Нина Де Пасс

Год без тебя

Клему, с любовью

Originally published in the English language as THE YEAR AFTER YOU by INK ROAD PUBLISHING, an imprint of BLACK & WHITE PUBLISHING LTD.

Печатается с разрешения INK ROAD PUBLISHING при содействии литературного агентства Nova Littera SIA

© Nina de Pass, 2019

© Helen Crawford-White, cover design and illustration, 2019

© Ключарева Д., перевод, 2023

© Оформление. Строки, 2023

«Год без тебя» – мастерски написанная, захватывающая история, которая интригует настолько, что вы вынуждены проглатывать страницу за страницей, и это воистину душераздирающее исследование горя, чувства вины и прощения. А еще это невероятно атмосферная книга!

– Софи Кинселла, автор романа «В поисках Одри»

Это погружение в тему горя и потери, вдохнувшее новую жизнь в канон историй о жизни в школах-пансионах.

– Лорен Джеймс, автор романа «Любовь и другие катастрофы»

Я прочла эту книгу залпом, и каждая ее страница напоминала мне, каково это – быть подростком. Нине удалось запечатлеть радости и горести, стеснение, тоску и одиночество, которые сопутствуют этому периоду жизни. Я будто снова оказалась в школе-пансионе! Это очень трогательная, глубокомысленная и чутко написанная история о дружбе и взрослении. И я просто разрыдалась на последнем предложении. Замечательная книга. Автор, пишите еще, пожалуйста!

– София Мани-Куттс, автор романа «Плюс один»

Проникновенная, щемящая история о горе и чувстве вины, которая держит вас в напряжении до последней страницы. Путь Кары к себе запомнится вам надолго. Мне полюбилась эта грустная, красивая, полная надежды книга.

– Кэтлин Глазго, автор романов «Вдребезги» и «Как подружиться с тьмой»

«Год без тебя» – это эмоциональная история о горе, вине выжившего и всех тех разнообразных сложностях, с которыми приходится справляться тем, кто пережил трагедию. Она заденет вас за живое и даст надежду тем, кто пытается прийти в себя после потери близкого. Поистине прекрасно наблюдать, как постепенно оттаивает застывшее в глыбе боли сердце Кары.

– Акеми Дон Боуман, автор романов «Морская звезда» и «Синяя птица лета»

Душераздирающая история о горе и вине, надежде и исцелении, которая разворачивается в стенах школы-пансиона в Швейцарии. Прекрасно написано, и – очень трогательно.

– Софи Камерон, автор романа «Из ниоткуда»

1

Если бы я знала, что в изгнании будет настолько холодно, то нашла бы в себе силы воспротивиться этой затее. Но, даже если бы кто-то и выслушал меня сейчас, протестовать уже поздно – я слишком далеко от дома.

Минуты текут, и я смотрю, как за окнами такси ветер подхватывает мягкие липкие хлопья снега, и те, летевшие было к земле, снова устремляются вверх.

В аэропорту меня встретил нанятый мамой водитель. Кажется, он подумал, что я онемела от восторга, и решается завести беседу.

– Предвкушаете учебу в новой школе? – спрашивает он. Из-за сильного французского акцента слова звучат неразборчиво.

Я отвечаю не сразу, сначала провожу пальцем по запотевшему стеклу. И не пытаюсь скрыть усмешку в голосе, поскольку знаю, что между нами языковой барьер и он все равно ничего не поймет:

– Предвкушаю?

Сама не знаю, почему отвечаю вопросом на вопрос. Я не хочу говорить с ним, не хочу, чтобы какие-то из его слов врезались мне в память. Хочу забыть о нем, как хочу забыть обо всем остальном.

Он нервно посмеивается и снова начинает:

– Вы впервые в Швей…

Закончить вопрос ему не удается. Оцепенев от ужаса, я смотрю, как он выкручивает руль, машина увиливает с пути встречного грузовика и оказывается у самого обрыва узкой серпантинной дороги. Ничто не отделяет нас от таящейся внизу бездны, и я, вцепившись в ручку двери, чувствую, как цепенеет все мое тело. Когда на обледеневшем шоссе машину заносит вправо, во мне каменеет каждый мускул. Я закрываю глаза в ожидании удара. Время замедляется, и я жду, когда зазвучат крики. Когда мир превратится в размытое пятно. Когда с оглушающим хлопком раскроются подушки безопасности. Когда придет боль.

На долю секунды меня охватывает эйфория. Может, хоть в этот раз я не выживу.

Но нет – я чувствую, как машина забирает влево, прочь от опасности, и, услышав нервный смешок водителя, я возвращаюсь в реальность. Он запоздало сигналит – грузовик уже далеко и превратился в точку, – и я замечаю, что он поглядывает на меня в зеркало заднего вида.

– Бешеные водители, – говорит он с извиняющейся улыбкой.

Ответной улыбки ему не достается – я нервно провожу пальцами по потертому краю ремня безопасности и бросаю на него свой самый суровый взгляд.

– Следите за дорогой, – отрезаю я.

Водитель еще несколько раз пробует вовлечь меня в разговор, но теперь я просто игнорирую его, даже не пытаясь скрыть неприязнь. Я не свожу глаз со швейцарских гор за окном, стараясь вернуть к жизни онемевшие от страха конечности. Пытаясь не думать о том, что могло бы случиться. Или о том, что какая-то часть меня сразу же обрадовалась такой возможности.

Вместо этого в голове возникли воспоминания, как восемь месяцев назад я проснулась в калифорнийском госпитале от звука голосов. Мама и одна из медсестер старались – довольно безуспешно – говорить негромко.

– Доктор Бернс, психиатр вашей дочери, настаивает, чтобы мы подержали Кару здесь еще несколько дней и понаблюдали за ней, – сказала медсестра.

Мама, вероятно, раздраженная перспективой оставить меня здесь еще на пару дней, ведь госпиталь был в часе езды от нашего дома, угрюмо ответила:

– С какой стати ей здесь оставаться? Ее физические травмы, как сегодня утром сказал доктор, довольно незначительные. То, что она отделалась одним переломом руки, – вообще чудо. Она жива, а теперь еще и достаточно здорова, чтобы вернуться домой, – и туда-то она и поедет.

– В том-то и дело, миссис Купер…

– Миссис Блэр, – перебила ее мама, как она делала всегда, если кто-нибудь обращался к ней по фамилии моего отца. После того как он ушел из семьи, она вскоре снова вышла замуж, но даже в период «безмужья», как я называю те месяцы, она пользовалась девичьей фамилией.

– Простите, миссис Блэр, – снова заговорила медсестра, – но доктор Бернс не уверена, что Кара полностью здорова. Она опасается, что у вашей дочери суицидальные мысли.

Я живо представляю, как, услышав такое, мама в ужасе распахнула глаза и осмотрелась по сторонам – нет ли поблизости кого-нибудь из наших знакомых.

– Моя дочь не думает о суициде!

К чести медсестры, ее голос не дрогнул:

– Вполне возможно, что ваша дочь страдает от посттравматического стрессового расстройства. Кара пережила очень серьезную трагедию.

Пока мама переваривала слова медсестры, в комнате повисло молчание.

– Это психическое заболевание, – продолжала медсестра.

– Я знаю, что это такое, просто не хочу больше об этом слышать, – вставила мама. – Я ее законный представитель, так что дайте мне все бланки, которые я должна подписать, чтобы забрать ее отсюда. Психическое заболевание. Ну вы даете. Она шокирована, а не душевно больна.

– Это будет нарушением предписания ее лечащего врача, – предупредила медсестра. – Вам нужно будет подписать бланк отказа от медицинской помощи.

Мать ответила резко – про шепот она уже забыла:

– Так дайте мне этот бланк.

Сейчас, спустя столько времени, в голове всплывают всего две фразы из того спора. Во-первых, мои травмы назвали физическими. Физическая боль в руке, сломанной в четырех местах, была ничем в сравнении с той болью, которую я испытываю каждый день, когда вспоминаю, что еще сломалось той ночью, – то, чего не починить с помощью металлических болтов. Во-вторых, эту травму и бесчисленные синяки, покрывавшие мое тело, назвали незначительными. То происшествие не было незначительным, и говорить о нем так – значило не воспринимать его всерьез, делать вид, что, в общем-то, ничего страшного не случилось.

Однако сейчас я думаю, что мне, возможно, стоило сконцентрироваться не на том, какие чувства вызвал у меня тот спор, а на том, о чем в действительности шла речь. Да кому, в конце концов, хочется умереть в семнадцать лет? Знаю одно: я не могу позволить себе быть таким человеком. Просто не могу.

Мои глаза прикованы к переднему сиденью. Я больше не рискую смотреть в окно на проносящиеся мимо пейзажи. Сам факт, что я уже проделала такой длинный путь, – практически чудо. Тем не менее я почти на грани и испытываю облегчение, заметив, что ход машины замедляется. Как только мы останавливаемся, я выскакиваю из нее и прячу руки за спину, чтобы водитель не увидел, как они дрожат.

– Приехали, – говорит он и указывает на большое здание.

Оно больше похоже на дворец русских царей, чем на школу: плоский, небесно-голубой фасад как минимум в шесть этажей, на крыше – три золотистых купола. Остатки той же золотистой краски видны и на симметричных, старомодных оконных рамах, а над окнами первого этажа нависают маркизы в мятно-зеленую и белую полоску. Я поворачиваюсь спиной к этому вычурному строению и осматриваюсь. Справа от меня – станция фуникулера. Я следую взглядом вдоль каната, на котором неподвижно висят неработающие кабинки, – его конец теряется в глубине маленького городка у подножия ближайшей горы.

Теперь, когда обе мои ноги стоят на твердой земле, спуск между двумя вершинами уже не кажется таким рискованным. Впрочем, сама школа производит довольно спорное впечатление: она стоит в опасной близости к обрыву, от которого ее отделяет одна лишь голубая кованая ограда высотой по пояс. Я отмечаю, до чего изящны ее металлические изгибы, но все же она здесь выполняет скорее декоративную функцию, чем защитную.

– Помочь вам занести вещи? – спрашивает водитель, выгружая мой багаж.

– Я сама справлюсь, – торопливо отвечаю я и, выхватив у него свою единственную дорожную сумку, закидываю ее на плечо. В последний момент я все-таки оглядываюсь и неуверенно бормочу: – Спасибо.

Вид у него обалдевший, так что я разворачиваюсь и иду ко входу в здание. Вскоре я вижу двух встречающих, девушку и парня – оба примерно моих лет. У девушки длинные темно-рыжие волосы, ниспадающие вдоль плеч. Кожа у нее бледная, как у меня, но усыпана веснушками. Стоящий рядом долговязый парень выше девушки почти на голову, но у него по-детски округлое лицо и белокурые волосы.

– Давай сюда, – говорит парень, показывая на мою сумку. Выговор у него странный, непривычный, с каким-то иностранным акцентом – вероятно, скандинавским.

– Я сама, – возражаю я и тут же жалею о своих словах. Именно от такого поведения меня и предостерегала мама. «Начнешь жизнь с чистого листа, – убеждала она. – Там тебя никто не знает – ты сможешь стать прежней собой». Эти слова отбили у меня последнее желание сопротивляться. Ей не хуже меня известно, что как прежде уже не будет. И все-таки перед этими незнакомцами я решаю притвориться нормальной, пусть до конца и не понимаю, как мне это провернуть. Улыбаться я не могу, поэтому просто стараюсь изобразить самый доброжелательный вид из всех возможных.

– Добро пожаловать в Хоуп-холл, – говорит девушка.

2

– Все в оранжерее, поэтому так тихо, – говорит девушка с едва заметным, почти неуловимым французским акцентом. – Кстати, я Рэн, а это Фред. – Она указывает на высокого блондина, который неловко взмахивает рукой, но тут же опускает ее, будто передумал.

– Кара, – представляюсь я, и они синхронно кивают. Мое имя они и так знают: их назначили моими встречающими. Интересно, думаю я, что еще им обо мне известно?

– Как я уже сказала, все заняты домашкой, так что сейчас идеальное время для экскурсии.

– Домашкой?

– Ой, прости! Я все время забываю, что некоторые наши местные словечки звучат странно, – восклицает Рэн, похоже, искренне оживившись. Я невольно думаю, что она удивительно хороша собой – просто красота ее незаурядна. Ее фарфоровые щеки тронуты румянцем из-за ожидания на холоде – только он и расцвечивает ее безупречную кожу. Она невысокого роста, лицо у нее худое, а круглые, шоколадно-карие глаза придают ей взволнованный вид. – Боже, прости, ты из-за меня сейчас еще неуютнее будешь себя чувствовать, мало того, что ты новень…

– Рэн, расслабься, – говорит Фред. Он настолько высок, что рядом с ним она кажется малюткой. Фред сопровождает свои слова резкими, довольно нелепыми движениями рук, будто не знает, что делать с такими длинными тонкими конечностями.

– Прости, – говорит она, – я всегда болтаю со скоростью миллион слов в час, когда нервничаю…

– «Домашкой» мы называем домашнюю работу, – неожиданно деловито вставляет Фред, по всей видимости, спасая ее от необходимости пускаться в многословные объяснения. – Ее делают каждый день между семью и восемью часами вечера. Все ученики занимаются в оранжерее, так что у нас есть примерно сорок пять минут, чтобы спокойно обойти здание. Кажется, нам пора выдвигаться. Оставь здесь сумку, мы вернемся за ней чуть позже.

Рэн, чуть поодаль от нас, с благодарным видом наблюдает, как я спускаю с плеча сумку и вслед за Фредом углубляюсь в недра школы.

Сорока пяти минут и близко не хватит, чтобы обойти это место. Мы начинаем с первого этажа и шагаем по темному паркету к учебным комнатам. Впечатление они производят такое же, как и сама школа: ни капли заурядности. Каждый класс разительно отличается от других: странная, старомодная мебель – примерно десять парт на класс – в каждой комнате расставлена по-своему. В каждом классе есть либо камин, либо дровяная печь, которые до самого вечера сохраняют тепло.

У этой школы нет ничего общего с той, к которой я привыкла, – ни металлодетекторов, ни регулярных досмотров личных шкафчиков, ни пластиковых стульев, ни белых коридоров. Это сбивает меня с толку, меняет все мои представления о мире, и мне с трудом удается сохранять спокойствие.

В конце концов мы выходим в большой квадратный двор, который располагается позади школы, – он покрыт блестящей коркой льда. Я обнаруживаю, что здание школы имеет П-образную форму, и двор находится в середине этой самой П. С трех сторон его окружает шестиэтажное здание, а четвертая сторона граничит с затемненной территорией. К ней ведет подсвеченная дорожка, что виднеется за каменной аркой в центре. Я наконец понимаю, что имелось в виду под оранжереей. Задняя стена средней части здания сделана из стекла: пять из шести этажей – это сотни окон. То тут, то там вместо прозрачных стекол вставлены цветные. Из окон льется свет, и я вижу за ними огромную, старомодного вида библиотеку, которая не разделена на этажи.

– Это оранжерея, – говорит Фред.

Я чувствую, как он пристально смотрит на меня, когда я киваю и отворачиваюсь от бесчисленных взглядов, вне всяких сомнений, направленных в нашу сторону.

– Сколько человек здесь учится?

– Чуть больше двухсот.

– Совсем немного, – говорю я. – Дома даже в параллели больше учеников.

– Это не единственное отличие, вот увидишь.

– Спортзал вон там, – говорит Рэн и ведет меня к каменной арке, указывая на современное здание вдали – за густыми зарослями деревьев его почти не видно. – А вот здесь столовая. – Она с усилием толкает двойные двери, но те не поддаются. – Черт.

Фред отбегает к окну оранжереи и машет кому-то, а я растираю ладони – мороз здесь кусачий.

– В это время года снега почти не бывает, – говорит Рэн, разводя руками: вокруг нас лениво порхают мелкие снежинки, которые начинают скапливаться на оконных карнизах. – Обычно зелень держится до ноября.

Рядом снова возникает Фред, и в этот самый момент распахиваются двери.

Нам открывает темноволосый парень.

– А-а, да это же наша новая заключенная, которую перевели из Штатов, – произносит он негромко, явно вкладывая в свои слова какой-то особый смысл. Я проскальзываю мимо него в тепло и по-настоящему вглядываюсь в его лицо только тогда, когда мы уже внутри. Он рослый, у него загорелая кожа, высокие скулы и болотно-зеленые глаза. На мгновение мне кажется, что мы уже знакомы, но я отбрасываю эту мысль, ведь явно вижу его впервые.

– Ты же из Калифорнии, да? – подсказывает он, в упор глядя на меня.

Я отвечаю кивком и отвожу взгляд, и Рэн торопливо представляет нас друг другу:

– Кара, это Гектор. Наш одногодка.

– Привет, – недружелюбно буркаю я себе под нос.

– Ладно, давайте двигать. Нам еще нужно успеть до спален добраться, прежде чем все вернутся с домашки, – говорит Рэн. Я рада, что она сменила тему. Хотя тот парень больше ничего не говорит, я чувствую, что он приглядывается ко мне. В голове мелькает мысль предупредить, что со мной ему не светит ничего хорошего.

– Ты права, – соглашается Фред и, обернувшись, по-братски хлопает того парня по плечу. – Спасибо, Гек.

Небрежно отмахнувшись от него, Гектор уходит в сторону оранжереи. И бросает через плечо все так же громко, что, на мой взгляд, слишком самонадеянно, ведь мы точно услышим его слова:

– Ради тебя, Фред, – что угодно.

Он уходит, и я с облегчением поворачиваюсь к столовой. Ее стены обшиты толстыми панелями из темного дерева, и все пространство заполнено десятками круглых столов, застеленных сине-золотыми скатертями – они уже сервированы для завтрака. Я осматриваюсь в поисках буфета, ожидая увидеть стопки подносов, кассы… хоть что-нибудь привычное. Но ничего подобного здесь нет. Такое чувство, будто я попала в ресторан.

Фред, кашлянув, говорит:

– Мы едим в восемь утра, в двенадцать тридцать и в шесть вечера. О, а еще в оранжерее после обеда чаепитие, которое – можешь у директора спросить – игнорировать нельзя.

Я удивленно вскидываю брови.

Он впервые одаривает меня легкой улыбкой.

– Сама поймешь. Короче, Рэн проводит тебя в спальню – мне в крыло девочек нельзя, так что увидимся позже.

– Ок, спасибо, – вяло отвечаю я.

Когда он пропадает из поля зрения, меня захватывает глухой страх. Экскурсия почти закончена, и реальность подступает все ближе. И этой реальности со всеми новыми людьми, местами и правилами не избежать. Вернувшись в холл, я подбираю свою сумку и следую за Рэн к старомодному лифту, который представляет собой золотистую клетку в центре огромной лестницы, что вьется вокруг него, словно ручеек. Она вызывает лифт и замечает, что я замерла в полушаге от него.

– Все в порядке? – спрашивает она.

– На какой этаж нам надо? – Я не свожу глаз с лестницы. – Мы можем… – От стыда голос срывается, и я так и не заканчиваю фразу.

Ее лицо принимает озадаченное выражение – буквально на секунду, пока с бряцаньем не подъезжает лифт, – и тогда Рэн показывает на мою сумку и говорит:

– Давай сюда, отправим ее вверх на лифте.

Забросив сумку внутрь, она закрывает дверцу лифта, и мы смотрим, как кабина уезжает вверх.

Рэн устало плетется по лестнице, и я иду за ней, испытывая восхищение. Многим хватило бы такта не спросить, почему я не хочу заходить в лифт? Решаю, что буду вести себя приветливее хотя бы с ней, ведь она не жалуется, что нам приходится взбираться на шестой этаж пешком.

– Слева парни, – тяжело дыша, сообщает она и вытаскивает из лифта мою сумку. – Справа – мы.

Мы сворачиваем в девчачье крыло – перед нами длинный коридор со множеством дверей, на полу синяя ковровая дорожка. На каждой двери – печатная карточка с именами жильцов комнаты. Рэн ведет меня в самый конец коридора, где на карточке под одним-единственным напечатанным именем – Берэнис де Лер – от руки нацарапано и мое.

– Ты со мной, – говорит она, внимательно наблюдая за моей реакцией. – Надеюсь, ты не против?

– Значит, короткую соломинку вытащила ты? – безучастно спрашиваю я. Дурацкая, неубедительная попытка пошутить.

Она пропускает мои слова мимо ушей.

– Мне пора идти – я помогаю укладывать младших. Ты пока вещи разбери, а я скоро вернусь.

Я растерянно смотрю ей вслед. Мне и в голову не приходило, что я буду делить с кем-то комнату. Я шагаю внутрь, и мне кажется, что я попала в чей-то загородный дом. По обе стороны комнаты высятся две двухэтажные кровати с деревянными лесенками, а в пустующее пространство под ними врезаны письменные столы. С моей стороны стол практически пуст, на нем лежит только стопка аккуратно сложенной школьной формы. Со стороны Рэн царит хаос: к пробковой доске приколото множество фотографий, которые вылезают за края рамы и заползают на стену. Я касаюсь лиц на снимках. Чаще всего встречается Фред, а еще Гектор, который впустил нас в столовую. С фотографии в серебряной рамке, стоящей в центре стола, на меня смотрят двое – похоже, родители Рэн. Я отворачиваюсь. До чего же иначе будет выглядеть моя сторона комнаты, когда я разберу вещи. Я привезла только одну фотографию, и я не готова выставлять ее на всеобщее обозрение.

Я не спеша распаковываю вещи, распрямляю брюки на вешалке и ставлю туфли в шкаф так, чтобы они стояли ровно, как по линейке. Судя по тому, что за дверью раздавался громкий галдеж, с домашкой покончено.

Примерно через полчаса после ухода Рэн я слышу настойчивый стук в дверь и даже не успеваю откликнуться, как она распахивается. В комнату заходит пухлая пожилая женщина.

– Ты, должно быть, Кара, – говорит она с австралийским акцентом. Голос у нее твердый и скрипучий. На секунду я задумываюсь, не окажется ли она одной из тех ненавистных училок из книг, что я читала в детстве. Но когда мы встречаемся взглядами, ее черты смягчаются. У нее васильково-голубые глаза – молодые и озорные, несмотря на морщины и короткие седые волосы.

– Меня зовут мадам Джеймс, я здешний комендант. Буду обеспечивать тебя всем необходимым, пока ты у нас тут живешь. Прости, что не смогла тебя встретить. Надеюсь, Рэн и Фред уже провели экскурсию.

– Да.

– Рэн – хороший компаньон. Она о тебе позаботится. – Мадам Джеймс показывает на стопку вещей на моем столе. – Вижу, что тебе уже принесли форму – это хорошо. Обо всем остальном тебе расскажет Рэн. Но если у тебя возникнут вопросы – да и вообще, если что-то будет тревожить, обращайся ко мне. Моя комната находится прямо под вашей, на пятом этаже, и моя дверь всегда открыта. – Она наклоняет голову вбок, окидывая меня взглядом, в котором сквозит что-то сродни жалости; я сразу отвожу глаза. – Главное, чтобы тебе здесь было хорошо. Ты пробудешь не так уж долго, но мы постараемся выжать из этого времени максимум.

– Я здесь на целый год, – говорю я, не поднимая глаз.

– Он пролетит незаметно, дорогая. Год – это вообще ничто.

На моем лице, кажется, невольно проступает кислая гримаса. Год – это все. Когда я думаю обо всем, что случилось за последний год… Когда думаю о том, как долго тянулись последние несколько месяцев…

Рэн открывает дверь, и мадам Джеймс воспринимает это как сигнал к выходу. Я чувствую, что между ними происходит немой разговор, и, отвернувшись, принимаюсь перебирать школьную форму. Две темно-синие юбки из плотного хлопка длиной до колена – такие же, как у Рэн. Четыре белые блузки с круглым воротничком и длинными рукавами, два темно-синих джемпера и несколько пар темно-синих колготок.

– Они хорошо сидят, – приближаясь ко мне, с ухмылкой говорит Рэн. Ее взгляд теплеет. – Ты, наверное, хочешь освежиться после такой долгой дороги – пойдем, покажу тебе, где тут ванная.

Я выхожу за ней в коридор. Теперь здесь полно девчонок, которые снуют туда-сюда и галдят из-за раскрытых дверей. Когда мы проходим мимо, их смешки затихают, и я ощущаю на себе множество любопытных взглядов. Рэн, не обращая на них внимания, заходит в дверь посередине коридора. Вдоль одной стены расположен десяток раковин, вдоль другой – ряд ничем не отделенных друг от друга ванн. Ни единого шанса уединиться, это меня нервирует. Я ожидала, что здесь будут хотя бы перегородки.

Когда мы заходим внутрь, две девушки резко запахивают полотенца.

– Стучаться надо, – высокомерно говорит одна с явным американским акцентом.

– Сорри, – откликается Рэн, хотя тон ее на извиняющийся не похож. – Это Кара; я просто показываю ей тут все.

Недовольная девица окидывает нас многозначительным взглядом.

– Я – Джой, – наконец представляется она. – Это Ханна. – Вальяжным жестом она показывает на вторую девицу, которая наблюдает за нами с хмурым видом.

У обеих неестественно прямые темные волосы, и я опознаю в них типаж, который водится в каждой школе – популярные девушки. Судя по их виду и по их взглядам, Рэн явно не в их компании. Удивительно, но я инстинктивно принимаю сторону Рэн и, вместо того чтобы дружелюбно улыбнуться, как на моем месте поступила бы любая другая, вызывающе пялюсь на них в ответ и демонстративно сохраняю молчание.

Я знаю, что они из себя представляют, – кому, как не мне, разбираться в этом. Всего девять месяцев назад я была такой же. Есть что-то обнадеживающее в том, что даже в пяти тысячах миль от дома кое-что остается неизменным. Однако сейчас их чувство собственного превосходства и заносчивость вызывают у меня отвращение. Я знаю, как это работает: они ждут моей реакции, чтобы определить для меня место в здешней иерархии и понять, стоит ли заводить со мной дружбу.

Я перевожу взгляд на Рэн.

– Душа здесь нет?

Она качает головой.

– Хочешь, я покараулю у двери?

– Ну, если вы тут запретесь, нам будет о чем пошептаться, – говорит Джой и жестом подзывает вторую девицу. Проходя мимо, она кладет руку мне на плечо – полагаю, что в знак расположения. Я отстраняюсь и недовольно отряхиваюсь. Она пожимает плечами. – Хотя, может, тебе такое по вкусу…

Я поворачиваюсь к Рэн, ее шоколадно-карие глаза широко распахнуты, она нервно следит за дверью, которая со щелчком закрывается за девушками.

– Это была проверка, как ты отреагируешь, – тихо говорит она, – и ты проверку не прошла.

Я равнодушно пожимаю плечами.

– На мой счет можешь не переживать.

Я быстро принимаю ванну, пока Рэн, как и обещала, сидит ко мне спиной и читает книгу, подпирая ногами дверь, а затем мы идем спать. Когда в одиннадцать часов мадам Джеймс совершает обход, свет у нас в комнате уже погашен.

В темноте я накрываю ладонями лицо и гадаю, смогу ли наконец заплакать. Слез предсказуемо нет, но я почти задыхаюсь от тоски. Я крепко зажмуриваюсь в очередной попытке отключиться от всего, но вместо этого вслушиваюсь в дыхание Рэн, которое выравнивается и становится ритмичным, когда ее затягивает в царство сна. Я обещаю себе, что скоро тоже там окажусь. Еще немного, и меня окутает ничто, в котором нет боли. Однако сон так и не приходит; мозг кипит, голова забита вопросами. Как мне скрыть от здешних свою тоску? Как объяснить, зачем я явилась сюда в выпускной год? Что будет, если нам опять придется куда-то ехать на машине?

Я не могу. Не могу. Не могу.

Я сползаю с кровати по лесенке и тихонько роюсь в своей косметичке. Снотворного, которое прописал мне врач еще в Калифорнии, в ней нет; похоже, мама вынула таблетки уже после того, как я собрала вещи. Я борюсь с желанием закричать, а затем в ярости пытаюсь отыскать путь обратно в кровать.

В густой ночной тьме проступают размытые очертания предметов. Когда глаза привыкают к темноте, я насчитываю десять бирюзовых светящихся в темноте звезд, приклеенных к потолку над кроватью Рэн. Я пересчитываю их снова и снова, как в детстве считала воображаемых овец, успокаиваясь и засыпая от монотонности этого занятия.

После, кажется, нескольких часов, проведенных без сна, я наконец-то проваливаюсь в темноту.

3

Спится мне плохо: сон прерывистый и неглубокий. До приезда сюда я либо не могла сомкнуть глаз, либо спала как убитая. Чаще всего второе. Бывали дни, когда сразу после пробуждения, пока мир еще не обрел ясность, я чувствовала едва ли не умиротворение. Пока меня не накрывало волной осознания. Бывали дни и похуже. Дни, когда я просыпалась от кошмаров, в которых повторялась та самая ночь.

В те дни я вскакивала с криком.

Когда я вернулась домой из больницы, мне пришлось засыпать без обезболивающих, и я быстро поняла, что ни тот, ни другой вариант меня не устраивает. Я потратила солидное количество времени на попытки обойтись без сна – из-за страха вспомнить, из-за страха снова все это пережить. Но отсутствие сна не помогало: когда я бодрствовала слишком долго, весь мир вокруг искажался. Были моменты, когда мне казалось, что я тронулась умом – настолько, что маме приходилось везти меня в неотложку, где мне давали достаточно сильное снотворное, после которого я спала без сновидений. Через некоторое время это стало моим убежищем. В возможности ни о чем не помнить, не встречаться лицом к лицу со своей новой жизнью было нечто бесконечно прекрасное. Сон приносил мне утешение, несмотря даже на то, что мама стала сокращать количество таблеток.

Но сегодня, когда солнечный свет начинает просачиваться сквозь щель между занавесками, я отказываюсь от попыток задержаться во сне. Пробуждение оказывается легким. Может, дело в джетлаге или в тревоге от неизвестности? Единственное, что я знаю точно, – лежать мне здесь больше не хочется.

Я разглядываю свои голые руки, что лежат поверх белого одеяла, которое придавило к кровати. В тусклом свете мой шрам выглядит даже ярче обычного: зубчатая бордовая полоса от запястья до локтя, напоминание о том, что я здесь, но когда-то была там. Я сделаю все, чтобы никто его не заметил. Когда мы с Рэн вчера переодевались в пижамы, было темно, но мне надо быть осторожнее. Я смотрю, как безмятежно спит Рэн, и думаю о той доброте, с которой она вчера меня приняла. Мне нельзя расслабляться – ни рядом с ней, ни рядом с кем-либо еще, иначе весь этот мамин эксперимент окажется бессмысленным.

Еще рано, но я быстро одеваюсь и иду в ванную. Как и ожидалось, там ни души, я наконец-то одна по-настоящему, но меня тут же накрывает приступ клаустрофобии. Я приоткрываю окно и впускаю в комнату морозный воздух. Батарея под окном теплая, поэтому я сажусь на пол и прислоняюсь к ней спиной. И впервые с тех пор, как погрузилась в самолет, включаю телефон. Он жужжит целую минуту от уведомлений. Я безучастно пролистываю сообщения – все они от мамы. Само собой. Я давно не надеюсь, что мне может написать кто-то еще. Голосовые сообщения я удаляю, не прослушав, и открываю самую последнюю эсэмэску.

Я звонила в школу. Мне сообщили, что ты на месте, все в порядке. Было бы неплохо, если бы ты отвечала на мои сообщения, Кара. Я знаю, что ты там.

Я быстро набираю ответ, чтобы успокоить ее.

Как ты уже знаешь, я тут. Что еще ты хочешь от меня услышать?

Ей, как и мне, прекрасно известно, что обсуждать нам больше нечего.

Я нажимаю «отправить» прежде, чем успеваю передумать. Просматривая предыдущие сообщения, качаю головой – одно тревожнее другого.

Ты долетела?

Напиши, когда самолет сядет.

Милая! Где ты?

Я удаляю все до одного. Не забудь, что это ты меня сюда отправила, мамуля. Как твое беспокойство сочетается с тем фактом, что ты отослала единственную дочь за пять с лишним тысяч миль от дома?

Во входящих больше нет сообщений от мамы – осталась только одна цепочка. Последнее полученное мной сообщение датируется декабрем прошлого года.

Заеду за тобой в 8.

Я звоню ей. Сразу же включается автоответчик, звенит ее голос – одновременно смеющийся и стыдливый. Привет! Это Джи. Меня тут нет – это и так понятно, но вы знаете, что делать. Гудок. Я нажимаю отбой. Потом опять набираю ее. К десятому разу у меня так трясутся руки, что телефон приходится положить на пол. Я упираюсь лбом в колени и делаю долгие глубокие вдохи, как учили меня все мои психотерапевты. За последний год их я посетила множество. Мама, убежденная сторонница подхода «помоги себе сам», в конце концов уступила отчиму. Я слышала, как он упрашивал ее: «Она не поправится, если все время будет сидеть у себя в комнате. Она ведь даже ни разу не заплакала с тех пор, как это случилось, правда? Ей нужен кто-то – кто угодно, – с кем она могла бы поговорить, поскольку ни с тобой, ни со мной она разговаривать не станет». И так меня заставили провести невыносимо огромное количество часов с психотерапевтами, которые отчаянно хотели разузнать, что творится в моей голове, и пытались разрушить стену, которой я отгородилась от мира.

Сеансы с ними принесли мне несколько открытий. Первое – психотерапевты хотят видеть прогресс, а прогресс можно сымитировать. Второе – психотерапевты легко сменяемы, и, поскольку мама все равно в них не верит, ее легко убедить избавляться от тех, кто мне надоел. И наконец третье. Иногда – пусть и редко, но они дают дельные советы. Например: спрячь голову между коленями и дыши глубоко, пока не придешь в чувство.

Но чтобы не провалить первое и второе, третий пункт необходимо держать в секрете от самих психотерапевтов, дабы не спровоцировать очередную волну психоанализа. А психоанализа следует избегать любой ценой.

В коридоре какая-то суматоха. Я дотрагиваюсь до экрана телефона – тот вспыхивает. Уже семь тридцать утра – куда больше, чем я думала. Я неуверенно поднимаюсь на ноги, устремляюсь обратно в спальню и сталкиваюсь нос к носу с мадам Джеймс.

– Да ты ранняя пташка, – бодро приветствует она меня и стучит кулаком в двери спален. – Девочки, подъем! – Ее взгляд падает на телефон в моей руке. – Эх, боюсь, что это придется отдать мне. Надо было еще вчера его забрать. У нас здесь действует правило «никаких мобильных», но в общей комнате есть телефонная будка, откуда ты можешь звонить во внеурочные часы.

Я спокойно отдаю ей телефон. Часть меня даже ощущает облегчение.

– Может, тебе надо переписать себе какие-то номера, прежде чем я его заберу? – с удивлением спрашивает она. Большинство, наверное, сильнее противится этому правилу. Но у большинства, наверное, есть те, с кем им хочется поддерживать связь. Я мотаю головой. – Тогда ладно. Хорошего тебе первого дня!

Я гримасничаю, пытаясь скопировать ее воодушевление, а потом ухожу на поиски Рэн.

Я выросла в семье, где завтрак считался временем тишины. Это единственное время суток, когда моя мать, которая с удовольствием щебечет весь оставшийся день, не способна выдавить из себя ни слова. Так что я привыкла считать это временем уединения, временем, когда даже намек на начало беседы встречали убийственным взглядом. Здесь же подобного правила нет. В столовой шумно и людно, и, шагая мимо галдящих учеников за столами, я не поднимаю глаз и чувствую себя не в своей тарелке.

Мы подходим к пустующему столику на четверых, и я выбираю место, за которым буду сидеть лицом к окну и спиной ко всем остальным в столовой. Рэн показывает на стены в темных панелях, на которых за минувшую ночь появились украшения в виде гирлянд из миниатюрных французских флагов.

– Разве основной язык здесь не английский? – встревоженно спрашиваю я. Этот пункт был первым в списке условий, который я озвучила еще в Калифорнии. Я заявила маме, что никак не могу учиться в Швейцарии. Мне никогда не давались иностранные языки – неужели ей настолько наплевать на меня, что она готова отправить меня туда, где я никого не пойму?

– Английский, – спокойно отвечает Рэн, – но здесь учатся ребята из тридцати одной страны. Каждая неделя посвящена одной из них. Проводятся тематические занятия, и кухня тоже подстраивает меню. На этой неделе у нас Франция. – Она ликующе улыбается мне. – Лучшая из тем.

Я перевожу взгляд на стол: действительно, в самом центре стоит корзинка с круассанами и маленькими булочками-бриошь. Я пытаюсь понять, откуда они здесь взялись, но, как и накануне, не вижу ни буфетной стойки, ни подносов – вообще ничего хоть сколько-нибудь привычного. Женщина в голубом фартуке лавирует между столами, наполняя опустевшие корзинки выпечкой с серебряного подноса, который она придерживает бедром.

