, руководимом Игорем Ивановичем. На двух руководимых им предприятиях: завод в Выксе (точнее, ту его часть, где реакторы делали) выделили в отдельное предприятие и передали его «в качестве филиала горьковского завода» в подчинение ему же. Причем передача произошла «по просьбам трудящихся»: реакторщики все же неплохо знали кто есть кто в Средмаше и сами написали Малышеву письмо с просьбой подобный трюк проделать. Правда, в результате перехода под власть Средмаша на заводе планы стали более напряженными, но вместе с новыми планами на завод (и город) посыпались от властей и новые блага, так что все остались довольны.

А я только руками разводил от удивления: на грядущую пятилетку было запланировано строительство сразу шести атомных электростанций, с четырьмя «шестисотниками» на каждой — однако даже эти планы были лишь «подготовкой к развитию атомной энергетики»: в Средмаше закончилось предварительное проектирование реактора на тысячу мегаватт и теперь срочно готовилось их производство. А производство нужно было именно заново все готовить: установленное в Выксе оборудование просто не могло обеспечить производство реакторов серьезно увеличенного размера, так что было принято решение выстроить новый реакторный завод. История, как мне кажется, очень тесно определяется географией: новый завод начали (уже начали) строить в Волгодонске, а проектирование нового завода поручили тем же инженерам, которые и реакторное производства в Выксе сделали. Так что я теперь с «атомщиками» очень плотно и часто общался: ведь и Выскинский завод рассчитывали на машинах моего института, и новые производства стали «в привычной обстановке» проектировать. Хотя бы потому, что считать теперь им нужно было куда как больше — а другого вычислительного центра с такими же мощностями просто в стране не существовало.

Хотя — это с какой стороны на «мощность ЭВМ» смотреть: у меня почти все «большие машины» по архитектуре были именно мейнфреймами и скоростью математических вычислений они мало кого поразить могли и в Курчатнике, и в Арзамасе-16, и довольно много где еще были вычислители и помощнее. Но вот для обработки «неарифметических данных» мейнфреймы превосходили «арифмометры» на порядок, и они еще и поддерживали огромные базы данных. На пальцах это объяснить не очень и просто, но суть в том, что производительность «арифмометров» измерялась в количестве операций над числами с плавающей точкой в секунду, а на мейнфреймах — в количестве «инструкций» в секунду, а «инструкция» — это не только (и не столько) арифметическая операция, а любое преобразование данных. В том числе и операция ввода данных с внешнего носителя или вывода на него — и вот «по инструкциям» ЭВМ института на голову превосходили «арифмометры». Хотя бы потому, что машины последнего поколения уже ставились с памятью по тридцать два мегабайта: по моим воспоминаниям — почти что ничто, но по нынешним временам это было буквально на грани чуда. И это «чудо» позволяло огромные массивы данных обрабатывать вообще к внешним устройствам не обращаясь, а так как к этой памяти (общей для машины) могли одновременно обращаться до восьми имеющихся в машине процессоров, то информацию обрабатывали при решении сложных (в том числе и инженерных) задач одновременно в нескольких параллельных процессах.

То есть я примерно лишь представлял, как там все это устроено «внутри»: разработкой этих машин занималось огромное уже КБ товарища Лебедева (а «арифмометры» разрабатывались в институте Рамеева) и они в лучшем случае «прислушивались к моим пожеланиям». Но — прислушивались: для единой системы сберкасс они разработали схему объединения в единый кластер (с общими внешними носителями) до шестнадцати машин «локально», а через сетевые соединения уже можно было объединить в единую систему произвольное число машин. Причем к мейнфрейму можно было подсоединять по сети любые другие вычислительные машины — от «арифмометров» до бухгалтерских машинок и карточных терминалов. И вот именно на моих мейнфреймах проектанты новые заводы и просчитывали, обсуждая в курилках различные «производственные вопросы». И я некоторые такие обсуждения и слышал, поэтому был, в общем-то, в курсе происходящего.

А еще был в курсе потому, что Лида курсовую свою работу делала как раз занимаясь разработкой нужной инженерам графической программы — ну а я ей помогал в этом довольно непростом занятии. Сам я с машинной графикой знаком был разве что понаслышке, но у Лиды и задача состояла не в том, чтобы «картинки рисовать», а в обмене данными между центральной машиной и новым графическим терминалом — а вот как раз с сетевыми протоколами я точно было знаком лучше всех людей на Земле. Тот же X-25 я еще успел в институте поизучать, а затем и с прочими пришлось плотно познакомится — и я в этой жизни «изобретать велосипед» не стал. Ну а теперь помогал жене этими протоколами «воспользоваться»: сам-то графический терминал представлял из себя тоже отдельный (и довольно специализированный) комп с мегабайтом памяти, и для него было важно написать программу, которая правильно размещает передаваемые по сети данные. Алгоритмически задачка вообще несложная, только аккуратности требующая — но это для специалиста, а жена-то у меня пока только училась и вопросы у нее возникали довольно часто…

А большую часть своего рабочего времени я посвящал просчетам новых программ «малой электрификации», активно продвигаемых Зинаидой Михайловной. Все же создать в стране за десять лет сеть малых электростанций общей мощностью в сотню гигаватт — это не просто было сложно, а очень сложно и очень, очень дорого. Хотя бы потому, что каждый киловатт мощности маленькой электростанции получался в результате втрое, а то и впятеро дороже киловатта электростанции за сотню мегаватт. Но когда имеется сеть из таких маленьких электростанций, то устойчивость всей энергетической системы повышается на порядок, и даже «на два порядка в случае непредвиденных внешних воздействий». И именно потому в правительстве мою идею о «красной энергетической звезде» и поддержали — но с условием, что строиться малые станции будет «без привлечения бюджетных средств». То есть, в переводе с бюрократического на русский, за счет в основном местпрома и самых граждан.

Ну, сами граждане особого энтузиазма на предмет вложения кровно заработанного в общую энергосистему не испытывали, хотя и тут были определенные успехи (особенно в «отдаленных районах»). А у местпрома, как всегда, избытка средств все же не было — и мне приходилось большую часть усилий тратить на «оптимизацию» многочисленных строек. И довольно часто эти планы приходилось вообще отменять: например, предложение плановиков поставить небольшую АЭС в Ялуторовске «не прошло экспертизу» потому что там грунты были для постройки станции негодные. А стоить ее подальше уже не имело именно экономического смысла: тянуть отдельную ЛЭП к одному небольшому городу в то время как вокруг других потенциальных потребителей чем хочешь ешь, явно не стоило.

Но мне сильно помог пристроить несостоявшуюся АЭС Игорь Иванович: я с ним в очередной раз побеседовал, он в очередной раз обозвал меня разными словами — но идея моя его заинтересовала и уже к ноябрьским праздникам он представил (не мне, а в Средмаш родной) проект электростанции, рассчитанный на землетрясения силой до восьми баллов. Предварительный проект — но товарищ Малышев, внимательно посмотрев (на карте) предлагаемое для постройки такой станции место, проект в разработку запустил.

Сам Вячеслав Александрович считал, что на разработку проекта потребуется года три, но товарищ Африкантов мне сказал, что «справится за год», так как у его инженеров уже был для этого необходимый опыт, который «нужно было немного промасштабировать»: атомный ледокол, плывущий через двухметровый сплошной лед, трясет примерно также, как при именно таком восьмибалльном землетрясении. И мне перспектива понравилась, хотя я был практически уверен, что саму станцию придется строить уже не два года, а гораздо дольше, возможно, что и четыре. Но пока (благодаря «зарубежным контрактам» Зинаиды Михайловны) можно было и не спешить…

Зинаида Михайловна, вернувшись из своего «африканского вояжа», слегка приболела: все же в таком возрасте мотаться по всяким Африкам довольно утомительно. Так что с окружающими она общалась в основном посредством телефона — а общаться приходилось много. В том числе и потому, что планы руководства партии в Африке были довольно «агрессивными»: и Танзания, и Замбия (точнее, руководство этих двух стран) проявляли явный интерес к построению чего-то, напоминающего социализм — и товарищ Пономаренко предложил именно товарищу Коробовой проработать вопросы экономического сотрудничества с этими странами. Потому что страны были… как бы помягче выразиться, совершенно слаборазвитыми и очень, очень бедными (если в деньгах считать), но потенциал стран выглядел весьма перспективно. То есть если верить докладам, которые руководству страны предоставил институт Шарлатана…

Но сам Вовка, похоже, в своих данных вообще не сомневался — и оставалось лишь придумать, как этот потенциал выявить и направить на развитие самих этих африканских стран, причем так, чтобы и Советский Союз считал экономическое взаимодействие делом выгодным: как говорил тот же Шарлатан, кормить папуасов за то, что они выучили слово «коммунизм», Союз не обязан. И сама Зинаида Михайловна данный тезис поддерживала — но вот выбрать направления именно взаимовыгодного сотрудничества было очень непросто.

Совсем непросто, даже учитывая то, что пути такого сотрудничества вроде бы просматривались. Но пока просматривались лишь, как любил говорить мальчишка, «не пути, а направления» — а вот как из «направлений» сделать «торную дорогу»… Впрочем, есть же институт, рассчитывающий всякие экономические моменты — вот пусть он и займется этим. Правда, раньше-то Шарлатан только внутри страны работал, но, как выяснилось, у него и «международное прогнозирование» получается довольно неплохо. А если материалов, то есть обычно требуемых ему «исходных данных» привезено уже столько, что бумаги приходится в отдельном помещении хранить, то, скорее всего, ему много времени на их обработку не потребуется.

В этой работе был еще один интересный момент: немцы тоже начали проявлять к сотрудничеству с Танзанией неподдельный интерес. Видимо, это у них было «историческое» — и с ними тоже можно было неплохо в этом направлении посотрудничать. Тем более, что из Германии уже и некоторые вполне конкретные предложения поступили — но вот нужно ли их принимать…Зинаида Мизайловна вздохнула и сняла трубку телефона. Вздохнула потому, что в последнее время разговоры с Шарлатаном ее довольно сильно раздражали: он слишком часто стал ругаться на то, что Минместпром его постоянно нагружает «тупыми задачками». А все же трубку сняла, потому что… Потому что лучше этого вредного мальчишки никто, пожалуй, все последствия предлагаемых проектов не просчитает.

Мне предложение Зинаиды Михайловны «поработать на Африку» понравилось, мягко говоря, не очень: я все же помнил, что в той же Танзании «социализм» продержался примерно до развала СССР, поскольку он, собственно, Советским Союзом в значительной степени и финансировался. Но с другой стороны, я в молодости, когда был… не помню какого возраста, все же времени очень много прошло, читал интересную книжку про Германскую Восточную Африку — и меня тогда сильно удивило то, что местное население активно немцев поддерживало в войне с англичанами. Там много всякого интересного про эту колонию было — а вспомнил я об этой книжке потому, что в книжке (правда, мимоходом) упоминалось, что немцы там разбили огромные плантации кешью — а мне эти орехи очень нравились. И если в нынешней Танзании эти орехи по-прежнему выращивают, то почему бы людям не помочь и нашу страну ими накормить?

Сама Зинаида Михайловна в Танзании организовала строительство железной дороги в Замбию (которая, по сути, не имела выхода к морям, если не считать весьма кривой путь через Южную Родезию и Южно-Африканскую республику). И строящаяся дорога могла сильно упросить экспорт той же меди, по запасам которой Замбия чуть ли не первое место в мире считалась (ну, если не учитывать наш Удокан, конечно), а еще в Танзании, к моему удивлению, имелись очень приличные запасы угля — то есть там можно было и энергетику развивать, благодаря чему дорогу и электрифицировать было не очень сложно. Вот только чтобы эту дорогу выстроить, из Советского Союза туда везли вообще все: и рельсы, и шпалы, и вообще каждую железяку, не говоря уже о всей необходимой аппаратуре.

А еще меня удивило (и порадовало) то, что местное население в целом от работы не отлынивало — ну, если им за работу хоть какие-то деньги платили. И они — местные — с огромным энтузиазмом учились всякому (а об этом я еще в давешней книжке прочитал). Правда, когда британцы немцев оттуда выгнали, местных учить в школах новые колонизаторы сразу же перестали, но какое-то количество людей грамотных там и по сию пору имелось. И правительство нынешнее просто мечтало систему образования заново наладить — но у них пока на это денег не было.

Денег не было — однако я вспомнил еще одну «мелочь» из той книжки, причем вспомнил, когда внимательно разглядел карту строящейся дороги: там, практически рядом с дорогой, неподалеку от границы с Замбией вроде имелось чуть ли не самое богатое в мире месторождение ниобия — которое, между прочим, еще никто не нашел. А так как залежи угля уже были найдены (причем и бурого, и совсем уже каменного), то я первым делом предложил обустроить там шахты и выстроить у дороги несколько электростанций. Причем электростанции мы могли там построить очень быстро (с несколькими небольшими десятимегаваттными генераторами) — а уже потом, используя замбийский медный провод, потихоньку и электрификацией дороги заняться. В общем, план я расписал пока на первые пять лет, особо оговорив, что выполнять его нам нужно лишь при условии, что танзанийское правительство подпишет с нами договора о совместной добыче всяких очень полезных ископаемых. Кроме, конечно, золота: пока оно всю страну необходимой валютой и обеспечивало, так что на эту тему там даже заикаться не стоило.

А вот о чем заикаться все же стоило, так это о развитии транспорта «вообще». Впрочем, этим местпром и без меня занялся, и теперь вроде даже почти сотня танзанийцев училась в СССР на пилотов «Соколов», которых Зинаида Михайловна пообещала туда поставить чуть ни не сотню штук. За деньги поставить, а точнее — за гвоздику, мировым лидером в производстве которой, оказывается, был Занзибар. То-то я обратил внимание (Лида обратила), что теперь эта самая гвоздика в магазинах почти всегда в продаже была…

Но все эти «африканские» проекты можно было вести только если у нас и электростанций достаточно выпускаться будет, и много прочего всего — а с электростанциями и в СССР пока было не совсем шоколадно. И с маленькими, и с большими тоже. Конечно, электростанций строилось много, да и старые постоянно модернизировались — но «для меня» электричества в стране не хватало. А когда в Балашихе взорвался дом из-за утечки газа (четвертый за год, если только по РСФСР смотреть), то и в правительстве решили, что «Шарлатан не так уж и неправ».

В Горьком (да и вообще по всей Горьковской области) как-то с газификацией жилых домов не сложилось: поначалу, с появлением большого количества «биогаза» в городе начали прокладывать газопроводы в жилом секторе, но очень скоро архитекторы сообразили, что дом без газовых труб обходится куда как дешевле дома с трубами. А если получаемый газ пустить на электростанции, то и электроплиты оказываются не слишком уж «дорогим» в плане энергетики вариантом. Но по-настоящему переход на электричество произошел, когда массово стали выпускаться электрочайники автоматические и, чуть позже, микроволновые печи: с этими проборами выходило, что из газа для кухонных нужд выгоднее именно электричество и получать. К тому же массовое появление «высоток» в городах, в которых нормальное газоснабжение квартир обустроить было «по законам физики» невозможно, дополнительно подтолкнуло город к переходу на «электротягу». А когда я еще подготовил расчеты, показывающие, сколько будет сэкономлено только за счет того, что можно будет ликвидировать газовые службы в городах (это я уже будучи в Перевозе для Зинаиды Михайловны посчитал), то газификации жилого сектора пришел конец. Не везде, очень не везде — однако в Балашихе при взрыве дома погибло несколько десятков человек — и мои расчеты оказались весьма кстати.