– У нас мало времени, – говорит Рэн, выкладывая на круассан щедрую порцию абрикосового джема. – В восемь пятнадцать нам нужно быть в актовом зале, так что я бы на твоем месте что-нибудь уже съела.

– А что будет в восемь пятнадцать? – опасливо интересуюсь я, наливая себе стакан сока, чтобы хоть чем-то занять руки.

Прежде чем ответить, она откусывает большой кусок круассана.

– Еженедельная встреча по понедельникам. Что-то вроде собрания: туда приходит вся школа, и директор рассказывает, что важного нас ждет на этой неделе. Очередной шанс для всей школы поглазеть на новенькую. – Рэн, видимо, замечает, как я меняюсь в лице, потому что добавляет: – Не переживай. Мы с тобой тихонько зайдем.

Верная своему слову, Рэн избегает любой возможности привлечь чужое внимание, когда мы выходим из столовой на улицу, минуем каменную арку во дворе и шагаем по дорожке, которую я заприметила еще вчера вечером. Мы подходим к спортзалу, неожиданно огибаем его и оказываемся перед еще одним современным зданием у самого обрыва горы. Как и спортзал, оно прячется в зарослях вечнозеленых деревьев, которые выглядят так, будто их присыпали сахарной пудрой. Меня посещает мысль, что два этих современных здания школы намеренно скрыты от глаз, чтобы не портить атмосферу старомодного замка.

Когда мы заходим внутрь, у меня захватывает дух. Актовый зал – полукруглое помещение с потолками высотой под три обычных этажа. Изогнутая стена – огромное окно с видом на ущелье и горы за ним – целиком сделана из стекла. Здесь немыслимо светло: солнечные лучи отражаются от мерцающих снежных шапок гор и попадают прямиком в окно. Я невольно прищуриваюсь, чтобы рассмотреть сцену перед окном.

Рэн показывает на многоярусную платформу с сидениями, которая смотрит на сцену:

– Давай на галерке сядем.

Кивнув, я поднимаюсь следом за ней по металлическим ступеням – наши шаги гулко отдаются в зале, возвещая о нашем прибытии. Я стараюсь шагать как можно быстрее, желая исчезнуть, просто слиться с фоном. Некоторое время мы сидим в тишине, наблюдая за тем, как заполняется актовый зал, пока на лестнице перед нами не возникает знакомая фигура.

– Ты чего на завтрак не пришел? – спрашивает Рэн у Гектора – парня, которого я видела вчера, когда тот останавливается у нашего ряда.

– Понедельники – сама же знаешь, – отвечает он с ноткой обреченности в голосе и садится на незанятое место рядом со мной. – Его величество просто так из постели не вытащишь.

Он показывает на Фреда – тот, громко топая, медленно поднимается к нам. Когда он подходит ближе, я замечаю, что глаза у него сонные, а его волос явно не касалась расческа. Он молча кивает нам и плюхается на сиденье рядом с Гектором.

Мое внимание привлекает шуршание. Гектор как ни в чем не бывало разворачивает на коленях салфетку из столовой, в которой лежат три круассана. Он поворачивается ко мне – я чувствую на себе взгляд его мутно-зеленых глаз. Он указывает на салфетку, а затем на меня.

– Pain au chocolat [1]? – предлагает он с вычурным французским акцентом. Я качаю головой. – Одно из немногих достойных блюд французской кухни, если хотите знать мое мнение.

Рэн подается вперед и смотрит на него удивленно и раздраженно одновременно.

– К счастью, никто твоего мнения не спрашивал.

Гектор поджимает губы, уголки их подергиваются – он явно что-то задумал, но в этот момент в зале устанавливается тишина.

Высокий худощавый мужчина с пепельными волосами и в очках с массивной черной оправой идет к сцене.

– Это мистер Кинг, директор школы, – шепотом поясняет Рэн.

Мистер Кинг поднимается на сцену и начинает говорить на французском – довольно примитивном, так что даже я могу разобрать его слова. Потом он с извиняющимся видом переходит на американский английский и рассказывает о событиях ближайшей недели. Упоминается турнир по петанку, который пройдет сегодня вечером, и показ французского фильма в четверг для всех желающих. Я поглядываю по сторонам: Рэн сидит прямо и прилежно слушает. С другой стороны Гектор – он куда больше заинтересован во французских булках, которые в итоге разделил с Фредом. Я перевожу взгляд на дальнюю точку где-то в горах за окном и сосредотачиваюсь на ней.

– Ну так что у тебя стряслось? – спрашивает Гектор, когда директор покидает сцену, и зал опять наполняется галдежом. Я снова чувствую, как он сверлит меня взглядом, пытаясь разгадать, что я такое.

– Стряслось? – переспрашиваю я, стараясь казаться равнодушной, и на секунду засматриваюсь на его лицо. До этого момента я не осознавала, до чего он хорош собой, раньше он мог бы произвести на меня впечатление. – Ничего особенного, нечего рассказывать.

Я заставляю себя посмотреть на него, когда произношу эти слова, и стараюсь сохранять бесстрастный и непроницаемый вид. Но не могу выдержать его взгляда. Много месяцев я провела в одиночестве, а в том, как он смотрит на меня, есть нечто странно интимное.

– Ясно, – протяжно говорит Гектор, и я понимаю, что мой ответ его не устроил. Когда мы начинаем спускаться по металлическим ступеням, он понижает голос так, что его слова слышны только мне: – Я вытащу из тебя правду, так и знай.

У меня внутри все сжимается, и я борюсь с желанием убежать.

– Не вытащишь, – огрызаюсь я с такой свирепостью, какой давно не испытывала.

Он бросает на меня мимолетный, пытливый взгляд, но я только мотаю головой. Не вытащишь, не надейся.

4

Мне каким-то образом удается дотянуть до конца первого учебного дня без потерь – в кои-то веки находится повод порадоваться тому, что мама заставила меня выбрать программу Международного бакалавриата [2], когда мы переехали в Штаты. Тогда она говорила, что это подстраховка на тот случай, если позже я захочу поступить в английский университет и переехать к папе, – разве могла она предвидеть, что эта затея оправдает себя на год раньше задуманного? Исключительно по этой причине ей удалось пристроить меня в школу Хоуп, хотя я, конечно, благодарна за то, что перевод сюда получился безболезненным. Учись я по американской школьной программе, перевестись на выпускной год в европейскую школу было бы почти нереально. Я бы все так же торчала в Калифорнии на домашнем обучении, выполняла задания и самостоятельно разбиралась в учебниках, чтобы числиться в школе, но при этом не сталкиваться ни с кем лицом к лицу. Но опять-таки снисходительное отношение учителей ко мне не могло длиться бесконечно, и меня заставили бы посещать уроки. В таком случае я бы бросила учебу, чего, вероятно, и опасалась моя мать.

«Чужое терпение небезгранично», – говорила она. Я привыкла считать, что она имеет в виду себя.

Рэн весь день прилежно провожала меня на уроки, и теперь, когда она приводит меня делать домашку, я начинаю волноваться, не иссякнет ли и ее терпение. Я-то уж точно не была бы такой терпеливой по отношению к тихоне вроде себя. И все же, когда она оставляет меня возле оранжереи и уходит в художественную мастерскую, обещая, что надолго там не задержится, вид у нее едва ли не виноватый.

В оранжерее уже полным-полно учеников, которые то тут, то там сидят за прямоугольными столами на всех трех ярусах. Изнутри это место выглядит еще внушительнее, чем снаружи: вдоль трех стен, образующих это помещение, толстой каймой тянутся балконы, к каждому из которых ведет винтовая деревянная лестница. Оранжерею заполняет теплый желтый свет настольных ламп, и я неловко мнусь возле той, у которой синий абажур с бахромой – кривой и помятый, словно эту лампу уже не раз роняли со стола.

Заинтересованных взглядов заметно поубавилось, в глазах учеников все меньше читался вопрос, что это за девица явилась в школу на неделю позже положенного. Через некоторое время я начинаю узнавать лица за соседними столами – кажется, это один из плюсов учебы в маленькой школе. Но я хорошо понимаю, что чем больше времени провожу у всех на виду, тем больше любопытства к себе вызываю.

– Иди к нам, – говорит кто-то.

Я озираюсь в поисках говорящего: за столом у окна сидят Джой и Ханна – девушки, с которыми я столкнулась вчера вечером в ванной. Вопреки голосу разума я направляюсь к ним. Уж лучше так, чем быть отщепенкой.

– Садись, – приказывает Джой.

Я повинуюсь, поскольку не могу придумать повода для отказа, но слабое чувство благодарности за то, что хоть кто-то позвал к себе, быстро меня покидает.

– Мы тут с Ханной обсудили кое-что, – продолжает она, пока я соображаю, что бы такое сказать.

Я перевожу взгляд на Ханну, которая кивает с уверенным, самодовольным видом.

– Мы решили, что тебе следует знать…

– Следует знать что? – спрашиваю я, ощущая, как внутри у меня все обрывается.

– Ну, – снова начинает Джой, – мы понимаем, что у тебя не было возможности выбрать себе соседку по спальне. Я о том, что никто не хочет делить спальню с Рэн. Это не твоя вина, что только в ее комнате нашлось свободное место.

Я внимательно наблюдаю за ними, с удивлением чувствуя, как в моей душе вспыхивает раздражение.

Джой наклоняется ко мне поближе с доверительным видом, будто делает мне одолжение, посвящая в свою тайну.

– Рэн… ну, у нее мало друзей… Девочки ее недолюбливают.

Намек в ее словах не проходит мимо моих ушей. В них, конечно, есть своя правда. Судя по тому, что я успела увидеть, Рэн тусуется только с Фредом и Гектором. Значит, Джой намекает, что Рэн – пацанка, так? Но, как по мне, что-то здесь не вяжется.

Я откидываюсь на спинку стула и разглядываю их. Меня начинает раздражать, что Ханна просто сидит, барабаня по столу пальчиками с безупречным маникюром, и позволяет Джой говорить за них обеих.

– Спасибо, но я, пожалуй, составлю свое мнение о Рэн.

Во взгляде Джой что-то мелькает, но она тут же приторно улыбается.

– О, ну конечно! Мы просто подумали, что тебе лучше знать… Так будет честно… У народа возникнут вопросы насчет тебя. Если ты понимаешь, о чем я.

Не успеваю я отреагировать, как между нами с размахом приземляется учебник – рядом внезапно возникает Гектор: он нависает над столом со странным выражением лица, значения которого я пока разгадать не могу.

– Добрый вечер, леди, – говорит он. Его галантный тон никак не совпадает с тем, что написано у него на лице.

Улыбка Джой испаряется.

– Чего тебе? – ледяным голосом спрашивает она.

Он смотрит на нее с прохладцей.

– Мне тут с Калифорнией нужно обсудить вопрос жизненной важности, она вам больше не нужна?

Я вздохнула с облегчением, тему мы сменили, но следовать за Гектором я тоже не тороплюсь. Если сейчас окажусь с ним один на один, не продолжит ли он то, что начал сегодня утром, – не попытается ли выведать, что я такое?

– Поверь мне, дело важное, – говорит он, заметив, что я сомневаюсь.

Я решаю рискнуть и встаю с места.

С губ Джой срывается злобное шипение, но тут вторая девица, Ханна, наконец подает голос и обращается напрямую ко мне:

– Не забудь о том, что мы сказали…

Я разворачиваюсь и иду за Гектором в другой конец зала, а потом поднимаюсь по винтовой лестнице.

– И что же они сказали? – спрашивает он, оглядываясь на меня.

– Ничего интересного.

Он прищуривается, а затем шагает дальше, поднимаясь на балкон второго этажа и направляясь к незанятому столу сбоку.

Я устраиваюсь на скамье напротив него и смотрю, как он деловито перебирает уже разложенные на столе книги. Отсюда прекрасно видно стол, за которым сидят Ханна и Джой. Интересно, долго ли он выжидал, прежде чем решил вмешаться?

– Так что такого важного?

Упершись локтями в раскрытый учебник, он наклоняется вперед – ко мне.

– Ой, вообще ничего. Просто у тебя был такой вид, будто тебе срочно нужна помощь.

– Что ж, спасибо, конечно, – цежу я сквозь зубы, – но у меня все было нормально.

– Не хотелось бросать тебя наедине с этими злобными клонами в первый же день…

Пару секунд я пристально его разглядываю.

– Одна из них тебя недолюбливает…

– Тонкое наблюдение, – отвечает он и переводит взгляд обратно на домашку по математике, которую задали нам обоим. Я молчу, и он снова поднимает лицо от учебника и рассматривает меня. – Мы с ней как-то мутили, – поясняет он. – Разошлись не очень хорошо.

– Ты с ней? – Сама не знаю, почему в моем голосе звенит изумление. Симпатичный парень и хорошенькая популярная девушка всегда сходятся, разве нет? Так бывает там, откуда я приехала.

Гектор откашливается.

– Я тогда несколько просчитался.

Мои брови ползут вверх.

– Да ладно…

Он, ухмыляясь, принимается щелкать ручкой по столу.

– Что ж, Калифорния, ты явно в хорошем настроении, поскольку твой первый день почти закончен и ты осталась жива. А еще ты комбо собрала.

– Что, прости?

– Ну, у нас с тобой совпали все уроки.

Еще раз взглянув на Джой и Ханну, склонившихся друг к другу, я достаю свою домашку и притворяюсь, что читаю первый вопрос. Гектор, конечно, прав: уроки и правда совпали. Но я и так весь день чувствовала на себе его любопытный взгляд, хотя последний раз мы общались на утреннем собрании.

Я изображаю безразличие. Благо этот навык у меня отточен до совершенства.

– И к чему ты это…

Он пожимает плечами.

– Замечательный первый день у тебя был, вот и все.

– Тебе виднее, – говорю я, стараясь не поднимать на него взгляд, чтобы не видеть его ухмылку. Теперь понятно, что в нем показалось мне знакомым – парней вроде него я уже встречала. Прежняя я захотела бы покорить его, но теперь подобных людей мне лучше избегать.

Через некоторое время я отодвигаю домашку в сторону. Невозможно сосредоточиться, когда со всех сторон, как в пещере, раздается эхо множества голосов. Кажется, здесь собралась почти вся школа, но я почему-то на миг ощущаю себя невидимкой. Нас тут слишком много, чтобы моя персона могла привлечь внимание. До меня доходит, что есть свои плюсы в том, чтобы быть незнакомкой, песчинкой в пустыне, – давно меня не посещало это чувство.

– Помочь? – спрашивает Гектор, кивая на домашку и привлекая мое внимание.

– Сама справлюсь, спасибо, – отрезаю я. Сконцентрируйся я на домашке, все бы получилось – математика всегда давалась мне легко.

Мой ответ вызывает у него тихий смешок.

– Не сомневаюсь.

Я продолжаю старательно его игнорировать и натыкаюсь взглядом на Фреда, который мнется возле книжных полок у стеклянной стены и то и дело украдкой посматривает в нашу сторону.

Гектор улавливает направление моего взгляда.

– Хитростью Фред не отличается, – говорит Гектор и жестом подзывает его. Фред поворачивается к нам спиной и снимает с полки очередную книгу.

– Он ко мне присматривается, что ли?

– Просто не хочет сближаться на случай, если я решу, что ты нам ни к чему.

Это звучит странно – он явно сказал это, чтобы спровоцировать меня. Я вздергиваю брови, не в силах удержаться от замечания:

– Ты же в курсе, что я человек, а не игрушка?

В его зеленых глазах сверкает озорство.

– А это мы еще проверим.

Я раздраженно стискиваю зубы. Он увел меня от Джой и Ханны только для того, чтобы поиздеваться самому?

– Ты ведь понимаешь, что эта твоя надменность меня отталкивает?

– Несомненно, – отвечает он, растягивая гласные, и смотрит на меня с вызовом – словно проверяет, смогу ли я выдержать его взгляд. – Признаюсь, я удивлен, как быстро ты меня раскусила. Быстрее, чем другие.

– Если для тебя это игра, то она довольно скучная.

Впрочем, я сама не уверена в своих словах. По какой-то причине мне хочется сразиться с ним. Удивить его своей реакцией. Более того, эта реакция неожиданна даже для меня самой. Возможно, во мне еще остался дух соперничества.

Гектор переплетает пальцы над столом и щелкает суставами.

– Называй это как хочешь. Может, я просто говнюк. Приходило тебе такое в голову?

Я безучастно смотрю на него.

– Конечно.

Он склоняет голову набок и изучает меня. Я задела его. Он надеялся что-то вытащить из меня, может, заставить излить душу. Представляю, сколько девчонок отвечало на подобный вопрос – с его-то внешностью. «Я уверена, что это не так… ты просто притворяешься говнюком, скрывая, какой ты на самом деле…» Я отказываю ему в удовольствии наблюдать, как я попадаюсь в его ловушку.

Ухмылка вмиг сползает с его лица.

– Что ж, в таком случае, – говорит Гектор, посерьезнев, – тебе следует быть начеку.

В этот момент рядом возникает Рэн – опускаясь на скамью рядом со мной, она переводит взгляд с него на меня и обратно, и ее лицо выражает нечто среднее между тревогой и любопытством.

А в моей голове звенит одна только мысль: «Это вам двоим нужно быть начеку».

5

Первая неделя учебы в калифорнийской средней школе врезалась мне в память навсегда, подозреваю, что и со школой Хоуп будет так же. Что ж, я готова к худшему.

Мы переехали на окраину Сан-Франциско в разгар учебного года, когда компании уже сложились, дороги к классам были разведаны, а пары для лабораторных работ назначены. Мама внушала мне совсем другое – она насмотрелась романтических комедий и убедила меня, что я стану школьной звездой, поскольку «американцы обожают британский акцент».

К слову, это стереотип.

Возможно, кому-то и правда мог понравиться мой акцент, как мне нравятся американские, но в ту первую неделю ни один человек не завел со мной разговор именно из-за этого. Мама заставила меня поверить, что я буду кем-то вроде знаменитости, и все захотят со мной подружиться. В действительности же я засыпала в слезах, я орала на нее за то, что она увезла меня от моих английских друзей, и клялась, что ни за что ни с кем там не подружусь. Школа была огромной, никому не было до меня дела, я обедала в одиночестве, не знала некоторых негласных правил – например, что на матане – простите, на математике – всех рассаживали в строгом порядке, а на географии такого не было. Или что единой формы в школе не существовало, но на физру полагалось ходить в темно-синем спортивном костюме.

Все изменилось в один момент – помню, как в раздевалке раздались приглушенные смешки, когда вместо синей формы я стала натягивать серые треники, которые мне положила с собой мама.

– Новенькая, – сказала одна девчонка другой. – Как думаешь, она так выпендриться хочет?

Рядом возникла еще одна девчонка, и я инстинктивно уставилась в пол, желая слиться с фоном, но она остановилась возле меня, сняла с себя синюю толстовку и натянула мою серую.

– Вот теперь поровну, – сказала она, и, прежде чем я успела понять, по доброте душевной это было сделано или из жалости, на глаза у меня навернулись слезы.

Она покачала головой.

– Не здесь. Все должны думать, что тебе плевать.

Воспоминания о самом уроке смазаны, но я точно помню, что после этого больше никогда не подавала виду, что меня задели за живое. И больше никогда не слонялась по школьным коридорам одна.

Первая неделя в школе Хоуп вообще не похожа на первую неделю в Калифорнии. Смешно, что в Калифорнии я мечтала о популярности, а здесь, когда я ее обрела, мне все время хочется стать невидимой. Меня постоянно спрашивают, как там дома, почему я здесь, каково это – впервые оказаться в пансионате. Я отвечаю односложно: солнечно, проветриться, непривычно. Это неправда, но я делаю все, чтобы замять беседу. Гектор – единственный, кто больше не предпринимает попыток меня разговорить, но я замечаю, что он прислушивается к каждому моему слову, будто надеется, что я сболтну лишнее.

Через несколько дней вопросы иссякают, но Рэн остается со мной. Днем, в перерывах между занятиями, она показывает мне окрестности. Мы посещаем спортзал, крытые корты для сквоша и многоконфессиональную часовню, которая ютится в опасной близи от обрыва. Мы гуляем по местному лесу за территорией школы и доходим до поляны, где, поскрипывая на морозном ветру, висят три пары качелей, с которых открывается вид на долину внизу.

Меня поражает, как надежно мы изолированы от другого мира. К школе ведет только одна дорога, обнесенное оградой здание в буквальном смысле стоит на отшибе, на высоком утесе – можно сказать, что мы наблюдаем за миром с небес.

По вечерам ученики расходятся по комнатам на жилых этажах, разделяясь по коридору в крыло парней и крыло девушек. Рэн не пристает ко мне с расспросами, когда три дня подряд я, сославшись на джетлаг, ухожу в спальню сразу после домашки. На протяжении трех вечеров подряд она просто уходит вместе со мной, садится за свой стол и что-то рисует в альбоме – говорит, что это задание к уроку живописи. Мне хочется сказать, что я ценю ее усилия, но смысла в этом нет, однако я решаю промолчать.

Я забираюсь в кровать и ложусь поверх одеяла прямо в одежде. Если я поверну голову и приоткрою глаза, то увижу, как она сидит боком к столу и медленно водит карандашом по листу, будто притворяется, что рисует, а на самом деле старается придумать тему для разговора со мной. Периодически рот ее приоткрывается, на лице проступает решимость – но тут же угасает. В комнате по-прежнему тишина, как и во все предыдущие вечера. Я закрываю глаза, прикидываясь, что уснула, и прислушиваюсь к шуршанию карандаша и шелесту бумаги.

Но тут раздается грохот, и я подскакиваю на кровати – дверь в комнату распахивается, за ней – Гектор. Он одет для прогулки: темная челка убрана под черную вязаную шапку, дутая куртка с меховым воротником застегнута до подбородка. Он окидывает быстрым взглядом мою половину комнаты, лишенную всяких украшений, затем шагает внутрь и смотрит на меня в упор.

– Что ты здесь делаешь? Это же девчачья половина. – В моем голосе звучит упрек: смесь явного раздражения от того, что он прервал нашу с Рэн театральную постановку, и искреннего удивления.

Он игнорирует мой вопрос.

– Надевай пальто, Калифорния.

Рэн, крутанувшись на стуле, смотрит на него с тревожным видом.

– Гектор, что?..

– Ты тоже, Рэн, – обрывает он ее. – Пойдемте, сегодня же среда, хватит торчать тут в четырех стенах. Мы идем гулять – Фред ждет внизу. – Он подходит к ее шкафу, вытаскивает пальто и бросает его Рэн.

– Гек… – начинает она.

– Нет, Рэн, никаких отговорок. Тебе все равно нечем больше заняться, уж я-то знаю.

Она вопросительно смотрит на меня, но я мотаю головой.

– Иди.

Она встает, мнет воротник пальто в руках, но не уходит.

– Старшеклассникам разрешается выходить в город на два-три часа по вторникам, средам и выходным, – объясняет она с видимым облегчением, наверное, потому что наконец-то появился повод что-то мне сказать. – Это всего на пару часов…

Когда слова ее затихают, она, похоже, понимает, что не убедила меня. Она окидывает взглядом мою половину комнаты, прямо как Гектор несколько секунд назад. Внезапно меня захлестывает стыд от того, какой безжизненной выглядит моя сторона. Думаю, Рэн ожидала, что к этому моменту я успею украсить свое рабочее место, но вместо этого мой стол пустует. Потому что я не могу свыкнуться с мыслью, что задержусь здесь надолго. Не могу найти в себе желания хотя бы попытаться сойти за одну из них.

Гектор стучит костяшками по раме моей кровати.

– Пойдем с нами, – говорит Рэн, и в этой ее просьбе слышится чуть не мольба. Я наконец понимаю, чего стоит ей эта доброта. Она поставила свою здешнюю жизнь на паузу, чтобы всюду сопровождать меня, обедать со мной, быть моей напарницей на всех совместных проектах. Когда я поселилась здесь, она добровольно отгородилась от мира, чтобы облегчить мне жизнь.

Они ждут от меня ответа, а я не могу избавиться от голоса матери, звучащего у меня в голове. Люди не будут все время звать тебя с собой, Кара. Рано или поздно они решат, что это бесполезно. Я должна хотя бы притвориться, что стараюсь ради Рэн так же, как она старается ради меня.

Вот почему я поворачиваюсь к ним спиной и спускаюсь с кровати, пусть это стоит мне неимоверных усилий.

Мы с Рэн избавляемся от школьной формы – Гектору мы сказали, что встретимся с ним и Фредом на улице у главного входа. Я смотрю на вещи, которые привезла с собой, – до чего же они неуместны. Какой толк от юбок и футболок, когда за окном мороз? В конце концов я останавливаю выбор на темно-красном вязаном свитере и единственной паре джинсов, которая у меня с собой. Черные рваные джинсы с дырами на коленях – не сомневаюсь, я еще пожалею об этом выборе. Я натягиваю пальто, которое мама купила мне перед отъездом, и торопливо оглядываю себя в зеркале. При виде собственного отражения я цепенею: я в жизни не выходила в таком виде из дома. Лицо выглядит почти бесцветным – остатки автозагара, который я каждые несколько дней старательно наносила на себя перед школой в Калифорнии, окончательно смылись. Волосы – когда-то яркий, сияющий блонд – выглядят тусклыми и редкими. Я не утруждаюсь нанесением макияжа, поскольку Рэн не красится, но собираю волосы в хвост – единственное, на что меня хватает.

На полпути с шестого этажа на первый меня пронзает мысль.

– Рэн?

– Да? – откликается она и, остановившись, оборачивается ко мне.

– Как мы доберемся до города?

– На фуникулере, – беспечно отвечает она. – Он начинает ходить в восемь вечера. Ты же не против?

Во мне нарастает ужас, и я вижу, что Рэн на секунду замирает, – она явно думает о том же, о чем и я. Девушке, которая не ездит на лифтах, явно не понравится в кабинке фуникулера.

Я вцепляюсь в лестничные перила – костяшки белеют.

– Эм-м…

– Дорога туда занимает всего несколько минут, и это совершенно безопасно. Иначе нам бы не разрешали им пользоваться.

– Дело не в длительности поездки, а…

– В замкнутом пространстве, – заканчивает она за меня.

– Что-то вроде того, – говорю я. Хотелось бы мне объяснить ей, в чем дело. Дать ей понять, что я не пытаюсь таким образом привлечь к себе внимание.

Рэн хмурит лоб, придумывая, как решить эту проблему.

– Там есть окна – это поможет? Мы можем держать их открытыми всю дорогу. Или можем заказать такси, если тебе так комфортнее. Правда, тогда ехать придется дольше. Хотя оно того не стоит, наверное, поскольку нам нужно вернуться до десяти.

Я думаю о том, как ехала в гору – и как поклялась больше не ездить этим путем. Ну, то есть я знаю, что рано или поздно повторить его мне придется, но… не хочу сейчас об этом думать.

– Не надо такси, – выдавливаю я.

– Окей, – соглашается она, все так же задумчиво переминаясь с ноги на ногу. – Слушай, а давай мы подойдем туда, и ты сама посмотришь? И потом уже решишь, как быть. Если не захочешь ехать, то мы с тобой останемся.

Мы с тобой. От этих слов во мне нарастает чувство вины. Мне совсем не хочется, чтобы Рэн торчала в школе только потому, что я не способна войти в кабинку фуникулера. Этой вылазки вообще можно было бы избежать, не будь она такой участливой. Теперь мне придется сделать над собой усилие и потерпеть. И если я не справлюсь, то все закончится истерикой.

Перед нами маячит кабинка фуникулера, и моя решимость тает. Чем ближе я к обрыву, тем больше кажется расстояние между нами и городком внизу. Плюсы: мы можем беспрепятственно пересечь ущелье между горами, тем самым срезав путь по опасному серпантину и избежав паники, которую этот самый путь непременно бы вызвал. Я смогу притвориться нормальной, и кто-то в это даже поверит. Минусы: мы окажемся запертыми в ловушке – ну уж нет. Больше ни за что в жизни.

Гектор встает в дверях кабинки и жестом приглашает нас внутрь.

– Дамы вперед.

Я оглядываюсь на Рэн, но она занята – вписывает наши имена в журнал учета отбывающих. Мне ничего не остается, кроме как войти в неподвижную кабинку. Фред шагает внутрь следом за мной. Я открываю дальнее окно как можно шире. Четырехдюймовая щель и глоток заиндевелого воздуха избавляют меня от тревожной одышки, но я чувствую, что руки начинают дрожать.

Я должна выбраться отсюда.

– Погоди, Гек, – взволнованно говорит Рэн, протискиваясь мимо него в капсулу из стекла и металла в тот самый момент, когда я разворачиваюсь к выходу. – Кара, ты…

Безразличное пиканье обрывает ее на полуслове. Гектор вошел внутрь, заблокировав двери, и я чувствую, как кабинка, вздрогнув, отчаливает от станции и, покачиваясь, плывет над черной бездной. Дребезжание механизма просачивается сквозь мои ступни и отдается во всем теле.

– Что? – спрашивает Гектор, и беспечность в его лице сменяется настороженностью. Может, он видит, что мне страшно, а может, и нет. Так или иначе он понимает, что что-то не так, когда Рэн торопливо открывает второе окно. Он что-то говорит, однако я не слышу слов – губы шевелятся, но такое чувство, будто кто-то выключил звук.

Я смотрю влево, вправо, под ноги. Мы плывем, парим в высоте, затем пауза – и мы проваливаемся вниз.

Вот и все. Мы все умрем.

6

Одновременно происходит сразу несколько вещей. Рэн плюхается на сиденье и отодвигается, чтобы я могла сесть рядом с ней. Фред садится напротив. Я засовываю ладони под бедра, чтобы никто не заметил, как у меня дрожат руки.

– Фуникулеры – это все равно что поезда или трамваи, – говорит Рэн, – только в воздухе. Я вообще-то никогда не ездила в трамвае, но слышала, что это примерно то же самое.

Перед глазами все плывет, но я замечаю многозначительный взгляд, который она бросает на Фреда.

– Да, – послушно подтверждает Фред, повинуясь Рэн, но я не слышу уверенности в его голосе.

– А ты ездила, Кара? – спрашивает Рэн.

Я закрываю глаза, цепляясь за реальность. Я не застряла в закрытом пространстве. Я не вишу головой вниз.

– Я вот сомневаюсь. Большинство американцев такие ленивые, что, даже приехав в «Старбакс», из машины не выходят. А чтобы прокатиться на трамвае – это ж нужно еще до остановки пешком дойти, – протяжно говорит Гектор своим низким голосом, и у меня сами собой распахиваются глаза. Он все стоит и равнодушно смотрит на нас свысока.

Я награждаю его таким многозначительным взглядом, что он хохочет, и атмосфера в кабинке меняется. Сгущавшийся вокруг меня мрак рассеивается и уползает обратно в ту тьму, из которой явился. Я расслабляюсь и вытираю ладони о джинсы – дрожь ушла.

Двери открываются. Мы выходим. Я осматриваюсь. Я все еще жива; они все еще живы. Все целы.

Поразительно.

– Где именно в Калифорнии ты жила? – Мы шагаем в глубь поселка, Фред идет рядом со мной, и, хотя о моем приступе все тактично забыли, в его манере держаться со мной есть нечто особенное, какая-то настороженность. Я понимаю, что, если бы я хотела завести здесь друзей, найти подход к нему было бы сложнее всего

– Моя мама живет рядом с Сан-Франциско, – отвечаю я, беспокойно осматриваясь по сторонам. Как и в школе, здесь, похоже, всюду кипит жизнь. Люди кучкуются возле баров и ресторанов, несмотря на то что на улице морозно.

– Ты там родилась?

Я мотаю головой.

– Я родилась в Лондоне. Второй мамин муж – американец. Я живу там с двенадцати лет.

– А-а, это все объясняет.

– Что именно?

– Твой странный акцент, – обернувшись, встревает Гектор, который вместе с Рэн шагает впереди нас.

– У меня нет странного акцента! – восклицаю я и смотрю на Рэн в надежде, что меня поддержат. Даже если не брать в расчет британский акцент Гектора, почти у всех, чьи голоса я слышала в школе, есть какое-то свое произношение – и непонятно, почему меня нужно как-то выделять на общем фоне.

Рэн принимает извиняющийся вид – развернувшись к нам, она идет спиной вперед и поднимает руку, показывая щепотку с дюйм толщиной:

– Ну, он чуточку странноватый…

У них такие лица, что я невольно смеюсь. Ощущение настолько непривычное, что я резко останавливаю себя и зажимаю рот рукой. Лицо Гектора расплывается в широкой искренней улыбке, и он протягивает Фреду раскрытую ладонь. Покопавшись в карманах, Фред кладет в нее банкноту.

– Да ладно тебе, не кисни, Фред, – говорит Гектор. – Думаю, мы оба понимаем, что все честно – это была чистая победа.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

– Вы поспорили, что сможете меня рассмешить?

– Что сможем вызвать у тебя улыбку, Калифорния. Смех оказался бонусом. Но ты хорошо подметила – может, накинешь за это сверху, а, Фред?

Рэн заводит меня в ближайший ресторанчик.

– Забей на них. Ты даже не представляешь, сколько раз они обменялись деньгами, пока ставили на меня.

Сквозь какофонию голосов в баре я едва разбираю, что она говорит. В уголке музыкальная группа настраивает инструменты перед выступлением. Внезапно я чувствую себя самозванкой, которая заняла чье-то место. Что вообще я о себе возомнила, когда как ни в чем не бывало явилась сюда с этими людьми? То, что я осилила поездку на фуникулере, ничего не меняет. Не делает мою жизнь похожей на их жизни. Мне здесь не место, мое место там, где никого нет. Здесь шум, пестрые плакаты и жизнерадостные люди – люди, с которыми у меня нет ничего общего.

Не стоило мне сюда приходить.

Гектор кладет руки мне на плечи и подается ближе, чтобы я его услышала:

– Иди за мной.

Я вздрагиваю от его прикосновения, но не возражаю, когда он ведет меня сквозь толпу у бара к черному выходу, а затем вверх по пустой лестнице, которая обнаруживается за маятниковой дверью. Все это время я пытаюсь придумать благовидный предлог смыться. Лестница заканчивается стеклянной дверью, сквозь которую виден мир снаружи.

– Секундочку, – говорит он и, протиснувшись мимо меня с ключом, открывает дверь, которая ведет на безлюдную террасу на крыше. Он садится на корточки рядом с металлической колонной, а нагруженные бутылками Рэн и Фред выходят на крышу.

– Давай быстрее, Гек, холод же собачий, – говорит Рэн.

Я оглядываюсь в тот самый момент, когда оживает металлическая колонна, в которой он ковыряется. Оранжевое сияние испускает в нашу сторону приятное тепло. Я насчитываю пять уличных обогревателей; Фред и Гектор включают все, что есть на террасе.

– Что это за место такое? – спрашиваю я.

Терраса расположена на той же высоте, что и крыши других зданий этого городка. С одной стороны в тени присыпанных снегом зонтов стоят столы со скамьями. С другой – площадка для мини-гольфа с разноцветными препятствиями и влажными флажками, поблекшими в сумеречной мгле.

– В разгар сезона эта площадка открыта для посетителей, – говорит Рэн, включая уличную гирлянду. – Ну, знаешь, когда лыжники спускаются с гор.

Я окидываю взглядом закрытую террасу. Всюду лежит тонкий нетронутый слой снега – и, похоже, лежит довольно давно.

– А нам сюда вообще можно?

– Вспомни про ключ, – говорит Гектор и машет им перед моим носом. – Я подрабатывал здесь в прошлые весенние каникулы. Говорят, что лучше меня посуду тут никто не мыл.

– Весьма сомнительное занятие для выходца из такой уважаемой семьи, – замечает Фред, передразнивая кого-то.

– Точняк, – отвечает ему Гектор с дьявольской ухмылкой.

Рэн протягивает нам бутылки с пивом.

– Спасибо, – говорю я и беру одну. – Здесь всем плевать, что пьют те, кому по возрасту не положено?

– Так в этом же вся прелесть, – говорит Гектор, рукавом смахивая снег со скамейки. – Нам как раз и положено. Здесь можно пить с шестнадцати – по крайней мере, пиво и вино.

– Один из плюсов того, что тебя упекли в местный пансион, – добавляет Фред.

Гектор едко улыбается мне.

– А ты, значит, правила привыкла соблюдать, да?

Было время, когда я пыталась плевать на правила – после того, как папа ушел, но до того, как случилась авария. Я специально прогуливала обязательные к посещению уроки, приходила домой гораздо позже оговоренного, курила сигареты, хотя терпеть не могла их вкус, притворялась, что мне нравится все запретное. Но сейчас я не могу притворяться той, кем больше не являюсь. Сейчас, когда мне едва хватает сил быть собой.