Расчеты — это хорошо, тем более что теперь «расчетам института Шарлатана» в правительстве многие товарищи верили как в те самые божьи заповеди. Но переход от «теоретических расчетов к практике» должен был обойтись — опять же по моим расчетам — в такую изрядную копеечку…

А еще для воплощения задуманного требовались не только вагоны копеечек — и я даже не очень-то и удивился, когда прочитал в газете объявление о том, что «на работу приглашаются водители тяжелых грузовиков для работы в Африке». Ну не было пока железной дороги из Замбии к Дар-Эс-Саламу, так что медь приходилось грузовиками возить. По паршивым проселочным дорогам, в дикий зной, где в деревнях часто даже попить хрен найдешь…

В Москве уже зимой началась массовая «реновация» старых домов, и перестраивать (именно перестраивать) начали с домов довоенной постройки: там деревянные перекрытия было решено ликвидировать из-за пожароопасности. Ага, ведь в Балашихе большинство народу погибло потому, что после взрыва в доме сильный пожар начался — а перекрытия из хорошо просушенного дерева горят огого как! И лишь «попутно» в домах и медную проводку, рассчитанную на большие токи, прокладывать стали — но я подозревал, там медную ставили потому что обитатели именно этих домов в большинстве своем были «важными товарищами». То есть я это даже Пантелеймону Кондратьевичу высказал — и, естественно, он на меня наорал:

— Да ты! Да ты… ты антисоветсчину не гони, а то… я не постесняюсь, сам тебе выговор по комсомольской линии вкачу, с занесением!

— Ничего у вас не получится, Пантелеймон Кондратьевич, я из комсомола уже вон когда по возрасту вышел.

— А выглядишь еще… но тогда по партийной линии выговор получишь.

— И снова мимо: из комсомола-то я вышел, а вот в партию так и не вошел, так беспартийным и остался. Но обещаю: я специально займусь пересчетом, во что нам обойдется замена всей проводки по всей стране на медь и какую выгоду страна от этого получит.

— Беспартийным, говоришь… да, это меняет дело… Это все очень сильно меняет… ладно, иди, я с тобой свяжусь, попозже. Но скоро свяжусь, так что будь в доступности по телефону. До конца недели, договорились?

Глава 22

Если не вдаваться в мелкие детали, то топология — это наука, объясняющая, чем шарик отличается от бублика. И у меня в институте группа из полутора десятка топологов занималась именно тем, что воплощала свою науку в четкие алгоритмы, которые можно было запрограммировать и использовать на благо государства. Несколько лет этим занималась — и в конце концов государство вожделенные блага получило, и теперь стоящие в подвале главного корпуса моего института сразу восемь могучих мейнфреймов в круглосуточном режиме эти программы выполняли, превращая тексты иностранных газет и журналов, а так же любых прочих документов, поступающих в бумажном виде в СССР, в распознаваемые машинные коды.

А другие программы эти тексты, уже помещенные в базы данных в виде машинных кодов, анализировали, выковыривая из них разную полезную информацию — и выковыривали они довольно много интересного. Например, информацию о том, что в Израиле собираются изготовить атомную бомбу, выковыряли из анализа таможенных отчетов, полученных из разных стран, в которых проскочили отметки о том, что в эту страну поставляются некоторые довольно специфические вещества в определенных количествах — и оказалось, что таким способом вообще почти все, что может заинтересовать разведку, нетрудно добыть даже не посылая шпионов в далекое забугорье.

И это так понравилось руководству, что институту было намечено парк вычислительных машин в подвалах увеличить уже в текущем году раза в четыре. А подвалы у нас были обширные: когда я с дядькой Бахтияром так и не договорился о том, где в строящемся здании разместить столовую, он сделал «ход конем»: цокольный этаж у него был спроектирован не в два этажа, а в пять, причем три были «подземными» и «снаружи ничего видно не было». Честно говоря, мне было вообще плевать, как оно будет «выглядеть снаружи», а вот большие подвальные помещения, причем оборудованные и отличной вентиляцией с кондиционированием воздуха, и мощной электропроводкой оказались как нельзя кстати.

Ну, хороший архитектор отличается от плохого не тем, что дома проектирует «покрасивее», а тем, что проектирует здания в полном соответствии с его будущими функциями, причем предвидит возможность изменения этих функций в будущем — а дядька Бахтияр был на самом деле очень хорошим архитектором. И в самом нижнем подвальном этаже он предусмотрел место и для систем бесперебойного снабжения питанием вычислительных машин, и многого другого, без чего нормальный вычислительный центр работать хорошо не может — и это все он проделал даже с трудом представляя, зачем вообще вычислительные машины нужны и уж совсем не представляя то, как они сделаны. Но он просто «заранее спросил» обо всем тех, кто это представляет — и всё сделал правильно. Даже выстроил рядом с главным зданием отдельную «декоративную беседку» (размером с двухэтажный жилой дом), в котором разместились мощнейшие кондиционеры.

А теперь в этом подвале толпа командированных с разных заводов монтировала еще одну «серию» ЭВМ, уже, если я со счета не сбился, четвертого поколения мейнфреймов. У нас здесь и сейчас «поколения» считались несколько иначе, чем в моей прошлой жизни, и первые ламповые чудища никто даже отдельный поколением вообще не считал. А считали иначе: первое поколение — это машины на «золотых желудях» с ферритовой памятью, второе — то же самое, но с диодной логикой (полупроводниковой уже), третье — все еще «желудевые» процессоры, но память полупроводниковая, а четвертое — это уже те, где ламп больше не было. Причем интересный момент с использованием «рассыпной» элементной базы ЭВМ как-то благополучно пропустили, на ней разве что прототипы машин в КБ и институтах делались — а в серию машины шли уже на микросхемах. Точнее, большей частью все же на схемах «гибридных», однако Минобороны вкладывало просто невероятные средства в разработку уже полнофункциональных однокристальных микросхем.

Правда, вся эта классификация касалась только «гражданских» машин, тот же товарищ Рамеев все еще делал (и даже проектировал) машины ламповые, но тут все упиралось в «линейную производительность»: его последние ламповые машины работали на частотах в районе гигагерца, самую малость поменьше — а лучшие полупроводниковые схемы пока на частотах свыше двадцати мегагерц работать не могли. Это временно: янки, по материалам, выуженным из «открытой прессы», уже научились делать полупроводниковые схемы, устойчиво работающие на восьмидесяти мегагерцах и специально обученные люди из ведомства Павла Анатольевича вроде уже и добыли описание используемых ими технологий — но пока в СССР пользовались тем, что у нас было доступно. И в институте товарища Лебедева даже из двадцати мегагерц умудрялись выжать больше, чем это казалось теоретически возможным: за счет распараллеливания вычислений и конвейерной обработки данных последние процессоры их мейнфреймов выдавали по пятьдесят миллионов операций в секунду. Это — на каждый процессор, коих в машинах было уже по восемь штук. Так что в очень обозримом будущем то же распознавание текстов должно было ускориться на порядок — впрочем, и сейчас результаты выглядели неплохо, хотя нынешние машины всю поступающую документацию обрабатывать просто не успевали. Но и это было лишь временным явлением, государство денег на такую полезную разработку точно не жалело. И третью «Звезду» я, по сути, получил именно за эту работу.

Которая привела к довольно неожиданным результатам, причем не только в науке или, скажем, в технологиях разведки. «Еврейская бомба», которую Израиль применил из-за того, что «арабы были к войне слишком хорошо подготовлены», сильно повлияла и на международную политику и на мировую экономику. Наземный взрыв поднял огромное количество радиоактивной пыли — и, так уже погода сложилась — эта пыль накрыла в том числе и Порт-Саид. Да и вдоль канала уровень радиации заметно поднялся — и Египет просто закрыл Суэцкий канал. Причем закрыл «на неопределенный срок», объявив, что откроет его только после того, как страны, ранее поддерживающие Израиль, оплатят Египту расходы на деактивацию территории. А платить (тем более, что египтяне даже стоимость таких работ как-то определили в пару миллиардов долларов) никто не захотел — и большинство европейских стран очень сильно на Египет «обиделись».

Египет, сжимая в потном кулачке какую-то (довольно скромную) денежку побежал за помощью в Советский Союз, причем за эту денежку египтяне очень хотели получить из СССР новые боевые самолеты и кучу другой военной техники. «Страны Залива» тоже напряглись: у них начались проблемы с отправкой нефти в Европу и в США — но они напряглись не против Египта (про радиацию много очень страшных по миру рассказов разлетелось), а тоже против Европы и США — в общем, всем стало исключительно весело. Ну а в Иране внезапно поменялось правительство: шах — очевидно сдуру — «показательно наказал» министра обороны, который без согласования с ним отправил войска в Палестину, и шаха больше не стало…

Я думал, что из Европы туда править прибежит Хомейни — но обломись: военные никому власть в стране отдавать точно не собирались. А чтобы им было проще в стране править, они — как и Египет — за материальной помощью тоже в СССР отправились. Не потому, что им советский социализм был по нраву, а потому, что СССР был под боком, а из Америки помощи можно было очень долго дожидаться — а винтовки что американские, что советские стреляют примерно одинаково. И все уже знали, что СССР давно уже свою идеологию «торговым партнерам» не навязывает, а просто «равноправно торгует» с теми, кто против Советского Союза не замышляет и гадости не делает…

От Павла Анатольевича я узнал (не то, чтобы он мне напрямую сказал, а по полученным от него новым задачам понял) что с американцами у нас тоже отношения поменялись: янки, действительно серьезно озабоченные проблемой «нераспространения ядерного оружия», предложили в этом направлении вести «совместную разведывательную работу». И для такой именно совместной работы был организован специальный центр, всю «противоатомную» разведку и курирующий. Центр организовали в Берне (вроде как на «нейтральной территории»), к работе в этом центре были привлечены и французы, и англичане, и китайцы. У Китая пока что атомных бомб не было — но товарищ Мао, хотя и очень хотел таковой обзавестись, еще больше не хотел, чтобы ей обзавелись некоторые другие страны — а по части именно разведки (в основном в Азии) у него возможности оказались довольно серьезные.

Ну а институтские топологи занялись исследованием уже не кириллицы и латиницы, а арабского алфавита и, для кучи, китайскими и японскими иероглифами. А вот корейскую письменность институту поизучать даже не пришлось: оказывается, товарищ Ким (вероятно, после подсказок некоторых корейских специалистов по вычислительной технике) сам вопросом озаботился и даже вроде какие-то результаты уже получил. Техника у него была советская, программисты корейские в СССР обучались… но нам пока и не требовалось еще и Корею «разведывать». СССР Корее очень сильно помогал — но не деньгами, а в проектировании всяких заводов и электростанций, оборудование различное продавал (и именно продавал), и МГБ СССР с корейскими госбезопасниками работал в тесном сотрудничестве, так что там для нас секретов почти и не было. А те, что были — они на самом деле у нас никого не интересовали: корейцы почему-то секретили (в том числе и от нас) семейное положение своих высших чиновников…

Но одними топологами «научная» часть института не ограничивалась: информацию мало проанализировать, результаты анализа еще требовалось доступным человеческому пониманию языком изложить. Причем доступным даже для тех, кто наречия «оригиналов» документов не понимает. А еще для анализа было крайне неплохо документы, созданные на языках самых разных, обрабатывать совместно. И этим в институте довольно успешно занимались профессиональные лингвисты: из текстов на разных языках они «собирали» семантическую модель каждой отдельной фразы, которая от исходного языка вообще не зависела, да и анализировать ее было проще. Ну а чтобы результаты люди все же понимали, в окончании каждого исследования по семантической модели «воссоздавали» уже тексты на совершенно естественном русском языке — и этим у нас занимался еще один «независимый» отдел. Которым руководил (правда, совершенно «дистанционно», аж из Ленинграда) очень неплохой специалист именно по русской лингвистике Александр Иванович Молотков. Правда, я был абсолютно уверен, что этот Молотков даже не подозревал, какой работой он, собственно, руководит: для него это было всего лишь «интересным исследованием в области анализа синтаксических конструкций».

И, думаю, Александр Иванович очень удивился, получив за свою работу орден «Знак почета». Я хотел ему «Шарлатана» дать, но в МГБ решили, что этот орден «привлечет к работе лишнее внимание», так что обошелся он «Почетом».

Впрочем, госнаграды после Нового года на сотрудников института буквально дождем хлынули, и больше всего досталось «аграриям». Все научные сотрудники так называемой «западной лаборатории» (две научных группы общей численностью в восемь человек: пятеро в Бобруйске и трое в Себеже) получили по ордену Красного Трудового Знамени, три десятка тамошних лаборантов получили по «Трудовой доблести», а все «прикрепленные» к лабораториям колхозники числом поболее сотни отделались «Трудовым отличием» — это за то, что на нескольких тысячах гектаров «экспериментальных» полей там собрали урожай, слегка превысивший шестьсот центнеров с гектара «самого ценного ископаемого Белоруссии». Причем урожай такой был «заранее предсказан», а награды выдали после Нового года потому, что товарищи из Минсельхоза дополнительно проверяли еще «лежкость» собранной картошки на складах — и когда убедились, что продукт в овощехранилище практически не портится, тут всех сразу и наградили. А двоюродная лично подучила уже орден Сталина, но не за белорусско-псковскую картошку, а за то, что на ее «подведомственных» полях урожай пшеницы «в среднем» сильно превысил тридцать три центнера с гектара. Там еще и по другим культурам цифры получались сказочные, но я лишь про пшеницу запомнил, да и то потому, что «тридцать три богатыря».

Еще трое ее заместительниц (Валька на «административные» должности женщин предпочитала ставить) получили по «Знамени», и так же отметили руководство выделенного уже в отдельное учреждение Астраханского «Института камыша» (туда она все же двух парней командовать поставила, так как работа была не просто «в поле», а в поле очень далеком и труднодоступном). Там эти парни (и еще порядка пяти сотен человек, из которых больше трех сотен была «вахтовиками» из Нижегородья, приезжающих на зиму камыш косить) разбили здоровенные камышовые плантации. По науке разбили: разровняли несколько островков, уровень земли на них сделали на полметра ниже уровня воды в разлив, какие-то мелкие протоки засыпали, через протоки побольше мосты разводные поставили, дороги, по которым грузовики в любое время проедут, не завязнув в грязи, проложили — и отправили до Нового года «на большую землю» чуть больше трехсот пятидесяти тысяч тонн камышовых пеллет. И теперь с этой плантации по столько же они собирались еще много лет подряд косить — но в планах у них намечалось через три года «взять» двухмиллионный рубеж, и в том, что свои планы они выполнят, никто уже не сомневался. И на чем возить эти пеллеты в нечерноземные районы, тоже уже было: Валька изрядно вложилась (бессовестно пользуясь тем, что у меня было «неограниченное финансирование») в Гороховецкий судостроительный завод, и там теперь буквально штамповали баржи-пеллетовозы на две тысячи тонн, спуская их на воду по две в неделю. То есть зимой они баржи все же не на воду спускали, а на лед (и перетаскивали их по льду в затон на противоположный берег Клязьмы), но как лед сойдет, сразу три десятка барж помчится запасенные пеллеты возить!

Но вот лично я ко всем этим сельхозвопросам ни малейшего отношения не имел, Валька сама всеми этими работами руководила — и орден Сталина получила совершенно заслуженно. И у меня были серьезные подозрения по поводу того, что такой же орден она и на следующий год отхватит: после пуска на Горьковской АЭС второго реактора (уже на четыреста десять мегаватт) она там затеяла на «избыточном тепле» новый тепличный комплекс строить. Причем строить его она принялась всерьез: по планам она собиралась заковать в стекло, сталь и алюминий почти пять тысяч гектаров. А если урожаи на станции будут хотя бы примерно такими же, как в тепличном комбинате в Пьянском Перевозе, то зимой свежими огурцами, помидорами и прочей зеленью она завалит не только всю нашу область, но и пяток соседних, включая Московскую целиком. Правда, сама Валька, когда я ей об этом сказал, лишь как-то хитренько усмехнулась, но спорить, как она обычно очень любила делать, не стала…

Я занимался большей частью вопросами разработки разных очень непростых аналитических программ, и, понятное дело, отлаживал эти программы на данных из наших же баз. И иногда результаты анализа выглядели странно и неправдоподобно, так что приходилось очень много и «глазками» проверять, чтобы убедиться в том, что программа все же верно работает. Или — чаще — убедиться, что она работает неправильно, после чего снова усиленно напрягать мозги в попытках разобраться, что же сделано неверно. Но человеческий организм все же природа устроила мудро: если что-то понять не получается, то мозг переходит в режим «интенсивного отдыха» (ну, или иногда перестает работать адекватно, но этим уже специальные врачи занимаются).

Но и с врачами, причем именно «специальными», я общался — еще в прошлой жизни общался, и неплохо знал, когда нужно «мозг отключать» чтобы все же на самом деле не свихнуться. А отключаться нам удавалось без особого труда (я имею в виду себя и Лиду): теща жила буквально в соседнем доме, и она всегда могла придти с детьми посидеть, пока мы в кино сходим или в театр, или просто так погуляем. Но мы чаще ходили на концерты во Дворец культуры: их у нас давали по паре раз в неделю. Обязательно по воскресеньям и — часто, хотя и не всегда — в середине недели. Разница между концертами была простой: в рабочие дни выступали «местные музыканты», по воскресеньям в основном приезжие коллективы народ радовали.

Лиде больше нравились «наши» концерты: хотя довольно часто юные музыканты высочайшего мастерства и не демонстрировали, но и откровенной халтуры у них не случалось. А еще они всегда, то есть на самом деле каждую неделю, всю концертную программу меняли. И эти концерты для зрителей и слушателей каждый раз оказывались «сюрпризами»: никто заранее не мог предсказать, что он увидит или услышит (и кто вообще будет там исполнителем), а это делало их еще лучше и интереснее.

А в новогодние каникулы концерты (детишки в основном) вообще каждый день устраивали, так что мы с Лидой отдохнули более чем неплохо. А еще она очень прилично проходила сессию, и мне даже говорила, что концерт перед очередным экзаменом помогает ей сдавать предмет более спокойно. Ну, это, конечно, дело совершенно индивидуальное, но я тоже «в свое время» в последний день перед экзаменом предпочитал не судорожно стараться что-то еще срочно запомнить, а послушать всякую музыку. Правда, сам я предпочитал ее слушать в одиночестве, а Лиде именно концерты в битком набитом зрителями зале «помогали» — так что наотдыхались мы на славу.

А еще мне эти концерты и воспоминания о том, как я «к экзаменам готовился», помогли вспомнить несколько «старых мелодий» и я их Наташе как-то наиграл. «Как-то» не в смысле «когда-то», а в смысле «довольно паршиво, но мелодию разобрать все же можно» — и наша композиторка (дипломированная давно уже и вся из себя облауреаченная) в очередной раз вдохновилась и принялась делать конфетку из… в общем, из предоставленного ей материала. Лида уже привыкла к тому, что «музыканты — люди вообще с основами культуры не знакомые» и способные к нам в гости припереться чуть ли не на ночь глядя чтобы «посоветоваться» по поводу того, как лучше пару тактов сыграть, так что ее частые визиты Наташи даже не раздражали. То есть совсем не раздражали, ведь она приходила обычно со своим ребенком и наши немедленно увлекались игрой, давая возможность и Лиде слегка отдохнуть. Не в момент игры, но когда довольная (или недовольная) Наташа нас покидала, наши дети просто дружно падали в кровати, засыпая еще в процессе падения…

А еще Лида привыкла к тому, что ей при таких поздних визитах гостей развлекать не нужно, так что она на моих гостей чаще всего просто внимания не обращала. Поэтому когда вечером двадцатого января в дверь позвонили, она просто сказала, что «если угостить людей захочешь, то в холодильнике еще пирожных полно» (она как раз сдала последний экзамен и его «торжественно отметила») после чего просто отправилась спать. Ну а я пошел встречать гостей — и, открыв дверь, изрядно удивился: в гости ко мне пришли Ю Ю, Светлана Андреевна и лично Павел Анатольевич Судоплатов. Да уж, когда министр Госбезопасности вечером заходит в гости, да еще в далеком провинциальном городишке — это действительно удивляет.

Когда гости разделись (кроме Ю Ю, ее видимо просто «для кучи» захватили, она вообще в домашних тапочках ко мне поднялась), Павел Анатольевич поинтересовался:

— Где мы можем спокойно поговорить без лишних ушей?

— У него в кабинете, — ответила ему Ю Ю, — там и звукоизоляция идеальная, и аппаратура наша стоит, так что…

— Понятно. Ну, пошли.

А когда дверь в кабинет закрылась и гости расположились в креслах, Павел Анатольевич задал неожиданный вопрос:

— Вот ответь мне Шарлатан, только честно и откровенно: ты зачем Пантелеймона Кондратьевича матом обругал?

— Что-то я такого не припоминаю, я вообще стараюсь слов таких не употреблять.

— То есть ты утверждаешь, что товарищ Пономаренко врет? Он мне лично сказал, что ты его очень сильно… обидел словесно. На той неделе, по телефону.

— Нет, он, конечно, не наврал, просто вы его не так поняли. Он мне позвонил, предложил срочно вступить в партию и даже пообещал личную рекомендацию мне дать — а я отказался, и объяснил почему. Но совершенно культурными словами объяснил.

— Если культурными… — Павел Анатольевич взглянул на сидящих рядом женщин, — то объясни и мне, желательно теми же словами. Уж больно мне вся эта история не нравится…

— Я ему сказал, что в партию вступать не буду, потому что не хочу. А не хочу потому, что идеи марксизма-ленинизма я считаю антинародными и…

— Теперь понятно, но уж лучше бы ты его матом послал. Он, конечно, верный сталинец, но рос-то на идеях марксизма и ленинизма, и хотя в курсе того, почему ты их так воспринимаешь и документы из архива нашего института этого самого марксизма и особенно ленинизма читал, но… интересно, а ты-то как их раньше прочитать смог? Не отвечай, я о другом. Он на самом деле обиделся, но это, по большому счету, и не особенно важно. Важно другое…

— Что? — решил уточнить я после того, как Павел Анатольевич минуты на полторы уже замолк.

— Я был сначала против, но теперь, честно скажу, решение ЦК полностью поддерживаю. В том числе и из-за твоего честного ответа: ты ведь на самом деле ни хрена не боишься, черт бы тебя побрал! В общем так: ты с должности директора института с завтрашнего утра увольняешься, постановление чуть позже прочитаешь, его курьерской почтой утром пришлют.

— Да я и не против, а кто институтом руководить будет? Ю Ю? Она, конечно, справилась бы, но на ней еще и учебный… да и наши совместные тематики…

— Директором я своей властью назначаю Светлану Андреевну Уткину, а товарищ Ю Ю ей при необходимости поможет. Но, надеюсь, необходимости такой не возникнет: тебя увольняют на время… примерно на год, Светлана Андреевна нашу тематику знает прекрасно, да и диссертацию докторскую она уже подготовить успела… по нашей тематике, не твоей.

— Так, я мне чем этот год заниматься? Из дому втихаря по основной программе работать?

— Нет. Тебя решено отправить послом Советского Союза в Африку.

— Категорически против: там заразы всякие, детям тамошний климат точно не полезен, да и жене учиться нужно…

— Тебя отправим туда одного, жену с детьми здесь оставишь. И вот как раз товарищ Ю Ю ей всю необходимую помощь в рамках своих полномочий окажет.

— Я не поеду, и не просите.

— А я тебя и не прошу, это приказ. Так что поедешь как миленький!

— Из меня посол как из этого самого пуля.

— Да и плевать, там есть кому работу делать. А ты — ты просто должен на некоторое время скрыться. Видишь ли, эти самые чертовы палестинцы… в общем, они в своей Палестине снесли все иудейские заведения, совсем все. И даже разобрали эту чертову стену, у которой евреям плакать положено, причем не просто разобрали, а все камни в щебенку разбили и щебенку в море утопили. И, понятное дело, радостные вопли иудеев и у нас в стране раздались довольно громко, но главное, что есть подозрения, что в этом кое-кто решил обвинить тебя. Ты же не один свои аналитические программы запускать умеешь, наши специалисты, причем тобой же и подготовленные, тоже… в общем, пока это лишь подозрения, но до того славного момента, когда мы их развеем или… в общем, тебе нужно на время исчезнуть. И исчезать тебе придется в Африке. Причем сразу в двух странах: будешь послом в Дар-Эс-Саламе и в Лусаке. На сборы тебе дается день, завтра вечером уже вылетаешь.

— Из Москвы уже?

— Отсюда, а маршрут завтра узнаешь. Да не морщись, я его и сам пока не знаю, люди договариваются еще… И вот еще что: товарищ Коробова, которая предложила тебя на этот пост назначить, отдельно просила режим финансирования твоих программ не отменять. Так что…

— Так это Зинаида Михайловна⁈

— Не закипай: другие предложения были куда как… неприятнее. Ладно, я поехал, а ты готовься. Надеюсь, ты нас не подведешь… ну а мы постараемся не подвести тебя. Светлана Андреевна, вы меня проводите? А то в такой квартире даже выход найти…

Глава 23

Проводив гостей, я и сам отправился спать. Лиду будить, чтобы ее «порадовать» я не захотел, но у самого мыслей в голове крутилось так много, что выспаться мне не удалось: я уже под утро, обдумывая всякие варианты, заснул. Но не зря я всю ночь проворочался: кое-какие умные (надеюсь) мысли мне в голову все же пришли. Так что жену я утром порадовал, причем сначала я просто сообщил, что срочно надо ехать в командировку — а вот «детали» этой командировки ей рассказала уже Ю Ю, зашедшая, чтобы «помочь мне со сборами» в начале девятого. Понятно, что «детали» Лиде сообщили очень даже не все, но ей хватило, чтобы очень сильно расстроиться. И сильнее всего ее расстроило то, что мне даже времени толком собраться не дали — но уже около десяти часов мне позвонила Светлана Андреевна и сообщила, что «можно горячку не пороть»: руководство что-то там не успевает, поэтому мой отлет на сутки переносится.

Причем не на завтрашний вечер, а на послезавтрашнее утро, хотя и очень ранее: вылет из Перевозского аэропорта назначен был на половину шестого утра. Зато появилась ясность с маршрутом: мой «Буревестник» должен был меня доставить в Симферополь, оттуда я уже рейсовым самолетом лечу в Каир, и уже из Каира другим рейсовым отправляюсь в Дар-Эс-Салам. Собственно, из-за этого задержка с отправкой меня в Африку и произошла: в Каир из Москвы самолет летал два раза в неделю, по средам и субботам. Еще был один рейс, из Ленинграда, и он как раз по пятницам выполнялся — но раз в две недели и на эту пятницу просто рейса не пришлось. А я узнал, что рейсы в Африку (то есть в Египет, Алжир и далее, на западное побережье Африки — но все прочие всяко через Каир и летали), у нас выполнялись с посадкой в Симферополе для дозаправки потому что на беспосадочный полет у самолетов просто топлива не хватало.

Дальнейшее путешествие выглядело совсем грустно: в Каире после трехчасового ожидания мне предстояло сесть на самолет Эфиопиан Айр Лайнс, выполняющий рейс из Италии в Аддис-Абебу, и только на следующий день утром вылететь оттуда (и тоже рейсов эфиопской компании) в Дар-Эс-Салам. Причем, как меня предупредили, «никакого первого класса»: у эфиопов их семьсот двадцатые Боинги были в «одноклассной» компоновке. Но возмущаться не стоит, так как вообще повезло, что из Каира мне все же реактивными самолетами до места назначения добираться получится: в Африке пока что большинство международных рейсов выполнялись вообще на DC-3…

Я, собственно, и не возмущался: не до того было. Выяснив, что в посольстве там уже стоит одна «средняя» ЭВМ, обеспечивающая «закрытую связь», я весь день переписывал на ленты и диски всю доступную информацию по Танзании и Замбии, выбирая ту, которая все же не являлась «государственными секретами», Лида, вся в расстроенных чувствах, упаковывала для меня чемоданы, дети… Вася в детском саду был, а Аня — еще слишком маленькая, чтобы переживать.

Часам к шести вечера я решил, что «уже готов» к командировке. Пришла теща и стала причитать — и ее Лида в конце концов просто выгнала, после того, как та в очередной раз сообщила жене о том, «как ей не повезло с мужем». Ну да, весть о том, что меня послом в Африку отправляют, уже по городу разнеслась — а такое назначение народ понимал «однозначно». Ну а я… я подумал, что Пантелеймон Кондратьевич очень ловко (и очень быстро) вывел меня из-под потенциального удара. Насколько я понял из рассказа товарища Судоплатова, меня пока что лично и персонально в том, что Израиль арабы так ловко разгромили, никто вроде не подозревал — просто кто-то начал очень сильно копать всю эту историю. Ну а теперь именно под меня уже копать не станут…

Утром я попрощался (в очередной раз уже) с Лидой — и ровно в пять-тридцать «Буревестник» оторвался от взлетной полосы Перевозского аэродрома. Я с некоторой тоской посмотрел на окрестности (которые мне год увидеть уже не придется, как минимум год) — а затем «привычка взяла свое»: еще с «прошлой жизни» при длительных перелетах я засыпал максимум в течение получаса после взлета. Так что день для меня пролетел почти незаметно: еще час я не спал в Симферополе при пересадке на самолет Аэрофорта, затем сколько-то времени проторчал в аэропорту Каира (и он мне очень не понравился), а в шесть вечера я уже устраивался поудобнее в отведенном мне номере в советском посольстве в Аддис-Абебе. Там меня все же встретили как посла (именно Посла Советского Союза) встречать и положено, и комнату (даже две комнаты, отдельно гостиную и спальню) выделили «в соответствии с рангом». А утром разбудили безо всякого ранга: рейс на Дар-Эс-Салам отправлялся в шесть утра.

А Танзании меня тоже «по чину» встретили, но тут уж просто так сложилось: этим же самолетом предыдущий посол улетал и было даже не очень понятно: посольская «Чайка» его отвозила или за мной приехала. Но водитель — молодой парень в белом костюме (несмотря на жару, в застегнутом на все пуговицы), когда машина от аэропорта отъехала, сказал:

— Я, Владимир Васильевич, уже относительно вас инструкции получил, и в основном именно я и буду вас везде сопро… возить. И в Замбии тоже. Я вообще-то не из МИДа, здесь начальником службы охраны. Старший лейтенант МГБ Владимир Старостин.

— Очень приятно, Вовка.

— Ну… если вам так удобнее меня называть, то я возражать…

— Это, Володя, я не вас назвал, а представился. Меня все называют именно Вовка, а чаще вообще Шарлатаном.