Я уклончиво пожимаю плечами.

– А ты нет?

– Я пришел к выводу, что большинство правил можно обойти, если правильно разыграть партию.

– Что-то сомневаюсь…

Гектор смотрит на меня в упор.

– Задержишься тут на некоторое время – сама увидишь.

Эти словами он выдал себя. Он знает, что я еще не решила, оставаться ли здесь. Мне становится интересно: неужто мое желание держаться особняком говорит обо мне чуть больше, чем если бы я просто пыталась влиться в тусовку?

Его глаза ищут в моем лице ответ на немой вопрос, повисший в воздухе.

Я подумываю сказать ему, что мне придется задержаться вне зависимости от моего желания. Податься мне больше некуда.

Рэн взмахивает между нами ржавой клюшкой для гольфа.

– Кто хочет сыграть?

Фред смотрит на меня, я качаю головой:

– Играйте.

Краем глаза я вижу, как Гектор взбирается вверх по железной лестнице, приделанной к стене сбоку от двери, сквозь которую мы сюда попали. Рэн и Фред оживленно болтают, и я снова испытываю угрызения совести: из-за меня она почти не видится с друзьями.

Гектор зовет меня к себе, я залезаю вверх по лестнице и оказываюсь на маленьком пятачке, где стоят два складных стула. Он стряхивает с них снег и садится на один, приглашая меня занять второй.

Я пытаюсь придумать какую-нибудь безопасную тему для разговора.

– Вы всегда втроем тусуетесь?

– Почти всегда, – отвечает он, потягивается и прячет руки в карманы.

– Но в последние несколько дней кое-что изменилось.

– Угу, ну, Рэн попросила нас держать дистанцию.

– Зачем?

– Видимо, чтобы тебя не спугнуть. – Он наклоняет голову и смотрит на меня с озорным видом. – Я справляюсь?

– Пока не решила, – говорю я, игнорируя его улыбку и тревожный звоночек у себя в голове.

Пару секунд мы молчим, но затем любопытство берет надо мной верх.

– Фред тут что-то говорил про твою семью…

– А-а, запомнила, да? Фред поразительно похоже изображает моего папашу. Он работает в британском правительстве и считает себя важной шишкой.

– Ого. – Я поднимаю глаза к небу. Здесь наверху обогревателей нет, и я чувствую кусачий мороз даже сквозь толстую одежду. Колени щиплет от холода, и я подтягиваю ноги к себе и засовываю ладони в дыры на штанинах.

– И как же тебя сюда занесло?

– А где, по-твоему, я должен быть?

– Ой, ну не знаю… Если твой папа – человек серьезный, то, наверное, в школе где-нибудь там, поближе к нему?

– Чтобы что? Примазаться к его славе? – Гектор смеется, но немного иначе. Нервно, что ли. – Отцу меньше всего хочется, чтобы мы оба жили в Лондоне – слишком близко, по его меркам. По официальной версии я здесь, чтобы учить языки, – международная школа и все такое.

Я решаю не спрашивать об истинных причинах его нахождения здесь в надежде, что и он не станет расспрашивать меня о том же. Вместо этого я интересуюсь, как его успехи в изучении языков.

– Ну… Я бегло говорю на английском, испанском и французском. Но дело в том, что мама у меня испанка, отец англичанин, и у меня в детстве было несколько нянь, которые приезжали по обмену из Франции, так что гордиться тут нечем.

– Да ладно. Хотела бы я бегло говорить на иностранном языке.

– Ну, ходят слухи, что ты чуть ли не отличница. Думаю, полно других предметов, в которых ты хороша.

– Это где ты такое услышал? – напрягшись, резко переспрашиваю я. Это правда, были времена, когда я училась на отлично. Еще до аварии, до того, как я забила на школу. Конечно, после случившегося я продолжала учиться и дома. Более того, я стала учиться усерднее, стала одержима учебой – целью были не хорошие оценки, а выживание. Но которую меня Гектор имеет в виду – до или после? Сам факт того, что ему известна эта маленькая деталь, меня беспокоит – что же еще он может знать?

Он поднимает руки вверх в примирительном жесте.

– Я видел твою домашку по математике. У тебя пятерка. Поздравляю.

Немного расслабившись, я откидываюсь обратно на спинку стула.

– Оценки уже сказали?

– Нет, я просто люблю заранее знать, какую реакцию мне нужно изобразить, когда на парту положат лист с отметкой.

– Но так ведь нельзя.

– Опять ты со своими правилами! Не переживай, уверен, мадам Дрейпер в курсе, что я подсматриваю оценки. Она даже перестала ящик письменного стола запирать, чтобы мне больше не приходилось его взламывать. Очень мило с ее стороны.

– Вы точно сыграть не хотите? – окликает нас с террасы Рэн. На миг я успела забыть, что они тоже здесь.

Он искоса смотрит на меня.

– Ты иди, а мне и тут норм, – отрывисто бросаю я.

– Нет, спасибо, – отзывается Гектор, а потом поворачивается ко мне и прищуривается. – Что-то не так?

Мне хочется сказать, что все не так! Что они притягивают меня, а мне следовало бы держаться подальше. Все не так, потому что я впервые за год не чувствую, будто тону.

Но ограничиваюсь другим объяснением:

– Я не могу понять, почему все вы так со мной возитесь. Это как-то… странно.

– Не знаю, как заведено там, откуда ты приехала, Кара, – кажется, Гектор впервые называет меня по имени, – но здесь нормально быть любезными с новеньким. Точнее, у нас за любезность отвечают Фред и Рэн. Я стараюсь особо не вмешиваться.

Я вопросительно смотрю на него.

– А за что же тогда ты отвечаешь?

– За то, чтобы ты тут особо не расслаблялась.

При виде моего лица он смеется, и этому тихому мелодичному звуку удается прорвать темную пелену неба, нависающего над нами.

7

На следующее утро я просыпаюсь с единственной мыслью в голове.

Джи.

Я тихо слезаю с кровати и крадусь по безлюдному коридору в общую комнату, впервые отважившись туда зайти. Несмотря на слишком ранний час – нормальные люди в это время спят, – телефонная будка занята. Хотя, увидев ее, я понимаю, что от будки здесь одно название. Это не кабинка, а просто навес из тонированного стекла, который создает иллюзию приватности для звонящего. Содержание беседы никак не скроешь. Впрочем, это не важно, поскольку те слова, что я услышала, были произнесены на стремительном испанском. И все же Гектор, увидев меня, быстро вешает трубку.

– Я не хотела тебе мешать, – говорю я, обдумывая, как бы улизнуть отсюда. Я чувствую, что в этом телефонном разговоре в такую рань есть что-то, о чем мне знать не следует. Я и сама не хочу, чтобы он узнал о моем звонке.

Гектор выходит на свет. На нем темно-синий спортивный костюм, под глазами залегли сизые круги. Он взмахивает в сторону телефонной будки.

– Она в твоем распоряжении; я всё.

– Как знаешь, – говорю я, ожидая, что он сейчас уйдет. Но он вместо этого подходит к эркерному окну и усаживается на подоконник, заваленный бело-синими полосатыми подушками.

– Ой, ты хочешь, чтобы я ушел?

Да, мысленно отвечаю я. Тебе нельзя быть свидетелем того, что я сейчас буду делать. Если ты увидишь, как я набираю номер, а потом молчу в трубку, то решишь, что я чокнутая.

– Я сейчас поняла, что тут, видимо, нужна телефонная карточка или что-то такое, поэтому позвоню в другой раз.

Гектор вытаскивает карту из кармана.

– Вот. Держи мою.

Я мотаю головой.

– Ой, нет, звонить в Штаты, наверное, очень дорого, но спасибо, что предложил.

– Эта как раз для международных звонков, так что не парься, – говорит он, настойчиво протягивая мне карту. Поколебавшись, я беру ее. – Кому ты вообще в такое время звонить собралась?

– Могу задать тебе тот же вопрос, – заявляю я, принимая воинственный вид. Пожалуй, даже слишком воинственный.

– Я просто болтал с младшей сестрой, – отвечает он. – В это время ее проще всего застать.

Моя напускная воинственность ослабевает. И правда, ничего подозрительного в этом нет; я чувствую себя идиоткой из-за того, что спроецировала на него свои домыслы.

– Я уточнил только из-за разницы во времени, – поясняет он. – Разве там, откуда ты приехала, сейчас не глубокая ночь?

В целом, он почти прав. В Сан-Франциско сейчас должно быть около одиннадцати часов вечера. Но я не могу признаться ему, что не собиралась звонить домой, как он, видимо, подумал.

– Ты прав, – говорю я, осознавая, что он своими же словами открыл мне путь к отступлению. – Не знаю, о чем я думала. Из-за джетлага все еще туго соображаю.

– Ну, тогда в другой раз, – говорит Гектор. – Оставь карточку себе, пока свою не заведешь; у меня их две. – Он поднимает руки к потолку и, прогнувшись назад, грациозно потягивается. Я на миг задумываюсь, заденет ли он кончиками пальцев потолок. Они с Фредом, кажется, самые высокие парни в школе. Но если в случае с Фредом рост подразумевает длинные руки и плохую координацию, то Гектор выглядит вполне органично. Он оправляется, и это представление начинает казаться мне нарочным. Проследив за моим взглядом, он осматривает себя и улыбается.

– Ладно. Пора нарядиться в форму.

Я отвожу глаза, устыдившись, что он заметил, как я пялюсь.

– Ты этому как будто рад.

В глазах его вспыхивает огонек.

– Ну так, Калифорния, где еще бы тебе достался такой сексуальный прикид?

Вот так, всего миг – и маска невозмутимости, слетевшая с него на секунду, тут же возвращается назад.

На истории Гектор сидит напротив меня. Сейчас, как и за завтраком, и за обедом, когда он присоединялся к нам с Рэн, я стараюсь не смотреть на него, но мыслями постоянно возвращаюсь к нашему утреннему столкновению. Если я буду звонить по утрам, придется вести себя бдительнее. Сожалея о том, что сдала мобильный, я едва замечаю, что все в классе повернулись и смотрят на меня. Мне задали вопрос – впервые с тех пор, как я сюда приехала.

– Кара? – торопит меня с ответом месье Това, наш учитель.

У меня вспыхивают щеки при виде того, как разочарование омрачает его лицо, в голове проносятся миллионы вариантов извинений. А ведь я собиралась не отсвечивать, ну-ну.

Джой поднимает руку. Она отвечает на вопрос, глядя на меня в упор с ужасно самодовольным видом. Я не отвожу глаза и отмечаю про себя, что она симпатичнее, чем мне казалось. Глаза у нее темно-карие, черные волосы блестят на свету. Ее верная подружка Ханна сидит рядом с такой же приторно-скромной улыбочкой. Ханна явно подражает укладке Джой: у нее волосы светлее, но такие же прямые. Их состояние оставляет желать лучшего – кое-кто явно переусердствовал с утюжком.

Они бесят меня сильнее, чем я ожидала, раздражение наполняет все мое тело и зловеще бурлит под кожей. Интересно, почему? Но потом до меня доходит: я раскусила их еще при первой нашей встрече, потому что в Штатах была такой же. Я была умнее, популярнее, я была той, кому подражали. Той, к кому, относились с уважением, по крайней мере мне так казалось. Теперь же, когда я в числе тех, кто не хочет чужого внимания, я вижу, как это убого. Меня не уважали – меня боялись. Боялись, что я уличу их в чем-то тупом или стремном, по нашему мнению («мы» – это я и мои ближайшие подружки: Джи, Поппи и Леннон).

Противно признавать, но мне даже нравилось определять, что круто в нашей параллели, а что нет. Часть меня хочет предупредить этих двоих, что подобное влияние – очень хрупкая штука. Перейдешь черту – и конец. Так было и со мной. Этот урок я усвоила, когда никто из друзей не пришел навестить меня в больнице. Они сослались на родителей, якобы те думают, что я недостаточно окрепла для визитов., но я-то понимала, в чем дело. Им больше не хотелось иметь со мной ничего общего. Они не знали, как общаться со мной после моего поступка, винили меня во всем. В том, что тогда я ушла с вечеринки.

И в том, что случилось после этого.

На большой перемене Рэн задержалась в классе, чтобы обсудить с месье Това домашнее задание. Я дожидаюсь ее за дверью, вжимаясь в стену.

– Иди сюда, Калифорния, – говорит Гектор и зовет меня за собой в противоположную сторону, выдергивая из толпы людей, направляющихся в оранжерею.

– Я просто хотела тут подождать… – вяло начинаю я.

Он бросает на меня понимающий взгляд.

– Рэн может час там проторчать.

Он открывает дверь в пустой класс, и я нехотя следую за ним только ради того, чтобы скрыться от толпы. В классе есть запасный выход, который ведет в незнакомый для меня коридор. Мы минуем еще два класса, чей-то кабинет, затем маленькую гостиную, которая кажется здесь очень неуместной. Гектор толкает деревянную панель, та распахивается от прикосновения, и мы выходим в оранжерею.

Я оборачиваюсь и вижу, как он закрывает за собой дверь, с этой стороны она похожа на книжный шкаф.

– Откуда…

– Тебе, Калифорния, кажется, что год – это долгий срок. Но не забывай, я провел здесь четыре.

Я осматриваюсь и замечаю, что оранжерея выглядит по-другому. Мы срезали путь и оказались здесь раньше остальных. Четыре больших стола в дальнем конце, за которыми обычно занимаются, накрыты белоснежными скатертями. Работники кухни разносят горы эклеров для предстоящего чаепития.

– Рэн говорит, ты до сих пор не попробовала эти лакомства.

– Я… – Я пытаюсь придумать убедительную отмазку.

– Только не говори, – он чудовищно изображает американский акцент, – что углеводы – это орудие дьявола.

Я возмущенно смотрю на него.

– Ты ведь говоришь это, чтобы на реакцию посмотреть?

– Иди за мной, хочу тебя кое с кем познакомить, – он с улыбкой манит меня к столу у выхода во двор, на котором дородная рыжеволосая женщина в фартуке с эмблемой школы складывает бумажные салфетки.

Гектор откашливается.

– Мэри, позвольте представить вам Кару. Она прибыла к нам с визитом из США.

Эта женщина, Мэри, похоже, немного напугана его внезапным появлением.

– О, привет, дорогой, я не слышала, как ты вошел. И добро пожаловать, Кара. Ты из Америки? – По ее лицу пробегает тень презрения. – Ай, ладно, не тебя же в этом винить.

Гектор прыскает, а Мэри вручает нам обоим по тарелке. И снова переключает внимание на него.

– Ты голоден?

– Я всегда голоден, когда вы на выпечке, – говорит он.

– Ваши чары на меня не действуют, мистер Сандерсон, и вам это хорошо известно, – говорит она, протягивая ему еще один эклер.

Мой смех быстро сменяется раздражением, когда у другого конца нашего стола возникают Джой и Ханна. Их голоса громче общего шума, который заполняет оранжерею, – не сомневаюсь, что так и задумано.

– Видимо, она думает, что если вешаться на него, то в конце концов он в нее влюбится, – произносит Джой. – Смотреть противно. Серьезно, ну что в ней такого…

– Она, наверное, поэтому так много с Рэн и тусуется, – добавляет Ханна. – Они же везде вместе. Как будто из-за этого она ему больше понравится. Неужели ей больше не с кем дружить?

– А может, она просто не хочет? – говорит Джой. – Как-то стремно, что она все время торчит в спальне после занятий, тебе не кажется? Я к тому, что они с Рэн тупо запираются вдвоем каждый вечер.

Они обмениваются ехидными взглядами, отчего я просто закипаю и на секунду задумываюсь, не ответить ли им. Я кошусь на Гектора – интересно, услышал ли он их, – но тот все еще болтает с Мэри. Он поворачивается ко мне, а затем его взгляд соскальзывает к другому концу стола. Наверное, он замечает что-то в выражении моего лица, потому что делает шаг к выходу из оранжереи – с тарелкой в руке, на которой уже четыре эклера.

– Мы выйдем с ними, – сообщает он Мэри.

– Просто занеси потом тарелки на кухню, ладно, дорогой? – Она отворачивается, не дожидаясь ответа.

Гектор ведет меня во двор, туда, где в каменные арочные ниши вделаны несколько лавок. Он садится на самую дальнюю от входа, полускрытую зарослями плюща, и кладет свою добычу между нами.

– Эти двое там всякое прекрасное болтали, да?

Вместо того чтобы пересказать ему их разговор, я спрашиваю:

– Как ты вообще умудрился отношения с Ханной завести?

– Понимаешь, в том-то и проблема. До отношений дело так и не дошло…

– Вау, – я останавливаю его жестом.

– Не суди меня строго, – говорит он, внезапно посерьезнев. – Момент тогда был… скажем так, это был не лучший период в моей жизни. – На секунду взгляд его уплывает в никуда, а затем Гектор протягивает мне тарелку с эклерами. – Ты обязана их попробовать. Мэри – просто гений, поверь мне.

Я беру пирожное, подавляя желание пристать к нему с расспросами.

– А что это за прикол был там, с Мэри?

Он выразительно закатывает глаза.

– Ну что я еще сделал не так?

– Ничего. Просто… тебя реально бесят Штаты, да?

Гектор награждает меня взглядом утомленного человека.

– Вообще не бесят. Более того, у меня там родственники.

– Тогда к чему все эти шуточки?

Он прищуривается.

– Потому что это задевает тебя.

– И тебе это нравится?

– Конечно, – отвечает он. – Нравится, а еще в этот раз у меня была благодарная аудитория. У Мэри период антиамериканских настроений. Она верит в теории заговоров. Последняя, которой она увлеклась, гласит, что американцы потопили «Титаник», чтобы британцы не прославились умением строить более крепкие пароходы, чем они.

– Ты же шутишь? – спрашиваю я сквозь смех.

– Нет. С этой женщиной не до шуток – она пекла для королевы Англии. К тому же я согласен с Мэри: это вполне возможно.

Гектор смотрит на меня с каким-то странным, чуть ли не торжествующим видом.

Я оглядываю себя, пытаясь понять, в чем дело.

– Ну чего?

– Ты поняла, что только что произошло? Ты рассмеялась – и не пыталась это скрыть.

– Неправда, – торопливо возражаю я.

– Тебя никто не критикует, Калифорния. Это просто констатация факта.

Занавес из плюща шелестит – это Рэн отводит его в сторону.

– Вот вы где, – радостно говорит она и, отпихнув Гектора, усаживается между нами. Он предлагает ей эклеры и начинает пересказывать новую теорию заговора, которой увлечена Мэри.

Я отстраняюсь и пытаюсь понять, почему вдруг так расслабилась рядом с Гектором. Эту мысль быстро сменяет другая: разве мне запрещено смеяться?

Нужно держать с ними дистанцию. Но есть ощущение, что в этой школе такое невозможно; слишком много людей в закрытом пространстве. Я не могу сбежать домой после занятий, потому что на этот семестр мой дом здесь. И, если уж быть откровенной, мне нужны союзники, пока по коридорам разгуливают люди вроде Джой и Ханны.

Дома даже в самый тяжелый период рядом были близнецы. Не то чтобы мои трехлетние братья служили большим утешением, но, будучи малышами, они хотя бы не возненавидели меня за то, что произошло. А еще там была моя мама, которая, несмотря на все свои недостатки, по-прежнему верила в меня. Да, она по-своему справлялась с последствиями трагедии – притворялась, что ничего не случилось. Но в конце концов, нехотя, по просьбе отчима мама все же обзвонила всех психологов и группы поддержки в штате Калифорния. Мне кажется, это все же говорит о помощи – пусть странной и отрешенной, вида «я-сама-не-могу-с-тобой-это-обсуждать» и «мы-обратимся-к-врачам-если-сеансы-будут-анонимные-и-никто-не-узнает-что-моя-дочь-съехала-с-катушек».

Сквозь стеклянную стену оранжереи мне отсюда видно Джой и Ханну, сидящих с двумя незнакомыми мне девушками. Меня осеняет – необязательно ведь открывать свое сердце Рэн, Гектору и Фреду. Им не нужно знать все.

Стоит мне подумать о Фреде, как я натыкаюсь на него взглядом. Как и за обедом, он сидит с компанией парней за столом у окна. Когда в беседе Рэн и Гектора наступает пауза, я спрашиваю, кто это с ним.

Гектор отводит ветви плюща и вглядывается в окно.

– Пацаны из баскетбольной команды. – Он очень странно произносит эту фразу, а еще я понимаю, что он избегает моего взгляда.

– Он часто с ними тусуется?

– Ага, – бодрым голосом отвечает Рэн. – Иногда с нами, иногда с ними. Это нормально.

Гектор и Рэн переглядываются. Я делаю вид, что не замечаю этого. Становится понятно, что присутствие Фреда там, а не здесь совсем не нормально.

8

Фред не подходит близко и не садится с нами за обедом и на следующий день. За всю неделю я почти не видела его, несмотря на то что Гектор и Рэн не прекращают попыток втянуть меня в свои развлечения: уговаривают потусоваться с ними в общей комнате после домашки, заставляют выходить с ними на прогулки к качелям перед закатом. Всякий раз, когда мы оказываемся там, где присутствует Фред, он находит повод смыться.

В субботу я просыпаюсь и вижу на подоконнике снаружи толстый слой снега. Погода портится, окрестности стремительно окрашиваются в белый, и мы решаем остаться в школе до конца выходных. Мы вынуждены развлекаться просмотром мерцающего телевизора, который стоит в углу общей комнаты. Включают его редко, а когда он работает, из смотрибельного есть только американские криминальные драмы с французским дубляжом. В другом углу высится внушительная башня из коробок с настольными играми и пазлами – они действительно пользуются популярностью. Некоторые ученики, режутся в карты, на столе лежат стопки старых журналов. Телефона нет, в город не сбежать, и я начинаю от скуки лезть на стенку. Это я-то, человек, который девять месяцев почти не выходил из дома.

На вторую неделю моего пребывания здесь французский триколор в столовой сменили мексиканские флаги. Чем дальше, тем сложнее учеба, вкалывать приходится больше, и масштаб нагрузки становится ясен. С каждым днем мы все дольше задерживаемся в оранжерее по вечерам, как и все наши одногодки. Учителя заваливают нас домашкой, и на смену вылазкам в город приходят бесчисленные листы с задачами по математике, эссе по английскому и истории, бесконечные столбцы французских слов, которые надо заучить. Я ныряю во все это с головой, радуясь тому, что появился реальный повод спрятаться за книгами. Ссылаясь на то, что домашки стало много, я торчу в оранжерее даже дольше, чем Рэн и Гектор, хотя на самом деле просто стараюсь выкроить немного времени, чтобы побыть в одиночестве и тишине.

В один из вечеров я позже всех поднимаюсь по винтовой лестнице на шестой этаж, в наше крыло – к счастью, вокруг ни души. Одышки почти нет, да и ноги уже привыкли проделывать этот путь. Но ближе к финишу с лестничной площадки верхнего этажа до меня доносятся обрывки бурного спора, и я притормаживаю. Спорят шепотом, но эмоционально – и эти голоса мне знакомы. Я мнусь в тени под лестницей, однако разговор Фреда и Рэн все равно долетает до меня.

Фред рассержен.

– …ты поговоришь с ней, Рэн? Нам стоит узнать, в чем там дело, неужели ты не согласна?

– Это ничего не изменит, – шипит она в ответ.

– Ты этого не знаешь! Ты понятия не имеешь, изменит это что-то или нет.

– Ты раздуваешь проблему из ничего, Фред. Гектор передал мне твои слова, мы оба считаем, что ты несешь бред.

– Значит, вам с Гектором плевать на мое мнение, – говорит Фред, и я слышу, как злость в его голосе превращается в обиду. – Видимо, не имеет значения, сколько мы дружим, да? Между прочим, куда дольше, чем…

Хлопает дверь, и я слышу шорох чьих-то шагов на лестничной площадке надо мной.

Рэн откашливается.

– С меня хватит разговоров об этом, Фред, – говорит она, и в ее речи непривычно отчетливо звучит французский акцент. – Я иду спать.

Я выжидаю еще пять минут, вслушиваясь, точно ли они ушли, а затем преодолеваю последний лестничный пролет на пути к спальням. Я прохожу его куда медленнее, чем предыдущие пять. Кажется, я наконец-то начинаю понимать, что происходит. Единственное отличие их нынешней жизни от прежней – мое присутствие. Значит, враждебность Фреда должна быть направлена именно на меня, так ведь? Осознавать это неприятно, ведь я изо всех сил старалась избежать подобной ситуации, разве нет? Меньше всего мне хочется разрушить их дружбу, которая, как собирался сказать Фред, существует куда дольше, чем я нахожусь здесь.

Когда я захожу в комнату, Рэн в пижаме сидит на полу и со свирепым видом перебирает свои вещи и раскладывает их по кучкам.

– Пойду отнесу это в прачечную, – говорит она; в ее голосе все еще звенит недовольство. – Что-нибудь твое захватить?

Я сгребаю форму со спинки стула и бросаю в кучу белья для стирки.

– Все хорошо?

– Нормально, – отзывается Рэн, но по ее голосу так не скажешь. – Что у меня может быть нехорошо?

– У тебя просто вид расстроенный, вот и все, – говорю я, а потом с опаской добавляю: – Это как-то связано с Фредом? Что-то его давно не видно.

– Все нормально, Кара, – отвечает она с нехарактерным для нее раздражением. – Фред и Гектор слегка поссорились. Типичные пацанские разборки, да еще и Фред заупрямился, как баран. Рано или поздно он перебесится – просто надо подождать, и все.

Крепко задумавшись, я забираюсь в кровать. Рэн, конечно, врет. Она не знает, что я слышала ее ссору с Фредом.

– Из-за чего они поссорились? – невинно интересуюсь я.

– Из-за ерунды, – говорит она и зевает, как мне кажется, наигранно. – Я так устала. Ты не против, если мы пораньше свет выключим?

– Нет, конечно, – отвечаю я и решаю, что завтра попробую зайти с другой стороны. Пожалуй, Гектор расколется быстрее, чем Рэн. По крайней мере, на него не страшно надавить. Со мной он проделывает это постоянно. Настало время вернуть должок.

Я улучаю момент во время физры, когда мы все вместе строим импровизированную полосу препятствий в спортзале. Всю неделю шли такие снегопады, что девчачьему беговому клубу пришлось заниматься вместе с мальчишеской баскетбольной командой. Мадам Монелль, учительница физкультуры, явно утомлена количеством учащихся в зале и расхаживает по нему, отдавая приказы на французском.

– А я все ждал, когда же ты спросишь, – недолго думая, говорит Гектор. Он ждет, когда я передам ему планку – ее надо пристроить на одну из металлических рам от барьеров, которые мы расставляем по залу. На нем простая белая футболка, и я ловлю себя на том, что пялюсь на его предплечье, замотанное бинтом. На миг я вспоминаю собственный шрам, спрятанный под длинным рукавом толстовки, которую не снимаю на занятиях. Я медлю, прежде чем передать ему планку.

Он нетерпеливо показывает мне жестом: давай уже.

В конце концов я повинуюсь.

– Что у тебя с рукой?

Гектор бросает взгляд на повязку.

– Татуировка.

– Болит?

– Нет, давно сделал. Мне просто не разрешается… э-э… «выставлять ее напоказ». Чтобы у младших не возникло желания тоже набить что-нибудь. – На лице у Гектора озорная улыбка, которая гаснет, когда мы оба замечаем, что Фред наблюдает за нами. – Ну так… Фред… Что тебя интересует?

– Что с ним происходит?

– Твое появление явно задело Фреда сильнее, чем ожидалось.

– Почему? Я же ничего не сделала.

– Дело в самом твоем присутствии. Видишь ли, до твоего прибытия мы держались втроем. А теперь, когда ты здесь, ему стало сложнее.

– Сложнее что?

– Ну, у Рэн уже давным-давно не было соседки по комнате, – говорит Гектор, переходя к следующей раме. – А сейчас вы проводите много времени вместе, из-за чего она проводит куда меньше времени с Фредом.

– Она возится со мной просто потому, что я новенькая. Уверена, что ощущение новизны скоро выветрится.

– А я вот не уверен, – задумчиво произносит он. – У Рэн здесь прежде не было подруг. Думаю, она втайне надеется, что вам не надоест общаться.

При слове «подруга» я чувствую укол страха.

– Н-но… – я запинаюсь, – почему это так волнует Фреда?

Гектор смотрит на меня как на полную дуру.

– Фред влюблен в Рэн с тех самых пор, как мы сюда приехали.

И тут все становится на свои места.

– Он когда-нибудь признавался ей в своих чувствах?

– Нет, но я сомневаюсь, что в этом есть смысл.

– А почему нет? Вдруг она испытывает к нему то же самое. Они близки – даже мне это ясно. Вот почему ее так расстраивает, что он отдалился.

Он молчит, размышляя, стоит ли продолжать объяснения.

– Я точно знаю, что его чувства не взаимны.

– Откуда? Ты что, спрашивал ее? – Гектор не спешит с ответом, поэтому я напираю: – Я не понимаю. Что я упустила?

Он отпускает раму, поворачивается ко мне и говорит:

– Рэн нравятся девушки.

– А-а, – глупо тяну я.

Гектор наблюдает за моей реакцией. Интересно, думаю я, какого ответа он от меня ждет. Ждет ли, что я начну задавать вопросы? Очевидно, это и тревожило Фреда, когда он спорил с Рэн вчера вечером. Он сторонится меня, поскольку думает, что для меня это может стать проблемой? Он хотел, чтобы она об этом со мной поговорила? Проверить мою реакцию, посмотреть, поддержу ли я позицию остальных?

А ведь Джой и Ханна явно на это намекали. Будь я чуть наблюдательнее, вынырни я из своих загонов хоть на секунду и спроси об этом Рэн сама, возможно, куда раньше догадалась бы, что к чему.

– Так вот почему Джой и Ханна отпускают все эти комментарии…

– Да и сама Рэн это не пресекает, – говорит Гектор, настороженно глядя на меня. – До твоего появления она никому не могла довериться, не показывала никому, кроме нас с Фредом, какая она на самом деле. Видишь ли, довольно долго все думали, что ее вообще одни парни интересуют. – Он смотрит на меня исподлобья, и до меня доходит, что он имеет в виду. – Ее репутация и так была испорчена, поэтому в прошлом году Рэн перестала скрывать правду. Я к чему – ты же и сама знаешь, как это бывает… в твоей предыдущей школе наверняка были девчонки вроде Джой и Ханны?

Да, думаю я, и мне немного тошно, нас таких было четверо.

– За такое там не дразнили, – говорю я, цепляясь за единственное свое оправдание. Дразнили за манеру одеваться, за вес, за машину, которую водишь, за вечеринки, на которые ходишь, за тех, кому нравишься, – за все, что сейчас кажется совсем не важным.

– Да, но и здесь ее не за то дразнят. Дело не в этом. Однажды она дала отпор. Им это не понравилось. Так что теперь Рэн держится особняком – она и раньше не преклонялась перед Джой и Ханной, как им того хотелось, не преклоняется и сейчас. Их это пугает, поэтому они превратили ее в свою мишень. К тому же я тогда был в немилости у Джой, и мы с Фредом поддержали Рэн. Это только еще сильнее их разозлило. Остальные девчонки ее избегают, потому что боятся попасть под раздачу.

Мне вдруг становится интересно, почему Рэн так терпелива со мной. Раньше я связывала это с тем, что она меня жалеет, потому что я новенькая и мне нужно время адаптироваться к новой школе. Хотя следовало бы уже догадаться, что она не ради меня взаперти сидит, а потому что всегда так делает. Задумавшись, я начинаю понимать, что ее пробковая доска с фотографиями в нашей комнате говорит сама за себя. На фотках только ее родители, Гектор и Фред. Когда я только приехала и у меня не было с собой ничьих фотографий, мне казалось, что это целая толпа людей. Наверное, стоило задуматься, почему Рэн не делала попыток подружить меня с кем-нибудь еще. Тогда я была благодарна, что мне не навязывали новых знакомств, но мне даже не приходило в голову, что предложить общение с кем-то помимо них троих она не хотела – да и не могла.

Гектор звучно кашляет.

– Короче, это ощутимое препятствие для великой истории любви Рэн и Фреда, согласись?

Я возвращаюсь в действительность.

– Да уж, проблемка.

– Неужели тебя не волнует, что в глазах большинства девчонок ты будешь отщепенцем, носительницей позорного клейма подружки Рэн?

– Обижаешь, – говорю я и чувствую, как где-то внутри меня снова вспыхивает старый огонек протеста. Я обещаю себе, что в этот раз найду ему применение получше.

Гектор озадаченно смотрит на меня и с улыбкой качает головой.

– Ну чего?

– Я просто пытаюсь понять, что ты такое. Ты каждый раз умудряешься меня удивить.

В ответ я цитирую его собственные слова:

– Я здесь, чтобы ты особо не расслаблялся.

Он смеется:

– Вполне возможно, Калифорния. Вполне возможно.

Мадам Монелль дует в свисток, пытаясь вернуть контроль над происходящим в спортзале. Некоторые поднимают головы и плетутся в ее сторону, но происходит это крайне медленно.

– Что ж, удачи, – говорит Гектор, пока мы идем к учительнице.

– Ты не останешься?

– На бег через препятствия? – Он смотрит на меня с оскорбленным видом, и на секунду мне кажется, что он до неприличия хорош собой. – Ты серьезно?

При виде моего выражения лица он хохочет, и отзвук его смеха долго висит в воздухе, даже после того, как он уходит.

9

Если людей в окружении Рэн можно пересчитать по пальцам одной руки, то я не хочу быть виновной в том, что она лишится одного из них. Я полна решимости вечером поговорить с Фредом.

Поскольку в общей комнате его нет, я дожидаюсь, пока мадам Джеймс спустится к себе, а потом проскальзываю в коридор парней и ищу его комнату. Она в самом хвосте; табличка с именами сразу бросается в глаза, поскольку только они мне и знакомы: Гектор Сандерсон и Фредерик Линдстрем.

Я стучу, но не жду, пока кто-нибудь отзовется. В другом конца коридора распахивается дверь, и я прошмыгиваю внутрь, прежде чем меня успевают заметить. И Гектор, и Фред здесь: Фред сидит за столом и протирает объектив фотокамеры, с виду профессиональной, Гектор сидит на полу, склонившись над чемоданом, который он резко захлопывает, когда я вхожу в комнату.

– А-а, это всего лишь ты, – говорит он и с облегчением выдыхает. Он снова открывает чемодан и начинает перебирать его содержимое. – Могла бы предупредить, что это ты. Мне теперь придется заново все пересчитывать.

Я заглядываю в чемодан – в нем аккуратно уложены как минимум пятьдесят сигаретных пачек.

– Это еще что?

– Продаю их тут, чтобы заработать неплохую сумму на карманные расходы… Думаю, ты понимаешь, как высоки наценки в нашем укромном уголке планеты. Тебе отдам по оптовой цене, интересует?

– Нет, спасибо.

– Стало быть, это дружеский визит. – Гектор потирает руки. – Какая прелесть.

Я бросаю на него убийственный взгляд.

– Я вообще-то с Фредом поговорить пришла.

Услышав свое имя, Фред удивленно оборачивается на меня, и моя уверенность тут же начинает таять.

– У тебя найдется минутка? – добавляю я, обращаясь непосредственно к нему.

– Э-э… – Вид у Фреда нервный, словно он не ожидал, что я и вправду заявлюсь к нему выяснять отношения.

Гектор вскакивает с пола, пинком отправляет чемодан под стол и с лукавым видом шагает ко мне – к выходу.

– Что ж, тогда я, пожалуй, самоустранюсь. Постарайся не задерживаться. Тебе вообще-то нельзя на сторону парней, Калифорния. Что, если тебя здесь засекут?

Я закатываю глаза, когда он проходит мимо меня и покидает комнату с невероятно самодовольным видом.

– Ну и? – спрашивает Фред, когда мы остаемся одни. Рядом больше никого, и в его голосе звенит напряжение. Он присоединяет объектив к камере, аккуратно кладет ее на стол и, крутанувшись в кресле, разворачивается ко мне лицом. Он не предлагает мне сесть, и я вынуждена маяться между кучками грязных вещей и стопками книг.

– Я просто, гм, хотела кое-что прояснить. – Я внезапно жалею, что заранее не продумала разговор. Я решила, что если смогу убедить его, что не хочу никому усложнять жизнь или отнимать у него Рэн, то все наладится, но теперь понимаю: он не намерен облегчать мне задачу. Прочищаю горло и подбираю слова так, чтобы они звучали искренне:

– У меня нет цели портить отношения между вами троими, и я понимаю, что мое появление здесь каким-то образом нарушило в них баланс.

Фред хлопает глазами.

– Ты пришла сюда, чтобы именно это сказать?

Я невольно ощетиниваюсь.