— Понятно… но — не положено. Вы же все-таки посол, а я, хоть и не из МИДа, инструкции по протоколам назубок знаю. Так что привыкайте: здесь у нас все вас будут исключительно по имени-отчеству называть, и лучше ни с кем по этому поводу не спорьте. Просто потому, что за такое обращение их служба протокола так взгреет! А вот по-простому, Володей… нас-то тут, я имею в виду советских, всего четырнадцать человек… в старое посольство мы заезжать не будем сегодня, там сейчас абсолютный бардак из-за переезда, да и секретарь вас в новом уже ждет. Потому что придется вам с места в карьер: по крайней мере вручение верительных грамот состоится уже завтра в одиннадцать. И есть подозрение — то есть я так думаю — что товарищу Ньерере о вас много интересного рассказали и вас почти наверняка ждет завтра долгая и продолжительная беседа. По крайней мере мне приказано готовиться к тому, что вы из президентского дворца уедете вообще поздним вечером…

Вообще-то посол Советского Союза и «Посол Советского Союза» — это две очень разные сущности. Первая — должность, а вторая — дипломатический ранг. На настоящий момент у СССР были установлены дипломатические отношения на уровне посольств ровно с сотней стран, но Послов в стране насчитывалось чуть больше тридцати, и далеко не все они работали именно послами. Так что когда мне в Симферополе перед вылетом вручили удостоверение Посла, я изрядно удивился. Но все равно не думал, что придется впахивать сразу и всерьез, а оказалось, что придется. Причем именно впахивать и очень серьезно — но вот что местному президенту наговорили про меня и над чем мне придется работать, я пока представлял довольно слабо. Тем более мне стало это не очень понятно, когда я выяснил (примерно через час после приезда в посольство, после разговора с секретарем), какими силами нужно будет «пахать».

А силы были… невелики: мне Володя сразу их описал: кроме меня в посольстве работали четырнадцать человек. Секретарь посольства, генконсул, просто консул (на этой должности работала жена секретаря посольства), военный атташе — и на этом список именно дипломатов исчерпывался. Остальные десять человек были «техническими специалистами» и заодно работали в посольстве в службе охраны. Правда, все мужчины были все же людьми женатыми, однако их жены как раз в посольстве никаких должностей не занимали: четверо вообще «дома сидели», а остальные трудились на каких-то рядовых должностях в советском трогпредстве. Ну и я теперь тут послом работал, и — как мне сообщил секретарь Валера — был единственным Послом в Африке к югу от Египта, единственным во всей «Черной Африке»…

Вместе со мной в посольство прибыла и «свежая пресса» из Москвы, и я прочитал в «Известиях» очень кратенькую заметку о том, что «послом в Танзанию и Замбию назначен Кириллов В. В.» — очень даже «информативную» заметку. Для кого надо информативную, потому что в СССР с послами в разные страны было очень интересно. Страны в МИДе четко делились по рангам, и любые должности в «первой пятерке стран» считались очень престижными. Еще в паре десятков стран они были… в целом неплохими, их рассматривали как «очередную ступеньку в карьере» для так называемых «карьерных дипломатов». А вот работа в посольствах прочих стран ни престижной ни считалась, ни «карьерной ступенькой», причем независимо от занимаемой там должности. Я, например, узнал, что убывший днем предыдущий посол лучшее, на что мог теперь рассчитывать, так это на должность какого-нибудь второго секретаря посольства во «второй двадцатке» диппредставительств. А сам секретарь… он признался, что до вчерашнего дня думал, что ему-то как раз с карьерой повезло, потому что искренне считал, что теперь-то он будет в посольстве «главным». А теперь, когда пришло уточнение о моем официальном ранге он считал… считал, что ему повезло еще больше: если посольство возглавляет именно Посол, то ранг уже самого посольства поднимается очень сильно. И когда ему придется место работы поменять (а у кадровых дипломатов это происходило обычно раз в три года, редко их на одном месте держали хотя бы до пяти лет), то у него будут серьезные шансы занять должность секретаря посольства (возможно, даже первого секретаря) в диппредставительстве из «первой пятерки».

А обычно послами в такие страны назначали чиновников из высшего эшелона власти, которые стали неугодны руководству (чаще всего за то, что какое-то серьезное дело полностью просрали), но которых отправить снег разгребать в Магадан было невозможно из-за «прежних заслуг» и, все же в основном из-за того, что «простой народ их знал и отправку в лагерь понял бы неверно». То есть сам факт назначения послом в такую страну уже говорил о серьезном недовольстве товарищем руководства страны, а отправка послом в Черную Африку вообще рассматривалась как «надо бы тебя расстрелять, да патрона жалко».

То есть то, что меня сюда отправили (причем умолчав о присвоении соответствующего ранга) для «внешнего наблюдателя» означало, что «Шарлатан где-то серьезно провинился, но ведь он трижды Герой, самый юный орденоносец и его в стране вообще каждый второй знает не считая каждого первого — так что пусть сам там сдохнет от тропических болезней». А в такой ситуации даже предполагать, что я имею какое-то отношение к очень успешной дипломатической (и военной) операции, очевидно будет глупостью несусветной.

Тем более, что официально мне недавно как раз третью звезду дали, и в постановлении отдельно было указано, что я ее получил как директор сельскохозяйственного института. Но потом замдиректора этого института на ровном месте получила орден Сталина, в институте почти полсотни специалистов всяким наградили — но меня тогда уже вообще не упоминали. И если в руководстве еще «правильные» слухи распустят… А в том, что распустят, я теперь точно не сомневался: если товарищи придумали для меня такое «прикрытие» (между прочим, очень, кроме всего прочего, недешевое), то уж наверняка и всю нужную «информационную завесу» тоже создать догадаются. А не догадаются — то я им помогу. Впрочем, судя по тому, как мое назначение хотя бы в Пьянском Перевозе люди восприняли (а теща — типичный представитель тамошнего «общества», сама бы точно до того, что Лиде говорила, не додумалась бы), информационную завесу дома уже начали быстро и эффективно создавать.

И теперь я слова Павла Анатольевича насчет его надежды на то, что «я не подведу», уже несколько иначе воспринимал. «Не подводить» мне теперь нужно было в том числе и МГБ, а вот как именно… он же четких инструкций мне пока не дал. Так что поначалу придется своим умом жить и работать. И приступать к работе пришлось уже с понедельника.

Хорошо еще, что с английским у меня особых проблем не было, так что даже разговор с товарищем Джулиусом Ньерере прекрасно обошелся без переводчика. Сам этот Джулиус (а он почти сразу предложил обращаться друг к другу по именам, скорее потому, что мое имя-отчество и фамилия ему с трудом давались) был по профессии учителем, причем в большей степени учителем биологии, и его представления о том, как сделать страну процветающей (на базе социализма, естественно) выглядели для меня очень наивными — но он за четыре года успел в стране образование очень серьезно поднять: уже почти в каждой крупной деревне стояли школы-семилетки и он на этом явно останавливаться не собирался. Однако само по себе народное образование экономику страны поднять не сможет — и мы как раз и обсуждали, чем в этом деле Танзании может помочь Советский Союз.

Ну, кое-чем СССР уже серьезно помогал: быстро строилась железная дорога в Замбию, в порту советские специалисты помогали строить новые причалы. Еще строился небольшой нефтеперерабатывающий завод в столице — но пока советская помощь этим и ограничивалась. Как я понял, главным образом потому, что уже местное правительство не очень понимало, что оно хотело и что из хотелок в принципе возможно осуществить. И все это обуславливалось не тем, что товарищ Ньерере был просто учителем, а тем, что он был вообще самым образованным человеком в стране…

Ну а то, что самый образованный был всего лишь учителем, тоже сильно сказывалось: по части экономики Танзания с момента провозглашения независимости (то есть вот уже пятый год) большей частью просто поддерживало то, что было в стране создано при колониальном режиме. Даже с железными дорогами: они, как их немцы в свое время построили, так и оставались примерно в том же состоянии. То есть не совсем в том же: в двадцатые годы на железную дорогу было завезено из Британии сотня локомотивов — и вот вся эта сотня паровозов до сих пор до дорогам и бегала. В стране были угольные шахты — но их использовали исключительно чтобы было что в топки локомотивов подкидывать, да и то, большинство паровозов на дровах ездили. С электричеством было еще веселее: в столице имелось две электростанции, дизельных — и топливо для их импортировалось. Еще было две ГЭС (тоже англичанами выстроенных для обеспечения каких-то рудников): одна семнадцать мегаватт и одна вообще восемь. А еще одну ГЭС уже при независимости строить начали, и водохранилище уже даже выстроили — но саму электростанцию строить пока даже не начинали: не на что было ее строить. Хотя в целом деньги у Танзании были, и деньги довольно немалые.

Очень немалые, точнее, за то, что в стране добывалось, можно было очень много денежек от заграницы получить. Хотя бы просто за золото можно было выручить приличные деньги: в стране уже добывалось порядка миллиона унций в год, а это уже тридцать пять миллионов долларов. Или — если по официальному курсу пересчитывать — больше ста восьмидесяти миллионов рублей. В принципе сам по себе пересчет особой роли не играет — но тут было скрыто одно «но», которое я постоянно отслеживал: официальный курс рубля составлял пять с копейками за доллар, а вот по паритету покупательной способности рубль уже доллар довольно прилично обгонял. И если брать не абсолютные цифры, а прикинуть, что за это золото можно купить на Западе или в СССР, то оказывалось, что на загнивающем вообще что-то покупать просто смысла не было!

А вот что имело смысл покупать, даже не в СССР, а вообще, я пока себе не представлял. То есть что стране необходимо, я уже понял: прежде всего стране нужна независимая энергетика. Но с гидроэнергетикой перспективы выглядели печально, Танзания было все же территорией засушливой и с реками тут было не ахти. Вот угля, насколько я откуда-то помнил, было довольно много — но чтобы этот уголь добывать, нужна энергия — которой тут практически нет! Примерно такая же ситуация на моей памяти складывалась в Северной Корее: угля попом ешь, а для его добычи просто электричества нет, однако здесь вроде ситуация выглядела несколько иначе — и я позвонил в Горький. На следующий день позвонил…

Правда, сначала я позвонил домой, с Лидой поговорил, сказал, что «доехал нормально и все у меня хорошо», выслушал ее «отчет» и порадовался, что она уже совсем психовать перестала… хотя не исключал вариант, что она просто меня огорчать не захотела. А потом позвонил Зинаиде Михайловне и передал ей «небольшую просьбу». Насчет того, что мне следует прислать «как можно скорее» — и узнал, что она уже очень неплохо стала ориентироваться в фауне Южной Африки. Впрочем, тетка она была все же не особо вредная, пообещала «при возможности аппетиты мои удовлетворить» — а она, в чем я был совершенно уверен, возможности изыщет. Да и просил я не особо и много…

После заседания Совмина Пантелеймон Кондратьевич поинтересовался у Павла Анатольевича:

— Как думаешь, Шарлатан хоть понял, за что мы его так? Может, все же нужно ему было сказать?

— Лично я думаю, что он все понял еще до того, как я договорить успел. И, похоже, понял даже больше, чем мы имели в виду: всего-то недели не прошло, как он улетел, а от него в Минместпром уже заявка пришла миллионов на двадцать рублей.

— И что просит?

— Небольшие угольные электростанции, причем именно небольшие, до мегаватта, а в основном по полмегаватта. Парочку установок по фракционной перегонке древесины — но это он скорее всего для этих орехов хочет получить. И две сотни маленьких тракторов…

— Там же для них с топливом…

— Ты не поверишь, он еще заказал — но не чтобы прям вот сейчас ему отправили, а попозже… желательно к лету или в любом случае до осени, еще и танкер нефтеналивной океанский. Нефть-то из-за закрытия Суэцкого канала на Ближнем Востоке серьезно так подешевела, а нефтеперерабатывающий завод мы уже почти достроили. Мои спецы подсчитали: если к тем же иранцам со своим танкером ходить, то экономия для Танзании может составить в районе доллара, а то и полутора за тонну.

— Хм… а ему одного танкера-то хватит? Все же целая страна…

— Пока хватит, а там — посмотрим. В любом случае завод только в апреле-мае заработает, а как быстро его на проектную мощность выведут — этого никто не знает. Потому что наши нефтепереработчики там все же сами все работы проводить не будут, а вот когда местных обучить получится… И опять: он ведь всегда повторял, что мы не должны бесплатно кормить тех, кто слово «коммунизм» выучил…

— И ты туда же!

— Я к чему: у Танзании на один танкер деньги есть, то есть не деньги, но Шарлатан вроде подписал с ними договор, что они за танкер расплатятся орехами своими и гвоздикой. А на много танкеров им пока замахиваться просто не с чем — хотя, я подозреваю, если там Шарлатан наш начнет так же, как он у себя в области действовал, работать, то скоро и у Танзании средства на очень много чего появятся. И да, там у него отдельной строкой в запросе была просьбы геологов прислать, причем не простых, а знающих, что для Средмаша…

— А он это как сообщить-то успел?

— По телефону. Там же в посольстве нужная ЭВМ установлена, так что о том, что он просил, знает только два человека, включая товарища Коробову.

— Ты ему сам позвони, уточни — а то мало ли что он наплетет.

— Да он всегда… но все же напрасно он еще никогда языком не молол вроде. Но ты прав, я ему в любом случае завтра позвоню, у меня уже несколько вопросов появилось… и этот вопрос тоже задам.

Жить я устроился в посольстве. Вообще-то у посла имелась отдельная резиденция — не самый маленький особнячок ближе к официальному центру Дар-Эс-Салама, но мне он пока не подходил: в посольстве по крайней мере была система связи с Москвой (и вообще с Советским Союзом), оттуда даже по телефону можно было поговорить. Правда, связь эта была довольно специфической, ей пользоваться можно было сейчас всего часа четыре в сутки, причем часто два-три часа из этих четырех приходились на ночное время. Потому что связь осуществлялась через спутники: в небе летали два спутника связи, которые официально обеспечивали передачу программ Центрального телевидения в Сибирь и на Дальний Восток. Но через них же можно было и «цифровую» связь обеспечить — вот только из Танзании спутники были видны недолго и не на каждом витке. Поэтому расписание «периодов связи» висело в радиоцентре посольства и я предпочитал в это время именно здесь и находиться — а бегать по ночам из резиденции в посольство мне что-то не особо хотелось.

Зато именно для нашего посольства связь через спутники получалась очень простой: когда спутник из Танзании был виден, им кроме нас вообще никто не пользовался и никто разговоры не прерывал. А так как у нас было в системе целых четыре цифровых канала, народ в посольстве этим тоже активно пользовался, общаясь со своими родными в Союзе. То есть после моего вступления на должность пользоваться начал: раньше во-первых по инструкции было запрещено эту связь использовать «в личных целях», а во-вторых, для работников посольства такие разговоры оказались бы слишком уж дорогими: переключение линий из ЦУПа в общую сеть оценивалось по самому дорогому междугороднему тарифу — это даже если в Москву звонить, а уж обычная междугородняя связь… отсюда ее ведь даже оплатить возможности не было. Но я «воспользовался своими полномочиями»: Посол-то от посла отличается в том числе и тем, что он имеет полное право действовать в стране от имени Советского правительства — вот я подействовал слегка. Даже больше «подействовал»: все же советских людей здесь работало довольно много, так что я распорядился открыть в консульстве отдельный переговорный пункт, чтобы наши люди могли домой хоть иногда позвонить. Правда, тут опять приходилось учитывать своеобразное расписание сеансов связи — но люди радовались и тому, что удалось для них сделать.

Мне Зинаида Михайловна в одном из разговоров намекнув, что весной собираются еще два спутника запустить и у нас уже и днем больше времени для бесед появится, но пока с ней я все же общался ночами. А днем… В один из дней мне позвонил товарищ Судоплатов на предмет уточнить насчет моих «предположений относительно ниобия», и мы проговорили с ним минут сорок (то есть до тех пор, пока спутник не «ушел») но разговор оказался очень результативным: меньше чем через неделю в Танзанию прилетела группа из полутора десятков геологов, а я успел об их грядущей работе договориться с Джулиусом. Мне вообще этот парень (а он был всего-то на четырнадцать лет меня старше) очень нравился тем, что с ним о чем угодно можно было договариваться очень просто (при условии, что Танзании за это платить не требовалось). И мне даже удалось с ним договориться о создании танзанийско-замбийской авиакомпании, полностью частной и вообще лично мне принадлежащей — а с руководством Замбии он уже сам как-то все вопросы утряс. Что по этому поводу высказала мне Зинаида Михайловна, навсегда останется между нами, и я совсем даже не уверен, что и мнение Пантелеймона Кондратьевича она мне передала без существенных терминологических искажений. Но вот три реактивных «Буревестника» в столицу Танзании прилетели в самом начале марта, а «Соколы» (я их сразу два десятка попросил) мне пообещали морским путем доставить ближе к маю. Но насчет товарища Пономаренко (точнее, его слов) я так и остался в сильных сомнениях: все же, если я верно помнил, в СССР уже танзанийских пилотов обучали, то есть самолеты и без меня сюда отправить планировалось.

Но долго мне на эту тему думать не пришлось: сразу после того, как в посольстве все дружно отметили праздник восьмого марта, мне позвонила уже Зинаида Михайловна и сообщила, что она очень хочет со мной повидаться. И что для исполнения своего желания она за мной в ближайшие дни пришлет самолет, который меня непосредственно из Танзании в Москву и доставит. Причем даже без промежуточных посадок. А вот зачем я ей так срочно понадобился, она объяснять не стала…

Глава 24

Честно говоря, я думал, что за мной пришлют что-то вроде Ил-62: слышал, что испытания этой замечательной машины уже почти закончились. Но прилетел самолет ну очень неожиданный: Ту-95, правда, как выяснилось чуть позже, «в пассажирском варианте». С очень комфортабельным салоном на два десятка пассажиров, в нем даже диван-кровати были установлены. И вот на нем я и убыл в Москву. Тоже, по моим ощущениям, не особо роскошный вариант: раньше я только слышал, что машины очень шумная, а теперь это услышал. И из самолета (он сел на Чкаловском аэродроме) я вышел с опухшей головой и совершенно невыспавшимся: внутри поспать из-за шума мне так и не удалось. А так как поспать (и отключить мозг) мне так и не удалось, я весь полет размышлял над тем, зачем я так срочно в Москве понадобился, что за мной даже такой самолет прислали. Впрочем, еще думал и о том, что появился шанс все же к жене и детям заскочить — но реальность все мои надежды развеяла.

Развеяла потому, что оказалось, что я понадобился именно Зинаиде Михайловне (правда, она все же догадалась с собой в Москву и Лиду все же захватить), так что хотя бы ночь и кусочек утра мы провели вместе: нам отдельный и очень неплохой номер в «Метрополе» выделили. А Зинаиде Михайловне я срочно потребовался затем, что я, оказывается, «по мелочи» наговорил, запрашивая разные поставки всякого в Танзанию, уже почти на два миллиарда рублей, но ее не сумма возмутила. Ее, напротив, заинтересовало то, что в своих обоснованиях я указал, что все такие вложения окупятся буквально за пару лет — и она решила из меня вытрясти, а не стоит ли такую же схему и для СССР разработать. Потому что если получится и у нас подобный трюк провернуть, то мне вовсе не обязательно сидеть в далекой Африке. И она эту идею попыталась «продавить» через Совмин и Политбюро — но получила отлуп, причем с формулировкой «у предложения отсутствует экономическое обоснование» и очень захотела от меня такое обоснование немедленно и получить. А для этого притащила в Москву и плановый отдел министерства почти в полном составе…

Ну, ситуация с плановиками мы детально разобрали за день, и все разошлись взаимно довольные друг другом: я ведь по сути дела «доказал» товарищу Коробовой, что специалисты к нее работают исключительно грамотные и они все рассчитывали правильно. Просто тут лишний раз был подтвержден еще и тезис о том, что деньги — это мера овеществленного труда, а если у рабочего-танзанийца зарплата будет в районе ста семидесяти рублей, а у советского — слегка за тысячу, то совершенно естественно рентабельность (по полному циклу производства) предприятия в Танзании окажется в шесть раз выше. И это — «при измерении средней температуры по больнице», а в некоторых отраслях, где еще и «природная рента» (точнее, цена ископаемых) составляет заметную часть, рентабельность может и гораздо большей получиться. А так как я изначально считал именно рентабельность советских инвестиций в Танзании именно с точки зрения пользы для СССР, оно так и получилось.

Еще я очень детально смог объяснить, почему года через два, когда Союз свои вложения в экономику Танзании вернет, рентабельность этих производства в самой стране начнет довольно быстро падать: нам (то есть СССР) будет очень выгодно, если там зарплата у рабочих начнет быстро расти и труд «овеществляться» будет уже гораздо дороже (в циферках): африканцам будет гораздо выгоднее основную торговлю вести именно с Советским Союзом (из-за того самого пресловутого 'паритета покупательной способности), а более обеспеченный танзанийский рабочий востребует и больше товаров из СССР. Просто потому, что экономика, опирающаяся на население в двенадцать миллионов человек, не в состоянии производить все, для этой экономики необходимое — но она сможет производить много такого, что позволит это необходимое обеспечить путем внешней торговли. Ну, ту же гвоздику и орехи кешью, ниобий и еще довольно много чего крайне полезного. Правда, при условии, что она сначала сможет обеспечить базовые потребности собственного населения — а это еда, жилье, медицина и образование. И если с образованием товарищ Ньерере успел заложить какую-то неплохую основу, то на все остальное у него пока просто средств нет — но если ему эти средства предоставить…

После обеда второго дня моего пребывания в Москве я еще успел побеседовать в Пантелеймоном Кондратьевичем, и то, что я наметил в Африке, его очень сильно заинтересовало:

— Мне тут принесли почитать очень интересный фантастический рассказец, за авторством аналитиков из твоего института… бывшего института. И там расписано, как всего за два года из этой, как ты любишь называть, жопы мира будет выстроена процветающая и очень современная страна. А если мы обеспечим им поддержку еще лет на пять…

— Мне посему-то кажется, что про следующие пять лет в этом рассказике ничего вообще написано не было.

— Ну да, не было, но если экстраполировать…

— А тут нельзя экстраполировать, в принципе нельзя. Сейчас в той же Танзании, грубо говоря, ничего нет, и если туда поставить сотню простых бытовых холодильников, то число холодильников в стране вырастет сразу в двадцать раз. Но если мы поставим еще сотню, то рост окажется уже меньше, чем двойной…

— А… понял, умеешь ты наглядно и понятно объяснять.

— Ну так я продолжу: мы сейчас вкладываем, как подсчитала Зинаида Михайловна, два миллиарда рублей — и это, между прочим, за год по сути увеличит бюджет страны более чем вдвое. Миллиард мы вернем в течение года хотя бы потому, что получая оплату за поставки натуральным продуктом мы попросту монополизируем мировой рынок гвоздики. Увеличим ее цены на треть — и ее все равно всю буржуи купят, просто потому, что гвоздика эта всегда была лишь приправой, ее в домашнем хозяйстве нужны не килограммы, а граммы и купить пакетик за доллар или за полтора… любая домохозяйка даже на цену обращать внимания не станет, ей пакетика хватит на пару лет. А получится с миру по нитке в чистом виде. Но долго мы так монополию удержать не сможем: танзанийцы сами или вообще жители других тропических стран захотят ее задорого иностранцам продавать, плантации расширят — и рынок вообще обрушат. А там такого не надо, так что эти деньги мы сможем только одноразово, то есть в течение одного года у буржуев воровать, даже, скорее, одного сезона. Но выручкой мы обязательно будем должны с Танзанией поделиться, поставив им всякое полезное в других целях оборудование. Я тут списочек подготовил…

— Но ты же понимаешь, что эти два миллиарда нам придется из собственной экономики вытащить? А мы, между прочим, деньги не печатаем, мы их своим и очень непростым трудом зарабатываем!

— Вы сделали небольшую ошибку в рассуждениях, одно лишнее слово поставили: деньги мы зарабатываем трудом, и это вы очень верно заметили, но не только своим. А мы будем да, свои деньги вкладывать в Африку, но вкладывать мы будем высокотехнологичный труд, а Африка взамен нам даст много низкоквалифицированного труда. У них другого просто пока нет, а тот, что есть — никто его брать не хочет, ну а мы и можем, и хотим продукцию такого труда менять на продукцию нашего. Тот же текстиль — он уже летом в приличных количествах к нам пойдет, но его пока они мало могут делать — а если мы поставим туда станки, прядильные, ткацкие, прочие, для текстильной промышленности необходимые, то мы уже сможем от них получать тканей гораздо больше, причем получать их начнем почти сразу после проведения этих поставок.

— Пример хороший, согласен.

— Да, и это пример не того, что мы вот можем страну облагодетельствовать, а пример того, как мы, благодеяние для страны все же проводящие, по сути вкладываем эти деньги уже в свою экономику. Мы таким образом вовлекаем именно в свою экономику труд людей в других странах. У нас все же, как ни крути, людей маловато…

Ну да, двенадцать миллионов из Танзании и почти четыре из Замбии очень сильно Союзу помогут в развитии всякого. Если их направить в правильную сторону деятельности, то очень сильно помогут, а заодно и себе помогут выбраться из почти непреодолимой нищеты. Вот фокус тут заключался в том, что сами эти страны из нищеты были выбраться не в состоянии, а никто из капиталистов им помогать в этом в принципе не собирался: ведь у нищего можно забрать куда как больше, чем у зажиточного. Потому что нищий, чтобы прокормиться, готов за гроши продавать то, что в других странах стоит очень дорого. И даже после такой продажи у него не будет денег на собственное развитие.

В Танзанию я вернулся исключительно «вовремя» и принял участие в очень торжественном мероприятии: проезду первого поезда от Дар-Эс-Салама до Лусаки. Путешествие так себе: трое суток в поезде — удовольствие не самое желанное. Но для двух стран это было действительно очень важным делом: у Замбии появилась возможность достаточно дешево отправлять свои товары за границу. И дело не в том, что раньше эти товары никто не брал, а в том, что теперь, благодаря недорогому транспорту, сами замбийцы за них смогли получать больше иностранной валюты. Ту же медь, например, в Лусаке иностранцами продавали уже не по тридцать с чем-то долларов за тонну, а не менее чем по пятьдесят. На самом деле, пока почти вся добыча меди велась на принадлежащих иностранцам рудниках, они эти деньги забирали теперь как «плату за перевозку», то есть должны были в таком виде забирать. Некоторое время должны были так забирать: в поезде ведь я не один ехал, для такого торжественного события там собрались и Джулиус Ньерере, и президент Замбии Кеннет Каунда — а так как в поезде делать особо было нечего, мы почти всю дорогу разговаривали обо всяком (ну, когда не спали, конечно). Поэтому (ведь разговоры-то получились очень интересными) мы все в Лусаку приехали страшно невыспавшимися, но и страшно довольными.

Обратно ехать на поезде у меня желания не было ни малейшего, да и Джулиус вовсе не мечтал еще трое суток засыпать под стук колес, так что мы сели в подлетевший «Буревестник» и через четыре часа отправились по домам. Не знаю, как Танзаниец, а я, вернувшись в посольство, спать не бросился, а просидел там (буквально спички в глаза вставляя чтобы они не закрылись случайно) до очередного «сеанса связи» и опять позвонил Зинаиде Михайловне:

— Доброй ночи, уважаемая Зинаида Михайловна! Вы. Конечно, будете смеяться, но это снова я и снова с небольшой просьбой. И, как всегда, с просьбой довольно срочной, но совершенно не новой: я тут посовещался с парочкой местных президентов, и мы пришли к выводу, что железку до Лусаки нужно расширить, сделать ее двухколейной…

— У тебя совесть есть, гамадрил? Уточняю сразу: речь только об этой дороге пойдет?

— Вы мои ожидания. Как всегда, не обманули: конечно же нет! ПО самым предварительным прикидкам только в Танзании потребуется еще примерно четырнадцать тысяч километров новых дорог выстроить, и в Замбии, не побоюсь этого слова, десятку. В смысле, десять тысяч километров.

— Рельс тот же, пятьдесят пятый?

— Да. И те же шпалы.

— А сами они когда смогут себе шпалы изготавливать?

— Не раньше чем через год, к сожалению. А насчет рельсов вообще даже примерно посчитать не получается: железа вроде можно много на месте делать, а вот с марганцем — это от геологов зависит, но они пока другим все же заняты.

— Ну, если рельсы будут, в смысле, дороги железные, то можно им марганец и подкинуть. И чем скорее, как я понимаю…

— Нет, тут пока еще с черной металлургией кони лишь выбирают место для валяния, так что… в любом случае буду держать вас в курсе…

— А куда ж ты денешься-то!

— И извините, что снова разбудил.

— Можешь не извиняться, я из-за тебя спать ложусь в три ночи. Но не переживай, я и днем пару часиков добираю, и утром на службу сломя голову не спешу. Значит, вторые пути на две с половиной тыщщи верст… четыре миллиона только шпал… Считай, что до Нового года все получишь, контракты можешь уже подписывать. Или ты как, опять частную социалистическую компанию товарища Шарлатана там организуешь? Все, иди уже спать, и завтра не звони: я трубку принципиально брать не стану. Завтра не стану…

С железными дорогами в Танзании все было странно: новая была проложена с так называемой капской колеей в тысячу шестьдесят семь миллиметров, то есть в три с половиной фута — как и все дороги на Юге Африки. А остальные были с «германской» колеей в тысячу миллиметров — и это создавало определенные сложности в перевозке некоторых грузов. Серьезные трудности, особенно для производства стали: основные плантации кешью находились на юге страны, а вот железная руда в довольно больших объемах была на севере. Там эту руду можно было вообще просто лопатой грести: почва чуть ли не наполовину из руды и состояла, ее требовалось только от «органики» перед закладкой в печь отмыть. Казалось бы, причем тут орехи? Но это только казалось, что не причем.

Угля в Танзании действительно было много, вот только коксующегося не было совсем. Пожтому советские инженеры предлордили ставить не домны, а печи по прямому восстановлению железа: для получения раскаленного «синтез-газа» в принципе любой уголь годился, а из газогенератора выходил газ именно раскаленный, с температурой в районе тысячи градусов, и он железо в такой печи восстанавливал без дополнительного нагрева. Потом, конечно, это железо требовалось переплавить в электропечах, а электричества пока в достатке не было — однако это я вообще проблемой не считал: угольные шахты быстро расширялись и новые уже строились, так что скоро и электростанции заработают. Но в электропечи из железа получится только то же самое железо, просто уже не «пористое» — а нужна-то была сталь! И чтобы сделать из железа сталь, нужно было в расплав подкинуть углерода, а с ним как раз проблемы и возникали: местный уголек мог железо лишь испортить, столько в нем было золы с кучей всяких вредных веществ. А вот шелуха орехов Кешью после того, как в отдельных ретортах из нее вытащат все летучие (и довольно ценные) вещества, для превращения железа в сталь годилась просто идеально. Однако возить ее в юга на север на осликах (или даже в грузовиках) было слишком уж накладно.