– Честно говоря, я не знаю, что сказать. Не понимаю, что случилось. Я тебя чем-то обидела? Тебя вполне устраивало общение со мной, когда я только приехала, но теперь… – Говоря «устраивало», я понимаю, что это не совсем правда. Он никогда не относился ко мне с той же теплотой, что Рэн и Гектор, но хотя бы мирился с моим присутствием.

– Мы с Рэн должны были тебе экскурсию устроить – и все. Я не ожидал, что ты захочешь в нашу компанию. – Фред замолкает, видимо, подбирая следующие слова: – Знаешь, как ребята из других школ называют нашу на соревнованиях?

Я мотаю головой.

Он откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на груди.

– «Безнадегой» – школой для пропащих.

– В каком смысле?

– Как думаешь, почему тебя приняли сюда после начала учебного года без экзаменов и предварительного собеседования? Наш директор известен тем, что любит подбирать горемык.

Он не лжет. Я ни разу не задавалась вопросом, каким образом маме удалось выбить здесь местечко, когда я отказалась возвращаться в школу в новом семестре. Она только сказала, что здешний директор – один из клиентов моего отчима Майка и что она слышала про эту школу много хорошего. Школа на горе вместо жизни на дне – как-то так она выразилась. Новое место, где меня не будет донимать прошлое. Место, где у меня появится шанс начать сначала. Мама в это верила – я видела по ее глазам, и, пожалуй, часть меня тоже хотела в это верить. По крайней мере, ей удалось заглушить ту часть, которая была против этой затеи.

Теперь-то понятно, почему я здесь. «Безнадега» – школа для пропащих. Так и вижу рекламную брошюру. Последняя надежда для безнадежных случаев.

Не сводя с Фреда глаз, я набираю в грудь воздух и осознаю, что Гектор был не прав; причина враждебности Фреда не в том, что Рэн стала проводить с ним меньше времени. Проблема в том, кого именно она выбрала ему на замену, – проблема во мне.

– Нам еще до твоего приезда говорили, что с тобой все сложно, – он первым нарушает тягостное молчание.

Нам говорили, что с тобой все сложно. Эти слова крутятся у меня в голове.

– Что именно сложно? – вяло уточняю я.

– Директор не вдавался в подробности, но все довольно очевидно. У тебя клаустрофобия, ты нервничаешь, когда вокруг люди, и большую часть времени у тебя такой несчастный вид, что я не понимаю, как тебе вообще учеба дается.

– Как-то же дается, – говорю я, и упрямство в моем голосе в очередной раз изумляет меня саму.

– Дается потому, что ты обрела поддержку в лице моих друзей, – заявляет Фред, и я отчетливо слышу нотку ревности в его тоне.

Я перевожу взгляд на пробковую доску Фреда над письменным столом. Как и у Рэн, она забита фото, которые вылезают за края. Снимки занимают почти всю стену – это коллекция фотосвидетельств их жизни здесь. Их жизни до меня. В центре фото большого формата Рэн – она смеется. Фотография зернистая и матовая, будто из другой эпохи, когда не было цифровых камер, от которых у всех красные глаза и бледная кожа.

– Я не сделала тебе ничего плохого, Фред, – говорю я. – Ты не дал мне даже шанса.

– В детстве мама описывала людей вроде тебя одной старой поговоркой, – произносит он, будто не слыша меня. – En ulv i fårakläder.

Я нервно сглатываю.

– Как она переводится?

– Волк в овечьей шкуре.

Я с усилием делаю вдох.

– И ты считаешь меня волком?

– Я думаю, ты что-то скрываешь. Есть в тебе то, что остальные просто отказываются видеть.

– Фред… – Я судорожно пытаюсь придумать, что сказать в собственную защиту.

– Ладно, Кара, – обрывает он меня. – Я дам тебе шанс. Но сначала ответь на один вопрос: почему ты здесь?

– Ну, это школа, разве нет?

Фред качает головой и выжидающе смотрит на меня, надеясь услышать правду. Он все-таки задал вопрос, которого до сей поры мне чудом удавалось избегать.

Я отступаю к двери.

– Прости, Кара, – говорит он, и теперь его голос звучит куда увереннее. – Дело не в том, что ты мне не нравишься. Мы друг друга и не знаем толком. Но, понимаешь ли, пока ты не начнешь говорить правду, я буду против твоего общения с моими друзьями. Потому что просто не могу тебе доверять.

10

До конца вечера я не произношу ни слова, только лежу, уставившись в пустую стену над кроватью, и нахожу в этом занятии отупляющее умиротворение. В голове крутятся слова Фреда.

Волк в овечьей шкуре.

Как Фред успел составить обо мне такое мнение? Неужели он прав? Неужели я правда такая?

Убедившись, что Рэн уснула, я на цыпочках выхожу из спальни и крадусь к телефонной будке. В общей комнате никого – впрочем, неудивительно, ведь уже давно за полночь. Сомневаюсь, что мне можно сюда в такой поздний час, но отбрасываю эту мысль; я и так уже нарушила сегодня несколько правил, и ничего не случилось – как бы там ни было, я не могу не позвонить.

Я снимаю трубку и вбиваю номер телефонной карты Гектора. Следуя инструкциям, я набираю номер Джи. Слышу ее автоответчик: Привет! Это Джи. Меня тут нет – это и так понятно, но вы знаете, что делать… Гудок.

Я выдыхаю. И в этот раз не вешаю трубку.

На протяжении долгой паузы ее мобильный оператор записывает тишину. А затем я произношу слова, но так тихо, что она вряд ли сумела бы их разобрать, даже если бы смогла прослушать сообщение. «Но я не знаю, Джи. Не знаю, что мне делать здесь без тебя. Я больше ничего не понимаю».

А потом я вешаю трубку. Что я наделала? Никогда прежде я не оставляла ей сообщений. Ни разу. Руки взлетают к щекам – но слез так и нет. Я вжимаю ладони в прозрачные стенки телефонной будки, испытывая дурацкую потребность разбить что-нибудь, как это делают в фильмах. Да, это глупо, но есть ощущение, что героям это как-то помогает.

Я смотрю на свои дрожащие ладони. На телефонной карте – заурядный солнечный пейзаж, который наводит меня на мысли о Калифорнии. На секунду меня накрывает такой ужасной ностальгией, что, кажется, я вот-вот лишусь чувств. И внезапно мне хочется обратно, туда, где можно было сидеть у себя в комнате в родительском доме, спрятав огромную черную дыру в сердце от тех, кто пытается понять, что я такое.

Я снова снимаю трубку.

– Алло, – бодро отвечает мамин голос. Где-то на фоне слышен детский смех. Я представляю, как она гуляет с близнецами в нашем районном парке, – одетая с иголочки, в огромных темных очках, как у кинозвезд, болтает с другими матерями, и в ее речи звучит искусственный американский акцент.

– Мам, это я.

– Кара, это ты? – кричит она в ответ. – Говори громче, я едва тебя слышу. Я ждала твоего звонка; уже почти две недели прошло.

– Мам, мне надо домой, – я говорю все так же тихо.

– Тебе пока нельзя домой. Я говорила с твоим комендантом, она сказала, что ты уже хорошо освоилась.

Ага, конечно. Как же это для нее типично: цепляться за приукрашенную версию правды, не желая принять реальность. Во мне поднимается раздражение – зачем я вообще ей позвонила?

– Кажется, тебе уже немного лучше, дорогая, – продолжает мама. – Хорошо, что ты отсюда уехала.

– Почему это? – холодно интересуюсь я, глядя на кнопки телефона. – Никто же не знает, что я здесь.

– Я о том, что, ну… тебе следовало побыть вдали от всего этого.

– Я не могу быть вдали от всего этого, – шиплю я. Что за идиотизм. Неужели она думает, что с моим отъездом на другой конец света все проблемы решатся сами собой?

Я слышу, как мама сопит в трубку. Вдох. Выдох. Вдох. Через несколько секунд она решает, что уже можно продолжить:

– Я к тому, что побыть в окружении новых людей – это хорошо.

– Я не хочу быть в окружении новых людей…

– Я знаю, что не хочешь, Кара. – Ее тон внезапно меняется на резкий, деловитый. – Но тебе лучше там с ними, чем здесь…

– Мама! – обрываю я ее. В груди закипает знакомое чувство: возмущение. – Ничего не изменилось. Мне не полегчало волшебным образом. Того, что случилось, никак не исправить.

И затем, прежде чем я успеваю среагировать, из меня выплескиваются слова – сбивающие с ног, сокрушающие все на своем пути слова, запрятанные в такой глубине души, что произносить их по-настоящему больно:

– Это все еще моя вина.

Тишина поначалу до того всепоглощающая, что я задаюсь вопросом, услышу ли вообще когда-нибудь хоть что-то. А потом мама тихо произносит:

– Зачем ты так говоришь? Раньше ты так не говорила.

Я не отвечаю – не знаю, что на это ответить. Единственное, что я знаю, – мне физически тошно: от того, что произошло, от того, что происходит сейчас, от самой себя.

На другом конце линии ребенок разражается плачем.

– О, Кара, это Кайл, – говорит мама, и я слышу облегчение в ее голосе, радость от того, что можно закончить этот разговор. – Не уходи, я перезвоню тебе через две минуты.

– Не утруждайся, – отвечаю я и вешаю трубку. Воображаю, как она сюсюкается с близнецами. С ее идеальными мальчиками-американцами. Интересно, думаю я, бросила бы она все на свете, расплачься я, ее проблемная дочь-британка от брака, о котором она так усердно старается забыть. Я беру подушку с дивана и запускаю ее в другой конец комнаты, но ничего не чувствую, потому что нет громкого столкновения – она беззвучно приземляется на другой диван. Кажется, будто именно там ее место. Я сгребаю с дивана еще подушки и кидаюсь ими. Никакого облегчения. В конце концов я падаю на колени.

Позади меня со скрипом открывается дверь.

– Проваливайте! – кричу я, и мне уже плевать, кто меня услышит, – дверь закрывается, прежде чем я успеваю заметить, кто там.

Через пару минут она снова приоткрывается, и в комнату проскальзывает Рэн. Она опускается на корточки рядом со мной и легонько касается моего плеча.

– Пойдем, Кара, – говорит она заспанным голосом. – Уже поздно, пойдем спать.

Мне хочется стряхнуть ее руку с себя, но моя враждебность сменяется отчаянием.

– Я не могу, Рэн, – шепчу я. – Не могу притворяться нормальной.

В ушах снова звучат слова Фреда – одолевают меня, подначивают. Волк в овечьей шкуре. И до меня доходит: они так меня задели, потому что это правда. Я и есть волк, но никто еще ни разу не называл меня так вслух.

Рэн раздраженно цокает.

– У каждого из нас есть своя непростая история, Кара. Мне это известно как никому другому.

Снова открывается дверь. На сей раз в комнату заходит Гектор и с любопытством разглядывает нас, сидящих на полу. А мне вдруг хочется наорать на них, сказать, чтобы проваливали отсюда. Чего им тут надо? Почему они не видят того, что видит Фред? Им точно стоило бы!

– У вас тут все в порядке?

– Кое-что проясняем, – говорит Рэн. От того, как она это говорит – нетерпеливо, жестко, – у меня внутри все сжимается. Таким же тоном это произнесла бы Джи.

Я смотрю то на нее, то на Гектора – по какой-то безумной, неведомой причине они все еще рядом. Если задуматься, вообще удивительно, что они возятся со мной, хотя я так и не открылась. Наверное, мне следовало бы чувствовать к ним что-то помимо гнева, что-то помимо стыда.

Гектор коротко кивает Рэн и заявляет:

– Что ж, в таком случае должен сообщить тебе: я рассказал Каре, что тебе девушки нравятся.

– Гектор! – Рэн застывает, краска сходит с ее лица. По ее округлым карим глазам, теперь широко распахнутым, я вижу, как яростно работает ее ум, пытаясь сообразить, что на это ответить. Она, очевидно, опасается моей возможной реакции.

– Это ничего не меняет, Рэн, – говорю я. Вид у нее ошарашенный, поэтому я повторяю для убедительности: – Правда, не меняет.

– Видишь, Рэн, – торжествует Гектор. – Что я тебе говорил?

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я у него, чтобы переключить внимание с Рэн на себя. Сейчас у нее на лице написано то же, что испытываю и я: желание перевести дух без свидетелей.

– Зашел проверить, успокоилась ли ты, – совершенно непринужденным тоном отвечает он. – Поскольку ты успокоилась, я могу отправляться обратно в кровать. Хочу только отметить: хорошо, что я не ранимая натура, иначе мог бы обидеться на то, как ты послала меня к черту.

Меня охватывает волна стыда – я осознаю, что чуть раньше, по всей видимости, велела проваливать Гектору. Наверное, он и поднял Рэн с постели.

– Я не знала, что это ты.

– Переживет, – говорит Рэн, вставая и отряхивая одежду. В лунном свете ее лицо по-прежнему выглядит встревоженным, но слез не видно. – Пойдем, уже поздно. Нам правда пора, если нас здесь застукают вместе, у нас будут серьезные неприятности.

Эти слова, к несчастью, оказываются пророческими. Гектор открывает дверь, ведущую на лестничную площадку, а за ней нас поджидает мадам Джеймс.

– Что вы делаете здесь втроем в такое время? – шипит она с убийственным выражением лица. Похоже, мое первое впечатление о ней было ложным. Она одета в бледно-розовую фланелевую пижаму с принтом в виде бесчисленных пингвинят, но вид у нее в этот момент отнюдь не ласковый и не заговорщицкий. Придется мне сознаться. Скажу ей, что психанула, а Рэн и Гектор просто пришли сюда, чтобы меня успокоить. Может, тогда она хотя бы к ним проявит снисходительность.

Гектор опережает меня.

– Я понимаю, на что это похоже, мадам Джеймс, но, клянусь, этому есть очень простое, но слегка неправдоподобное объяснение.

Мадам Джеймс вскидывает брови, как бы говоря: «Мне не терпится его услышать».

– Рэн, Кара и я пришли попить воды в одно и то же время. Нам не спалось. Наверное, из-за полнолуния, – сообщает Гектор так, будто это самое логичное объяснение на свете. – Говорят же, что людям плохо спится во время полнолуния?

– Вы шумели, – замечает мадам Джеймс – брови ее так и не вернулись на место.

– Я их напугал. Время позднее, поэтому они не ожидали меня увидеть. В темноте они приняли мою приятную наружность за нечто куда более зловещее. – Он сопровождает эти слова самой обезоруживающей улыбкой.

Комендант тяжело вздыхает и, сдавшись, медленно прикрывает глаза.

– Разумеется, так все и было, – устало говорит она. А потом, отвесив Гектору едва ощутимый ласковый подзатыльник, уходит в сторону лестницы. – Быстро все идите спать!

Нам не нужно повторять дважды.

Снова забравшись в свою кровать, я пытаюсь понять, что только что произошло.

– Сегодня правда полнолуние?

Рэн отдергивает занавески, чтобы взглянуть на небо. Мы одновременно замечаем тонкий белый серп на темном фоне.

– Он неуязвим, – говорю я, опасаясь, что это звучит слишком восторженно.

Довольно долго соседка ничего не отвечает; она забирается в постель и закутывается в одеяло.

– С Гектором дело вот в чем… как ты сама видела, он сотней разных способов нарушает правила, но делает это всегда с расчетом. Он не напрашивается на снисхождение в тех ситуациях, где это не требуется. Но в целом учителя его просто обожают. Особенно мадам Джеймс.

– Потому что он знает, когда нужно включить обаяние?

– Думаешь, в этом дело? По-моему, ниже четверок у него оценок в жизни не было, поэтому, покуда он посещает занятия, ему все сходит с рук.

Я откидываюсь на подушку, задаваясь вопросом: почему, если он такой умный, он не видит во мне того, что видит Фред? Может, в глубине души Гектор и Рэн все понимают, но не желают этого признавать? Или мне правда удалось запудрить им мозги?

– Видишь ли, Кара, – говорит Рэн, выключая свет. – Иногда Гектор ведет себя очень жестко… Он не умеет хранить чужие секреты, – в этот момент голос подводит ее, – и иногда бывает откровенно груб, но он заботится о своих друзьях. Когда он рядом, жизнь становится проще.

Мне хочется сказать, что рядом с ней жизнь тоже становится проще и она может доверять мне, что бы Фред там ни думал, но у меня словно отнимается язык.

– Когда он на твоей стороне, – продолжает Рэн, – ну… в последние годы это очень помогало мне существовать.

Я зажмуриваюсь.

– Неужели тебе не хочется большего, чем просто существовать? – Мой голос звучит безжизненно.

Она громко зевает в своем углу комнаты.

– Всему свое время.

11

На протяжении следующей недели я еще глубже ухожу в себя, наблюдая со стороны, как школа преображается, готовясь отпраздновать собственный юбилей. В пятницу погода стоит ясная, и, подойдя утром к лестнице, мы обнаруживаем, что перила ее украшены серебряными шариками в виде цифр два и пять, которые тянутся до самого низа.

– Сегодня важный день, – объявляет Гектор, когда мы подходим к своему привычному столу, накрытому к завтраку.

– Оно и видно, – говорит Рэн, глядя на его тарелку, на которой высится горка колбасок – их там не меньше шести штук. С тех пор как в понедельник в столовой развернулся британский флаг, Гектору каждый день удавалось приходить туда раньше нас.

– Последуйте моему примеру и хорошенько поешьте, пока есть такая возможность. Юбилей школы – это грандиозное мероприятие.

– Не очень понимаю, чем этот день отличается от любого другого, – говорю я, садясь за стол и вытаскивая тост из фарфоровой решетчатой хлебницы, стоящей в центре стола. Симпатичная штука: на торцах нарисованы лыжники, а на основании написано «Добро пожаловать в Швейцарию».

– Позже будет праздничный обед, – говорит Рэн, – а потом – конкурс талантов в честь юбилея.

– Чего?

– Младшие классы выступят с номерами в актовом зале, – объясняет она. – Песни, танцы, сценки, всякое такое. Они репетируют с начала семестра. Обычно это довольно забавно.

– А еще, – добавляет Гектор, – после обеда вместо унылой пробежки по спортзалу будет катание на потрясающем катке. Таких занятий спортом у нас еще не было.

Я качаю головой, не веря своим ушам.

– Катание на коньках – это не спорт.

– Вообще-то спорт, – пылко возражает он, откладывая нож с вилкой. – То есть несколько его разновидностей. Фигурное катание, хоккей… все это олимпийские виды спорта. В следующем семестре, кстати, можно выбрать бег на коньках вместо обычной физры.

– Какая дичь, – говорю я, оглядываясь в надежде найти поддержку, но Рэн рядом со мной не оказалось – она отошла к соседнему столу за масленкой.

Всюду стоит веселый галдеж; кухонный персонал в праздничных колпаках снует между столами, наполняя пустующие блюда едой.

Гектор откидывается на спинку стула.

– Полцарства за зерна твоих сомнений, Калифорния.

– Кажется, это выражение не так звучит.

Он закатывает глаза.

– Ладно, – упрямым тоном отвечаю я, разглядывая набор хлопушек, который лежит в середине нашего стола. – Бывают дни – как, например, сегодня, – когда это место кажется чем-то ненормальным. Такое ощущение, будто мы здесь никак не связаны с реальным миром.

Гектор неодобрительно цокает языком.

– То есть не связаны с привычным тебе миром – а вовсе не с реальным. Реальный мир состоит из самых разных вещей. Не списывай что-то со счетов только потому, что тебе подобное раньше не встречалось.

– Дело не в этом, – говорю я. Хотя, наверное, отчасти так и есть. Я никогда не каталась на коньках, и мысль о том, что делать это впервые придется на глазах у всей школы, вселяет в меня ужас. – Ты же не будешь отрицать, что мы здесь существуем в своего рода пузыре?

– Ничто в мире не помешает тебе стать его частью, если ты сама того захочешь.

Я качаю головой.

– Просто ты вырос с этим убеждением, тебе с детства внушали, что ничего невозможного нет.

Гектор раздраженно скрипит зубами.

– Ничего невозможного и правда нет, Кара.

– Наверное, да – для того, кто вырос в тех же условиях, что и ты, – воинственно отвечаю я.

– Кара, чем занимаются твои родители? – спрашивает Рэн, садясь рядом со мной. Ее явно мучает любопытство, хоть она и пытается это скрыть. До меня вдруг доходит, что прежде все ее вопросы касались только насущных дел: школы, домашки, всего того, чем мы занимались с тех пор, как я приехала. Ощущение безопасности, подпитываемое тем, что она не пыталась выведать что-нибудь о моем прошлом, оказалось ложным. У нее явно есть и другие вопросы ко мне; наверное, Рэн решила, что со временем я сама что-то начну о себе рассказывать. И, видимо, мне придется это сделать – чтобы ко мне не возникло новых вопросов.

– Когда мы жили в Лондоне, мама работала менеджером по персоналу, но, познакомившись с Майком, уволилась, и мы переехали в Штаты.

– А твой отец? – торопит меня Гектор.

– Мой отец – журналист, – резко отвечаю я. Эта резкость говорит о том, что он попал в больное место. – Я здесь благодаря отчиму.

– И чем же занимается Майк, раз у тебя есть возможность тусоваться с лучшими из лучших?

– Недвижимостью. – Я делаю паузу, сомневаясь, стоит ли вдаваться в подробности.

– И… – Гектор все не унимается.

– Видел, как в американских ситкомах изображают риелторов, которые с самодовольным видом красуются на плакатах и рекламных щитах по всему городу?

Он улыбается.

– Да…

– Вот это и есть Майк.

Его улыбка становится шире.

– Ты его недолюбливаешь?

– Майк норм, – не кривя душой говорю я. – В целом, о нем больше и рассказать нечего. Он продал дом директору школы – так они с мамой и узнали об этом месте.

Что-то в выражении его лица подсказывает мне, что он то ли уже в курсе, то ли счел эту информацию не особенно интересной.

– У тебя есть братья и сестры? – спрашивает Рэн.

– Братья, – отвечаю я, – Коннор и Кайл. Они близнецы, им только-только исполнилось три года.

Гектор бросает на меня пристальный взгляд, в его зеленых глазах мелькает какая-то мысль.

– А тебя, значит, отослали сюда, пока они там в солнечном штате играют в счастливую семейку, – заключает он внезапно изменившимся тоном. – Сочувствую.

Я нервно сглатываю.

– Не надо меня жалеть. Все намного сложнее.

Он разминает пальцы рук.

– Я тебя и не жалею. Я сам в схожем положении.

– Очень сомневаюсь, что наши положения схожи, – говорю я, думая об истинной причине, которая привела меня сюда. Даже ему вряд ли удалось бы отшутиться в таком случае. – Но спасибо за попытку сочувствия.

– Пожалуйста, – произносит Гектор с ноткой раздражения в голосе. Он встает, чтобы убрать за собой посуду, наклоняется – так близко, что я кожей чувствую его дыхание, – и тихо добавляет: – Добрый совет. Не задирай нос, Кара. Тебе это не идет.

Ошалев от того, как резко он сократил дистанцию, я провожаю его взглядом, пока он не исчезает в другом конце столовой.

Рэн, кашлянув, комментирует:

– Какое-то странное у него настроение сегодня…

– Угу, – изображая равнодушие, бормочу я в ответ и нахожу себе занятие: смазываю маслом еще один тост. Однако в глубине души мне стыдно. То, как я критиковала Гектора и атмосферу в его семье, говорит куда больше обо мне, чем о нем. Я не могу избавиться от ощущения, что после этого разговора упала в его глазах. И меня это тревожит.

Это неуютное чувство сопровождает меня все утро. И более того, я понимаю еще кое-что, правда, слишком поздно: с самого начала я знала, что мне следует держаться от него подальше, но ему все равно удалось залезть мне в душу.

Я дала Гектору возможность стать для меня проблемой.

После обеда мы собираемся у главного выхода. Небо пронзительно-синего цвета, и снежные шапки гор мерцают в ослепительном сиянии послеполуденного солнца, выплывшего из-за толщи плотных облаков. Издалека видны высокие остроконечные сосны, которые тянутся вдоль горных склонов, чернея на фоне белого снега.

– Автобусы прибудут через минуту! – вопит в мегафон мадам Монелль. – Постройтесь рядами, чтобы мы пересчитали тех, кто едет.

Я кошусь на Рэн и чувствую, что самообладание покидает меня.

– Мы поедем в автобусах?

– Каток находится на территории ближайшего курортного комплекса, – говорит она. – Пойдем, все наши вон там собираются.

Она уходит, а я остаюсь; она думает, что я иду следом, тогда как на самом деле я остолбенела. Во двор заезжает не меньше десятка автобусов. Я наблюдаю, как они останавливаются, выстраиваясь в одну длинную шеренгу, и колеса у пары из них буксуют на обледенелой брусчатке. Я верчу головой по сторонам – все вокруг ждут, когда можно будет погрузиться в автобусы, – и у меня возникает ощущение, будто я под водой. Все звучит глуше, плывет перед глазами.

У меня включается инстинкт самосохранения.

– Это слишком опасно, – громко говорю я. Кучка учащихся помладше оглядывается на меня и смеется. Мне плевать. На это нет времени – я обязана их предостеречь. Я должна убедиться, что они не сядут в эти автобусы. Должна принять решение, которое надо было принять девять месяцев назад.

Я пробираюсь сквозь толпу, протискиваясь мимо тех, кто стоит у меня на пути. Сердце яростно колотится в груди, бьется о ребра, отчего я натужно дышу. Меня уже не волнует, что все вокруг пялятся на меня, – если они останутся целы, все остальное не важно.

– Это слишком опасно, – повторяю я мадам Монелль, которая стоит у входа в самый первый автобус.

– Ты о чем? – спрашивает она, поднимая взгляд от планшета со списками, по которому нетерпеливо постукивает ручкой.

– Дорога слишком скользкая, – говорю я – мой голос дрожит от напряжения. – Автобусы заносило, когда они парковались. Вам нельзя сажать в них людей; путь с горы вниз будет еще хуже. Не стоит так рисковать.

– Ты же новенькая, да? – говорит она. – Кара, так?

Я киваю и стараюсь отвечать ей спокойным тоном, хотя мне хочется заорать.

– Послушайте, времени совсем мало. Люди уже заходят в автобусы; вы должны их остановить. Вы должны остановить их сейчас же.

Почему ей плевать на опасность? Как она не понимает?

– Нет, это ты послушай, Кара, – невозмутимо говорит она, – эти водители привыкли к подобным погодным условиям. Даю тебе слово, все абсолютно безопасно.

– Вы не можете так говорить. – Мой голос звучит все громче, но мне уже все равно. Мне нужно, чтобы до нее дошло. – Кто знает, что случится в пути? Вы не можете утверждать, что все будет в порядке. Не можете! – Я слышу отзвук чьего-то крика, и это придает мне сил. Видимо, еще кто-то понял, как это опасно.

– Кара, будь добра, успокойся, – говорит мадам Монелль. – У нас плотный график; нам нужно, чтобы все поскорее разместились в автобусах…

– Риск слишком велик! – перебиваю я ее – во мне закипает ярость. – Как вы этого не понимаете? Вдруг что-то случится? Неужели вы хотите, чтобы это было на вашей совести? Серьезно?

По притихшему двору разносится отзвук очередного крика. Я оборачиваюсь – на меня уставилось не меньше сотни лиц. И тут до меня доходит: источник тех криков – я.

Сквозь толпу пробирается невысокая стройная женщина.

– Что здесь происходит? – говорит она с четким британским акцентом.

Мадам Монелль раздраженно показывает на меня.

– Она переживает за безопасность учащихся. Думает, что дорога слишком скользкая для того, чтобы ехать автобусами. Не переживайте, все под контролем.

Женщина переводит взгляд на меня, и я мысленно приказываю ей прислушаться к моей просьбе. В конце концов она жестом подзывает меня к себе.

– Пойдем со мной и все обсудим, хорошо?

Я шумно выдыхаю и торопливо шагаю за ней в здание школы.

12

Женщина ведет меня по коридору на первом этаже, по которому я еще не ходила. Пол затянут изумрудным ковровым покрытием, которое мягко пружинит под моими ногами. Мы доходим до самого конца коридора, и каждый шаг напоминает мне, что расстояние между нами и двором только увеличивается. Время уходит напрасно. Автобусы уедут еще до того, как мы доберемся туда, куда идем.

– Подождите, мадам…

– Миссис Кинг, – поправляет она меня. И останавливается у деревянной филенчатой двери. – Заходи, выпьем чаю.

Я мотаю головой.

– Миссис Кинг, на это нет времени. Кажется, вы не понимаете. Автобусы. Ученики. Они в опасности.

Почему я единственная, кто это понимает?

– Я правда понимаю, Кара. Клянусь тебе. Просто зайди и присядь на минуточку, – говорит она тоном, не допускающим возражений.

Я послушно захожу в комнату, сажусь на краешек кресла с высокой спинкой, которое стоит перед аккуратным камином. Я нетерпеливо ерзаю, отчаянно надеясь, что она что-нибудь предпримет.

– Вы отмените поездку?

– Не отменю, – невозмутимо отвечает миссис Кинг. – Эти водители привыкли работать в таких условиях, Кара. Передвигаться в транспорте здесь не опаснее, чем где-либо еще.

– То есть совсем не безопасно, – злобно говорю я и встаю. – Особенно здесь. Я чуть не попала в аварию, пока ехала сюда. Здесь водят, как дикари. Вы должны остановить…

– Кара, – перебивает она меня, берет очки в тонкой зеленой оправе и медленно надевает их. Слишком медленно. – Поздно. Автобусы уже уехали.

– Потому что вы их не остановили.

Миссис Кинг подходит к двери в смежную комнату и, выглянув в нее, что-то бормочет кому-то, кого я не вижу. Затем оборачивается ко мне.

– Да, Кара, я их не остановила. Я не могла этого сделать. На планирование юбилея школы ушло несколько недель. Все очень ждали этого момента. Мы каждый год так отмечаем праздник.

В этой комнате с камином, в котором ритмично потрескивает пламя, своими языками лижущее дымоход, мои аргументы начинают таять.

– Сядь, пожалуйста. – Миссис Кинг смотрит на меня с добротой, а я неуверенно мнусь возле кресла. Она кивает и жестом приглашает меня сесть. Когда я наконец повинуюсь, она занимает место в кресле напротив.

– Наверное, мне стоило бы уже представиться. Прости, что не познакомилась с тобой раньше, но ты так хорошо здесь осваивалась, что мне не хотелось тебя беспокоить. Мой муж – здешний директор. Мы вместе управляем школой. Я знакома с твоими родителями – не знаю, в курсе ли ты, но твой отчим вообще-то продал нам с мужем дом неподалеку от вашего. Он американец, как и ты.

– Я родилась в Лондоне, – говорю я. Понятно, она старается отыскать у нас что-то общее – к такой тактике прибегали все психотерапевты, к которым я ходила в прошлом году. Но сейчас я не на сеансе терапии, и у меня нет желания ей подыгрывать.

– Как и я, – улыбается миссис Кинг. Очередная попытка найти со мной общий язык – на которую я не отвечаю. – Послушай, Кара, я не хочу, чтобы у нас были друг от друга секреты. Твоя мама рассказала мне об аварии, когда мы обсуждали твой приезд сюда, поэтому я понимаю, почему ты сегодня так разволновалась из-за автобусов.

Я отворачиваюсь от нее всем телом и сижу, уставившись на огонь. Я молчу, поэтому она продолжает:

– Мы рады, что ты приехала к нам в Хоуп, и, несмотря на всякие мерзкие сплетни, не считаем себя последним прибежищем. Те, кто вступает в наши ряды, проходят строгий отбор; ты – умная девушка с большим потенциалом. Я уверена: как только ты почувствуешь, что окончательно освоилась, ты поймешь, что перед тобой здесь открываются отличные возможности.

Я скриплю зубами от раздражения.

– Я понимаю. Я знаю, что мне повезло…

Миссис Кинг жестом приказывает мне умолкнуть.

– Ты из обеспеченной семьи, Кара. Не путай везение с удачными обстоятельствами – это не одно и то же.

Я бросаю на нее взгляд, ожидая увидеть в ее глазах жалость, с которой на меня смотрят все взрослые, знающие о том, что случилось. Как я и думала, жалость присутствует, но к ней примешивается нечто иное, что-то вроде решимости.

– Я хочу, чтобы ты провела здесь время с максимальной пользой, – искренне говорит она. – И я хочу, чтобы тебе здесь было хорошо.

– Не знаю, может ли мне сейчас быть хорошо хоть где-то, – отвечаю я. Впрочем, это не совсем правда. За последние три недели случилось много и хорошего, и плохого, но совсем ужасным это время назвать нельзя.

Дверь открывается, и в комнату заходит женщина с подносом. Миссис Кинг наливает чай из блестящего серебряного чайника и передает мне одну из чашек. Я принимаю ее дрожащими руками – чай выплескивается через край и разливается по блюдцу.

– С моей точки зрения, – говорит она, – ответ на вопрос, будешь ли ты здесь счастлива, зависит от того, что для тебя важно. Хочешь ли ты завести здесь друзей? Хочешь ли ты учиться на отметки, с которыми сможешь попасть в университет? Или ты просто хочешь побыть вдали от дома? Чего хочешь ты?

– Не имеет значения, чего я хочу, – сердито заявляю я. Девять месяцев назад я лишила себя права хотеть чего-либо вообще.

Миссис Кинг откидывается на спинку кресла и пристально разглядывает меня поверх очков.

– Окей, давай попробуем взглянуть на это с другой стороны. Чего ты хотела до того, как случилась авария?

Я возвращаю чашку с недопитым чаем на поднос – жест выходит более резким, чем я планировала. Фарфор злобно звенит.

– Много всего бессмысленного. Похудеть, осветлить волосы, меньше комплексовать… этот список бесконечен. И ничто из этого теперь не имеет значения. – Я делаю паузу и чувствую, как злость вытекает из меня, сменяясь леденящим душу горем, от которого не отделаться. – Самое худшее, что жизнь тогда казалась мне тяжелой, просто ужасно несправедливой.

Я поднимаю на нее взгляд – она улыбается уголками губ.

– Что ж, порой жизнь действительно бывает ужасно несправедливой.

От ее улыбки во мне опять разгорается злость.

– Но тогда-то жизнь не была ко мне несправедлива. Все мои хотелки были глупыми и мелкими.

– На твоем месте я бы не стала увлекаться самокритикой. То, чего тебе хотелось тогда, вполне отвечало твоему жизненному этапу в то время.

– И посмотрите, как я преуспела, – говорю я. Руки дрожат, когда я хватаю себя за пряди волос, теперь пепельно-русых, а на отросших крашеных концах – золотистых и пересушенных. Я похудела куда сильнее, чем когда-то хотела, но радости мне это не приносит. Те дни, когда меня заботила собственная внешность, давно прошли; теперь у меня почти нет сил переживать об этом.

Миссис Кинг поправляет очки на носу и упирается в меня взглядом до того понимающим, что едва не пронзает им меня насквозь.

– Теперь для тебя все иначе, – кивает она. Ее глаза перебегают с меня на редкие заблудшие снежинки, которые беспечно порхают за окном. – Меня всегда поражало, до чего все мы слепы в отношении того, какую роль занимаем в нашей собственной жизни. Чего бы ты там ни хотела прежде – того, что теперь для тебя ничего не значит, – есть же что-то, чего сейчас тебе хочется больше всего на свете?

Слова сами собой срываются с моих губ:

– Хочу, чтобы мне не приходилось каждый день заставлять себя жить обычной жизнью.

Все мое тело сводит, когда я это произношу. Правильный ответ: я бы так хотела снова иметь возможность разговаривать с Джи.

Довольная моим ответом, миссис Кинг снова кивает.

– Однажды ты поймешь, что время лечит…

– Время помогает отдалиться – только и всего, – возражаю я. – Оно помогает забыть, но я никогда не забуду о том, что случилось, – так как же тогда оно меня вылечит?

– Разумеется, ты не сможешь забыть о случившемся – это часть твоей жизни. Часть тебя самой. Но уверяю в одном: станет легче. Этот кризис кажется непреодолимым только потому, что ты еще юна.

Я внезапно чувствую острую боль, будто кто-то пырнул ножом в живот и выбил из меня дух.

– Кризис? Убийство собственной подруги вы называете кризисом?

– Кара, подожди…

Дверь за мной захлопывается с грохотом.

13

Я поднимаюсь к себе за учебниками, а потом отыскиваю пустой класс, чтобы провести в нем остаток дня. Никто меня не беспокоит, но это и понятно: в школе почти никого нет. Снаружи оставшиеся учителя заканчивают приготовления к вечерним празднествам. Они устанавливают на улице фонари и факелы, один из них, замотанный в гирлянду из лампочек, вскоре пропадает у меня из виду.