Да и сам уголек: месторождения его были найдены большей частью тоже на юге страны, а всегда выгоднее возить уголь к руде, а не наоборот. Так что вопрос об унификации железных дорог был поднят, но так в подвешенном состоянии и оставался. Потому что на его решение опять денег не было: ведь мало рельсы переложить, нужно еще и с локомотивами и вагонами что-то сделать. Про локомотивы я уже упоминал: сотня древних, как известно что, дровяных паровозов как-то еще обслуживало северные линии, и они таскали почти столь же древние вагоны. А ко капской колее бегали уже очень современные германские дизельные локомотивы, таскающие новенькие (и тоже германские) вагоны. И на юге обслуживание железной дороги уже обходилось почти что втрое дешевле чем на севере, так что при смене путей и подвижного состава все бы за несколько лет окупилось… но на замену денег как не было, так и не будет, поскольку все их съедали текущие расходы. И у меня денег тоже лишних не было, СССР и так очень крупно в страну вложился…

И я бы еще долго голову ломал над тем, как с такой проблемой разобраться, но Зинаида Михайловна (через неделю после нашего разговора) прислала мне в помощь забавную семейку: Муж — Юра Зайцев — был «железнодорожником», но не путейцем, а инженером по производству всякого железнодорожного и металлического оборудования. А жена его Лена — ее товарищ Коробова буквально «от сердца оторвала» — была как раз экономистом-плановиком и до переезда в Африку работала заместителем начальника отдела, заведующего производством ТНП в Местпроме, где отвечала за «исследование спроса». И вот они вдвоем взяли на себя решение этой проблемы. Ну как «вдвоем»: у них к середине июля уже собралась группа советских специалистов численностью человек в двадцать, и эта команда принялась решать проблему «комплексно», причем с самого, так сказать, начала.

То есть самое начало я успел «заложить»: по моему мнению Танзания «не добирала» на экспорте орехов кешью много миллионов долларов. Очень много: цена на орех (обработанный) колебалась в районе пары долларов за килограмм, а Танзания орехи отправляла за границу примерно за сорок пять-пятьдесят центов. Просто потому, что экспортировались орехи в скорлупе, а в Индии, которая была основным импортером, с ореха кожуру сдирали, сами орехи тщательно обжаривали чтобы все ядовитые вещества улетучились — и продавали готовый продукт вчетверо дороже. Я заказал в Нижнем установку по лущению и дальнейшей переработке орехов, и небольшой заводик (производящий примерно пять тонн продукта в сутки) уже заработал — а он в качестве отхода еще и тонны две чистейшего уголька выдавал. Немного, но этого должно было хватать для производства (из пористого железа) примерно пятисот тонн не самой паршивой стали.

А первый железоделательный заводик уже готовился к пуску на противоположном конце страны — и вот туда эти ребята столь ценный уголь и отправляли (пока что на грузовиках). Но не просто отправляли, а расфасованный по мешочкам из сизаля (которые можно было в печь вообще целиком кидать), а рядом с металлургическим гигантом (который на первой очереди в сутки должен был выдавать около пятидесяти тонн металла) срочно ставился прокатный стан, на котором должны были катать арматурную проволоку. И еще один стан, исключительно проволочный, рядом с которым уже ставился простой гвоздильный станок: оказывается, спрос на гвозди здесь категорически не удовлетворялся и гвозди (импортные) продавались вообще за какие-то бешеные деньги. А они собирались уже к октябрю ситуацию «исправить» и одновременно с резким сокращением доходов ушлых импортеров гвоздей еще и изрядную денежку в бюджет страны принести: завод-то строился как государственный и все доходы с него поступали в казну.

В принципе, копеечка с гвоздей должна была поступать не особо большая — но падение цены на них сильно бы порадовала народ, а основной доход от завода должен был идти от использования арматуры. Не от продажи: всю арматуру (по крайней мере на ближайшие пару лет) было намечено использовать для изготовления всяких бетонных изделий (и, в первую очередь, бетонных шпал), и доход этот вообще должен был образовываться в СССР. Даже не доход, а сокращение расходов на изготовление и перевозку этих шпал в Африку…

А чтобы шпалы делать бетонные, кроме арматуры еще и цемент требовался, который раньше в стране не производился — так что четверо инженеров из этой группы быстренько строили уже заводик цементный. Тоже небольшой: они вообще все проекты «первой стали индустриализации» взяли из опыта послевоенных нижегородских артелей, слегка их адаптировав под местные условия. И да, продукция таких небольших заводиков обходилась заметно дороже, чем на заводах-гигантах, но у нее было два важнейших преимущества: во-первых, она была «своя», то есть для ее приобретения не требовалось тратить валюту. А во-вторых, она оказывалась заметно дешевле импортной просто потому, что не требовалось тратиться на ее перевозку, погрузку и разгрузку. И в первый год «индустриализации» все это особо больших выгод стране вроде и не давало — но если посчитать повнимательнее…

Для того, чтобы было не чем внимательно считать, в Дар-Эс-Салам привезли еще парочку «средних» ЭВМ, и одну сразу поставили в срочно строящемся Танзанийском университете. А с преподавателями… для начала там было намечено в качестве преподавателей нанимать опять советских специалистов, хотя просто найти пару сотен человек, относительно свободно говорящих хотя бы на английском, было очень и очень непросто. Но сколько-то таких нашлось (и я сильно подозреваю, что этих специалистов большей частью 'от себя отрывал Павел Анатольевич), а так как уже Джулиус с открытием этого университета страшно спешил и выделил на строительство (как самого университета, так и жилого городка возле него) огромные по местным понятиям деньги, то первого сентября в нем уже встретили первых студентов.

Так себе студенты, в основном это была молодежь, окончившая всего лишь семилетние школы — но пока что в стране других «студентов» и найти было невозможно. Совсем невозможно, ведь даже для обучения в старшей школе местных за границу отправляли. Так сто пришлось снова воспользоваться «опытом предков»: для того, чтобы из студентов все же выросли нормальные инженеры, врачи, агрономы и учителя, на первом курсе им устроили фактически «классический рабфак». И это, кстати, позволило и из Замбии примерно сотню студентов набрать…

В октябре я снова ненадолго вернулся в Союз, правда не в Москву, а все же в Пьянский Перевоз, с проделать это уже оказалось куда как проще, чем в первом моем путешествии. В Аэрофлот начали поступать новенькие лайнеры товарища Архангельского, очень напоминающие знакомые мне «Ту-154», и вот этот самолет спокойно долетал из Каира в Дар-Эс-Салам, а на обратном пути и до Москвы из Каира без посадки летел. Так что на дорогу я вообще потратил по сути «одну ночь» — ну а затем еще примерно неделю «отдыхал» дома. Потому что оказалось, что улетая в Африку я с женой очень уж бурно прощался — а теперь она домой вернулась с новым нашим сыном. И я тут же бросился звонить начальству с просьбой меня уволить нафиг –однако Пантелеймон Кондратьевич в ответ на мою просьбы ничего не сказал (как и Павел Анатольевич, впрочем). А вот Светлана Андреевна через три для донесла до меня «решение властей»:

— Вовка, ты пойми только правильно: сейчас тебе просто нельзя уезжать из Замбии и Танзании. Тут, конечно, больше вина Пантелеймона Кондлратьевича, ведь он наплел тамошним президентам, что отправляет к ним специалиста, который там всю экономику раскрутит. Но наши уже специалисты пришли к странному выводу: ты там можешь вообще ничего не делать и в потолок плевать с утра до ночи — но пока ты там находишься, все наши проекты там успешно выполняются. А если ты уедешь, то…

— То есть мне и там приходится быть чудо-мальчиком…

— Честно говоря, я и сама прекрасно вижу, что ты уже далеко не мальчик. Но вот чудом ты быть пока не перестал, и это замечательно! И решением правительства тебе, в твою — обрати внимание. В твою личную танзанийско-замбийскую авиакомпанию передаются два новых лайнера, и ты можешь домой летать когда захочешь… да хоть на выходные летать, причем за счет государства. Или можно… нет, Лида к тебе переезжать точно не захочет, так что пока вот так. И вот еще что: мы тут посчитали немножко твои схемы развития экономики в тех краях, и я, если ты будешь не против, к тебе где-то после ноябрьских заеду: мы так и не поняли, как ты такую быструю индустриализацию просчитал и по сельскому хозяйству тоже. То есть по нему к тебе твоя двоюродная хочет человек пятнадцать на стажировку направить. Ну а я еще и по некоторым уже исключительно своим, не институтским, вопросам кое-что уточнить хочу. То есть не сама хочу, с меня руководство ответов требует. Поможешь?

Глава 25

Хорошо, когда тебе помогают «воспоминания о будущем». В свое время я (поддавшись на рекламу от Тиффани) купил жене в подарок небольшой гарнитур (колечко и серьги) с очень редким синим камешком — и в рекламной брошюрке, приложенной к гарнитуру, было очень детально расписано, почему эти камешки такие редкие (и дорогие). Поэтому я сразу троих геологов отправил эти камешки искать, и даже им пальцем на карте показал, где именно их искать нужно — и они летом камешки нашли. А Джулиус — поддавшись на мои уговоры — выпустил указ о том, что за вывоз этих камешков без государственной лицензии, если вес камешка превышает пять карат, нарушитель приговаривается к смертной казни. И указ этот был в местной прессе опубликован, но вряд ли хоть кто-то смог бы его нарушить: месторождение было почти сразу обнесено стальной стеной (из СССР целое судно с профлистом для этой цели было отправлено), по периметру стояли армейские отряды, никого к нему даже близко не подпускающие. И около сотни рабочих тщательно просеивали землю в поисках этих удивительных камней. А чтобы все это имело хоть какой-то смысл, специально обученные люди провели переговоры все с той же Тиффани — и средняя цена отгрузки камней за океан колебалась в районе тысячи долларов за карат. А после огранки камни стоили уже много дороже, но это было уже точно не танзанийскими трудностями, точно так же, как и то, что народ по всему миру бросился что-то подобное искать сразу после того, как «Танзания Экспресс» написала, что мировые запасы танзанита составляют что-то около двадцати тонн, а вот алмазов в мире — многие тысячи и даже сотни тысяч тонн. Но я все же смог убедить Джулиуса, что конкуренция ему точно не грозит — а вот лишняя сотня миллионов долларов стране всяко не помешает.

Пока что отгрузки ценного камешка составляли жалкие килограммы, но товарищ Ньерере, хотя и был учителем в основном биологии, но арифметику тоже знал и деньги считать умел неплохо — и понимал, что избыток предложения цены сильно опустит, так что наращивать добычу пока не спешил. А на выручку с камней он приобрел еще кое-что полезное на предмет индустриализации своей страны (в СССР приобрел, а еще кое что закупил в Венгрии и в Германии, полностью игнорируя предложения капиталистов) и насчет энергетики он тоже решил побеспокоиться. А раз решил, то и побеспокоился (ну вот такой он был решительный товарищ) — и договорился о «совместной работе» с товарищем Кимом.

Потому договорился, что наши геологи, рыщущие в поисках всякого полезного по стране, нашли действительно очень большое месторождение бурого угля — а в Корее добыча и переработка этого угля превратилась уже в отдельную и очень «продвинутую» отрасль промышленности. И оттуда приехали (где-то в конце ноября уже) несколько тысяч профессионалов буроугольного дела, сразу же приступивших к добыче этого угля и его переработке. То есть сначала они уголь этот стали «перерабатывать» в топке привезенной из Кореи небольшой (на двенадцать мегаватт) электростанции, но всю вырабатываемую энергию корейцы тратили на стройке уже настоящего «буроугольного комбината», в составе которого поднимался довольно немаленький химический завод, уже «большая» электростанция на сто двадцать мегаватт, работающая на буроугольном коксе, фармацевтическая фабрика, еще что-то. То есть очень даже дофига всего, включая кирпичный завод и небольшой завод уже по производству стекла.

Чтобы все это хоть как-то работало, из СССР в Танзанию привезли десяток тысяч грузовиков (семитонных ЗиСов), и сразу в трех городах открылись школы водителей. А немцы в городе Морогоро выстроили «Центральные железнодорожные мастерские». Это они назывались «мастерскими», а на самом деле у них получился настоящий (хотя и не очень большой) завод, где можно было отремонтировать все, хоть какое-то отношение к железным дорогам имеющее. Немцы вообще в этом городе очень много чего выстроить успели: электростанцию поставили на шестнадцать мегаватт (угольную), аэродром рядом с городом выстроили, и даже открыли там «сельхозакадемию»: мне немецкий посол Вальтер Леманн, с которым мы приятельствовали, сказал, что «у немцев очень хорошая школа сельского хозяйства в Танзании» имеется, еще со времен Германской Восточной Африки приличная база была создана. И даже сизаль, который в больших количествах выращивался именно в этом районе страны, сюда немецкие колонисты и завезли. Правда как раз в этих краях немецкие агрономы выращивать что-то съедобное категорически не рекомендовали: вокруг было очень много золотых рудников, где золото из породы ртутью вытаскивали, и землю в этих краях уже изрядно отравили. А вот тот же сизаль или, скажем, хлопок здесь выращивать смысл имело.

Правда, у Вальки (я с ней на эту тему отдельно поговорил) мнение было несколько иное и она решила и в Морогоро отправить с полдюжины специалистов — чтобы «оконтурить зараженные земли». Тем более, что в любом случае зимой в СССР агрономам делать было особо нечего, а слетать в далекую Африку уже особой проблемы не составляло: из Москвы в Дар-Эс-Салам самолет летал уже по два раза в неделю.

А из танзанийской столицы теперь в любой относительно крупный город страны тоже добраться было нетрудно: «Соколы», как мне кажется, теперь в дневное время в основном в воздухе и находились. Причем треть летчиков в трех авиаотрядах были как раз немцами. Мне вообще казалось, что Германия занялась «новой африканской экспансией»: они вкладывали весьма заметные деньги во многие проекты в Африке, причем инвестиции были явно «долгоиграющими», быстрой отдачи не обещающими. Но «окапывались» в Танзании и в Замбии германцы основательно, и причины этого тоже были понятны: насчет той же меди — так в Германии ее избытка не было, а потребность росла с каждым днем, так что когда товарищ Каунда решил провести национализацию всех медных рудников (выкупив их все у английских буржуев за деньги все же), Германия ему предоставила очень значительный кредит. И возвращать этот кредит замбийцам нужно было не деньгами, а медью — и немцы заранее ее количество оговорили, так что изменения цены меди на мировых рынках на тоннаж возврата средств уже не влияло — а цены почти сразу после этой национализации поползли вверх. Пока только поползли, а не поскакали — но тенденция была уже всем понятна…

Домой, к жене и детям, я теперь летал примерно раз в месяц — и эти визиты помогали мне все же не сходить с ума. Я еще Лиде привез в подарок гарнитур из танзанитов (на этот раз в него еще и ожерелье входило с камнем карат в пятнадцать. Сам я на такой подарок, наверное, не расщедрился бы, но мне все это богатства лично Джулиус подарил (как он сказал, «для твоих женщин»). И я уж не знаю, что он о «моих женщинах» думал, но я привез серьги и перстенечек маме в подарок, Марусе тоже гарнитур обломился (правда, без браслета и с камнем на ожерелье карат примерно в пять), Маринке неплохие серьги с браслетом привез: Джулиус что-то там посчитал и решил, что Тиффани — это, конечно, хорошо и выгодно, но ведь можно и мимо них «настоящие деньги» получать — и выписал несколько огранщиков и ювелиров из Индии, которые для меня все эти украшения и сделали. Я, считаю, их честно заработал: научил танзанийских товарищей, как делать камни идеального синего цвета, убирая бурый оттенок — а это цену камней более чем удваивало.