В отсутствие учащихся школу заполняет жутковатая тишина. Поначалу я нахожу в уединении определенный комфорт – как тогда, когда меня выписали из больницы, – но примерно через час в душе прорезается паника. Я не просто психанула в классе – я психанула на глазах у всей школы.

Я отвлекаю себя домашкой. Начинаю с эссе по английскому, потом перехожу к математике, потом к биологии и упражнениям по грамматике французского и немецкого. К тому моменту, когда подъезжают автобусы, у меня уже все сделано, и, услышав шум двигателей, я быстро выключаю свет в классе. Солнце уже давно село, но факелы, воткнутые в землю по периметру двора, освещают здание школы, и полосы света ложатся на стены комнаты. Я подхожу к окну, встаю так, чтобы меня не было видно с улицы, и наблюдаю за тем, как учащиеся выходят из автобусов.

От толпы отделяются три фигуры. Рэн, Гектор и Фред идут к главному входу. Кажется, что так и должно быть, – вот как им жилось здесь до моего прибытия, – и я невольно думаю, что с треском разрушила эту идиллию. Гектор и Рэн, наверное, тоже были свидетелями моего срыва и поняли, что Фред все это время был прав, – так и вижу, как они мирятся из-за того, что я психанула; как Фред прощает им эту ошибку.

Меня поражает, до чего моя нынешняя жизнь отличается от прошлой. Я не ценила, как легко мне тогда все давалось: учебный год только начинался, а меня окружали лучшие друзья. Подобное одиночество мне не грозило. Джи, Поппи, Леннон и я – везде мы были вместе: на вечеринках, за обедом… везде.

Тем летом мы даже придумали собственный шифр. Идея принадлежала Поппи и Джи, они назвали его «Карманным словарем Пи-Джи» [3]. Погрузившись в воспоминания, я понимаю, что было во всем этом нечто особенное: язык знали только мы четверо – и это нас более чем устраивало. У нас было правило: добавлять по одному новому слову в неделю. Помню, как в первые дни семестра Леннон добавила в наш лексикон слово «теннис». Мы были дома у Поппи, притворялись, что делаем за кухонным столом домашнюю работу, а ее мама в это время пекла для нас брауни. «Карманный словарь Пи-Джи», ничем не выделявшийся в горе учебников, в тот момент был раскрыт, и Леннон вписала в него:

Теннис – существительное

Играть в теннис: бесстыже флиртовать.

– Слушай, Поппи, – как ни в чем не бывало спросила Леннон. – Ты поиграла в теннис с Джеймсом после обеда – ты же вроде собиралась?

Мама той озадаченно обвела нас взглядом – поэтому мы и обожали наш словарь.

– Теннис? – удивилась она. – Разве в школе есть где играть в теннис?

– Ой, мам, конечно, есть где, – ответила Поппи. – И я, кстати, очень даже хорошо играю. Вот девочкам не помешает еще потренироваться, так что им повезло, что я рядом и могу подсказать, когда надо.

– Так мило с твоей стороны, – заметила Джи.

– Мне только в радость.

Джи подняла брови.

– Ну и как ты поиграла? Будешь еще играть?

– Вообще-то я не в теннис сегодня играла, – сказала Поппи. – А в гольф.

Она подтянула к себе словарь и вписала в него:

Гольф – существительное

Играть в гольф: целоваться с языком.

Учебник, который вроде как читала Джи, внезапно стал невероятно интересным. Леннон зажала рот, чтобы не захихикать, а я кое-как проглотила воду, которую набрала в рот. Все мы скривились, каждая изо всех сил старалась не прыснуть первой.

– Ох, Поппи, ну теперь ты уже просто хвастаешься, – сказала ее мама с заметным раздражением в голосе. – Ты ведь в жизни в гольф не играла.

– Играла, конечно! – возмущенно отозвалась Поппи. – Я все время играю в гольф!

Не помню, которая из нас не выдержала первой, но мы расхохотались – господи, как же мы тогда ржали. Ржали так, что у нас болели животы, и мы сгибались пополам, задыхаясь и рыдая от смеха. Ржали, пока мама Поппи не потеряла терпение и не потребовала объяснить, что же здесь такого смешного.

Какими мы были беззаботными. Юными, неудержимыми, привыкшими получать все желаемое – и без малейшего понятия о том, что ждало нас впереди.

Через час, когда все тело затекает от сидения на жестком деревянном полу, я принимаю одно решение. Все наверняка на ужине, и путь наверх, похоже, свободен – поднимусь и начну собирать вещи. Я останавливаюсь в главном холле – двойные двери на улицу распахнуты, и меня притягивают огни во дворе. Здесь жутко холодно – настолько, что не помешало бы пальто. Несмотря на это, я заставляю себя выйти на скользкую, присыпанную снегом брусчатку. Горы вокруг тусклые и серые, тишину расцвечивает только слабый свист ветра, и на долю секунды мне хочется остаться здесь навсегда.

– Вот ты где, – произносит знакомый тягучий голос. По ступенькам ко мне сбегает темный силуэт. – Калифорния, здесь же холод собачий. Пойдем внутрь, маньячка.

– Возвращайся на ужин, – отвечаю я. Мне не хотелось ни с кем видеться, особенно с Гектором. Придется объясняться, зря тратить силы. Поскольку я решила попросить маму забрать меня отсюда; не хочу углубляться в то, с чем сложно будет распрощаться.

– Ужин только что закончился, – говорит Гектор, быстро приближаясь ко мне. – Я за тобой, пойдем на конкурс талантов.

– Как ты меня нашел?

– У меня есть связи. Пойдем, тихонько проникнем в актовый зал. Никто и не обратит внимания.

– После того, что было днем, все обратят внимание.

– Окей, ладно, обратят. Но тебе рано или поздно все равно придется оказаться среди людей – и лучше будет пережить это в моей компании.

Я убираю волосы с лица и на секунду замираю. Когда Гектор так это описывает, кажется, что ничего страшного не произойдет; мне хочется сделать, как он просит. Я отвожу от него взгляд.

– Я не могу остаться здесь, Гектор. Даже если я схожу на концерт, лучше не станет.

– Послушай, Кара, то, что случилось сегодня днем…

– Сегодня днем вы вкусили правду о том, кто я на самом деле такая, – обрываю я его. – Я не девчонка, которая с готовностью запрыгивает в автобус, чтобы покататься на коньках, или вечером в среду идет в бар вместе с друзьями. Я вообще не заслуживаю друзей.

– Какие глупости ты говоришь.

– Слушай, Гектор, я благодарна, что ты стараешься помочь мне вернуть ощущение нормальности, но я не испытывала его уже довольно давно, и, что бы ты ни предпринимал, это не изменится.

– Зачем ты это делаешь?

– Делаю что?

– Сама усложняешь себе жизнь. Страдать вовсе не обязательно.

– Обязательно… после того, что я натворила…

– И что именно ты натворила?

Я замолкаю. Я не смогу ему рассказать.

– Насколько я могу судить, – продолжает Гектор, – тебе просто крупно не повезло, и ты попала в автокатастрофу.

– Да что ты об этом знаешь? – огрызаюсь я, и меня бросает в холодный пот. Мышцы каменеют – такое чувство, будто меня приковали кандалами к земле.

– Я все об этом знаю.

У меня включается инстинкт самосохранения.

– Кто тебе рассказал?

– Никто мне ничего не рассказывал.

– Не морочь мне голову, Гектор.

Он поднимает руки вверх, словно сдается.

– Я не вру, Кара. Никто мне ничего не рассказывал. Я сам прочел об этом в твоем личном деле.

– Ты не должен был его видеть – кто тебе его показал?

– Это важно?

– Конечно, важно, – говорю я, сама не зная почему. Если он в курсе аварии, значит, в курсе моих дурных сторон. И почему-то он все еще здесь.

– Короче, миссис Кинг сказала, что тебе не помешает дружеская поддержка, поэтому я тебя разыскал. Ну и, типа, прошел сюда через секретариат, чтобы узнать, с чем придется иметь дело.

Меня наполняет тупое ощущение страха.

– Не стоило тебе этого делать.

– Что ж, Кара, поздновато для сожалений. Я узнал об аварии. Смирись с этим.

Мне хочется наорать на него. Как он может такое говорить? Почему он с таким равнодушием относится к чему-то настолько ужасному? Я отворачиваюсь от него и смотрю в черноту.

– Сомневаюсь, что ты все понял, прочитав мое дело.

– Ну так объясни, – мягко говорит Гектор, и я невольно отшатываюсь от него. – Вы с лучшей подругой ехали с новогодней вечеринки, ты вела машину. Было за полночь, но ты была трезва. Грузовик пошел на съезд, и ты оказалась у него в слепой зоне. Ваша машина перевернулась.

– Она умерла, – говорю я, потому что больше всего на свете мне хочется, чтобы он прекратил. Слова слишком пусты, слишком просты, чтобы передать нечто настолько значимое. Когда я произношу это, меня раздирает от горя. Эта боль не имеет отношения к чувствам, она физически ощутима, и мне кажется – насколько это возможно для живого и здорового человека, – что я умираю.

Я наблюдаю за ним – он морщится.

– Но ты-то жива, Кара.

Во мне снова закипает гнев.

– Хочешь сказать, что она умерла за меня? Жизнь в обмен на жизнь? Что ж, ты ошибаешься. Когда она умерла, моя жизнь тоже оборвалась.

– Нет, это неправда, – произносит Гектор очень тихо. – Возможно, часть тебя хочет, чтобы так и было. После смерти Джорджины твоя жизнь просто стала иной – вот и все.

– Не произноси ее имя, – злобно говорю я. – Ты ее не знал.

– Но знаю тебя.

Я роняю лицо в ладони. Пытаюсь отгородиться от всего этого. Пытаюсь забыть.

– Я не та, кем ты меня считаешь, – наконец говорю я.

Гектор пытливо смотрит на меня.

– Я довольно неплохо понимаю, что ты собой представляешь.

Я жду, когда он передумает, отвернется от меня и уйдет, чтобы больше никогда не вернуться.

– Ты не знаешь всей правды.

– Так расскажи мне, – он кладет руку мне на плечи, разворачивая меня обратно ко входу. – Но расскажи внутри.

– Я не могу, – отвечаю я, выворачиваясь из-под его руки. Не уверена, смогу ли вообще вслух рассказать о том, что там произошло.

– А ты попробуй, – с серьезным видом предлагает он. – Что плохого может случиться? Если ты потом об этом пожалеешь, можем больше никогда не общаться. Можешь уехать отсюда, если хочешь, и все забудется. Мы вряд ли когда-нибудь еще встретимся.

Гектор манит меня внутрь, но я стою на месте, как истукан.

– Тебе не нужно это знать, – в конце концов говорю я. – Правда, Гектор, не нужно.

– Нужно, Кара. – Он смотрит на меня без тени жалости. – Ты сама это понимаешь.

Чувство неизбежности захлестывает меня. Единственное, в чем я уверена, – он единственный, кому я могу об этом рассказать.

14

Новогодняя ночь, Сан-Франциско

Вдалеке раздается звон дверного звонка. Я в последний раз смотрюсь в зеркало – я купила новое платье специально для сегодняшнего вечера: короткое, с длинными рукавами, расшитое зелеными пайетками. Увидела его на рекламной полосе в журнале. Модель, которая его демонстрировала, была яркой блондинкой – как и я, – а волосы у нее были собраны в волнистый хвост – прической займусь в машине. Сегодня я хочу быть заметной и уверена, что платье мне в этом поможет. Я заставляю себя улыбнуться, но улыбка девушки в зеркале выглядит натянутой – ничего общего с той, что была на картинке.

Мама кричит снизу:

– Кара! Джорджина приехала. – Мама забывает про свой дурацкий, неестественный американский акцент, когда заходит Джи – человек, который хорошо ей знаком.

– Иду, – откликаюсь я и на прощание окидываю комнату взглядом – хочу убедиться, что ничего не забыла. В последний момент я решаю надеть плотные черные колготки, чтобы снизить вероятность вопросов ко мне на выходе из дома, а затем набрасываю на себя пальто, подхватываю сумку со всем необходимым для ночевки и бегу вниз.

– Я думала, что у вас на вечеринке только девочки будут, Кара, – говорит мама.

– Так и есть, – не моргнув глазом, вру я.

Она хмурится.

– Многовато на тебе макияжа.

– Да, ну я просто решила опробовать всякие штуки из тех, что ты мне на Рождество подарила, – отзываюсь я, глядя на Джи и надеясь, что она мне подыграет. Вообще-то у ее родителей строгие правила насчет макияжа, и она не накрашена – рассчитывает на мои запасы косметики, которые я планирую выдать ей в машине.

В прихожую выходит один из близнецов – весь зареванный, и мама, тут же забыв про меня, поднимает его на руки.

– До завтра, – говорю я, огибаю ее и шагаю к двери.

– Счастливо, девочки, – произносит мама, не сводя глаз с Коннора, мрачное настроение у которого уже сменилось на радужное, хотя мордашка все еще в слезах. – И с Новым годом! – кричит она вслед, когда мы уже садимся в машину Джи. Мы восторженно (даже чересчур) машем ей на прощание, а потом быстро захлопываем дверцы.

Джи заводит машину и трогается с парковки у нашего дома.

– Боже, твоя мама так спокойно ко всему относится.

– Ну, она же не знает, что мы едем не к Поппи… – Забив на ремень безопасности, я стягиваю с себя колготки и бросаю под ноги.

– Да ладно, мне кажется, она не купилась, – говорит Джи с едкой ухмылкой. – Окей, я тормозну здесь и накрашусь. – Она сворачивает на пустую парковку в стороне от шоссе и достает сумку.

Мы обе сообщили родителям тщательно продуманную ложь: что проведем эту ночь под присмотром родителей Поппи и будем у них дома. Ее отец – пастор, поэтому наши родители сочли, что алкоголя там не будет. Этот дом был беспроигрышным вариантом – как и всегда. Поппи сказала своим, что переночует у Джи, так что мы подстраховались со всех сторон. На самом деле мы ехали к Леннон. Ее родители собирались к друзьям за город и должны были вернуться не раньше двух часов ночи, а поскольку дом ее cтоит на отшибе, жаловаться на шум будет некому.

– Джеймс сказал, что хочет поговорить со мной о чем-то важном, – говорит Джи, нанося тушь на ресницы. – Думаю, сегодня все случится.

– Он предложит тебе встречаться?

Она демонстративно скрещивает пальцы.

– Не хочется сглазить, давай не будем, окей?

– Окей, – с улыбкой соглашаюсь я. Но втайне надеюсь, что мы все-таки сглазим. Если сказать, что я тревожусь из-за них с Джеймсом, она решит, что я просто ревную. Джеймс довольно милый, симпатичный и популярный парень. Но, если честно, я его толком и не знаю. Вдруг они начнут встречаться, и наша дружба отойдет на второй план? Разве не всегда так происходит?

– Не забудь, что сегодня с ним и Скотт придет, – говорит Джи, пихнув меня в плечо. Я целовалась со Скоттом в начале зимних каникул, и Джи с тех пор никак не отпустит эта тему. По-моему, она себе уже нафантазировала, как мы будем встречаться с парнями, которые дружат между собой.

Я растушевываю границу автозагара на ноге.

– Я не забыла.

Джи наносит на губы блеск, сжимает их, и ее лицо приобретает задумчивое выражение.

– Как ты будешь действовать?

– Я еще не решила, – говорю я и начинаю копаться в сумке в поисках четвертака. – Хочешь попытать судьбу?

Подруга берет у меня монетку и пропускает ее сквозь пальцы – предстоит решить, кто нынешней ночью будет «трезвым водителем». Пожалуй, сегодня ставки выше обычного: если Джи ждет разговор с Джеймсом, то ей – у меня нет в этом сомнений – захочется выпить для храбрости. С другой стороны, я бы и сама от выпивки сегодня не отказалась.

– Загадай, когда подброшу.

Я игриво улыбаюсь.

– Да, Джи, я знаю правила.

Она прищуривается и запускает монетку в воздух; мы смотрим, как та вращается на лету, решая наши участи.

– Орел, – говорю я в последний момент.

Джи прихлопывает монетку ладонью, медленно убирает ее – там голова президента. Ее лицо расплывается в улыбке.

– Не повезло, Кей. Похоже, ты сегодня на газировках.

Когда мы приезжаем, вечеринка уже в разгаре. Внутри уже около полусотни человек, и пока мы доходим до дома, прибывают все новые люди.

– Слава богу, вы здесь, – говорит Леннон. Щеки у нее горят от выпивки, отчего я задаюсь вопросом, во сколько началась эта вечеринка. Она показывает на большие пакеты чипсов, которые валяются на кухонном островке. – Поможешь высыпать их в миски, Кара?

– Конечно, – отвечаю я и оборачиваюсь к Джи, но она уже исчезла – видимо, ушла проверить, здесь ли Джеймс. Я снимаю пальто и кладу его на ближайший стул.

– Вау, – произносит Леннон при виде моего наряда. – Ты реально решила выделиться. – Судя по тону, она считает, что я перестаралась с платьем.

– Ну, – откликаюсь я скучающим голосом, – это ведь вечеринка. Чего ты ожидала? – И выразительно окидываю взглядом ее простое темно-синее платье. Она неуверенно мнется.

– О, отлично, – говорит она, отвлекшись на что-то у меня за спиной. – Парни пришли.

Чтобы занять руки, я хватаю один из пакетов с чипсами и вытряхиваю его в пластиковую миску. Убедившись, что Леннон на меня не смотрит, я бросаю взгляд в их сторону. Конечно же, там Скотт, который, как всегда, шикарен: золотистые волосы и естественный загар, несмотря на то что на дворе зима и отвратительная погода стоит уже несколько недель. Парни достают из пакетов упаковки с пивом и бутылки с крепким спиртным и выставляют их на островок рядом со мной, где и так уже полно алкоголя.

Ко мне подруливает Поппи и наливает себе водку с колой.

– Только что болтала с Джи. Похоже, у них с Джеймсом большие планы на вечер.

– Ага, она говорила.

Поппи косится по сторонам, а потом шепчет мне:

– Не говори ей, но мне кажется, что она неправильно все поняла. На прошлой неделе Джеймс сказал мне, что не хочет быть в отношениях…

Я разворачиваюсь ровно в тот момент, когда из-за кухонной двери появляется Джеймс. Рядом, будто по команде, возникает Джи и сразу подскакивает к нему.

Я задаюсь вопросом, не нагнетает ли Поппи (как обычно) и есть ли в ее словах хоть доля правды. Мне хочется предостеречь Джи – у нее все либо черное, либо белое, но тут они целуются, и я отвожу глаза. Все будет в порядке. Ведь речь идет о Джи.

Кто-то приближается ко мне, и губы Поппи растягиваются в широкой обворожительной улыбке:

– Привет, Скотт!

Она вопросительно смотрит на меня – ждет, когда я что-нибудь скажу. Но, прежде чем я успеваю среагировать, Леннон бросается к нам и уводит ее, чтобы разобраться с колонками, и мы со Скоттом остаемся вдвоем. Я осматриваюсь по сторонам и гадаю, что за ночь меня сегодня ждет. Леннон уже прилично накидалась, Поппи уверенно ее нагоняет, а Джи явно решила провести всю ночь с Джеймсом.

Скотт наливает себе спиртное.

– Будешь?

– Нет. Я за рулем.

– Жаль. – Он окидывает меня долгим взглядом и делает большой глоток из пластикового стаканчика. – Красивое платье, кстати.

Я смотрю ему в глаза и решаю, как быть дальше, мельком вспоминая определение слова «теннис», придуманное Леннон. Если уж я в игре, то выложусь по полной.

Я облокачиваюсь на стойку, игриво наклоняю голову и говорю:

– Надела его специально для тебя.

– Правда? – Вид у него ошарашенный – именно тот эффект, которого я и добивалась. У меня неспроста есть особая репутация.

Я смеюсь, и это звучит немного вызывающе.

– Нет, конечно.

Я ухожу, и он – в чем я не сомневалась – идет за мной следом.

Джи возникает из толпы спустя час или около того и плюхается на диван рядом со мной и Скоттом.

– Мы с Джеймсом официально пара, – объявляет она. Моя первая мысль – кажется, она по-настоящему пьяна, вторая – она счастлива, реально счастлива. Счастье сочится из нее, окрашивает ее слова и язык тела и застилает глаза, потому что она не видит, какой взгляд Скотт бросает на Джеймса. Недоуменный.

– Как здорово, Джи! – говорю я, лучась восторгом, и обнимаю ее.

У нее за спиной Джеймс пожимает плечами и беззвучно говорит Скотту: «Не знаю, как так вышло». Я держу Джи в объятиях дольше обычного, мои глаза мечутся между ними, а в горле набухает комок.

Джи высвобождается из моих рук и убегает сообщить новость Леннон и Поппи. Я беру Скотта под локоть и, поднимаясь с дивана, тяну его за собой.

– Мне нужно с тобой поговорить…

– Без проблем, – говорит он с вопросительным видом.

– Наедине, – уточняю я и направляюсь к лестнице на второй этаж. Я слышу, что он идет за мной, и сворачиваю в ближайшую пустую спальню.

– В чем дело? – спрашивает Скотт и делает шаг ко мне.

Я на шаг отступаю.

– Дело в Джеймсе… По словам Поппи, он упоминал, что не хочет быть в отношениях.

– Джеймс всю жизнь такой – человек-загадка. – Скотт улыбается, но звучит это неискренне.

– Слушай, Скотт, если… если… – Я не нахожу слов. И тупо спрашиваю в лоб: – Она ему реально нравится? Потому что сейчас она ходит и всем подряд рассказывает, что они встречаются, и если завтра он передумает… – Я сажусь на край кровати, и он опускается рядом.

– Не заморачивайся, Кара. Это их дело.

– Я знаю… просто он правда ей очень нравится.

– И она ему нравится, – говорит Скотт, будто это все решает. Я не могу отделаться от мысли, что у нас с ним разное представление о значении слова «нравится». – Вы, девчонки, всегда все так буквально воспринимаете.

Я запрокидываю голову.

– В каком это смысле?

Он не успевает ответить, потому что прямо за дверью кто-то в этот момент кричит: «Это что, шутка?» Я узнаю голос Джи, даже не видя ее, и выскакиваю из комнаты. Она с рассерженным видом смотрит в спальню прямо напротив той, где находимся мы.

– Ты мне только встречаться предложил… Что тогда ты с ней тут делаешь?

Я заглядываю в дверной проем и прихожу в ужас – не меньший ужас, чем тот, что наполняет голос Джи: там стоят Джеймс и Поппи. Я поочередно смотрю то на него, то на нее, но, прежде чем успеваю спросить, что тут творится, до меня доходит.

Поппи шагает навстречу к Джи, тянется к ней.

– Джи, я могу объяснить…

Джи отталкивает ее, в глазах у нее стоят слезы. Ее немного заносит, и я вспоминаю, что она уже изрядно пьяна. Меня накрывает осознанием: если я сейчас что-нибудь не сделаю, она устроит скандал, а здесь для этого слишком много свидетелей.

– Мы уходим, – резко говорю я, обнимаю ее за плечи и веду к лестнице. У нее заплетаются ноги, и она хватается за меня, чтобы сохранить равновесие.

– Поехали отсюда, – убеждаю ее я. – Давай я отвезу тебя домой.

Возле машины Джи долго копается в своей сумке, и я забираю у нее ключ зажигания. Открываю пассажирскую дверь и помогаю ей забраться внутрь, пристегиваю ремнем безопасности. Она обмякает и смотрит в окно, по щекам ее тихо струятся слезы.

Когда мы выезжаем на автостраду, будто в знак солидарности начинается дождь – лобовое стекло расчерчивают диагональные полосы воды. Часы на приборной панели показывают 00:00. По радио поздравляют с Новым годом. Мы неделями обсуждали этот момент. Новый год, новые мы. Джи будет встречаться с Джеймсом; я попробую походить на свидания со Скоттом. В этом году все будет иначе.

А дальше все происходит будто в замедленной съемке. Я не замечаю сам грузовик – только столкновение с ним. Машину крутит, а потом она переворачивается.

15

Мы с Гектором сидим в разных концах моей кровати лицом друг к другу. В какой-то момент рассказа он положил свои ладони на мои и придавил их к матрасу, чтобы те не дрожали.

– Надо было нам на той вечеринке остаться, – с отчаянием говорю я.

Он непонимающе смотрит на меня.

– Остаться, хотя она только что застукала близкую подругу с собственным парнем? Сомневаюсь. Вы уехали в нужный момент, Кара. С твоей стороны это было заботливо по отношению к ней.

Я резко втягиваю воздух; если бы чувство вины могло убивать, я уже давно была бы мертва – и вполне заслуженно.

– Не стоило мне это предлагать, надо было просто не встревать в их ссору. Возможно, тогда с вечеринки ушли бы они. Я тогда даже не сообразила, как буду объяснять родителям, почему мы вернулись, зачем мы так вырядились, почему Джи пьяна в хлам и почему я за рулем ее машины. Я ничего не продумала. Это было спонтанное решение. Решение, которое стоило Джи жизни.

Гектор стискивает мои руки.

– А что там ваши подружки, Поппи и Леннон? Как они объяснили произошедшее?

Я закрываю глаза.

– Ни одна из них не навестила меня в больнице, а в школу я больше и не ходила. После того, как это случилось, я увиделась с ними только один раз, и там было столько осуждения, что мне больше не хотелось с ними встречаться.

– А им – с тобой…

Я открываю глаза.

– В каком смысле?

– Да ладно, Кара, неужели ты не понимаешь? Твоя подруга Леннон устроила вечеринку, которая закончилась аварией. Есть в этом и ее доля ответственности. А потом еще Поппи и Джеймс – ну, там и без объяснений все понятно, согласись?

– Я была за рулем, Гектор, – обрываю я его. – Вся ответственность на мне.

Он игнорирует мои слова.

– Что стало с водителем грузовика?

– Он умер на пути в больницу.

– Как думаешь, ты иначе относилась бы к этой аварии, если бы он выжил?

Я выдергиваю руки из его хватки.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне просто кажется странным, что речь о втором водителе зашла только сейчас. Я к чему: если бы ты реально считала, что виновата в аварии, то на твоей совести была не одна, а две смерти. Но по отношению к другому водителю ты не испытываешь…

– Это несправедливо…

– Это не претензия, Кара. Я только хочу сказать, что, останься он жив, держу пари, именно его считали бы виновным. Тот факт, что он погиб, означает, что груз ответственности приходится нести тебе. Вас было трое, а уцелела только ты.

– Я жалею, что уцелела.

Гектор резко выпрямляется.

– Никогда так не говори.

– Гектор, ты что, прослушал мой рассказ? Ты так и не понял, что я такое? Я повела себя ужасно; если кому и следовало умереть, так это мне. А не ей.

– Кара, судя по рассказу, ты была абсолютно нормальной…

– Ага, видимо, я себя приукрасила. Наверное, следовало изобразить себя сукой, потому что именно ею я и была. Большую часть времени я ужасно вела себя с Поппи и Леннон, пробуждая в них комплексы, потому что сама была не уверена в себе. Скотт… ну, он мне толком и не нравился, я просто не хотела показываться без пары на той вечеринке. Гектор, я была… я все еще ужасный человек. Джи ни в чем не виновата – это благодаря ей на меня хоть кто-то обращал внимание.

– Кара, ты забываешь о том, что сама ее оберегала. Что это ты засомневалась, искренен ли Джеймс, что это ты вызвалась отвезти ее домой…

– Поэтому она и погибла! – восклицаю я – слова комом встают в горле. – Это из-за меня мы ушли. Из-за меня она села в ту машину.

Мы надолго замолкаем и смотрим друг на друга; в установившейся тишине я наконец перевожу дух. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох, выдох. В его зеленых глазах мелькает решимость, и, не разрывая зрительного контакта, он говорит:

– Здесь у тебя есть второй шанс.

Я разглядываю свои руки.

– И в чем его смысл? Сейчас выпускной год. Сколько мы здесь пробудем? От силы девять месяцев? А потом все вернутся туда, откуда приехали. За это время ничего не изменится.

– Все уже изменилось, разве нет?

– Гектор, ты меня не понимаешь.

– Понимаю, Кара, – говорит он. – Еще как, поверь. Что я тут пытаюсь тебе втолковать – согласен, не очень красноречиво – здесь у тебя есть новый шанс на жизнь. И, сказать по правде, ты им уже вовсю пользуешься. Я серьезно: ты говоришь, что когда-то вела себя ужасно, но здесь с тобой довольно приятно общаться…

Я бросаю на него уничтожающий взгляд, и уголки его губ едва заметно ползут вверх.

– Кажется, ты меня переоцениваешь.

Гектор мотает головой:

– Не соглашусь.

Его искренность пугает меня – а еще пробуждает желание принести миллион самых разных извинений.

Но выдавить из себя у меня получается только одно:

– Прости, что докопалась до тебя тогда. Ты мне столько поблажек делаешь. Фред прав насчет меня, Гектор. Я много чего скрываю, но ты почему-то все равно не отворачиваешься от меня. Хотелось бы мне донести до тебя, что оно того не стоит.

– Забей на Фреда, – раздраженно говорит Гектор. – Он даже не попытался тебя понять.

Но слова Фреда не выходят из моей головы. Мне хочется сказать Гектору, что Фред – единственный, кто видит меня насквозь. Я волк, Гектор, а ты этого не замечаешь.

– Я не могу здесь остаться.

– Ты должна здесь остаться, Кара. Неужели ты сама не видишь? Ты только что призналась мне в таких серьезных вещах, и ничего ужасного не случилось.

До нас доносятся голоса и хлопанье дверей – все возвращаются с конкурса.

– Мне пора, – Гектор, соскользнув с кровати, шагает к двери. Но прежде чем открыть ее, поворачивается ко мне. – Послушай, Кара, я не говорю, что будет легко, и уж точно не собираюсь приукрашивать для тебя реальность. Завтра утром все будут шептаться о том, что произошло сегодня, – ты вооружила Джой и Ханну темами для сплетен на несколько месяцев вперед, – и я сомневаюсь, что враждебность Фреда ослабнет. А еще Рэн…

У меня в животе все сжимается.

– А что с Рэн?

– Рано или поздно тебе придется все ей рассказать, сама понимаешь. Пусть не такая нетерпеливая, как я, она все равно живой человек. Тебе придется впустить ее в душу, если ты собираешься дружить с ней в будущем.

Голоса в коридоре становятся громче, и я мысленно велю ему уйти до того, как вернется Рэн, чтобы я успела притвориться спящей и мне не пришлось заводить с ней разговор.

– Прости, – продолжает он, открывая дверь, – но я честен с тобой, потому что ты была честна со мной. Я говорю тебе неприглядную правду в лицо, потому что так мы с тобой и должны общаться. Без недомолвок.

В том-то и проблема, Гектор, думаю я, когда он уходит. Я не была с тобой честна.

16

Как и предсказывал Гектор, у моего срыва в день юбилея школы суровые последствия. Тех немногих, кто его пропустил, быстро вводят в курс дела, поэтому шепотки и косые взгляды, словно тени, сопровождают меня на протяжении всей недели. Всякий раз, когда я оказываюсь рядом, Джой и Ханна заводят разговор о поездке на каток, и слова «с катушек съехала» доносятся до меня бессчетное количество раз. Рэн, как верная подруга, увиливает от этой темы, но между нами – пропасть недосказанности. Как мы можем притворяться, что ее нет? Даже вечера, промежутки спасительного спокойствия, теперь похожи на сражения.

Потому что сны вернулись.

Она снится мне почти каждую ночь: дождь бьется в лобовое стекло, слезы текут по ее лицу… Почти сразу машина разбивается, и я просыпаюсь со спертым дыханием, в ужасе от того, насколько реальным все это ощущается. Та ночь во всех подробностях, о которых мне обычно невыносимо думать. Рассказ Гектору о том, что случилось в Новый год, воскресил те события моей памяти – в высоком разрешении.

Не могу избавиться от чувства, что хожу по очень тонкому льду: однажды твердь под ногами треснет, и я провалюсь. И все же я не звоню матери и не прошу ее забрать меня отсюда. Не могу точно сказать, почему.

На следующий день, в пятницу на уроке физры, я вспоминаю, зачем хотела ей позвонить. Мы снова занимаемся в помещении, смешанными командами играем в баскетбол. Мне велят сделать передачу парню по имени Дрю, с которым Фред теперь проводит все время.

– Мне уже переживать, что ты мне в напарницы досталась? – ухмыляясь, спрашивает он. – Я к тому, что на улице-то скользко, – он передразнивает, – и, наверное, небезопасно.

Передразнивает он, конечно же, меня. Но вокруг никто не заходится смехом и не бросает на меня взгляды, к которым я уже привыкла, – вместо этого из ниоткуда возникает Фред.

– Оставь ее в покое, Дрю, – говорит он.

– А что? – отвечает Дрю. – Я не сказал ничего нового – вся школа это уже слышала.

Я жду, что Фред согласится, но он удивляет меня, заявляя:

– Чувак, просто прекрати.

Раздраженный этим выговором, Дрю бросает через плечо:

– Господи, да что с тобой, Фред? Влюбился в нее, что ли? – Говорится это тоном, который явственно дает понять, что на такое может быть способен только чокнутый.

Я не шевелюсь, все еще пораженная внезапной галантностью Фреда. Я поглядываю на него с благодарностью; его лицо остается каменным. Он возвращается к игре и тихо говорит:

– Для ясности: я однозначно в тебя не влюблен.

Я делаю шаг вперед – мы оказывается бок о бок – и тихо отвечаю:

– И слава богу.

И вот он – сигнал, который говорит, что я все-таки могу пробить эту стену. Всего секунда, непроизвольное сокращение мышц, которое Фред пытается скрыть, но я все же замечаю его: намек на улыбку.

После домашки я устало тащусь сквозь потоки слякоти к опустевшей художественной мастерской. В центре комнаты стоит наполовину собранный, кропотливо склеенный из фанеры миниатюрный макет нашей школы. Почти точная ее копия – с тем же количеством окон и тремя аккуратными золотыми куполами на крыше.

Из темноты выступает Рэн.

– Как тебе?

– Твоя работа?

Она нервно кивает.

– Моя дипломная работа.

– Это невероятно.

– Невероятно хорошо или невероятно стремно?

Я закатываю глаза.

– Сама-то как думаешь?

Рэн обходит его по кругу.

– Я пытаюсь собрать портфолио для поступления на курс основ искусства в Лондоне в следующем году. Пока не закончила. Мне нужно как-то смастерить станцию фуникулера… и другие корпуса. Ты куда-нибудь уже подавала документы? Я знаю, что Гектор поступать не планирует, хочет поработать немного на родине. Приятно знать, что у меня будет знакомый человек в городе, – если я, конечно, поступлю.

– Поступишь, – заверяю я, оставляя ее вопрос без ответа. Мне едва хватает сил, чтобы строить планы на следующий день, – что уж говорить про следующий год.

– Может, тоже куда-нибудь в Лондон документы подашь? Ты вроде говорила, что у тебя там папа живет?

– Слушай, – перебиваю я ее, – мне надо поговорить с тобой о Фреде.

– Что он еще натворил?

– Ну, он… вроде как… вступился за меня сегодня на физре.

– Да ладно? – Рэн не слишком удивлена. – Это же хорошо, разве нет?

– Ты ему что-то сказала? – Единственным объяснением может быть то, что она велела ему отвалить, что вправила ему мозги, когда увидела, как я страдаю каждый вечер.

Она нервно ерзает.

– Скоро каникулы, и он, видимо, просто понял, что ты здесь надолго. Я же тебе говорила, что он оттает. – Рэн вручает мне фрагмент макета. – Подержишь, пока я это клеем мазать буду?

Мы больше не обсуждаем Фреда, но я не могу отделаться от мысли, что Рэн умеет уклоняться от вопросов не хуже моего.

Что бы там Рэн ни внушала мне насчет Фреда, по поводу приближения каникул она была права. В субботу утром после домашки я ввожу свой пароль на одном из компьютеров в оранжерее, чтобы скачать старые проверочные по французскому, и в моем школьном почтовом ящике выскакивает уведомление. Среди десятков писем от мамы с фотографиями близнецов обнаруживается одно-единственное письмо от отца:

От: thomascooper.freelance@virginmail.co.uk

Кому: ccooper@hopehall.com

Тема: Каникулы

Привет, Кара!

Как у тебя дела? Мама говорит, что в Хоуп все хорошо. Судя по описанию, это довольно классное место.

Я тут подумал… Скоро каникулы, так?

Из Швейцарии до Лондона лететь всего ничего, может, приедешь сюда на неделю?

Буду очень рад тебя видеть.

Папа

Я тут же вырубаю компьютер и иду наверх, чтобы успеть переодеться до обеда.

В коридоре установили информационную доску с таблицей, в которой указано, кто куда уезжает на каникулы. Примечание под ней гласит, что тем, кто собирается домой, нужно предоставить письменное согласие родителей и подробный маршрут. Поскольку в школе учатся ребята со всех концов света, многие отметили, что на каникулы останутся здесь. Еще одно примечание сообщает, что оставшимся следует придерживаться строгого расписания дня и посещать занятия по повторению пройденного материала. Звучит дико, но я все равно вписываю себя в колонку с остающимися – даже если бы мне и хотелось слетать в Сан-Франциско, это слишком далеко, а я еще не настолько отчаялась, чтобы воспринять предложение отца всерьез. В общем, если я что и усвоила из эпизода на юбилее школы, – так это то, что еще не готова к каким бы то ни было поездкам.

В воскресенье вечером я иду к телефонной будке, чтобы рассказать маме о своих планах. Перед тем как позвонить, я еще раз проглядываю таблицу. За выходные Гектор и Рэн успели там отметиться. Гектор едет к себе в Лондон, Рэн – к себе в Лион. В том, что они едут домой, нет ничего странного – им не нужно лететь через Атлантический океан, – но мне от этого все равно становится не по себе.

На полпути к будке еще одно имя бросается мне в глаза. Чернила выглядят влажными, словно его только что туда вписали: Фредерик Линдстрем едет в Лион вместе с Рэн. У меня тяжелеет на сердце. Почему Рэн позвала с собой на каникулы Фреда?

На самом деле я сама виновата. Стоило бы помнить, что она не заменитель Джи. Мы не ходим всюду вместе, не строим планы, рассчитывая друг на друга. Пригласить к себе Фреда, а не меня – не предательство с ее стороны. Пока я пытаюсь смириться с этой мыслью, голос у меня в голове твердит: а чего ты хотела, Кара? Разве ты можешь винить ее в том, что она не захотела позвать тебя с собой? Вспомни, как ты поступила со своей предыдущей подругой.

Внезапно меня охватывает лихорадка, которая никак не связана с тем, что Рэн меня не пригласила. Руки становятся влажными, телефонная карточка выскальзывает из пальцев и падает на пол. Когда я наклоняюсь за ней, руки у меня трясутся так, что я не уверена, сумею ли ухватить ее. Развернувшись, я ухожу без карточки и шагаю обратно в спальню, пока никто не пристал ко мне с расспросами, что не так. Тот голос все звенит и отдается в моей голове, пока я взбираюсь по прикроватной лестнице и вжимаюсь лицом в подушку, умоляя его замолчать.

Но он никуда не девается, продолжая напоминать мне об одном эпизоде той ночи, который нужно забыть, а потом я проваливаюсь в сон.

17

Я в перевернутой машине, без понятия, как тут оказалась. Ремень безопасности давит; в груди давит. Постепенно у меня в глазах проясняется. Накатывает паника, которая многократно усиливается с каждым вдохом. Которая грозит поглотить меня, разорвать на части. В голове одна лишь мысль: мне надо выбраться из этой машины.

Я пытаюсь оттянуть ремень безопасности, который удерживает меня в кресле. Прилагаю все силы, но стропа не поддается. Я дергаюсь, выкручиваюсь, пытаюсь отвоевать хотя бы немного пространства для маневра. Вот тогда я и вижу ее. Ее тело безвольно повисло на ремне, но что-то в этом зрелище не так. Как дежавю, которое невозможно объяснить. Я отвожу взгляд; не могу его не отвести.

Всюду пайетки – на приборной панели, на потолке, они смешались с осколками стекла. Я вспоминаю про платье. Платье в зеленых пайетках для вечеринки. Фоном звучит радио. Песня подходит к концу, музыка превращается в речь. Я разбираю три слова: счастливого Нового года.

И вспоминаю.

Я поворачиваюсь к Джи. Теперь ее глаза открыты. Она жива, но что-то не так. Внезапно в глазах у меня резко проясняется, каждое шевеление происходит будто в высоком разрешении. Я поднимаю руки и тянусь к ней, но, очнувшись, она отстраняется от меня. И тогда я замечаю. Одна рука у нее кровоточит, длинные алые струйки сбегают из глубокой, обнажающей кость рваной раны от кисти до локтя. Я осматриваю себя, ожидая увидеть идентичный порез – который так хорошо мне знаком, – но не нахожу его.

Пайетки тускнеют, их заливает кровь. Я не могу понять, откуда она течет. Перевожу взгляд на собственные ладони – изуродованные, деформированные. В тот же момент я чувствую, как все движется, мои ноги изогнуты под странными углами, во рту вкус крови – рот полон крови. Я в отчаянии смотрю на Джи, надеясь на помощь.

Ее губы шевелятся, и слова ее – злые, беспощадные – врезаются в меня на полном ходу: «Это твоя вина…»

И тут включается обратная перемотка – мир возвращается на круги своя. Машина снова встает на колеса – мы больше не висим вниз головами. У меня на глазах разбитое стекло срастается обратно. Пайетки снова прицепляются к платью – ее платью. Мое тело выравнивается. Дверь сбоку от меня разглаживается, сама собой избавляясь от вмятин. Что-то жутко шумит, как будто сминают металл. Горящие фары уползают обратно вдаль. Время замирает. На дороге пусто.

Я слышу эхо, снова и снова. Угроза, заявление, предостережение. Это твоя вина. Это твоя вина. Это твоя вина.

А потом все запускается снова. Нас опять окатывает светом фар, и я бросаю на Джи последний взгляд, прежде чем все разбивается вдребезги.

Я открываю глаза и, задыхаясь, сажусь в кровати. Инстинктивно проверяю ладони. Целые, ни царапины. Это мои ладони, не ее. Я вылезаю из постели и спускаюсь вниз.

Спать я больше не могу.

И больше не могу вдохнуть.

18

В ванной комнате я опускаю лицо в наполненную ледяной водой раковину, надеясь окончательно прогнать желание снова лечь в кровать. Не хотелось бы вернуться в тот же сон, особенно в такой непривычный. Я выныриваю – щеки румяные, их пощипывает, и, кажется, я почти готова расплакаться – такого ощущения я не испытывала уже несколько месяцев. Помимо прочего я не понимаю, почему так расстроена этим новым сном. Разве не этого я хотела изначально? Разве не я все время твердила, что должна была оказаться на ее месте? Почему этот вариант реальности привел меня в такой ужас?

Та, кого я вижу в отражении зеркала над раковиной, вызывает у меня отвращение: ей страшно. Страшно обнаружить себя на месте Джи. Испытать участь, которую она заслужила той ночью. Не могу больше на нее смотреть.

Уже далеко за полночь, но, несмотря на это, Гектор в общей комнате, на нем верхняя одежда. Он стоит на цыпочках у пожарной двери рядом с эркерным окном и с чем-то там возится. Услышав меня, он опускается на пятки.

– А, это ты, – говорит он и, заметно расслабившись, возвращается к своему занятию. Тихо скрежещет металл, и Гектор продолжает: – Я, конечно, всегда рад тебя видеть, но позволь спросить, что ты здесь делаешь в столь поздний час?

– Не спится, – отвечаю я – вялая попытка казаться равнодушной.

Он замирает – руки подняты к верхней планке дверного косяка. Но в конце концов произносит:

– Добро пожаловать в клуб.

Рукава его куртки сползают до локтей, открывая вид на черную линию, выбитую у него на предплечье. Пару секунд я разглядываю его, обдумывая, не вернуться ли в спальню. Любопытство берет надо мной верх.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь отключить пожарную сигнализацию, – отвечает он, и тут раздается громкий щелчок. – Готово, – добавляет он и в качестве подтверждения своих слов открывает дверь.

В комнату врывается шквал морозного воздуха. Гектор жестом приглашает меня на небольшой металлический балкон, который виднеется за дверью.

– Хочешь со мной? На твоем месте я бы захватил пальто.

– Оно в спальне, – говорю я, глядя на свои леггинсы и толстовку, и ежусь от холода, который успел заполнить комнату.

– Просто накинь одно из тех, – говорит он, указывая на ряд крючков за дверью, на которых висят пальто с эмблемами школы. – Они общие.

Я выбираю самое пушистое и вслед за Гектором выхожу на балкон, который оказывается вовсе не балконом, а площадкой между двумя пролетами металлической лестницы, ведущей на крышу. Гектор подпирает дверь тонким учебником, чтобы та не захлопнулась, и мы, стараясь ступать беззвучно, крадемся наверх.

Огромные снежинки порхают вокруг нас, садятся мне на щеки. Кажется, что должно быть темнее, но позади нас тускло блестят золотые купола на крыше, отчего тьма выглядит не такой уж плотной.

– Тебе, видимо, жить надоело, – бормочу я, плотнее запахивая пальто, когда мы добираемся до верха.

Гектор задорно вздергивает бровь.

– Бодрит, правда?

Ступеньки выводят нас на маленькую террасу, прячущуюся на крыше между двух золотых куполов. Я едва не теряю равновесие, но Гектор вовремя подхватывает меня под руку. Я напрягаюсь при этом прикосновении, и он, словно предугадав мою реакцию, быстро отпускает меня – но это ощущение уходит не сразу.

– Туда не наступай – там ледяная корка, – говорит он тише обычного. – Во время первой вылазки сюда я убедился в этом на своей шкуре.

Я тупо киваю, щеки горят от мороза.

– Тогда куда мы пойдем?

Он показывает на невысокую стенку, отгораживающую террасу, садится на нее и свешивает ноги. Он отодвигается в сторону, чтобы места хватило и мне. Я копирую его позу – сажусь на стенку и для равновесия пристраиваю ноги на черепице, а терраса остается сзади. Стенка – самая высокая точка на черепичной крыше, которая от нее спускается к земле. Одно неверное движение – и мы рискуем рухнуть вниз, прямо во двор.

– Хочешь обсудить то, что лишило тебя сна? – спрашивает он.

– Не сейчас. – Вряд ли для этого когда-нибудь найдется подходящий момент, но я не хочу вести себя недружелюбно – особенно если учесть, сколько он для меня уже сделал. Больше, чем сам осознает. – А ты?

– Однозначно нет.

Где-то в глубине себя я нахожу силы на скромную улыбку, и он реагирует симметрично.

– А как же неприглядная правда и все такое?

– Всему свое время и место, Калифорния. Всему свое время и место. – В темноте он жмурится, смахивает снег с ресниц. – Мы с тобой все время сталкиваемся в неподходящие моменты. Как будто в резонанс какой-то вошли. Если только ты меня не преследуешь. Полагаю, мое ночное одеяние тебя решительно пленило?

Я бросаю взгляд на него – он в спортивном костюме и пальто, это явно наряд не для сна. Я закатываю глаза.

Пару секунд мы проводим в тишине.

– Ты никому не рассказал…

Гектор поднимает бровь.

– Не рассказал о чем?

– О том, что я вывалила на тебя в день юбилея школы, – глухо отвечаю я.

– Это не мое дело. А ты думала, что расскажу?

– Не знаю, – тихо говорю я. – Думаю, я… ну, кажется, мое первое впечатление о тебе было неверным.

– В каком смысле?

– Я решила, что ты такой же, как и сотня других знакомых мне парней.

– Дай угадаю, каким было твое мнение, – он снова включает свой ужасный американский акцент, – что я тупой задира.

Я невольно улыбаюсь.

– Подумала ведь, да? – Гектор негромко смеется. – Неужели тебя не учили не судить о книге по обложке, Калифорния? Даже когда обложка настолько хороша собой.

Я гримасничаю.

– Боже, Гектор, ты вот-вот все испортишь.

– Ну, этого нам допустить нельзя, – с серьезным видом произносит он, но улыбка его выдает.

Сделав над собой усилие, я перевожу взгляд на пепельно-серые горы, которые высятся вокруг.

– Как ты нашел это место?

– Я здесь уже четыре года, Калифорния, я же говорил. Ну и к тому же я из тех, кто не нуждается в долгом сне.

– Ты часто сюда приходишь?

– Время от времени. Ходят слухи, что скоро поставят новую сигнализацию, и это может осложнить вылазки в будущем, поэтому я выбираюсь сюда, пока могу.

– Почему именно сюда? – Я осматриваюсь: вокруг горы, на другой стороне ущелья – тусклые огни городка. Нас окружает тишина, и у меня возникает чувство, что никого здесь больше нет. Никого, кроме нас.

Он отводит взгляд.

– А тебе хотелось бы оказаться в другом месте?

Существует множество мест, где я предпочла бы оказаться, но ни одно из них почему-то не приходит на ум.

Я чуть-чуть подаюсь вперед, и правая нога соскальзывает с черепицы, засыпанной мокрым снегом. Я резко втягиваю воздух и тихо бормочу ругательство, потрясенная собственной неосторожностью.

– Приходить сюда в одиночку очень опасно – рискуешь свалиться.

– И все же, Кара, – говорит Гектор, – мы с тобой осторожны и бережем себя.

– Да? – Мой голос звучит бесцветно. – Потому что лично мне кажется, что мы просто сидим на краю крыши где-то на отшибе мира. И я ни от чего себя не берегу…

Он упирается в меня взглядом, и я не выдерживаю этого напряжения.

– Сейчас ты бережешь себя вообще от всего.

– Неправда, – возражаю я. Мне хочется сказать, что, сидя здесь, вдали от всего, что мне знакомо, я только в очередной раз вспоминаю, что терять мне больше нечего.

Гектор снова изучает меня своими проницательными зелеными глазами; я размышляю о том, что будет, если я откроюсь ему – откроюсь по-настоящему, – покажу ему, что я есть и что я наделала. Соблазн велик, отрицать не могу, но мне хорошо известно, что соблазны до добра не доводят.

Гектор кладет ладонь мне на колено, и опять я вздрагиваю от этого прикосновения. На сей раз он не убирает руку. И, понизив голос до предела, до самых низких децибел, он говорит – и эхо его слов окружает меня:

– Знаешь, это ощущение с тобой не навсегда – однажды оно пройдет.

Как же мне хочется поверить ему – господи, как же хочется. Но я не могу – чувства, которые я испытываю после смерти Джи, никогда меня не покинут. Оцепенение. Невозможность жить дальше. Невозможность сдвинуться с точки. Ничто никогда не изменится; ничто никогда не наладится.

– Все наладится, – твердо произносит Гектор, и я не могу понять, с чего он это взял.

19

Не могу выбросить из головы тот сон. Он занимает мои мысли весь следующий день. Упрек Джи из сна – это твоя вина – не затихает, и я, стараясь сохранять невозмутимый вид, чувствую, как изнутри разваливаюсь на части.

Чтобы никто не лез ко мне с разговорами, на утренней перемене я выхожу с французским разговорником во двор и притворяюсь, будто учу слова.

Рэн выносит две дымящиеся чашки с чаем и садится на лавочку рядом со мной.

– Я тебя чем-то обидела?

– Нет, – бормочу я. Краем глаза я замечаю, как она быстрым резким жестом придвигает ко мне чашку с чаем.

– Утром ты со мной и словом не обмолвилась, – говорит она; на лице ее написана решимость. – Если что-то не так, я предпочла бы знать, в чем дело.

Я взмахиваю учебником.

– Просто нагрузка большая.

Рэн нетерпеливо фыркает.

– Куда ты ходила ночью? Когда я проснулась, тебя не было в спальне.

– Не спалось, – коротко отвечаю я.

– Могла бы меня разбудить.

Я с раздражением отрываюсь от учебника.

– Ой, Рэн, прекрати, пожалуйста. Я в порядке, ясно?

– Ясно, – огрызается она. – Если не хочешь говорить, я отстану.

Она неловко поднимается с места и не оглядываясь уходит в школу. Мне следовало бы мучиться чувством вины – наверное, часть меня действительно это испытывает. Но в последнее время вина вплетается во все подряд, так что различить ее трудно.

В довершение ко всему за обедом пустовавшее место рядом с Гектором снова занимает Фред. Он является и к ужину и даже присоединяется к нам в оранжерее, когда мы садимся делать домашку. И хотя после того урока физры градус его враждебности ко мне немного снизился, я периодически замечаю на себе его настороженный взгляд, отвечать на который у меня нет сил. Посыл ясен: мы можем сосуществовать, но доверия ко мне пока нет.

Во второй половине дня школа закрывается на выход. Учителя запирают ведущие на улицу двери и на каждом уроке напоминают, что никому никуда выходить нельзя. На пути в оранжерею я чуть не врезаюсь в огромную информационную доску, которая сообщает о неблагоприятных погодных условиях, ставших причиной нашего заключения, но, заняв свое место в библиотеке и выглянув в окно, я понимаю, что слово «неблагоприятные» едва ли подходит для описания снежной бури, которая свирепствует снаружи. Ощущение, будто кто-то заклеил прозрачное стекло белой бумагой: видимость нулевая.

После уроков Гектор отыскивает меня – я сижу на подоконнике в общей комнате и смотрю, как с неба яростно валится снег.

– Что с тобой такое?

– Почему все пристают ко мне с этим вопросом? Все нормально.

Он бросает на меня взгляд, полный скепсиса, и устраивается рядом.

– Вы с Рэн поругались.

– С чего ты взял?

Его брови взмывают вверх.

– Ой, брось, Кара. У нее мерзкое настроение, да и ты двух слов не выдавила за весь день. Догадаться несложно.

– Я просто устала, – говорю я, не глядя ему в глаза. – Почти не спала ночью.

– Да, – устало произносит он. – Я в курсе.

Минуту мы проводим в многозначительном молчании. События последних сорока восьми часов все вертятся у меня в голове, отравляют мои мысли: письмо от отца, список уезжающих на каникулы, сон, крыша, возвращение Фреда.

Я больше не могу держать это в себе.

– Ну, Фред, похоже, снова всеобщий лучший друг…

Лицо Гектора озаряет догадка.

– Так вот в чем дело?

– Наверное, просто совпадение, только и всего. Никто не разговаривал с Фредом неделями…

– Я живу с Фредом в одной комнате, Калифорния, – обрывает он меня, с глубокомысленным видом складывая пальцы. – Мы с ним периодически словечком-другим перекидывались все это время, ты же понимаешь?

– Да, но они-то с Рэн – нет. И тут вдруг последние несколько недель будто стерлись у всех из памяти – очень вовремя, чтобы она как раз успела позвать его в гости на каникулы.

– Если погода не улучшится, никто и никуда в эти выходные не уедет, Калифорния.

– Ну и хорошо, – резко отвечаю я.

Углы его рта дергаются вверх.

– Что хоть чуточку забавного ты во всем этом находишь? – интересуюсь я.

– Ты ревнуешь.

– Не ревную, – возражаю я, и это обвинение отзывается болезненным уколом в сердце. Ревную? Неужели я вообще не изменилась с тех пор, как попала сюда?

Гектор примирительно улыбается мне.

– Неприглядная правда, Кара. Вот что мы с тобой пообещали друг другу.

– Ты чертовски избирателен, когда речь заходит о правде, которой ты готов поделиться со мной.

Он с вызовом смотрит мне в глаза.

– А ты разве нет?

Мои руки сжимаются в кулаки. Я отталкиваюсь ими от подоконника. Мне очень хочется убраться как можно дальше от Гектора, пока я ненароком еще что-нибудь о себе не выдала. Не стоило мне терять бдительность рядом с ним; не стоило приоткрывать ему ту, проблемную сторону меня. У него больше нет нужды строить догадки на мой счет; он и так вполне сможет понять, что я собой представляю. Единственное, что пугает меня больше, чем перспектива психоанализа, – это психоанализ в исполнении того, кого я пустила к себе в душу.

– Гектор мне все рассказал, – говорит Рэн тем же вечером, когда заходит в спальню.

– Все? – ахаю я. Не могу пошевелиться, забываю дышать. Не все. Уж точно не все.

– Ты злишься, что Фред едет ко мне в гости.

Все мое тело расслабляется, и я впускаю воздух в легкие.

– Я просто считаю, что тебе стоит быть осторожнее, – наконец произношу я, заставляя себя сохранять равнодушный вид. – Совсем недавно ты расстраивалась, что он так отдалился, а теперь приглашаешь его к себе в гости на неделю. Ты рискуешь огрести от него новую порцию говна. Да, я знаю, недавно Фред вступился за меня, но это никак не оправдывает то, что он игнорировал тебя последние несколько недель. Я не хочу, чтобы тебе было плохо, Рэн. Вот и все.

Она нетерпеливо сопит.

– Кара, я не могла пригласить тебя.

– Дело не во мне, Рэн. Я не ревную. – Интересно, повторяю ли я это, чтобы убедить саму себя, – и смогу ли убедить, если буду повторять и дальше.

– Кара, послушай…

Я не даю ей договорить.

– Я просто переживаю за тебя, Рэн, – вот к чему я это все. Он не мог измениться за выходные. Слишком резкая перемена настроений…

– КАРА! – кричит Рэн, и я ошарашенно умолкаю. – Послушай меня. Я бы позвала тебя – я хотела позвать тебя, но все не так просто. Мои родители… они думают, что Фред – мой парень.

Эти слова приводят меня в ступор.

– Что? Они не знают, что тебе девушки нравятся?

– Нет, не знают. И не должны узнать. Особенно после того, как отреагировали в прошлый раз.

Я жду, когда она разъяснит, о чем речь.

– В моей прошлой школе ходили слухи, и они добрались до родителей. Я училась в школе для девочек. Ничего страшного тогда не произошло, но я узнала об этом. Я пыталась открыться родителям, рассказать, что мальчики не в моем вкусе. Я люблю маму с папой, но они – люди очень старомодных взглядов. Мы живем в маленьком городке под Лионом. Все друг друга знают и должны вести себя должным образом. Они сказали мне, что я слишком юна для таких выводов, что мне нужно побыть в окружении парней – и тогда я изменю свое мнение. Они забрали меня из той школы и отправили сюда.

– Чувствам ведь не прикажешь, Рэн.

– Никого не волнуют мои чувства, Кара. Знаешь, каково это, когда родители смотрят на тебя как на бракованную вещь? Не представляешь, какой стыд. Все, чего мне хотелось, – это выглядеть в их глазах нормальной.

Вообще-то представляю, хочу сказать я. Мне хорошо известно, каково это.

– А потом, во время своего первого семестра здесь, я познакомилась с Фредом, – продолжает Рэн. – Его родители живут в Китае, они дипломаты. Работают там в шведском посольстве, поэтому ему некуда было уехать в те каникулы. Я пригласила его к себе, и мама с папой сделали свои выводы насчет нас. Мы уже несколько лет поддерживаем эту легенду.

– То есть после всего того, что он исполнил в этом семестре, после того как повел себя, ты возьмешь и простишь его, потому что это тебе на руку?

– Да, – отвечает она, не поднимая глаз. – Я вынуждена, Кара. Мы всегда так делали.

Я смотрю на нее в упор.

– Это не значит, что ты обязана продолжать в том же духе.

Рэн по-прежнему не смотрит на меня и с упрямым видом сжимает руки в кулаки.

– Прости, что не могу пригласить тебя, Кара, мне правда жаль. Теперь ты хотя бы знаешь почему.

Она хватает зубную щетку и выходит из комнаты, чтобы поскорее закрыть эту тему.

20

Сон будит меня еще до рассвета.

Я на цыпочках крадусь в общую комнату, стараясь вести себя как можно тише. Более того, вхожу я туда настолько бесшумно, что Гектор не замечает моего присутствия. Его силуэт застыл – напряженно и прямо, и голос звучит очень взволнованно – такого я прежде от него не слышала. Меня завораживает та половина стремительной беседы на испанском, которую я слышу и в которой не понимаю ни слова. К концу разговора он переключается на английский.

– Валерия, послушай меня. Я скоро буду дома – просто продержись до моего приезда, окей? – На том конце линии что-то отвечают, но я не разбираю слов. – Береги себя, – говорит он перед тем, как повесить трубку.

Соединение прерывается, и Гектор, не подозревающий о том, что я рядом, бьет трубкой по аппарату. Шум разносится по комнате, превращаясь в свирепое крещендо. Вид у него по-прежнему расстроенный, и у меня нет сомнений, что, продолжи он в том же духе, телефону несдобровать. Я выхожу из тени, чтобы остановить его, и он круто разворачивается, напуганный моим внезапным появлением.

– Давно ты здесь, Кара? – резко спрашивает он.

Я отступаю на шаг.

– Я…

Лицо у него все так же напряжено.

– Ты подслушивала?

– Я не знаю испанского, – торопливо сообщаю я.

На его лице проступает облегчение.

– Точно, – говорит он скорее себе, чем мне.

– Что происходит? Ты в порядке?

Гектор смотрит на меня, но кажется, будто сквозь.

– Я… В порядке?.. Нет, – наконец отвечает он. – Нет. Я не в порядке.

Проскользнув мимо меня, он выскакивает из комнаты до того, как я успеваю спросить еще хоть что-то.

Гектор не появился даже к концу учебного дня. Мы с Рэн и Фредом не сводим глаз с дверей, ждем, когда он объявится, и впервые за долгое время я забываю про свой сон; я вообще забываю о себе.

Когда приходит время домашки, становится ясно, что дело плохо.

– Зачем директор сюда пришел? – спрашивает Рэн.

Мистер Кинг стремительно пересекает зал и останавливается, чтобы поговорить с одним из дежурных учителей. Загораживая мне обзор, к нашему столу приближается какая-то фигура – сфокусировавшись на ней, я вижу, что это миссис Кинг.

– Вы видели Гектора? – без предисловий спрашивает она.

– Его весь день не видно, – говорит Фред. – И когда я проснулся, в спальне его уже не было. Все нормально?

На долю секунды ее глаза вспыхивают тревогой, но затем принимают прежнее выражение.

– О да, – отвечает миссис Кинг, – мне просто нужно обсудить с ним план его поездки в эти выходные. Если увидите его, отправьте ко мне, хорошо?

– Конечно, – произносит Рэн.

Миссис Кинг оборачивается к мужу; краем глаза я замечаю, что она коротко качает головой.

Рэн поворачивается к нам.

– Что происходит? Куда он подевался? Он ни разу не пропадал – ну, с тех пор как…

Фред бросает на нее предостерегающий взгляд.

– Мы должны его найти, – говорит он и тут же поднимается с места. Его стул скрежещет по деревянному полу. – Я проверю спальное крыло с нашей стороны на всех этажах.

– И на крышу надо заглянуть, – добавляю я.

Он отвечает кивком.

– Рэн, ты проверь девчачьи спальни, а ты, Кара, можешь этот этаж обойти. Встретимся у главного входа через тридцать минут.

Я заглядываю во все классы, прохожу секретным коротким путем, который он мне показал, я даже ищу те пути, о которых не знаю, но в глубине души понимаю, что Гектора мы не найдем, если он сам того не захочет. В отличие от моего небезупречного плана отсидеться в классе до конца дня (что, похоже, было предсказуемо – судя по тому, как легко Гектор меня отыскал), он со своей задачей справляется блестяще. Справедливости ради, он здесь достаточно давно, чтобы знать, где слепые зоны.

Входная дверь снова отперта, за ночь снегопад ослаб, и выходить на улицу можно, но по краям пропаханных в снегу тропинок все равно возвышаются метровые сугробы. Я стою в дверном проеме – одной ногой на улице – и жду, когда вернутся Рэн и Фред. Куда бы я пошла, будь я на его месте? Я прокручиваю в голове известные мне факты. Что я знаю? Что сегодня утром он был расстроен звонком из дома. Что он не явился ни на уроки, ни на завтрак, обед или ужин. Что его не было в спальне, когда проснулся Фред. Я – последняя, кто его видел, это было в шесть утра. Тринадцать часов назад. Но директор и миссис Кинг озаботились его поисками только вечером. Значит, они видели его позже, так ведь? Однако у него все равно есть фора. Только трудно понять, насколько она велика.

Поблизости станция фуникулера светится на фоне вечерних сумерек. К ней движется группа учеников. До меня доходит, что сегодня вторник – день, когда нам разрешается ездить в поселок. Я опускаю взгляд на наручные часы. Время восемь пятнадцать вечера, и, поскольку движение снова запустили после метели, всем, должно быть, не терпится наконец-то выбраться из клаустрофобного заточения, в котором мы провели последние пару дней.

Что-то щелкает у меня в голове.

– Не нашла? – спрашивает Рэн, когда они с Фредом подходят ко мне.

– Нет, но у меня есть одна мысль, – отвечаю я, уверившись в своей догадке. – Если бы я решила уехать домой без ведома школы, как бы я это провернула?

– Ну, для начала тебе пришлось бы добраться до аэропорта, – нахмурившись, говорит Фред. – Такси отсюда – не вариант, все они запрашивают одобрение школы, и тебе не обойтись без разрешения от родителей или записки от учителя.

Я раздраженно скриплю зубами. Может, я и ошибаюсь – может, я и не понимаю его.

– Но ведь из города можно выехать, так?

– Да, конечно, – говорит Рэн. – Оттуда прямо до аэропорта ходит автобус, но фуникулер…

– Снова открыт, – заканчиваю я за нее.

Она задыхается от волнения.

– Боже, его исключат, если он попытается уехать сам. Это единственное правило, к нарушению которого школа относится самым строгим образом, – нельзя уезжать без разрешения. Такое не сойдет с рук даже ему. Мы должны его догнать.

21

Пять минут мы ждем, пока придет следующая кабинка фуникулера. Время замедляется просто невыносимо, каждая секунда растягивается до бесконечности. Мое волнение никак не связано с поездкой по канатной дороге, его единственная причина – исчезновение Гектора. Это иной вид тревоги, к такому я не привыкла. Руки не дрожат, ладони не потеют, я не чувствую опустошающего ужаса – на сей раз он давит своим весом, и кажется, что я могу лопнуть под его тяжестью. Только теперь, когда Гектора нет рядом, я понимаю, что моя жизнь здесь без него немыслима.

В центре городка дают концерт – смутно помню, что объявление о нем висело на информационной доске в общей комнате. Несмотря на недавний снегопад, улицы забиты людьми, и продвигаемся вперед мы медленно. Я представляла себе, как бегу к автобусной остановке, но в реальности все иначе. Мы вынуждены протискиваться сквозь толпу, и нас постоянно сбивают с пути те, кому неведомо, как важна наша миссия.

Посреди городской площади под старомодной часовой башней стоит сцена, рядом с заранее установленной рождественской елкой, снизу доверху покрытой белыми мерцающими огоньками. Мы огибаем ее, Фред останавливается за пределами толпы на другой стороне площади и ищет меня взглядом. На секунду наши глаза встречаются, и я вижу в его лице то же самое отчаяние – возможно, у нас наконец-то нашлось что-то общее. Выбравшись из столпотворения, мы переходим на бег, мои ноги сами скользят вперед. Я все еще в школьной форме, и черные кожаные туфли проигрывают в борьбе с гололедицей.

Впереди остановка, к ней подходит автобус. Я ускоряюсь. А затем вижу его – ссутулившийся силуэт в хвосте очереди, – и меня переполняет облегчение. Впрочем, преждевременное: он оказался в той очереди не просто так, и этот поступок может стоить ему места в нашей школе. Я не могу этого допустить.

– Гектор! – кричу я, и он оборачивается. На секунду мне кажется, что, увидев, как мы мчимся к нему, он проигнорирует нас, но, когда мы тормозим прямо перед ним, он выходит из очереди в самый последний момент.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает он с каменным лицом.

Фред откашливается.

– Ты исчез, никого не предупредив и не получив разрешения.

– Да, – без всякого выражения говорит Гектор. – Так и было задумано.

– Гектор, это слишком даже для тебя. Учителя тебя ищут. Тебя отчислят, если ты уедешь…

В его лице мелькает интерес.

– Хм-м… я не подумал об этом, когда уходил, но вообще-то это не такая уж плохая идея, Фред.

– Зачем ты пришел сюда, Гек? – спрашивает Рэн, будто надеется, что от смены вопрошающего будет больше толка. – Что случилось?

– Мне нужно домой, – произносит он. Маска невозмутимости, которую он натянул, идет рябью – возможно, если мы надавим посильнее, эта непробиваемая декорация даст трещину.

– Но, Гектор, ты же и так едешь домой через два дня, – говорит Рэн.

– Да, ну а я хочу уехать сейчас. – Гектор переводит взгляд вдаль, и на его лице появляется отвращение. Я пытаюсь проследить, на что он смотрит. С нашей точки прекрасно видно школу. На черном фоне ее конфетно-голубое здание кажется чем-то почти сказочным. – Ненавижу это место.

– Ты же не всерьез, – пытается успокоить его Рэн. – Гектор, это ведь наш дом.

– Нет, неправда, – резко возражает он. – Это место для забвения, а когда забываешь о других – это эгоизм. – Гектор разворачивается, чтобы подняться в автобус, но я встаю перед ним, преграждая ему путь. – Уйди, Кара.

– Нет, – свирепо отзываюсь я. Он отталкивает меня, я снова встаю у него на пути. – Ты не сядешь в этот автобус.

– Позволь, угадаю, – злобно говорит он. – Потому что это небезопасно?

В его глазах светится угроза; ясно – он пытается обидеть меня, чтобы я ушла с дороги. От его издевок я чувствую себя так, будто получила под дых, но изо всех сил пытаюсь удержать невозмутимый вид. Насупившись, я цежу со всей суровостью, на какую способна:

– Ты. Никуда. Не. Поедешь.

Позади нас автобус закрывает двери и отъезжает от остановки без Гектора. Он отворачивается, осознав, что упустил свой шанс уехать.

– Это был последний рейс, – ворчит он.

– Ничего страшного, Гектор, – говорит Рэн – ее голос звучит нервно. – Давай вернемся в школу и обо всем поговорим. Ты ведь можешь дождаться пятницы и уехать домой, как и задумано.

– Не хочу торчать здесь ни минуты дольше, – рассерженно шипит он.

– Но ты ведь любишь это место, – произносит Рэн, надеясь разрядить обстановку.

– Нет, Рэн, это ты его любишь. Любишь потому, что пока ты здесь, тебе не нужно признаваться родителям, что ты по девочкам. – Он тычет пальцем во Фреда. – А ты боишься, что за пределами этого места тебе придется жить без нее. А тебе, – он переводит взгляд на меня, – тебе нравится, потому что только здесь ты можешь забыть, что Джорджина мертва.

Лишив нас дара речи, он уходит, сердитый донельзя.

На секунду мы шокированно замираем в тишине. Первой ее нарушает Рэн:

– Что он имел в виду, Фред?

– Ничего, – тихо отвечает Фред.

– Я в жизни его таким не видела. Это не «ничего». Что он имел в виду под словами «жить без»…

– Забей, Рэн, – обрывает он ее.

Я разворачиваюсь, чтобы пойти за Гектором, с мыслью о том, что не хочу быть здесь, когда эта ситуация накалится до предела. Всплеск адреналина, вызванный острой нуждой отыскать его, сходит на нет. Его сменяет резкое осознание происходящего: до меня доходит, что ноги у меня замерзли и промокли, доходит смысл его слов.

– Никуда ты не пойдешь, Кара, – говорит Рэн, вставая у меня на пути. – Пока вы оба мне не расскажете, что он имел в виду.

Ее глаза мечут молнии, и я понимаю, что речь не обо мне. Не важно, знает ли она об аварии больше, чем кажется, или из всех слов Гектора услышала только те, что касались ее и Фреда, сейчас ее волнует только один человек. Он стоит напротив нее, с его лица схлынули все краски.

Я смотрю то на Фреда, то на Рэн, у него на лице паника, а она потрясена, и я понимаю, что рассказывать ей ничего и не требуется. Она и так знает о его чувствах. Возможно, знает уже давно, и, возможно, Фред тоже в курсе, что она знает. Гектор всего лишь назвал своими именами то, на что до этого момента они предпочитали закрывать глаза. Это просто констатация факта. И все-таки она меняет все.

Одна-единственная слеза, которая сбегает по щеке Рэн, выдает, как страшит ее эта перемена. Я кладу руки ей на плечи и коротко сжимаю их.

Она делает шаг в сторону и дает мне уйти.

Гектор заходит в фуникулер первым; я бегом догоняю его, перекрываю рукой сенсорную панель, чтобы кабинка не уехала без меня. В этот момент он сидит на скамье, лицо спрятано в ладонях, рюкзак валяется под ногами. Он встает, когда я захожу в кабинку; на его лице смешались печаль и удивление.

– Кара… Я….

Я толкаю его в грудь. От неожиданности он теряет равновесие и врезается спиной в стенку кабинки, отчего та начинает качаться.

– Я всегда помню, что она мертва, – говорю я и снова толкаю его в грудь для убедительности. Кабинка дергается и дрожит, но я слишком зла, чтобы обращать на это внимание. – ВСЕГДА.

Мы начинаем свой путь над горным ущельем, и его голос, как и тело, уступает моему напору:

– Я знаю, что помнишь.

Гектор не уходит в оборону, и я отнимаю руки.

– Тогда зачем ты так сказал?