Ю Ю тоже без подарка не осталась, а вот Вальке не повезло: ей я «каменный цветок» преподнести не смог. Точнее, не сумел: когда она прилетела на пару дней в Танзанию чтобы посмотреть, как там ее специалисты трудятся, Джулиус ее наградил каким-то своим танзанийским орденом и сам ей танзанитовый гарнитур преподнес. За дело преподнес, хотя частично все же авансом: двоюродная по своим каналам пробила «внеплановое» изготовление двух небольших карбамидных заводика (угольных) для Танзании, и в январе они уже заработали. А какой прирост урожаев они обеспечат, руководство страны уже очень неплохо представляло…

Еще один такой же завод начал строиться в Замбии — а у «угольных» аммиачных производств было одно интересное достоинство, несмотря на то, что продукт обходился несколько дороже, чем вырабатываемый из газа: эти заводы получались «энергетически избыточными». Потому что газогенератор, вырабатывающий синтез-газ (то есть водород, нужный для производства аммиака) этот газ выдавал нагретым более чем до тысячи градусов — и котлы-утилизаторы это «ненужное тепло» быстро превращали в электричество, причем электричества получалось больше, чем само производство потребляло. А если еще и получаемый при этом угарный газ сжигать в кислороде в пароперегревателях, то сверхкритические четырехцилиндровые турбины вообще в общую сеть изливали мегаватт так по двадцать энергии, разве что самую малость поменьше. Но для страны, где еще пару лет назад эти мегаватты можно было пересчитать по пальцам рук… ладно, шести рук, но тем не менее, эти «попутные» мегаватты значили довольно много.

А я большую часть времени мотался между Дар-Эс-Саламом и Лусакой: все же послом-то меня назначили сразу в две страны. На самолете мотался, так как поезда тут ездили все же весьма неспешно. И обсуждал с президентами и всякими министрами «очередные задачи советской власти». Вот только задачи эти уже не я придумывал в основном, мне предложения из Москвы присылали (и из Горького тоже они потоком шли: Зинаида Михайловна, несмотря на постоянные угрозы уйти на пенсию, так их и не реализовывала).

В конце весны в Танзании заработала вторая очередь «металлургического гиганта» и одновременно начал строиться (уже самими танзанийцами) еще один такой же завод, а товарищи Зайцевы приступили к «коренной модернизации» железных дорог. Причем решать задачу они стали в тесной кооперации с немцами: из Германии поступал новый подвижной состав, а наши занимались модернизацией путей, постепенно переводя их на капскую колею. И для этой работенки тоже немцев активно задействовали: они выстроили электростанцию на пятьдесят с чем-то мегаватт и рядом с ней поставили заводик, занимающийся переплавкой стального лома. Главным образом переплавкой рельсов, а из полученного металла тут же германский рельсопрокатный стан катал новые рельсы, которые укладывались на новые пути. При том старые паровозы с работы снимались, но их все же на лом не отправляли: в Центральной мастерской их «немного дорабатывали» и они уже могли и по капской колее бегать. Все же с топливом для дизельных локомотивов пока было неважно, а вот с дровами все же особых проблем не наблюдалось…

Впрочем, в обозримом будущем Зайцевы предполагали железные дороги перевести на электротягу, для чего в Мпембе, неподалеку от замбийской границы и возле железной дороги между странами, был выстроен завод по производству контактного провода. Еще где-то они построили завод, на котором бетонные столбы для железной дороги делали — а вот изоляторы и прочую электрическую арматуру все же из СССР везли.

Я думаю, что руководство Танзании никогда на замену путей на старых дорогах не согласилось бы — но по составленным в Москве планам новых дорог должно будет выстроено в разы больше чем уже имелось старых, а в такой ситуации разнобой в колеях оказывался просто уже недопустимым, так что на очередном своем партийном съезде они решили, что овчинка все же выделки стоит. Но тут все же авторитет самого Джулиуса сыграл, пожалуй, решающую роль: он же действительно был «самым образованным танзанийцем» и его арифметическим выкладкам (который ему через меня как раз Юра Зайцев передал) они просто поверили…

В отпуск я уехал в СССР, в начале августа уехал и с огромным удовольствием провел три недели с семьей в Пьянском Перевозе. А еще нас свозила на очень интересную экскурсию Валька — и до меня дошло, с чего это она с такой хитрой мордочкой со мной насчет обеспечения всей страны зеленью в зимнее время спорить не стала. Она первые пятьсот гектаров теплиц, выстроенных поблизости от Горьковской АЭС вдоль речки Лапша, почти полностью засадила ананасами и бананами. В основном все же ананасами, и эти ананасы уже начали поступать в магазины, а вот с бананами, которые растут все же очень долго, мне было не очень понятно — и у меня к Вальке возникли вопросы. На которые она, все так же ехидно улыбаясь, ответила:

— А мы тут не обычные бананы выращиваем, в смысле не большие желтые. А маленькие и красные, они очень вкусные — но, к сожалению, их перевозить, скажем, из Африки или Южной Америки почти невозможно: портятся быстро. А вот если их на месте выращивать… все равно же это тепло просто теряется, так почему бы его не использовать?

— А сама теплица, значит, ничего не стоит…

— Стоит, и стоит дорого. Но ты же сам говорил, что если тут помидоры с огурцами выращивать, то только этот комплект всю страну овощами прокормит. А ведь теплицы при атомных станциях уже начали много где строить, и надо, чтобы от них все же людям польза была. Нашу область помидорами и огурцами мы одним Перевозом обеспечиваем, причем так обеспечиваем, что на приусадебных участках колхозники уже их даже для себя не выращивают, их в магазине купить проще и дешевле.

— То есть ты подрубила крестьянам сук…

— Нет, мы же не только этими двумя культурами занимаемся. Сейчас с приусадебных вся область обеспечивается салатами разными, редиску давно уже круглый год купить где угодно не проблема, и эту, японскую, про которую ты мне всю плешь проел… дайкон. Пока тебя не было, у меня в институте уже почти сорок человек орденами обзавелись за разработку методик выращивания очень много всякого чего: сейчас из области в торговлю больше двух десятков одних только салатов разных видов поступает тонн по тридцать в день, а в последнее время народ очень увлекся выращиванием грибов. И шампиньоны, и эти, корейские, шитаки тоже тоннами сдают. Да что там грибы: сейчас область поставляет ежесуточно бергамотов тонн по десять я день: это все бабы Насти дерево по всей области веточками разошлось. Да, пока не забыла: раз уж ты здесь, заскочи в Грудцино, у меня Вова и Оля Жмотовы как раз технологию выращивание бергамота в небольших теплицах отработали, чтобы урожаи нормальные были. Я их думала на Красное Знамя… но уж лучше ты им лично по ордену Шарлатана вручишь. Они точно заслужили!

— Ты, я гляжу, заслужила не меньше.

— Ага, больше заслужила. Мне в июле еще один орден Сталина дали… и Звезду. А Николай Александрович при вручении сказал, что надеется, что я и тебя в Звездах обгоню. Хотя куда мне: ты же, в газетах пишут, две страны целиком на пусть социализма повернул! А это все же не бананы в Сибири…

— Так у нас вроде не Сибирь.

— У нас — нет, но такой же комплекс, причем изначально под бананы спроектированный, под Томском достраивают…

Похвала Вальки оказалась неожиданно приятной, хотя уж кто-кто, а я точно знал, что насчет «поворота двух стран к социализму» моя заслуга была все же довольно небольшой. Мне еще давно Светлана Андреевна, прилетевшая в Танзанию, картину прояснила: СССР, Германия, Корея и Венгрия решили Танзанию и Замбию сделать именно «витринами социализма» в Африке — исключительно для того, чтобы и в других африканских странах народ осознал, что с нами сотрудничать куда как выгоднее, чем с буржуями. И именно по этой причине меня там и продолжали держать, хотя «еврейская проблема» подтверждения не нашла: американцы выяснили, кто им передал ядерные технологии и кто конкретно их подтолкнул к началу той войны. Выяснили — и в своей обычной манере всех зачистили, и даже на весь мир об этом раструбили с указанием кого и за что именно.

Но я-то все еще оставался «чудо-мальчиком, которого сам товарищ Сталин отметил в далеком детстве» (моем, не Иосифа Виссарионовича детстве), и я должен был роль этого «чуда» отыграть до конца. А конец должен был настать когда две страны по уровню жизни сравняются хотя бы с Испанией — так что на скорое «освобождение» мне особо рассчитывать не приходилось. Но вот «те, кому положено», об этом знали — и Лида получила от Ю Ю разрешение на выполнение последнего курсового и дипломного проектов «на удаленке», благо в СССР успели еще четыре спутника связи запустить и у нас уже имелась почти постоянная цифровая связь из моих резиденций с Пьянским Перевозом. Из обеих резиденций, но Лида с детьми, перебравшаяся в последних числах августа в Африку, предпочла жить в столице Танзании, где уже была и «русская школа» для детей советских работников, и все же народу нашего было довольно много. Там даже можно было смотреть передачи Центрального телевидения!

А можно было и не смотреть: все новости мы «по дипломатическим каналам» узнавали даже раньше, чем советские телезрители, фильмы любые нам присылали на видеокассетах чуть ли не раньше, чем их в прокат выпускали. Разве что Лида жалела, что концерты тут бывают очень редко — но и в эту глушь иногда приезжали советские концертные бригады. И даже детские коллективы приезжали!

С детьми особенно интересно вышло: все же Африка для европейцев и американцев — это «экзотика», и товарищ Ньерере этим очень грамотно воспользовался: было организовано несколько «сафари-центров» для богатеньких буратин из разных буржуиний, а неподалеку от знаменитой горы к лету шестьдесят восьмого построили «международный пионерский лагерь Килиманджаро». Большой лагерь, и туда на каникулы теперь много детишек отдохнуть и посмотреть на экзотических животных прилетало. Вот уж получился центр «международной пионерии»: там и немцы были, и наши детишки, и словаки с болгарами! Ну и танзанийскх детей тоже туда отдыхать немало привозили. Причем местных в лагерь отдыхать набирали исключительно из школьников-отличников, а вот из других стран… тоже двоечников не брали.

Ну. почти не брали: в августе в лагерь в полном составе приехала на отдых Перевозская музыкальная школа, и Зоя мне пожаловалась, что несколько ее учеников в школе-то знаниями не блещут (хотя с музыкой у них все очень даже неплохо). Ну, я специально в лагерь слетал, провел среди школьников воспитательную беседу… не знаю уж, насколько именно это сработало, но уже в октябре Зоя мне специально позвонила, чтобы поблагодарить: народ все же за ум взялся.

Еще отдохнуть в Танзанию приезжали советские передовики производства, но все же всяких буржуев приезжало больше — тем более что танзанийская национальная авиакомпания стала выполнять по два рейса в сутки в Каир и по три рейса в неделю вообще в Италию, так что вопрос стоял лишь в деньгах на не самый дешевый билет. Но ведь Африка! Тут слоны с жирафами и бегемоты с крокодилами! Никаких денег не жалко, чтобы на них посмотреть!

А уже после ноябрьских в самом конце шестьдесят восьмого Зинаида Михайловна все же выполнила свое обещание и вышла на пенсию. И прилетела к нам отдохнуть: это я ее очень настойчиво приглашал. И мы с ней прокатились по всем интересным местам: сначала по тем, которые я считал интересными (включая ту же гору Килиманджаро и водопады Аруши). А затем — по местам, которые она считала интересными: по новеньким заводам, стройкам разным, по деревням с весьма экзотическими местными «колхозами». Очень экзотическими: во-первых, дома здесь пока что в основном строились из палок, обмазанных глиной и крыши на них ставились из пальмовых листьев. А во-вторых, из механизации в этих колхозах были разве что мотыги с лопатами — но и в таких условиях местные крестьяне что-то все же собирали, причем достаточно, чтобы страну прокормить. И ее это очень сильно заинтересовало, так что она где-то на неделю уединилась в вычислительном центре посольства, а затем попросила меня представить ее президенту и поработать переводчиком: у нее из иноземных наречий разве что с немецким проблем не было.

Ну мне-то нетрудно: я ее представил, попереводил их долгую и обстоятельную беседу (два полных дня с перерывами на пописать и поесть), затем (как посол, имеющий все нужные полномочия) по просьбе товарища Ньерере назначил Зинаиду Михайловну «советником-консультантом президента»…

А после этого я вообще что-либо здесь, в Африке, делать перестал: незачем просто было. И даже Володю назначил личным шофером именно Зинаиды Михайловны: она почти непрерывно по стране колесила, что-то там изучая и выдавая очередные «рекомендации и советы». А мне она жаловалась на то, что в стране, похоже, из руководства разве что лично Джулиан не ворует — но с этим ни я, ни сам президент точно ничего поделать не мог. Пока не мог: все же я договорился с Павлом Анатольевичем о том, что он возьмет на обучение несколько танзанийских молодых людей… примерно пару сотен возьмет. И он обещал уже подготовленных специалистов вернуть… года так через три.

Интересно, что янки на нашу деятельность в Танзании и Замбии практически внимания не обращали, а вот у соседей они начали очень даже активно работать. Правда, насчет их успехов на этом поприще я ничего сказать не мог: меня просто никто не информировал. Но вот с эфиопами вышло интересно: хотя император тамошний страну американцам просто в качестве коврика подстелил (даже в национальной авиакомпании все летчики были исключительно американцами), янки там потихоньку начали разжигать разные сепаратистские настроения. Нас (в смысле, СССР и Танзанию с Замбией) это вроде и не касалось — но все же слегка коснулось: эфиопы закрыли для танзанийских и советских самолетов свое воздушное пространство и теперь приходилось летать, Эфиопию облетая, только над Сомали и Угандой. Неприятно: время полета увеличилось почти на три четверти часа, да и керосина больше сжигалось — но вот на керосин уж точно всем плевать было. Потому что, хотя египтяне наконец канал и открыли, они цены на проход увеличили втрое — и непосредственно в Иране или у саудитов цена так и оставалась в районе двух-сорока, так что сырье для нефтеперерабатывающего завода в Танзании оставалось очень дешевым: туда СССР уже четыре танкера-двадцатитысячника поставить успел.

А на этом заводе уже третью очередь запустили, теперь в Танзании (и в Замбии тоже) с жидким топливом вообще проблем не стало. И керосин для самолетов стоил чуть ли не вдвое дешевле, чем хотя бы у англичан. Но все равно неприятно…

Очень неприятно, хотя бы потому, что в последнее время Павел Анатольевич периодически меня вызвал в Москву чтобы я кое-что посчитал в Пьянском Перевозе: по его мнению, кое-какую информацию даже в шифрованном виде по спутниковым линиям передавать явно не стоило. Насчет того, что ее кто-то сможет перехватить и тем более расшифровать, у меня лично сомнений не было, но вот в том, что сами задания (после дешифровки) кто-то лишний сможет увидеть, я на сто процентов уверен не был. Но летал я даже не поэтому, а просто потому, что других машин, способных в разумное время такой сложный анализ просчитать, вообще в природе не существовало. И я летал. А вот когда я уже прилетел в начале семьдесят первого, очередная задачка у меня вызвала чувство глубочайшей оторопи…

Я еще раз перечитал написанное на половинке листа бумаги, и посмотрел на Павла Анатольевича ошалевшим взглядом:

— Вы… это серьезно?

— Ты даже не представляешь, насколько серьезно. Как думаешь, сколько времени потребуется, чтобы все это просчитать?

— Ну вы и вопросики задаете! Я сейчас могу сказать лишь то, что только на формализацию самой задачи мне потребуется минимум пара недель, а скорее вообще не меньше месяца.