– Потому что такой вот я. – Он обводит себя круговым жестом, будто мне следует увидеть его в каком-то ином свете. – Я говнюк, Кара. Я ведь предупреждал тебя об этом, когда ты только сюда приехала, помнишь?

– Нет, не говнюк. Но ты отталкиваешь тех, за кого переживаешь. Я хочу знать – почему?

Он горько улыбается.

– Наконец-то ты выносишь мне мозги, а не наоборот.

– Ты давно напрашивался. Что случилось сегодня? Твой утренний звонок… Где ты был весь день?

– Я не мог пойти на уроки… Кинги разрешили мне пропустить один день. Я должен был провести его в оранжерее, но в окружении людей мне было невыносимо. Невыносимо думать… – Его голос надламывается.

Я ищу ответы в его лице.

– Гектор, что происходит?

– Моя мама попала в больницу.

Кабинка останавливается на полпути, свет мерцает. Я делаю шаг к Гектору и вцепляюсь в его руку.

– Через секунду тронется, – бормочет он. Канатное колесо молчит, и мы тонем в мертвой тишине. Я не смотрю по сторонам; я не смотрю вниз. Смотрю только на него.

Мои ноги должны были подогнуться, зрение – помутиться, сердце – громко, бешено застучать. Все, что я вижу, – это его большие зеленые глаза, страх в них. Страх, который никак не связан с тем, что мы застряли в безжизненной раскачивающейся клетке. На миг мы застываем в полной неподвижности, а затем кабинка, зарычав, оживает и продолжает свой путь.

Я захлебываюсь воздухом.

– Твоя мама? Что с ней?

Мышцы его руки напрягаются, и до меня доходит, что я все еще держусь за него.

– Я не знаю. Моя сестренка Валерия сказала, что посреди ночи приехала «скорая». Больше она ничего не знает.

Моя рука безвольно повисает вдоль тела.

– Пятница всего через два дня. По крайней мере, ты скоро узнаешь, что там на самом деле случилось.

По крайней мере. Три самых тупых слова в английском языке.

Гектор качает головой:

– В том-то и дело. Отец запретил мне приезжать домой. Миссис Кинг вызвала меня к себе сегодня утром. Судя по всему, он сказал ей, что у них там все сложно и для моего возвращения время сейчас неподходящее. – Он с тоской смотрит на меня. – Он ничего мне не говорит. Говорит, что она в порядке, но…

– Ты ему не веришь.

– Я хочу сам ее увидеть, – в его словах сквозит решимость. – Я должен поехать туда, Кара.

Кабинка приходит на станцию, и двери открываются. Я не шевелюсь, думая о том, что собираюсь предложить.

– Можешь поехать со мной.

Гектор мотает головой.

– Я понимаю, что ты хочешь как лучше, но вряд ли поездка в Штаты поможет…

– Я не Штаты имею в виду, – перебиваю я, жалея, что открыла рот. Как только я произнесу эти слова, повернуть все вспять уже будет нельзя. – Я имею в виду поездку к моему папе. В Лондон.

– В Лондон? Кара, я… ну, ты уверена?

Я выхожу из кабинки и замираю, чтобы ощутить твердую землю под ногами.

– Билеты на самолет все еще у тебя? – спрашиваю я. В моих словах звучит куда больше уверенности, чем я на самом деле испытываю. Он кивает. – Ну, тогда уверена. Если ты, конечно, сможешь добыть разрешение на выезд.

Я иду к главному входу, адреналин выветривается из меня с каждым шагом. Я захожу в ближайший пустой класс и плюхаюсь за парту. Закрыв глаза, я чувствую, как качается кабинка, вижу темные горы, которые поднимаются вокруг нас, вижу измученное, красивое, полное отчаяния лицо Гектора. Где-то мелькает и лицо отца – или те его черты, которые я еще помню.

К горлу подступает желчь, и я еле успеваю добежать до женского туалета.

22

Я звоню маме, пока не передумала. Сообщаю ей, что хочу съездить к папе. Все гораздо проще, чем я ожидала, – ее не приходится уговаривать. Более того, в ее голосе слышно едва ли не воодушевление. Мне хочется попросить ее не строить пустых надежд. Несколько недель, проведенных здесь, не исцелили меня; я иду на это ради человека, который мне… что? Который мне не безразличен. И этого должно быть достаточно.

Отец звонит мне через полчаса. Я жду возле телефонной будки, догадываясь, что так и будет.

– Я хочу поговорить с Карой Купер, – неуверенно произносит он, когда я снимаю трубку.

– Это я, пап, – столь же нервно откликаюсь я. Давно я не слышала его голос.

– Рад тебя слышать, – говорит он. Повисает долгая, неловкая пауза. – Только что разговаривал с мамой – мы обсудили твой перелет в Лондон.

– Спасибо, – нарочито вежливо отвечаю я.

– Я встречу тебя в аэропорту.

– Пап, это необязательно. Мне же семнадцать.

– Знаю. Просто ты давно тут, в городе, не была, – говорит он. Звучит это как упрек, хотя он, возможно, и не имел ничего подобного в виду. Он, видимо, тоже это осознает, потому что торопливо добавляет: – А еще я полгода назад переехал, поэтому не хочу, чтобы ты заблудилась.

Приходит мой черед ответить не подумав:

– Я знаю, я читала твои письма. – Я зажмуриваюсь и ругаю себя за сказанное. Потому что звучит это как: я читала все твои письма и ни на одно не ответила.

– Мне будет спокойнее, если в этот раз я все-таки тебя встречу, – говорит он, притворяясь, что ничего не заметил.

– Ну, если так нужно…

– Тогда скоро увидимся, – смущенно заключает он, собираясь закончить разговор.

– Погоди, пап, – резко обрываю я его. – Есть еще один момент. Я одному другу сказала, что он сможет у нас погостить. Надеюсь, ты не против?

– Он…

– Его зовут Гектор. У него родные в Лондоне, и ему надо где-то остановиться.

– А у них он остановиться не хочет?

– Не может. Все сложно, – не вдаваясь в подробности, отвечаю я. – Но это же не проблема, да? Просто я ему уже сказала, что ты не против.

Сама не понимаю, зачем я вообще об этом спрашиваю. Мы оба знаем, что ответ может быть только один. Отец пять лет ждал, когда я его навещу, и теперь я использую этот визит в своих интересах. Когда я упомянула имя Гектора, он, наверное, понял, что приехать я согласилась только по этой причине. Но то ли потому, что мама велела ему соглашаться на все мои требования, то ли потому, что он знает, что другого шанса увидеться со мной у него не будет, он не возражает.

– Конечно, не проблема. Будет немного тесновато: моя новая квартира еще меньше прежней. Но я что-нибудь придумаю. В общем, с нетерпением жду нашей встречи.

– Окей, пап, скоро увидимся.

Моя рука тянется к аппарату, чтобы повесить трубку, и на полпути застывает в воздухе. Я закрываю глаза и чувствую, что мое лицо исказилось от тяжести нашего разговора. Я знаю, что он все еще здесь, на связи со мной – на связи, которая была утеряна очень давно. Секунду я медлю, раздумывая, не поднести ли трубку к уху и не сказать ли еще что-нибудь.

Но спустя еще секунду я вешаю трубку.

23

Можешь поехать со мной. Предложить это было легко, но я произнесла эти слова бездумно. Я не была в Лондоне пять лет и вообще не хотела никуда уезжать на каникулы – и тому есть свои причины.

Следующий день я провожу, надеясь, что отец Гектора не разрешит ему поехать ко мне. Или что мой отец пришлет письмо на электронный адрес школы, где сообщит, что не желает видеть Гектора у себя дома. Сколько же звезд должно сойтись, чтобы мои слова вступили в действие.

С другой стороны, довольно часто все складывается в мою пользу.

Весь день все мы ходим мимо друг друга на цыпочках. Рэн и Фред ведут себя чрезмерно вежливо, оба едва разговаривают с Гектором, который, торопливо извинившись за завтраком, все остальное время ведет себя как ни в чем не бывало. И оба, похоже, избегают общения со мной после громкого заявления про Джи, которое Гектор сделал накануне, – я пока не выяснила, что именно они обо всем этом знают, да и не очень-то хочется. Есть ощущение, что всем нам хочется взять большой ластик и стереть вчерашний вечер.

За ужином Гектор подтверждает мои худшие опасения.

– Мне все одобрили – я еду с тобой, Калифорния.

– Это хорошо, – откликаюсь я, затыкая рот той части себя, которая хочет выкрикнуть: «Я передумала. Ты не можешь поехать со мной, потому что и я не могу поехать, просто сама мысль об этом путешествии невыносима, не говоря уже о том, что мне придется общаться с отцом спустя все это время».

Гектор считает, что мы поддерживали связь все эти годы, – я уверена. На протяжении примерно года с момента нашего переезда в США мама заставляла меня звонить отцу каждые две-три недели. Думаю, несмотря на то, что сама она ни разу не брала трубку во время наших разговоров, часть ее испытывала чувство вины из-за того, что она увезла меня на другой конец света. Когда я чуть подросла, до меня вдруг дошло: если она отказывается разговаривать с ним, значит, и я могу отказаться. Я прекратила брать трубку, когда он звонил, прекратила отвечать на его сообщения. Он до сих пор пишет мне – всегда на электронную почту, но теперь намного реже. Эти письма скучны и бессвязны, но я его в этом не виню. У кого хватит терпения так долго общаться с кирпичной стеной?

Он хотел прилететь в Штаты после аварии, но я велела маме не пускать его ко мне. С чего он взял, что в такой момент я захочу увидеть его? По какому праву он решил явиться и попробовать загладить свою вину в тот момент, когда я на дне, если даже не пытался приехать в Штаты, когда у меня все было прекрасно? Авария не наладила отношения между нами – она лишь подчеркнула, как далеки мы друг от друга. Дальше, чем один материк от другого.

– Когда ты в последний раз там была? – спрашивает Гектор. Спрашивает с осторожностью, будто уже знает, что ответ может ему не понравиться.

Я нервно сглатываю.

– Не была там с тех пор, как мы переехали.

В двух столах от нашего пацан на пару лет младше роняет стакан. Тот разбивается вдребезги, кто-то вскрикивает, и парнишка заливается краской. Гвалт, который следует за этим событием, приносит мне облегчение – я радуюсь, что мертвая тишина, повисшая над нашим столом, рассеялась.

Я догадываюсь, что Гектор сполна осознает масштаб той услуги, которую я ему оказываю. Недолго меня занимает мысль, не скажет ли он, что это слишком большая жертва с моей стороны, что он не ждет от меня такого одолжения, что нам вовсе не обязательно ехать.

Он прищуривается – его глаза становятся похожи на щелочки, а затем тянется ко мне через весь стол и опускает безвольную руку на скатерть.

– Я благодарен тебе, Кара.

Он был готов вылететь из школы ради того, чтобы увидеть маму, поэтому я убеждена, что он пойдет на что угодно. На сей раз сопутствующий ущерб – это я.

Я сижу, сложив руки на коленях, мой взгляд возвращается к осколкам стекла, разлетевшимся по полу. Нельзя развалиться, если ты и так уже разбит на тысячи кусочков. Куда уж хуже?

24

Наступают каникулы. Мы дожидаемся такси в оранжерее. Мадам Джеймс пробирается сквозь толпы людей, возвращая всем телефоны с приклеенными к экранам именными бирками. Рэн и Фред присели на краешек стола возле меня, им неловко находиться рядом друг с другом, груда их сумок валяется под ногами. Мать Рэн наняла машину, которая заберет их и довезет до самого Лиона. Поездка займет больше четырех часов – и я ни капли им не завидую. Не могу отделаться от мысли, что выпад Гектора, пусть и жестокий, – возможно, именно то, что им нужно. Если холодная отстраненность, с которой они держались последние несколько дней, никуда не денется, родители Рэн точно поймут, что отношения у них фальшивые.

Нас с Гектором вызывают около двух, когда прибывает такси, которое его отец заказал ранее для поездки, планировавшейся изначально. Я рассчитывала на путешествие поездом, но Гектор быстро отговорил меня, объяснив, что маршрут у того непрямой, и мы потратим на дорогу больше пяти часов. Поэтому, когда он встает и закидывает на плечо обе наши сумки, я отвлекаюсь от тревоги, расползающейся у меня в груди, переключаю внимание на него и стараюсь думать о настоящем. Все мои силы уходят на то, чтобы не обращать внимание на покалывания в ногах, нарастающую внутри панику и учащенное слабое дыхание.

Я чувствую, что все вокруг на меня смотрят, сверлят взглядами, дожидаясь, когда я сорвусь, – так ведь и должно случиться, да? Я велю себе собраться. Я дала обещание Гектору; я делаю это не ради себя.

– Кара, постой, – говорит Фред, догоняя меня в коридоре и оттесняя в сторону. Он осматривается по сторонам – Гектор уже ушел вперед, – а затем, убедившись, что никто нас не услышит, продолжает: – Я знаю, что это меня не касается, но мне нужно кое-что сказать тебе до того, как ты уедешь.

Я вопросительно смотрю на него. Я устала, мне тревожно, у меня и так впереди большое дело. У меня совершенно нет сил разбираться еще и с ним.

– Фред, Гектор едет со мной, чтобы повидаться с мамой, только и всего. Можешь не переживать, я не настрою его против тебя. Это же только на неделю.

– Я не за себя переживаю, – опасливо говорит Фред.

– Гектор большой мальчик; думаю, он в состоянии о себе позаботиться.

Заметно раздраженный, он прикрывает глаза; затем с явным усилием открывает и снова говорит:

– Послушай… он не все тебе рассказал.

Мое терпение на исходе.

– Я все понимаю, Фред. Вы с Рэн оказались здесь раньше; вы знаете его дольше. Тебе необязательно…

– Кара, я вообще не об этом. Он открылся тебе больше, чем кому-либо из нас за все это время, – перебивает меня Фред. В его словах сквозит обида, которую он все еще на меня держит. – Ты же видишь, какой он, когда ты рядом. Ты входишь в комнату, и у него как будто лампочку внутри включают…

Я чувствую, как краснею.

– Это только потому, что я новенькая. Я для него вызов.

– Не в том плане, о котором ты думаешь. Я вижу, что иногда, когда вы рядом, он почти становится собой – по-настоящему собой.

– Даже если и так, – говорю я, – почему тебя это тревожит?

– Кара, Гектор круглосуточно обхаживает всех вокруг. Он привык держать под рукой тех, кем можно воспользоваться.

На миг мне становится заметно, до чего обижен Фред.

– Но с тобой он так себя не ведет, Фред.

Он отвечает сразу же:

– Он всегда так вел себя со мной, Кара.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Чтобы предостеречь тебя, наверное, – произносит Фред. – Тебе и своих забот хватает. Ну и он откроется тебе с той стороны, о которой ты, возможно, не хотела бы узнать.

– Я не понима… – Я хочу, чтобы он прекратил.

– Ты – не единственная, кому плохо, Кара, – говорит Фред, игнорируя мои слова. – Больше ничего не могу тебе рассказать. Просто будь осторожна.

– Осторожна в каком смысле? – сердито уточняю я. – «Осторожнее, не обидь его»? Или «осторожнее, он может тебя обидеть»?

Фред пожимает плечами. Если бы я не знала, что он умеет проявлять враждебность, решила бы, что ему стыдно.

– Чувства все усложняют, а у вас обоих и без того уже достаточно сложностей в жизни.

В дальнем конце коридора возникает Гектор.

– Калифорния, мы не можем тут весь день торчать. Нам еще на самолет надо успеть, ты помнишь?

– Иду, – откликаюсь я, бросая последний взгляд на Фреда. У него виноватый вид; у меня – наверняка разъяренный.

25

Ярость – полезная штука. Ярость помогает мне сесть в машину. Я жду, когда мадам Джеймс отметит меня в своем списке, а затем ныряю прямиком в такси и без тени сомнения сажусь рядом с Гектором. Я пристегиваюсь и поворачиваюсь к Гектору, чтобы проверить, пристегнулся ли он.

– Подарочек для тебя, – он протягивает мне нечто из бежевой фланели. – Маска для сна. Надень.

– Обойдусь, – говорю я с наигранной уверенностью, но, когда машина приходит в движение, до меня доходит несколько вещей: когда я ехала сюда, было почти темно. Днем кристально ясно, и я увижу наш спуск с горы во всех деталях – меня охватывает чистый и едкий страх. Это первая. А вторая – машина будет ехать вниз под углом, что гораздо, гораздо хуже.

– Я стащил ее у Фреда специально ради тебя, Калифорния. Благодаря щедрости швейцарских авиалиний тебя ждет легкая поездка. Так что прекрати сопротивляться и надень чертову маску.

Я делаю, как он просит, и сразу же радуюсь, что послушалась. Я уже в машине, и терпеть придется до конца. Водитель вряд ли высадит меня на середине пути посреди горы, если я потеряю самообладание. О боже, мне придется сидеть здесь до последнего – конечно, я психану. Ладони у меня начинают дрожать, но тут правой рукой я чувствую холодное уверенное прикосновение – это Гектор, переплетая свои пальцы с моими, крепко сжимает ее. Когда он держит меня за руку, я чувствую, будто у меня появился якорь, как в ту ночь, когда я рассказала ему об аварии. Когда он держит меня за руку, мне не так одиноко.

В голове крутятся слова Фреда. Чувства все усложняют, а у вас обоих и без того уже достаточно сложностей в жизни…

Пространство между нами заполняют волны энергии; интересно, думаю я, чувствует ли он то же, или мне только кажется. Нам предстоит провести два часа плечом к плечу, и меня накрывает иное чувство. То, которое я совершенно точно не должна испытывать, – то, на котором большими буквами написано:

«СЛОЖНОСТИ»

Когда мы приезжаем в аэропорт, я ликую, несмотря на уловку с маской для сна. Возможно, делать то, что вселяет в меня ужас, и справляться с этим без потерь – лучшая терапия. Мы шагаем по аэропорту, и я вдруг осознаю, что меня окружает облако спокойствия.

Наши билеты были забронированы отдельно друг от друга, поэтому соседние места в полете нам не светят. И, судя по напряженной атмосфере в такси, это только к лучшему. Но когда мы встаем в длинную очередь на посадку, Гектор приходит в волнение.

– Я попрошу твоего соседа поменяться местами. Я уверен: если мы объясним, что ты боишься летать, он уступит, – говорит он. Его забота вызывает у меня улыбку. – Что? Почему ты не паникуешь?

– А я-то думала, ты будешь этому только рад.

– Я рад. Я просто не понимаю, почему ты так спокойна. Ты ведь провела последние два часа, не снимая маску для сна.

– Я не боюсь летать, Гектор.

Он хмурится.

– Не вижу логики.

Я перерываю рюкзак в поисках посадочного талона.

– В чем именно?

– Вообще. Ты не ездишь в лифтах – не думай, что я не заметил, как ты каждый день взбираешься по той огромной лестнице. У тебя чуть не случилась паническая атака, когда ты в первый раз вошла в кабинку фуникулера. Ты спокойно едешь в машине, если у тебя глаза закрыты маской, но при этом ты закатила истерику, когда нам надо было погрузиться в автобусы…

Меня накрывает волной стыда – я чувствую, как горит лицо, но не отвожу глаз.

– Спасибо, что напомнил.

– Нет, ну серьезно, Кара. Разве не должна клаустрофобия сильнее всего проявляться в самолетах?

– Я и не говорила, что у меня клаустрофобия.

Я вижу, как шестеренки у него в голове бешено вертятся, пытаясь найти ответ к этой задачке.

– То есть дело в контроле?

– Да, наверное, – отвечаю я, не совсем понимая, как ему это объяснить. И не буду ли я выглядеть еще глупее в его глазах, если попытаюсь уложить объяснение в слова.

– Но ведь в самолетах ты вообще ничего не можешь контролировать, разве нет?

– И именно по этой причине меня не пугают перелеты. Они вне зоны моей ответственности.

– Но ты ведь и за фуникулеры, и за лифты, и за пассажирские автобусы, и за машины тоже ответственности не несешь, – говорит Гектор. Он совершенно сбит с толку, и я понимаю, что придется все-таки пуститься в объяснения. Ну все, он решит, что я чокнутая.

Мы показываем посадочные талоны, и нас пропускают вперед, к следующей очереди. Бок о бок мы идем по белому туннелю ко входу в самолет.

– Окей, представь это так. Если какой-то вид транспорта следует по расписанию, например, поезд или самолет, то не моя вина, если он попадет в аварию, поскольку не важно, села я в него или нет, – тот самолет или поезд все равно отправился бы в запланированное время. Но когда я захожу в кабину лифта или фуникулера, и движение начинается, потому что я нажала кнопку или что там, в таком случае я виновата, если что-то пойдет не так. Я была той, кто привел ее в движение, – в противном случае она бы не поехала.

– В этом объяснении есть неувязки, – замечает Гектор.

– Какие это?

– Автобусы в юбилей школы. Сегодняшнее такси. И то, и другое было запланировано.

– Да, – говорю я, стараясь не углубляться в воспоминания о том дне, – ты прав. Но машины и автобусы – это другое. Ты уже вроде должен был понять, почему.

– Ну, насколько я понимаю, ты довольно успешно обходишь собственное правило. Сегодня ехала в машине. Не раз каталась на фуникулере. Опровергаешь собственную теорию. Все не так уж плохо.

– На твоем месте я бы не спешила с выводами, – тихо говорю я. – Те поездки совершались не ради того, чтобы убедиться в своей неправоте.

– Нет? Тогда ради чего?

– Потому что у меня не было другого выбора.

Гектор с серьезным видом хмурится.

– У тебя был выбор, Кара. Ты могла отказаться в любой момент и все равно принимала решение ехать.

Мы заходим в самолет. Ряд Гектора гораздо дальше, поэтому я ныряю в узкий проем своего.

– Погоди, Кара, – говорит он. – Ты уверена, что справишься?

– Абсолютно уверена, – отрезаю я. – На случай, если мы упадем, имей в виду: меня греет тот факт, что выживем мы с очень малой долей вероятности.

Несколько людей, уже сидящих на местах, в ужасе оборачиваются на меня; Гектор недовольно морщит нос.

– Ты сам просил: без недомолвок, – напоминаю я ему. – В моем исполнении это выглядит так.

26

Отец ждет нас в зоне прибытия лондонского аэропорта Гатвик. Я замечаю его первой – такое чувство, будто все, что случилось у нас в прошлом – или не случилось, – испускает сигналы, как радиомаяк. Он, прежде светловолосый, почти полностью поседел, фигура выглядит более грузной, чем мне помнится. Я бы узнала его где угодно, но для меня он все равно незнакомец. Тот, с чьей потерей я смирилась давным-давно, но с кем внезапно вынуждена повстречаться снова. Когда отец находит меня взглядом, его глаза вспыхивают – я чувствую, что он рассматривает меня, пытаясь свыкнуться с тем, как я теперь выгляжу, кем я стала. Он выходит к нам навстречу из толпы ожидающих, и я усилием воли заставляю себя не отступить назад.

– Привет, Кара, – говорит отец, не решаясь нарушить дистанцию в два метра. Он понимает, что подходить ближе не стоит. На протяжении одной мучительной секунды мы смотрим друг на друга, и я чувствую, как все внутри меня обрывается. О чем я только думала? Решила приехать сюда, поддавшись порыву. Я к этому не готова – даже толком не настроилась.

Гектор протягивает руку, заполняя собой пространство между нами. Отец переводит взгляд с меня на него и изучает Гектора.

– Ты, видимо, Гектор, – произносит отец. В его голосе слышна настороженность. Если бы он вел себя, как подобает отцу, был рядом все это время, то я могла бы стерпеть его реакцию. Но ничего такого он не делал, так что я мысленно ставлю ему первый минус за эту поездку.

– Спасибо вам огромное, что разрешили остановиться у вас, мистер Купер, – отвечает ему Гектор самым теплым тоном, на какой способен.

– Зови меня Томасом, – говорит отец, неловко пожимая ему руку. – Давай мне багаж Кары.

Гектор, который держит на каждом плече по сумке, отводит их за спину.

– О, не переживайте, сэр. Я сам донесу, – заверяет он.

Отец, похоже, ошарашен официальным обращением Гектора.

– Тогда пойдем?

Мы следуем за ним сквозь толпу, Гектор легонько задевает меня локтем, когда мы бок о бок шагаем к станции, откуда отправляются поезда.

– Сэр? – шиплю я.

Тихо, так, чтобы слышно было только мне, он поясняет:

– Мне нужно многое успеть за эту неделю, и в какой-то момент мне может понадобиться помощь твоего отца. Назовем это подготовительными работами.

– Как расчетливо с твоей стороны, – говорю я. Пожалуй, было глупо ожидать чего-то другого. Всю свою жизнь в школе Хоуп он проделывает то же самое со всем учительским составом.

– Так уж мир устроен, Калифорния, – отвечает Гектор. – Надо укреплять линию обороны, когда есть такая возможность. И лучше до того, как разразится война.

Слова Гектора помогают мне взглянуть на эту поездку с другой стороны. Он здесь не для того, чтобы облегчить мне жизнь; у него есть своя цель. Наверняка четко спланировал свой визит к матери. Мне следует помнить об этом, пока он здесь.

– Я сомневаюсь, что тебе удастся вить веревки из моего отца, как из учителей в Хоуп, – опасливо замечаю я. – Сомневаюсь, что твоя… – не договорив, я обвожу его жестом, – возымеет тот же эффект.

Гектор смеется и вяло разводит руками, подражая мне. Выглядит это настолько женоподобно, что я еле сдерживаю смешок.

– Моя что?

– Ой, ну сам знаешь, – отвечаю я, а мои щеки вспыхивают от смущения.

– Не волнуйся за меня, Калифорния, – говорит он, и улыбка не сходит с его лица. – Это для меня не проблема.

– И как же?

Мы заходим на эскалатор, и выражение его лица меняется.

– Если уж ты своего папу считаешь крепким орешком, давай надеяться, что тебе никогда не придется сталкиваться с моим.

По моей просьбе мы едем домой к отцу на общественном транспорте. Сначала поезд, потом автобус, затем десять минут пешком, и мы наконец оказываемся перед кирпичным таунхаусом с дверью противного желтого оттенка. Хотя час пик уже прошел, сегодня вечер пятницы, и благодаря этому весь общественный транспорт был до того набит, что мы ехали, стиснутые со всех сторон незнакомцами, и нам не приходилось общаться друг с другом.

Теперь же, поворачивая ключ в замке, отец заметно нервничает.

– Моя квартира на втором этаже, – говорит он, – и, предупреждаю на всякий случай, она действительно маленькая.

Мы поднимаемся по узкой лесенке, и перед нами открывается квартирка с одной спальней, небольшой кухней, ванной и чуть более просторной гостиной, где на одном из двух диванов лежит стопка постельного белья. Мы мнемся на пороге, мысленно задаваясь одним и тем же вопросом.

– Один из них раскладной, – говорит отец. – Кара, я подумал, что ты можешь спать в моей комнате, Гектор – на раскладном, а я – на другом диване.

– Пап, – возражаю я, внезапно осознав, что не могу этого допустить. Гектор и мой отец не могут провести неделю в одной комнате. – Тебе не нужно выселяться из своей комнаты ради меня. Нам тут хватит места.

– Точно, – подтверждает Гектор. Он садится на диван поменьше и хлопает рукой по подушке. – Меня он более чем устраивает, правда. То, что вы в принципе согласились меня принять, – невероятная щедрость с вашей стороны. Мне бы не хотелось доставлять вам неудобств.

Отец переминается с ноги на ногу, ему явно не по себе, но непонятно, будет ли он возражать.

– Значит, решено, – заключаю я.

– М-м, – мычит отец, – Кара, можно тебя на пару слов?

Я закатываю глаза и иду за ним на кухню, отметая неловкость, нарастающую в этом маленьком пространстве.

– Что такое?

– Мне не по душе мысль о том, что ты будешь ночевать в одной комнате со своим парнем. Ты все еще несовершеннолетняя, и, ну, я думаю, что это неприемлемо. Я знаю, что твоя мама согласилась бы со мной.

– Мне семнадцать. Я уже не ребенок. И Гектор не мой парень.

В его взгляде заметно облегчение.

– Правда?

– Просто друг, – говорю я, а потом, чтобы он не расслаблялся, добавляю: – В любом случае, даже если бы он и был моим парнем, думаешь, мы затеяли бы что-то, когда ты в соседней комнате?

Отец откашливается.

– Тогда, думаю, все в порядке. – Я нетерпеливо киваю. – Ладно, вы, наверное, оба голодны после долгой дороги – я тут подумал, может пиццу закажем?

– Звучит отлично, пап, – соглашаюсь я, чувствуя себя немного виноватой из-за того, что разговаривала с ним довольно резко. Мы все-таки сюда почти без предупреждения явились. Но потом я одергиваю себя. Это ничто в сравнении с тем, что он натворил в прошлом. Я не обязана быть милой с ним.

Я плюхаюсь на диван рядом с Гектором.

– Все окей? – спрашивает он, не отрывая взгляд от телефона, от которого практически не отлипал с тех пор, как нам раздали их в оранжерее.

– Он думает, что мы встречаемся, – говорю я, убирая неудобную подушку из-под спины.

Гектор, ухмыляясь, переводит взгляд на меня:

– Ну, это вполне логично. – Я на секунду забываю, как дышать, в ожидании того, что он скажет дальше, но он лишь продолжает: – Я все-таки очень хорош собой.

Я изумленно пялюсь на него.

– Гектор, ну нельзя же так самого себя нахваливать!

Угол его рта дергается, он старается скрыть улыбку.

– Но ты же согласишься, что я красавчик, правда?

У меня начинает гореть лицо.

– Дело не в… я… я честно не знаю, что… Ты что… Ты что, серьезно?

Гектор заходится смехом. Тем глубоким, искренним, заразительным смехом, который, как магнит, притягивает к себе все вокруг, и я в конце концов тоже сдаюсь и хохочу. Он доволен – глаза у него сверкают.

Я качаю головой.

– Господи, какой же ты иногда нахал, Гектор.

– Это называется «уверенность в себе», – заявляет он с широкой озорной улыбкой.

– Нахальство, – я стою на своем.

Он перекладывает подушки у себя за спиной и снова упирается взглядом в телефон.

– Что ж, Калифорния, пока ты рядом и не даешь мне расслабиться, все у меня будет нормально.

Я нахожу пульт и включаю телевизор – нужно на что-то отвлечься, пока я загоняю обратно в клетку птичку, которая пытается расправить крылышки у меня внутри. По телику показывают повтор какого-то шоу талантов. На экране мелькают бенгальские огни и ядовитые цвета, но я на них не фокусируюсь. То и дело натыкаюсь взглядом на какой-нибудь знакомый предмет в комнате. Декоративная сова, потертые корешки томиков в бумажных обложках со знакомыми названиями и именами авторов, темно-синий коврик в елочку. Это не та квартира, в которой я выросла, но вещи те же. Помню, как я спросила маму, почему мы ничего не увезли с собой, когда переехали в Штаты, и она ответила, что в вещах мы не нуждаемся, только друг в друге. Теперь, повзрослев, я понимаю, что она сказала так, чтобы успокоить меня. Мы уехали с одним чемоданом одежды и не взяли ничего, что могло бы напоминать нам о прошлом.

Осмотрев обстановку, я перевожу взгляд на Гектора.

– Что ты ищешь?

Он понижает голос так, чтобы не услышал мой отец, который в этот момент гремит чем-то в кухне.

– Я пытаюсь выяснить, в какую больницу положили маму. Если ее увезли на «скорой», значит, это одна из ближайших к дому – я ставлю на госпиталь Челси и Вестминстер или больницу Святого Томаса. Она не то чтобы знаменитость, ничего такого, но в последнее время имя отца часто всплывало в прессе, поэтому я подозреваю, что об этом могли написать в таблоидах.

– А ты не можешь просто у сестры спросить?

– У нее нет мобильного, – отвечает Гектор. – А если я позвоню домой, велик шанс, что трубку возьмет отец.

– И разве это будет катастрофа? – спрашиваю я. – Он, наверное, ждет твоего звонка – вы все-таки в одном городе находитесь.

Гектор бросает на меня опасливый взгляд.

– Он не в курсе, что я здесь.

– Что? – Я едва не срываюсь на крик. Он шикает на меня и вытягивает шею, чтобы проверить, не услышал ли мой отец. Я перехожу на шепот. – Он ведь разрешил тебе приехать ко мне, значит, он должен быть в курсе.

Гектор морщится.

– Ну, он действительно разрешил, только сам об этом не знает. Мой отец с электронной почтой на «вы», и я знаю его пароль, так что я решил эту проблему через школьный компьютер.

– Гектор! – шиплю я. – О чем ты вообще думал? Если кто-то об этом узнает, тебе конец.

Виноватое выражение его лица сменяется упрямством.

– Я должен увидеть маму, Кара. Я готов понести за это наказание, каким бы оно ни было.

Я вспоминаю, как он вел себя на автобусной остановке. Гектор без всяких сомнений готов был вылететь из школы; он готов был подделать разрешение отца, чтобы улизнуть в Лондон, поскольку отец хотел удержать его от посещения матери любой ценой. Впервые меня посещает мысль, что Фред, возможно, прав. Что еще Гектор мне не рассказал?

Где-то вдалеке звонят в дверь.

– Гектор, если у твоей сестренки нет телефона…

– Мобильного, – поправляет он.

– Без разницы. Если у нее его нет, как же вы тогда созваниваетесь по утрам без ведома отца?

– Отец бегает по утрам, в пять часов, почти каждый день. Когда он выходит из дома, она звонит мне с городского – у нее есть номер телефона в будке, которая у нас в общей комнате. После… – Осекшись, он начинает заново: – Короче, позапрошлым летом мы заключили пакт. Швейцария на час впереди, поэтому я каждое утро жду ее звонка примерно в шесть тридцать по-нашему. Иногда она звонит, иногда – нет. Это наш единственный способ поговорить о том, что мы хотим обсудить без ведома отца.

Прежде чем я успеваю уточнить, что он имеет в виду, в комнату с двумя коробками пиццы заходит папа. Может, мне показалось, но Гектор, похоже, рад возможности сменить тему.

27

Я просыпаюсь от звука града, стучащего по подоконнику, и с новой идеей в голове.

Серый свет просачивается сквозь щель между шторами – тонкий луч ложится на изножье моей раскладной кровати и лицо спящего Гектора. Устав после целого дня, проведенного в пути, мы оба отключились вскоре после ужина. Перед тем как уснуть, Гектор пробубнил планы на сегодня: обзвонить все больницы и узнать, в которую из них попала его мама. Моя идея гораздо лучше.

Я решаю, что Гектор заслужил выспаться – подольше пробыть в неведении. Исход этого дня может быть каким угодно – и большинства возможных вариантов я предпочла бы избежать.

Для человека, заявлявшего, что он в долгом сне не нуждается, Гектор спит тихо и мирно. Когда я выбираюсь из постели и копаюсь в сумке с вещами, пытаясь отыскать косметичку, он спит все так же крепко. Даже несмотря на приоткрытый рот и отпечаток подушки на щеке, он все так же привлекателен.

Я ухожу со сменной одеждой в ванную и замечаю свое отражение в зеркале над раковиной. Впервые с момента аварии мне не все равно, как я выгляжу, – не все равно до такой степени, что я даже готова приложить некоторые усилия. Порывшись в косметичке, я нахожу подсохший маскирующий карандаш. Я сковыриваю его засаленную макушку и наношу точки консилера под глаза. Косметики у меня считай что нет – в сравнении с тем мешком, который мы с Джи делили на двоих в Штатах, – но в конце концов я нахожу тюбик персикового бальзама для губ.

Пока я иду на кухню, чтобы заварить чай, в голове всплывает воспоминание. Перемена, школьный туалет, я, как и каждое утро, терпеливо жду, пока Джи накрасится.

– «Персиковые мечты»? – говорит она, недоверчиво разглядывая маленький тюбик. – Серьезно, этим штукам дают самые тупые названия.

Я достаю другой бальзам, темно-красного оттенка.

– Ты бы предпочла «Милую малину»?

– Неужто он и правда так называется?

– Или «Нежный нектарин»? – продолжаю я, вынимая еще один.

Она хихикает.

– Господи, следующий на очереди – «Бесподобный банан»…

Отец, затянутый в аляповатую спортивную форму, заходит в кухню, и меня моментально выкидывает из прошлого в настоящее. Его прикид – ярко-синие беговые леггинсы и ветровка, которая хрустит, когда он шевелится, – выглядит так, будто он зашел в спортивный магазин и позволил продавцу-консультанту отвести душу.

– Рано ты проснулась, – зевая, говорит он.

Я перевожу взгляд с его формы на чайные пакетики, которые купаю в двух чашках.

– Сколько времени?

– Около восьми, – отвечает он.

– Не так уж рано.

– Ты же подросток.