— А ты оптимист, товарищ Уткина считает, что тебе на это — я имею в виде на составлении алгоритмов расчетов — потребуется месяца три. Так что… там, в Африке, сейчас все дела уже, как я понимаю, товарищ Коробова ведет, и ее и в Танзании, и в Замбии считают чуть ли не наместницей товарища бога на Земле. Поэтому, если ты вернешься обратно в Союз, никто уже не то что возражать не станет, но и не заметит этого. Так что собирай семью, пусть она тоже возвращается: в гостях хорошо, а дома, я думаю, им куда как веселее жить и работать будет. Ну а ты — ты туда уже не вернешься… в обозримое время. Разве что ближе к лету, чтобы с этими твоими приятелями попрощаться по-человечески… но они-то люди государственные, сам поймут, что работа есть работа, так что пока по телефону скажешь им «до свидания».

— Понятно…

— И последний вопрос, но это уже Николай Александрович просил узнать: как там товарищ Коробова поживает? Не что она делает, а как здоровье у нее, настроение…

— Да вроде нормально: она даже рада, что ей бездельничать не приходится. Тетка она такая, ей бы работу, да посложнее…

— Это ты верно заметил. А пока сдавай удостоверение Посла, указ об этом уже подписан, просто публиковать его мы не будем по понятным причинам. Но так как ни товарищ Пономаренко, ни товарищ Булганин не считают, что в должности тебя нужно понижать, получишь другое назначение вместе с удостоверением новым. Сейчас или отдыхай, пообедай там, а вечером, в восемнадцать, мы с тобой — я за тобой специально заеду — поедем получать тебе новое назначение. Форма одежды — обычная, любая, можешь даже свой африканский костюм со штанами по колено надеть — там выпендриваться не перед кем будет. Но вот мозги в порядок приведи, именно они тебе и потребуются. Тебе и всему нашему Советскому Союзу…

Эпилог

По большому счету, срок моей «ссылки» в любом случае заканчивался: уровень жизни в Танзании уже превзошел португальский, да и в Замбии дела с каждым днем становились все лучше. И мы в любом случае собирались летом возвращаться в Союз, а Лиде теперь очень сильно помогали Даша и Настя: обе закончили несколько лет назад биофак Горьковского университета, затем у Вальки работали над выращиванием ананасов в теплицах — а в начале прошлой осени двоюродная их послала в Танзанию чтобы здесь уже поработать над увеличением ананасовых урожаев. Причем обе приехали с мужьями, которые уже в Замбии на разных рудниках всякое прогрессивное внедряли (правда, что именно — я и понятия не имел), ну а так как у нас жить было для них более комфортно (в Лусаке советского детсада просто не было), то они здесь и поселились, сильно помогая Лиде ухаживать за самой младшей Настей в семье. Эти Насти — они буквально сами как-то образуются…

Но из-за Насти (да и из-за остальных детей) Лида решила зимой в СССР все же не возвращаться: резкая смена климата могла привести к простудам и прочим неприятностям со здоровьем. Так что теперь жил в огромной квартире совсем один — и никто меня не отвлекал от постановки расчетной задачи. Очень важной: некоторые эфиопские военные были страшно не рад тому, как страной правит император и решили, что они сумеют руководить страной получше. И кое-кто оттуда успел забросить удочки на предмет получения после смены режима помощи от Советского Союза: офицеров просто чувствовали, что янки при молчаливом согласии нынешних властей готовятся к разделу Эфиопии на три, а то и на четыре маленьких страны, которыми будет управлять очень просто. В принципе, помочь-то было нетрудно, но возникал вопрос кому именно помогать.

К нам обратился не кто-то из руководителей готовящегося переворота, в простой армейский капитан. Который внезапно оказался не очень простым, а человеком весьма образованным и понимающим, что сам он ни при каких условиях не разберется, кто там среди заговорщиков прав, а кто не очень прав — и он просто слил нашим представителям программы трех основных руководителей потенциального заговора. И товарищ Судоплатов попросил меня рассчитать перспективы страны в случае принятия там той или иной программы. А еще — что для нас было наиболее важным — прикинуть вероятность того, что влезая в эту авантюру СССР не вступит в настоящую войну с США, считавшими Эфиопию свой практически колонией, причем колонией, в перспективе способной принести огромные прибыли.

И я три месяца с перерывами на поспать, поесть и облегчиться занимался подготовкой задачи, подбором аналитических алгоритмов, поиском недостающих данных (последние я лишь обозначал как «необходимые», а доставали их уже люди Судоплатова, и я не интересовался как). И в конце апреля я выдал руководству МГБ первые, пока еще очень предварительные результаты анализа. Меня немного удивившие — но жизнь вообще штука удивительная. А конкретно тут меня удивило лишь то, что в ходе анализа я выяснил кое-что, к программам заговорщиков отношения вообще не имеющее.

В Частности, узнал (то есть «предположил исходя из имеющихся данных»), что Эритрея в Эфиопии — это почти полный аналог Западной Украины в СССР, и что тамошний сепаратизм базируется на скрытом американском или британском финансировании. И я даже прикинул порядок сумм, которые идут на финансирование этого сепаратизма, а когда в МГБ проверили, откуда и куда идет денежки в Эфиопии, все стало еще интереснее. Проверять, куда и откуда идет денежки у буржуев, было очень просто: не зря отдел моего института так упорно работал над разработкой всяких компьютерных вирусов, так что сейчас с любого терминала, подключенного к европейской банковской системе, можно была получить доступ практически к любым транзакциям — ну, если знать, как это проделать…

Повторный анализ показал, что копеечка идет не только в Эритрею, но и в Тыграй (и идет она от британских Ротшильдов, нацелившихся на золотые рудники). А еще в Эфиопию идут денежки (правда, совсем уже небольшие) из США в Огаден, где, как считали янки, возможно открытие нефтяных месторождений. Но вероятность нахождения там нефти они все же считали небольшой, так что и денег вливали немного — и даже если они свои «инвестиции» потеряют, воевать с Союзом из-за этого точно не будут.

А из трех «программ» развития страны после переворота две гарантированно должны были привести к потере Эритреи, одна из них еще и с приличной вероятность. Могла довести страну до отделения Тыграя. И обе — правда, в достаточно отдаленном будущем — содержали в себе риск потери Огадена, хотя вероятность этого казалась и не очень высокой. А вот кто именно какую из этих программ разрабатывал, я был не в курсе, это меня вообще не интересовало: я просто знал, что эфиопский кофе очень вкусный, но очень приличный кофе теперь в СССР и из Танзании поступал, причем в количествах, почти полностью удовлетворяющих потребности нашей страны. Правда, пока потребность была еще не особо высока, у нас народ в основном на чай пока налегал, так что можно было и о будущем подумать… пока еще чисто теоретически.

После того, как я передал в МГО результаты проведенного анализа, я решил взять, наконец, отпуск: все же последние четыре года отпуска как такового у меня не было. И начальство мне отпуск предоставить согласилось, так что занялся подготовкой квартиры к возвращению семьи — а заодно и огляделся на то, что в стране за время моего отсутствия произошло. То есть я-то в СССР прилетал, причем довольно часто — но во время моих визитов на Родину я страну разве что из окна автомобиля видел, перемещаясь из аэропорта в очередной «высокий кабинет» — а теперь я смог поглядеть на СССР изнутри. И увиденное мне понравилось, причем понравилось очень сильно.

Во-первых… нет, среди прочего всего оказалось, что уже почти пять лет люди работают по пять дней в неделю — о чем мне просто сообщить, видимо, забыли. А работают люди так потому что и за пять дней все, что нужно, сделать успевают. А делать люди успевали вообще всё, что для жизни только может пригодиться: я в магазин зашел на предмет кое-что из мебели обновить в связи с увеличением численности семьи — и узнал, что в мебельном магазинчике Пьянского Перевоза (в котором народу теперь проживало около двадцати тысяч человек) можно мебель выбрать их примерно восьми тысяч наименований предметов. Правда, в самом магазине в продаже имелись лишь табуретки четырех моделей, простенький письменный стол и пяток разных кухонных шкафчиков. А все остальное пространство магазина занимали макеты: макеты шкафов, макеты диванов и кроватей, макеты столов и стульев. Но не «игрушки из папье-маше», а довольно хитрые «инженерные конструкции», позволяющие варьировать высоту столов и стульев, габариты диванов и кроватей — а это нужно было потому, чтобы покупатель имел возможность точно указать размеры нужной ему мебели — если он хотел получить сделанную на заказ мебель. И покупатель мог выбрать по своему вкусу цвет фанеровки или обивки (для чего на двух отдельных стендах только образцов обивочной ткани было вывешено несколько сотен), виды ручек и прочей фурнитуры, и даже количество ящиков в комоде! А мог и не выбирать — тогда его покупка доставлялась человеку на дом уже на следующий день (или максимум через неделю, если покупатель из Владивостока заказывал ореховые стулья из Станислава): в магазине лежало несколько десятков красочных каталогов различных мебельных фабрик и объединений. Но мебель была лишь мелким показателем перемен в стране: когда я в овощном решил купить простую картошку, продавщица поинтересовалась засеем я ее покупаю — и сказала, какая из имеющихся лучше подходит для жарки, какая для варки, какая еще для чего-то… А насчет выбора овощей — тут да, видать, Валька еще и поскромничала, расписывая свои достижения: на улице ранняя весна, а тут одних разных салатов больше десятка сортов, а уж фруктов разных и ягод… Лично меня больше всего поразили небольшие корзинки с земляникой (не садовой, большой, а по виду вообще лесной) — и продавщица, слегка наморщившись, сообщила, что «это из Сергача, она не очень ароматная, а Варнавинскую уже к десяти утра всю разбирают»…

Да, теперь в стране было действительно все, что только душенька пожелает. И «сто сортов колбасы» (правда, я насчитал в нашем гастрономе только десятка полтора), и сыров три десятка разных, и… джинсы тоже в продаже имелись, включая «маде ин ЮЭсЭй». И у меня возник простой вопрос: если у человека уже все есть, то куда ему стремиться дальше? И зачем этому человеку даже работать, если — как рассказала мне соседка снизу — при рождении четвертого ребенка в семье государство уже обеспечивает детям и матери все «базовые потребности»?

А семей с четырьмя детьми стало уже много, так что моя семья тут ни малейшего ажиотажа не вызовет. И Ю Ю свои слова дополнила сообщением, что «в прошлом году население страны уже превысило триста миллионов», а я, покопавшись на следующий день в базах, уточнил, что основной прирост пришелся на РСФСР и БССР: в этих двух республиках льготы для «детства и материнства» были самыми большими. И здесь полностью закрылся пресловутый «жилищный вопрос», хотя и в остальных республиках народ не бедствовал. В принципе, получилось (причем, как ни крути, благодаря самоотверженному труду под руководством партии, устроить что-то, напоминающее обещанный когда-то на моей памяти Хрущевым «коммунизм». При котором, как я посчитал еще «в прошлой жизни», неизбежно начнется ускоряющийся регресс и распад государственности — но почему-то здесь и сейчас я не смог заменить ни малейших намеков на потенциальный развал и застой. Напротив, народ (в том числе и молодежь) вкалывали как будто от этого зависела их жизнь.

Хотя, если подумать, они именно от этого в значительной степени и зависела. Потому что когда кто-то живет хорошо, а соседи этого кого-то живут плохо, то у соседей почему-то возникает желание у хорошо живущего всё отнять. Не самим поработать, чтобы так же хорошо жить, а придти и отнять. Я через это уже прошел: когда в провинции Кагера началось (только началось еще!) массовое строительство жилья в деревнях, а урожаи на полях поднялись почти вдвое за счет механизации и химизации, ее тут же прибежали завоевывать угандийцы. Угандийцам, конечно, наваляли (правда, валять примчались все же кубинцы) но обстановка на границе так и оставалась очень напряденной даже когда я уже из Танзании убыл. А в Замибии пришлось отражать нападения конголезцев (хотя тамошние власти и утверждали, что нападают какие-то «повстанцы», но уж больно эти «повстанцы» были хорошо организованы и вооружены). Ну как же: соседи зарабатывают много денег, нужно срочно их денежки-то поделить!

По счастью, в Арфике поняли, что конкретно СССР «отнять и поделить» ничего не собирается, а помогает тем, кто хочет «прибавить и умножить», да и пример Танзании с Замбией число желающих поработать для собственного блага сильно прибавил. Причем не только в Африке, странным образом успехи товарищей Ньерере и Каунды в деле социалистического строительства повлияли не ситуацию в Европе. Потому что скромный учитель биологии серьезно помогал соседям — и в частности, помогал соседям южным: организация по освобожденияю «последней колонии в Африке» базировалась в Дар-Эс-Саламе, и она (организация эта) своими боевыми отрядами очистила от португальских войск почти треть территории Мозамбика. И там — опять-таки при огромной помощи танзанийцев — успела много чело создать, включая кучу хотя и небольших, но промышленных предприятий, обеспечивающих местное население всем необходимым. И как результат, местное население стало там жить не хуже, чем в метрополии — и армейские офицеры )португальские) это не смогли не заметить. А вернувшись «по ротации» домой они поделились своими умозаключениями с многочисленными товарищами…

Общем, в мае семьдесят первого в Португалии военные свергли премьера Каэтану и решили все же от колоний отказаться: война высасывала все средства из страны и уровень жизни там все быстрее падал. Так что мне снова пришлось слетать в Африку: договор между Португалией и мозамбикскими повстанцами было решено подписать в Лусаке, и Кеннет Каунда пригласил меня выступить там в роли «гаранта». Почему именно меня, для всех осталось загадкой, но поехать пришлось. Ну а домой я уже с семьей возвращался: с женой, детьми и сестренками с их мужьями и детьми…

Дома я продолжил «догуливать отпуск», и мы с Лидой поездили в разные места чтобы «Родину посмотреть» (а детей в это время мама взяла к себе в детсад присмотреть, с огромной радостью — ну а Ваську нашего уже Надюха в школьном летнем лагере воспитывала. А мы не в Крым или на Кавказ поехали: теплого моря мы уже в Африке объелись, так что отправились на Валдай, грибков пособирать, на Байкал рыбку половить. И ездили мы не в санатории, а на туристические базы — и вот там, разговаривая с простыми людьми, тоже приехавшими туда в отпуск, я понял, в какую сторону успела поменяться страна. Партия, отойдя от руководства экономикой и занявшись своим прямым делом — агитацией и пропагандой, сумела донести до людей простую мысль: чтобы просто продолжать жить так же хорошо, нужно упорно трудиться. А чтобы и дети жили так же и даже лучше, нужно трудиться изо всех сил.

Обратно в Перевоз мы ввернулись уже в самом конце августа — а первого сентября мне позвонил мой непосредственный начальник: я теперь официально числился начальником службы оценки рисков в МГБ. Голос у Павла Анатольевича был… довольно веселый:

— Ну что, отдохнул? Тогда принимайся за дело: нужно провести оценку плана развития экономики в Мозамбике по просьбе их нового правительства. И еще — это пока неофициально, но, думаю, стоит и в задел поработать: говорят, что военное руководство Португалии быстро склоняется к идее построения у себя социализма. И они уже запросили о возможности переговоров в начале января, так что если у тебя будет что-то конкретное им предложить, то было бы крайне неплохо. В общем, приступай!

И я понял, что да, работать нужно изо всех сил. Но теперь не только я, но почти все люди в нашей стране и очень многие ха рубежом понимали, для чего это нужно. И работать — как и я сам — готовы. А вот над чем работать и как — я им подскажу. Надеюсь, что подскажу правильно, ну а если и ошибусь, то всегда найдется те, кто меня поправит. Все же умных людей в мире достаточно, и если большинство таких будет решать одну задачу, то решение будет найдено верное. А от тех, кто захочет этому помешать, нас защитит великая и могучая держава. Обязательно защитит…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Шарлатан V

Content

Шарлатан V

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Nota bene