Я закатываю глаза. До чего стереотипны некоторые фразы в его исполнении. Так и вижу его, читающего справочник «Тинейджеры для чайников» перед нашим приездом.

– Я на пробежку иду, – говорит он. – Пока меня не будет, прикинешь, чем ты хотела бы сегодня заняться?

– Вообще у нас с Гектором свои планы, – отвечаю я – и разочарование омрачает его лицо. Нет, думаю я, у тебя нет права разочаровываться во мне.

– Окей, без проблем, если вы вернетесь до семи. Я приготовлю ужин на всех. – Отец сбегает вниз по лестнице, но на нижней ступеньке оборачивается. – О, и у меня на прикроватном столике есть запасная связка ключей.

– Спасибо, – бросаю я и, ухватив чашки с чаем, возвращаюсь в гостиную, где все еще дрыхнет Гектор. Я пристраиваюсь на подлокотнике раскладного дивана, ломая голову, как бы его поаккуратнее разбудить.

Через секунду он потягивается и, дотронувшись до моей коленки, говорит:

– Не подсматривай, Кей.

Услышав это прозвище, я вздрагиваю всем телом, чай выплескивается из чашек, которые я держу, и кипяток орошает мои джинсы. На миг я снова оказываюсь в той раздевалке, совершенно сраженная девушкой в разномастных штанах и толстовке. После того эпизода мы бредем домой вместе через парк, обсуждая, как навести порядок в мире, – на протяжении последующих трех лет это было нашим любимым времяпрепровождением после уроков. Затем мы заходим в торговый центр и разглядываем дешевую металлическую бижутерию. Она протягивает мне подвеску. Серебряное – или просто серебристое – одна-единственная буква на тонкой цепочке. «Смотри, – говорит она. – «Джи» – это я, «Кей» – это ты. Джи и Кей – неплохо сочетается». Мы покупаем их, заплатив немыслимые два доллара за каждое. И сразу же надеваем: я – ее имя, она – мое. Даже когда ее нет рядом, я периодически проверяю, на месте ли подвеска. Перемотаем на три года вперед. Подвеска с буквой «Джи» перепачкана кровью, сломана и лежит в пакете, набитом моими личными вещами. Подвески с «Кей» – и той, что ее носила, – больше нет.

– Никогда так меня не называй, – огрызаюсь я.

Гектор садится в постели, потирая сонные глаза.

– Я не знал, что тебя это заденет.

– Ну вот задело.

– Больше так не буду, – обещает он и забирает у меня одну из чашек. Он часто моргает, пытаясь прогнать сонливость. – Сколько времени?

– Девятый час. – В моем тоне еще слышны отголоски злости.

Он выпрямляется.

– Уже? Блин, я никогда так поздно не встаю. Надо было тебе разбудить меня.

– Я тут подумала: что, если вместо того чтобы обзванивать больницы, мы просто спросим у кого-нибудь из сотрудников твоего отца, где твоя мама? У него же есть личная ассистентка или типа того?

Гектор тяжело вздыхает, отпивает чай и отставляет чашку.

– Она узнает меня по голосу.

– А меня – нет, – с надеждой говорю я. – Скажи мне, кем надо притвориться, чтобы она выдала мне нужную информацию. Попытка не пытка.

Он встает с дивана, наконец-то полностью придя в себя, и, заключив мое лицо в ладони, звучно чмокает меня в лоб, а затем отцепляет телефон от зарядки.

– Ты, Калифорния, просто гений.

Лоб у меня горит от неожиданного прикосновения – или от чувства, которое оно вызвало. Я проверяю градус своих эмоций: предположительно, меня должна была захлестнуть целая буря их, но это ощущение какое-то новое.

Он показывает на зарядку для телефона, торчащую из розетки.

– Тебе надо? И где вообще твой телефон? Твой папа вчера вечером дал мне пароль от вайфая, сказать тебе?

У меня неприятно сосет под ложечкой, потому что я точно знаю – пароль мне не нужен.

– Не надо, – слабо отвечаю я, мой голос звучит неубедительно. – Позже скажешь.

Гектор с любопытством разглядывает меня.

– Реально, ты одна из самых странных людей, каких я только встречал в жизни. Ты вообще онлайн бываешь?

Я поворачиваюсь к окну и фокусирую взгляд на случайном прохожем. Смотрю, как он ежится, натягивая куртку на голову, чтобы укрыться от ливня.

– Больше не бываю, – в конце концов отзываюсь я.

Как объяснить ему, что в сети есть то, на что я не хочу натыкаться? Что если я выйду онлайн, то испытаю непреодолимое и, если уж честно, мазохистское желание погуглить Джи. Что после аварии я сделала это всего лишь раз, которого оказалось достаточно, чтобы отвратить меня от интернета. Дело было не только в фотографиях с места аварии – я не могла смотреть и на все остальное. На ее страницу в Фейсбуке, на ее Твиттер, на ее фотки в Инстаграме [4]. На те стороны ее жизни, которые она выставляла напоказ, – те, что, как мне показалось тогда, совсем не отражали, какой она была. А еще там были сообщения от тех, кто ее знал – или узнал о ней. Поток слезливых сообщений от тех, кто в реальности относился к ней гадко и вообще не изъявлял желания узнать ее поближе. Невыносимо было видеть, как они слетелись на ее смерть, будто пчелы на мед. Словно в этой теме непременно следовало отметиться. Помню один твит, прочитав который, я просто сразу закрыла вкладку. От девушки по имени Белла – она была из нашей параллели и всегда мерзко относилась к Джи.

Я плачу и плачу. Мир угаснет без тебя, Джорджина. #ОднимАнгеломБольше

В этом сообщении было все. Если бы она хоть немного интересовалась Джи, то знала бы, что Джи ненавидела свое имя. Называть ее Джорджиной дозволялось только родителям. Белла наживалась на горе тех, кто потерял близкого человека. Тот твит был оскорбительным для Джи и всех, кто ее знал.

Изначально я и не хотела искать ее онлайн. Это была мамина идея. Она решила, что те посты, возможно, меня утешат. Родители Джи рассказали ей, как их ошеломило и удивило все то, что писали о Джи, и мама подумала, что мне после всего случившегося не помешает немного взбодриться, – возможно, удивление снова сделает меня нормальным человеком, а не тенью, в которую я превратилась. Я пять минут прокручивала страницу с чужими постами, и ни один из них не принес мне утешения. Более того, мне стало так тошно, что пять дней после этого я не показывала нос на улицу.

Я выдергиваю себя из воспоминаний и нахожу трубку городского телефона; пальцы зависают над кнопками.

– Какой номер набирать?

Мой план срабатывает безупречно. Хорошенько поразмыслив, Гектор решает, что самый надежный вариант – притвориться тетей Элис, сестрой его отца, поскольку с материнской стороны все родственники сплошь испанцы, а у меня с акцентами не очень. В итоге мы узнаем название больницы и отделение: Отделение интенсивной терапии в больнице Святого Томаса.

Я выжимаю из этого разговора максимум.

– Как она там?

– Боюсь, что без изменений, – отвечает секретарь.

Гектор ждет, когда я передам ему, что узнала, и, услышав новость, мрачнеет на глазах.

– Ну это уже неплохо, – говорю я ему. – Съездим туда сегодня и узнаем больше. Так будет лучше.

– Она в реанимации? – Он смотрит на меня, и взгляд у него непонимающий. – В смысле, я знал, что она в больнице, но… отец… он сказал – он сказал, что она в порядке…

Я выдавливаю из себя всю жалость. Если за последний год я что и усвоила, так это то, что жалость бесполезна; от нее нет никакого толка.

Гектор уходит в душ, а я гадаю, как мы все это провернем. Сегодня суббота, и отец Гектора не работает; есть вероятность, что он будет в больнице. Гектор непреклонен: его отец не должен узнать, что он в Лондоне, и в этом я с ним согласна. Все наши усилия будут напрасны, если нас обнаружат раньше времени.

Я захожу в отцовскую спальню, чтобы забрать ключи от квартиры, и у меня такое чувство, будто я вошла в музей. Это место мне знакомо, и в то же время это что-то родом из прошлого. Все здесь говорит о жизни, которой больше нет. Детские рисунки, кое-как сшитый игрушечный цыпленок, свадебная фотография родителей в блестящей серебристой рамке. И другие фотографии. Слишком много фотографий.

Что-то шевелится и притягивает мой взгляд – мои младенческие фотографии всплывают на экране отцовского компьютера и, становясь то четче, то расплываясь, сменяют друг друга. Шагнув к компьютеру, я двигаю мышкой, чтобы избавиться от этих картинок на заставке в спящем режиме. Вместо них открывается новостная заметка. Я ахаю: на меня смотрит семейство – пять человек. Гектора я узнаю сразу же: он в центре, по обе стороны от него родители. Слева улыбается девочка, такая же смуглая, как и Гектор, а справа – парень, которого можно было бы счесть близнецом Гектора, не будь он на пару лет старше. Его лицо обрамляет жесткая щетина, и он выше – если такое вообще возможно. Он обведен красным кольцом – так газета отделила его от семьи. Я читаю подпись к фотографии – там его имя: Сантьяго Сандерсон.

– Готова, Калифорния? – кричит Гектор из соседней комнаты.

– Минутку, – откликаюсь я, быстро прокручивая страницу вверх.

Когда я отматываю к началу заметки, моя рука застывает – заголовок кричащий. Прежде чем закрыть страницу, я на секунду цепенею, забыв, как дышать.

ТАЙНОЕ ГОРЕ МИНИСТРА:

СЫН, КОТОРОГО ОН НЕ СПАС

28

Косой дождь залетает под наши зонты, ливень находит способы промочить нас даже там, куда, казалось бы, добираться не должен.

Мы молчим всю дорогу, испытываемые мной чувства плещутся и смешиваются друг с другом в едкий коктейль. Почему он не рассказал мне, что потерял брата? Как он мог утаить от меня такую важную часть своей жизни после всего, что я ему рассказала? Видимо, об этом пытался предостеречь меня Фред перед нашим отъездом… Почему они не рассказали мне об этом с самого начала? Неужели они мне настолько не доверяли?

На пути в больницу я искоса наблюдаю за Гектором. Обнаружив ту заметку, я как будто наконец-то проснулась и теперь замечаю в нем следы надломленности. Возможно, они всегда были – может, я просто не видела ничего дальше собственного носа. Возможно и то, что все это время в глубине души я догадывалась; просто не хотела знать, что ему плохо, не была готова признать, что он может страдать, когда разбита я сама. Неужели я сама решила не замечать, тогда как он всегда видел меня такой, какая я и была – и есть?

Больница возвышается над набережной: серый уродливый сгусток горя, вмещающий в себя множество физических травм и еще больше травм психологических. Интересно, думаю я, как могло выглядеть это здание, если бы на его стенах надписями проявлялись мысли людей внутри? Стало бы оно местом, от которого хочется держаться подальше? Или надежды в нем могло оказаться больше, чем боли?

– Окей, нам нужно найти ее и не наткнуться при этом на моего отца. Да так, чтобы никто нас не запомнил – даже не знал, что мы вообще тут были. Мы не можем рисковать, иначе кто-нибудь сболтнет отцу, что видел меня, – говорит Гектор. Ведет он себя куда сдержаннее обычного – что вполне объяснимо, хотя он явно не подозревает о моем утреннем открытии.

Мы шагаем по бетонной дорожке к раздвижным дверям главного входа, а у меня зреют все новые и новые вопросы. Сейчас явно не время их задавать, но к шоку примешивается противное чувство неизбежности. Пожалуй, я догадывалась, что у него есть секреты от меня; я игнорировала тревожные знаки, будучи слишком занята собой, чтобы копнуть чуть глубже.

Справа от нас, на другом берегу Темзы, высятся Биг-Бен и здание Парламента. Их элегантная наружность – жуткий противовес тому, где мы сейчас находимся. На секунду я отвожу от них взгляд, но рев уличного движения возвращает меня обратно, и я замечаю, что уровнем ниже рядком стоят несколько машин «скорой помощи», ожидающие вызова.

Меня осеняет.

– Разве твой отец не проводит здесь все время возле мамы?

Гектор отвечает с кривой улыбкой:

– На этот счет можно не переживать.

– Что ты имеешь в виду?

– Он ее, конечно, навещает, но он не из тех, кто дежурит у постели жены днем и ночью.

– А-а, – тяну я, жалея, что не могу изменить словами того, о чем он мне только что рассказал. Вместо этого я упорно гну свою линию. Решительный, практичный настрой – вероятно, единственное, что поможет мне переступить через порог этого места. – Главное – сохранять уверенный вид, будто ты именно там, где и должен быть. Помни, ты имеешь полное право навестить маму. Если ты хоть чуточку растеряешься, тебя тут же засекут.

– И откуда тебе это известно?

– Не забудь, я довольно много времени провела в больнице.

Гектор застывает как вкопанный.

– Ты вообще в силах туда войти?

– Все нормально, – отвечаю я, чувствуя что угодно, но только не решимость оказаться в палате снова. Все-таки именно в больнице я узнала, что весь мой мир разрушен. – Но, знаешь, есть шанс, что меня не пустят туда вместе с тобой. – Я умалчиваю, что еще у меня на уме, одновременно стыдясь этой мысли: я втайне надеюсь, что меня не пустят.

– Нет, я хочу, чтобы ты была рядом, – говорит он так категорично, что я хватаю его за руку. И, потянув за собой, иду вперед, потому что, несмотря на все его недостатки и мою тревожность, вспоминаю, что происходящее – кошмар для него. И ему страшнее.

Мы проходим мимо регистратуры и направляемся к большому плану этажей на стене – похожие встречаются в торговых центрах. Отделение интенсивной терапии в западном крыле; мы следуем за указателями и наконец останавливаемся у сестринского поста. Здесь очень напряженная атмосфера: всюду знаки о важности соблюдения гигиены, воздух пропитан запахом антисептика. Я опять вспоминаю, как сама лежала в реанимации в Штатах. Вспоминаю, как очнулась в практически идентичном месте – очнулась с убийственным, катастрофическим осознанием того, что Джи больше нет. И никогда не будет. На секунду меня снова накрывает, как тогда, – тем же смятением, тем же страхом.

– Вы к кому? – спрашивает медсестра, возвращая меня в реальность.

– К Марии Сандерсон, – торопливо отвечаю я. И краем глаза замечаю, что Гектор стоит потупившись.

– Вперед по коридору и направо, – говорит медсестра и указывает путь. – Но вы, наверное, знаете, посещать ее могут не все. Ее муж оставил список. Мне нужно проверить, если ли вы в нем.

Гектор делает шаг вперед.

– Я ее сын.

Она с сомнением оглядывает его, затем берет лист бумаги.

– И как вас зовут?

– Гектор. Но я сомневаюсь, что меня добавили в тот список. Я… не предупреждал, что приеду. Я прилетел из-за границы. – Он переходит на свой самый вкрадчивый тон – тот, с которым всегда добивается желаемого. Вряд ли в этот раз будет иначе. – Вы же можете сделать для меня исключение.

– Если вашего имени здесь нет… – начинает медсестра, но уверенность в ее голосе заметно тает.

– Вы что, не пустите его к собственной… – встреваю я, но Гектор кладет руку мне на плечо – знак умолкнуть.

Он смотрит на медсестру в упор, пригвождая ее взглядом, пока она не сдается.

– Ну идите. Только не путайтесь под ногами у врачей или сестер.

Мы поспешно уходим, пока она не успела передумать.

Я первой замечаю маму Гектора сквозь стеклянное окошко в двери – она в маленькой палате, наполненной медицинским оборудованием. Она без сознания, вся опутана трубками, которые отходят от пакетов с жидкостью и кровью. У нее даже изо рта торчит трубка от аппарата искусственной вентиляции легких. Ситуация куда серьезнее, чем я думала; она не может дышать сама. И я шокирована тем, что она не выглядит живой. Кожа бледная, с желтушным оттенком, руки куда тоньше, чем на той фотографии, которую я увидела утром. Гектор кладет ладонь на окошко, тянется к ней – туда, где она сейчас, – и его лицо тоже покидают все краски.

– Я зайду, – говорит он. Я остаюсь снаружи, понимая, что даже если бы и хотела составить ему компанию, мне там не место.

Когда Гектор заходит в палату, оттуда выходит медбрат. Я ловлю его в коридоре.

– Что с ней случилось? – Дверь в палату все еще приоткрыта, но я знаю, что Гектор нас не услышит.

– Травма головы, – отвечает медбрат. Сквозь стекло видно, как медсестра протягивает Гектору одноразовый халат и заставляет его еще раз протереть руки антибактериальным гелем. – Боюсь, больше я ничего не могу сказать, ее состояние нестабильно.

– Нестабильно?

Выражение его лица сообщает мне все, что я хочу узнать.

– Можете, пожалуйста, передать ему, что я подожду снаружи?

Я бросаю последний взгляд на Гектора, который, склонившись над постелью матери, шепчет: «Пожалуйста, очнись». Эти слова он произносит очень тихо, но для меня они звучат как скрежет гвоздей по стеклу. Мне знакомы эти слова. Знакомо чувство, с которым их произносят. Я твердила то же самое безжизненному телу Джи, когда мы висели вниз головами в той машине. И верила в них с той же яростью, как он сейчас.

Я молю небеса, чтобы им двоим повезло больше.

29

Гектор находит меня несколько часов спустя, когда улицы уже подсвечивают фары проезжающих мимо машин. Я сижу на стене, подложив под себя холщовую сумку. Дождь наконец-то закончился.

– В два часа пришел отец, – говорит он, садясь рядом со мной.

Я двигаюсь, предлагая ему место рядом на сумке, он качает головой.

– Он тебя видел?

– Нет, я дождался, пока он уйдет, прежде чем снова зайти в палату.

– Медсестры ему сообщат.

– Надеюсь, нет, – произносит Гектор, растирая руки. – Сказали, что не сообщат. Может, дадут мне денек форы. Я бы так сделал на их месте.

Я киваю, надеясь, что он прав.

– Как она?

– Без изменений, но я кое-что узнал. После твоего ухода к нам заглянул доктор. Сказал, ее пока держат в медикаментозном сне, чтобы оценить тяжесть ушиба после падения. Она потеряла равновесие, когда поднималась дома на террасу, упала с лестницы и ударилась головой. У нее в крови вроде как обнаружили высокую дозу снотворного – достаточную, чтобы потерять равновесие. Они думают, что именно поэтому она и упала.

– Она всегда?.. – Я пытаюсь подобрать слова, чтобы аккуратно сформулировать вопрос. – Для нее это нормально – засыпать со снотворными?

– Не редкость, – уныло отвечает Гектор. – Она плохо спит с тех пор, как… – Он смотрит в никуда. – Короче, ей давно не спится.

Мы доходим до папиной квартиры пешком и каким-то образом умудряемся продержаться весь ужин – я уклоняюсь от ответов на его вопросы о том, как мы провели день, и прикладываю все силы, чтобы отвести внимание от помрачневшего Гектора.

Когда приходит пора ложиться спать, атмосфера в комнате меняется. Гектор присаживается на край раскладного дивана с телефоном в руках. Я опускаюсь рядом и смотрю, как он ставит будильник на семь утра.

– Порядок? – спрашивает он и поворачивает телефон экраном ко мне.

Я коротко киваю в полутьме, а потом шепотом спрашиваю:

– А ты в порядке?

Гектор с усилием выдыхает; его губы кривятся в болезненной, натянутой улыбке. Я без раздумий тянусь к нему и накрываю его ладонь своей. Экран телефона гаснет, и я отдергиваю руку, остро ощутив, до чего мы близко.

Мои глаза привыкают к темноте, а он откидывается назад, на постель. В конце концов я тоже ложусь – на некотором расстоянии от него. Он все равно близко, ближе, чем когда-либо; мои глаза на уровне его груди, которая поднимается и опадает с каждым вдохом.

Я запрокидываю голову, чтобы увидеть его лицо; его глаза прикрыты, и в тусклом свете он выглядит куда более юным, куда менее самоуверенным.

– Когда ты планировал рассказать мне о брате?

Его глаза широко распахиваются, и он утыкается взглядом в какую-то точку на потолке.

– Не знаю, планировал ли вообще, – наконец говорит он, даже не интересуясь, откуда и как давно я об этом узнала. – Мне нравилось, что ты не знала об этой моей стороне. Что знала меня таким, каким я хотел казаться. Что с тобой я не был человеком, потерявшим брата, – не таким, как сейчас.

– Мое незнание не отменяет этого факта, Гектор.

Гектор поворачивается на бок, и теперь наши лица разделяет всего пара сантиметров. Его глаза кажутся куда темнее своего обычного оттенка зеленого. Я чувствую, как он разглядывает меня, ищет в моем лице повод не вдаваться в подробности. Проходит минута, и он выдыхает.

– Моего брата звали Сантьяго. Он покончил с собой два года назад, сразу после того, как вернулся домой из школы Хоуп.

– Мне очень жаль, – говорю я. Моя рука снова тянется к нему, касается его голого плеча – я хочу хоть как-то его утешить. И знаю, как это непросто.

Гектор напрягается от моего прикосновения.

– Не надо, – произносит он. – Не ты его убила. Он сам справился с этой задачей.

Усилием воли я заставляю себя не отводить взгляд, не убирать руку. Он выглядит почти вне себя от горя. Я видела такое выражение прежде – на лицах родителей Джи, когда они приехали ко мне в больницу. Непроницаемое и непримиримое.

– Не могу решить, какой из вариантов лучше.

Я притворяюсь, что не слышу, как дрогнул его голос.

– О чем ты?

– Лучше, когда у тебя отнимают жизнь или когда ты прерываешь ее сам? Я к тому, что Санти умер по собственной воле – так же явно лучше.

Моя ладонь сжимает его плечо.

– Гектор, в нашем возрасте нет хорошего варианта смерти. Ни одного.

Гектор снова переворачивается на спину, закрывает глаза и плотно прижимает ладонь ко лбу.

– Ну, теперь ты понимаешь, откуда это берется… – Он указывает на расстояние между нами. – Я тоже знаю, каково это – потерять лучшего друга.

Теперь мне ясно, почему он сумел сблизиться со мной так, как не удавалось никому. Почему я смогла столько всего ему рассказать. Мы в одной пропасти, он и я.

– Вот почему ты не пускаешь Фреда к себе в душу, – говорю я, прокручивая эту мысль в голове. Я наконец понимаю, почему они так близки, но в то же время совсем не на одной волне. Для Гектора невыносимо думать, что место Сантьяго займет кто-то другой, поэтому он отдаляется от Фреда, не подпуская того ближе, чем на расстояние вытянутой руки.

– По той же самой причине ты так до конца и не открылась Рэн, – говорит он. Он прав, признаю я про себя, что глупо, поскольку Рэн во всем – от внешности до личных качеств и моральных ценностей – полная противоположность Джи. И все же я не могу подпустить ее к себе так же близко. Не могу позволить ей сменить Джи – это будет предательством. Это все равно что сказать, что Джи заменима.

А это не так.

– Ты когда-нибудь думал… – шепчу я. – Думал о том… Я… ну, я не понимаю, почему выжила именно я, почему именно мне повезло.

– Постоянно, Кара. – Гектор медленно выдыхает, прежде чем закончить фразу: – Я постоянно об этом думаю.

– Ты как-то сказал мне… Ты говорил, станет легче?

– Станет. Ты научишься с этим жить; тебе придется научиться с этим жить. Но я не знаю, изменится ли то, что ты чувствуешь, да и насчет себя не уверен. Я все еще горюю.

И пусть голос его звучит невыразительно и безэмоционально, я его понимаю. Потому что иногда горе выражается не слезами или публичными стенаниями. Иногда это тихий гнев и пустота, глубину которых не передать ни словом, ни звуком.

Я поворачиваю голову к нему, и он поворачивается ко мне. Мы смотрим друг на друга, идут минуты, и мне кажется, что молчанием можно выразить куда больше, чем тысячей слов. Не успеваю понять, что происходит дальше, – то ли он придвигается ко мне, то ли я к нему, но те несколько сантиметров между нами сокращаются.

Сигнал тревоги уже должен был включиться. Нам не следует так сближаться. Это безумие. Более того – это опасно. Несколько долгих секунд ничего не происходит. Его глаза изучают мое лицо – наверное, он пытается считать мою реакцию. Гадает, слечу ли я с катушек, – такое он видел уже не раз. В конце концов он просто спрашивает:

– Что творится у тебя в голове? – Я открываю было рот, чтобы ответить, но он меня опережает: – И давай не выдумывай.

– Я не собиралась выду… – начинаю я, и он вздергивает бровь. – У меня в голове все вверх дном, Гектор. Лучше тебе и не знать, что у меня там творится.

Он касается моего плеча, и кожу у меня под футболкой будто жжет огнем.

Я выдыхаю – этот выдох дается мне с трудом – и шепчу:

– Иногда рядом с тобой я не чувствую себя сумасшедшей.

Гектор обхватывает меня рукой и притягивает к себе. На миг я цепенею – в груди ком, плечи напряжены, – а потом он говорит:

– Аналогично.

И я расслабляюсь.

Наши лица в миллиметрах друг от друга, его нос касается моего, мы не сводим друг с друга глаз в этой темноте. Все звуки стихли, и есть мы – нет ни лучших подруг, ни братьев, ни родителей – никого, кроме нас. И тут он целует меня, и последние капли ожидания испаряются, и я чувствую, будто взмываю в небеса.

И с удивлением понимаю, что именно в этот момент до меня наконец дошло, что нужно жить дальше.

30

Я просыпаюсь – рука Гектора обнимает меня вместе с одеялом. Я не знаю, который час, понятно только, что время раннее: солнце еще не встало, и комната погружена в серый сумрак. Его татуировка у меня перед глазами, и я разглядываю ее – большую восьмерку, въевшуюся в кожу. Одна из линий немного толще – та, что образует большую S. Гектор отодвигает руку, отчего я вздрагиваю, и, когда поднимаю взгляд, я вижу, что глаза у него открыты.

– Это знак бесконечности, – тихо говорит он. Его телефон начинает вибрировать на столе рядом с нами, но Гектор лежит, не шевелясь, и не берет его.

– Что он?.. – шепотом спрашиваю я.

Гектор широко распахивает глаза, испепеляя меня взглядом.

– Ты знаешь, что он означает. Мы же вроде с этим разобрались?

Резко отстранившись, я выбираюсь из-под его руки. Мне хочется ответить, что я не знаю, к чему мы пришли.

Не знаю, чего я хочу от нас.

Кажется, за ночь все изменилось. Я не готова к такому сдвигу. Что произошло? Я была сама не своя, он был сам не свой. Нельзя сближаться, когда мы оба в таком раздрае. Я знаю одно: то, что ночью казалось таким чудесным и неизбежным, в пепельном свете дня выглядит совсем иначе.

Чувства все усложняют – господи, усвоила ли я что-то лучше? Фред был прав, мы оба целиком состоим из сложностей.

Гектор теребит телефон и прикладывает его к уху. Я выбираюсь из постели, подхватываю вещи и иду в ванную переодеться, пока он с кем-то разговаривает. Захожу внутрь, запираюсь. Смущение нарастает внутри меня, превращаясь едва ли не в тошноту.

О чем я только думала ночью? Почему разрешила ему поцеловать себя?

Зачем ответила на его поцелуй?

Я обхватываю себя, сквозь рукав футболки нащупывая бугры шрама. Зажмуриваюсь, чтобы перед глазами не всплыло воспоминание. Быстро одеваюсь и, сделав глубокий вдох, заставляю себя возвратиться в комнату. Нужно вернуть дистанцию между нами, пока не слишком поздно. Вчера я дала слабину, и теперь придется выстроить защиту заново.

Гектор стоит спиной ко мне и смотрит на улицу, шторы отдернуты, телефон прижат к уху. Увидев его, я теряю решимость и надолго упираюсь в него взглядом. Его голос едва ли на децибел громче шепота, разговор идет на испанском, и я, хоть не разбираю ни слова, понимаю, что дело неладно. Гектор заканчивает разговор вскоре после того, как я вхожу в комнату, и смотрит на меня с таким видом, что все, что я хотела сказать, становится неважным.

– Сестренка звонила?

Он коротко кивает, садится на диван, отворачиваясь в сторону.

– Что случилось?

Он роняет лицо в ладони и стонет.

– Эта поездка… Все идет не по плану.

– Гектор?

– Он в курсе, – говорит Гектор. – Отец знает, что я здесь.

Когда мы приезжаем в больницу, сразу становится понятно, что сегодня все будет совсем иначе.

Мы идем в палату мамы Гектора, но медсестра отправляет нас в соседнюю комнату, где уже дожидаются двое мужчин. После той новостной заметки отца Гектора я узнаю сразу же. Ни «привет». Ни «шесть недель прошло, я так соскучился, сынок». Ни «как ты». Ни «мне жаль, что с мамой случилось такое».

– Какого черта ты творишь? – только и говорит он. – Заявиться сюда – невозможная наглость, Гектор. Даже для тебя. В такой момент ты только мешаешь – мне только что пришлось убегать от стаи репортеров.

– Да неужели? – спрашивает Гектор. Я вижу, что он даже не пытается разжалобить отца.

– Ради бога, Гектор, это ведь не шутки. Я же не просто так отправил твою сестру за город и запретил тебе приезжать домой. Мне нужно разрешить эту ситуацию без вашего присутствия.

– Разрешить эту ситуацию? – переспрашивает Гектор, в его взгляде искрят молнии.

– Ты знаешь, сколько сил я трачу на поддержку благотворительных обществ психологического здоровья. Если газеты переврут случившееся, весь мой труд пойдет насмарку.

– Ну и хорошо, – свирепо бросает Гектор. – Может, твои избиратели в этой стране наконец поймут, что не стоит верить такому, как ты.

Его отец расправляет плечи, и я невольно съеживаюсь.

– Такому, как я? А это что еще значит?

– Значит «тому, для кого карьера важнее благополучия собственной семьи». Тому, кто демонстративно помогает всем вокруг, но не видит, что в помощи нуждаются его близкие.

Отец Гектора и бровью не ведет.

– Вот, значит, как ты считаешь?

Я чувствую, что гнев волной поднимается в Гекторе. Чувствую, что эта волна вздымается выше и выше и вот-вот накроет нас всех.

– Сколько еще людей должно пострадать, прежде чем до тебя дойдет, пап? Сначала Санти, теперь мама.

– Твоя мать споткнулась на лестнице и ушиблась головой.

– Но ведь Санти не споткнулся, а, пап? Он спрыгнул. – Гектор с усилием делает глубокий вдох. – И мама – она ведь таблетки принимала не потому, что просто устала? Она на крышу пошла не видом полюбоваться, так ведь? Когда ты уже поймешь, до чего довел нас?

– Это не моя вина, – говорит его отец. Стоящий рядом мужчина тянет Гектора в сторону. Этот тип похож на советника, который пытается затушить разгорающийся пожар. Видимо, этого и боится отец Гектора. Повода для желтушной статьи в газете. – Тебе не следовало приезжать, Гектор. Ты должен быть в школе.

– Твои амбиции не дают тебе видеть правду, – рычит Гектор, игнорируя его слова. – Ты не можешь довериться даже самым близким, папа! И они тоже просто вынуждены скрывать свои чувства, чтобы ни в коем случае не повлиять на твою карьеру!

– Какое отношение это имеет к моей карьере? Эмоции опять застилают твой разум.

– Самое прямое! Все, что выходит за рамки «нормального», ты считаешь слабостью. В твоей голове и мысли не возникает, что кто-то может испытывать неидеальные чувства. Почему Санти прыгнул, пап? Кто мог внушить, что ему не стоит жить?

Его отец откашливается.

– Твой брат был болен, Гектор. Болезнью, к которой я стараюсь привлекать внимание общественности с тех самых пор, как…

– Болезнью, существование которой ты признал только после его смерти! Болезнью, признаки которой ты упорно не видишь в маме. Болезнью, благодаря которой ты умудрился заработать еще больше голосов. Я слежу за тем, что пишут в газетах… это омерзительно. – Ярость Гектора выплескивается в коридор, раскрываясь, будто пасть крокодила, и заглатывает проходящих мимо, грозя их уничтожить, придушить. – Как отнеслись бы все эти благотворительные организации, узнай они, что ты сказал своему сыну, когда он еще был жив, папа? Прекрати, Санти. Утри сопли и будь мужчиной. Возьми себя в руки, Санти, ты совсем зажрался.

– Хватит, – все-таки не выдерживает его отец.

Гектор, не испытывая ни капли страха, продолжает:

– Как ты планируешь обыграть перед прессой случившееся с мамой?

– Скажу правду, – твердо говорит его отец. – Я расскажу им, что твоя мама упала и получила травму головы.

– А те таблетки? Что ты о них расскажешь?

– Это личное, Гектор. О них необязательно кому-либо рассказывать.

– В общем, я ради тебя врать не буду, – заявляет Гектор. – Я всем расскажу, в какое отчаяние и бессилие ты вгоняешь своих близких. Помеха карьере – так и вижу заголовок. Впрысну наконец хоть каплю правды во все эти новости.

Его отец бледнеет.

– Мама бы не поддержала твое решение.

– Ну, благодаря тебе, – цедит Гектор, – она не может сказать об этом сама.

– Может, – обрывает его отец.

Гектор застывает.

– Она очнулась?

Отец отвечает кивком. Гектор молча выскакивает из комнаты. От этой новости я чувствую внезапное облегчение: если она очнулась, значит, наши усилия попасть сюда были не напрасны. Судя по разъяренному виду его отца, тот думает иначе. Но это не страшно. Худшее, что могло бы случиться, к счастью, не произошло.

После долгой паузы, в течение которой я наблюдаю, как отец Гектора снова пытается натянуть невозмутимое выражение лица – настоящий профессионал, – он наконец-то обращает на меня внимание.

– Мой сын, похоже, позабыл о хороших манерах, так что я представлюсь сам. Руперт Сандерсон, отец Гектора.

– Я знаю, кто вы, – говорю я. Несколько секунд назад я стала свидетельницей не самой приятной сцены, так что тратить время на любезности нет смысла. – Я была здесь все это время.

Он вскидывает брови, и черты его лица искажаются, становятся угловатыми. Сомневаюсь, что Гектор унаследовал от отца хоть что-то, кроме вспыльчивости.

– Ясно, – настороженно произносит он. – Гектор у тебя остановился?

– Да, – отвечаю я, надеясь, что он не заметит собственнической нотки в моем голосе.

Он улыбается.

– И как тебя зовут?

– Кара Купер.

– Что ж, Кара Купер, больше он не будет тебе докучать. Я пришлю кого-нибудь за его вещами, если ты дашь Генри свой адрес. – Он указывает на мужчину, который мается без дела позади него.

– Он мне не докучает. Я сама его пригласила, – торопливо говорю я. Защищаясь. Глупо вот так обороняться, но почему-то спустя два дня, что мы здесь, и даже несмотря на неловкое утро, мне кажется, что мы значим друг для друга больше, чем могли себе представить.

– Не сомневаюсь, – замечает он. – Весьма типично для Гектора. Мой сын умеет добиваться своего любой ценой. Мне жаль, что эту цену пришлось заплатить тебе. Его появление принесло немало проблем. С его стороны было очень эгоистично использовать тебя, чтобы добраться сюда.

– Все совсем не так, – возражаю я, но голос меня подводит.

– Хм-м… – отзывается мистер Сандерсон. – Что же, не буду тебя задерживать, Кара. Спасибо, что приютила моего сына. Очень любезно с твоей стороны.

И с раздраженным видом он удаляется в палату жены.

Я жду, когда Гектор вернется в комнату ожидания для родственников. Это неприятное место, полное людей, привычная жизнь которых зависит от новостей. Их страх, их обостренные чувства просачиваются наружу и заполняют собой все пространство. Это заразно: чем дольше я тут нахожусь, тем отвратительнее себя чувствую. Для большинства из них этот день стал – или еще станет – худшим в жизни. Я задаюсь вопросом – а что же чувствовала моя мать, дожидаясь, когда я приду в себя после аварии? Одолевало ли ее такое же желание сбежать, как одолевает меня сейчас? Возможно, я поторопилась с выводами; она провела в подобной комнате куда больше времени, чем я. Я не виню ее за то, что она настаивала на моей выписке, – я наконец-то понимаю причину этой ее настойчивости.

Меня захлестывает внезапная потребность услышать ее голос, попросить прощения за что-нибудь. Пожалуй, за все. Рассказать обо всем, о чем раньше я говорить не могла, – или вообще ничего не рассказывать. Просто слушать, как она пытается утихомирить моих братьев-близнецов, вопящих на заднем фоне, или как тараторит без умолку обо всем подряд, лишь бы не повисла тишина. Но в первую очередь – чтобы убедиться, не утратила ли она веру в меня.

Пожалуйста, верь в меня.

Я достаю из кармана телефон, но не набираю ее номер. Пальцы зависают над экраном; я делаю глубокий вдох и нажимаю на иконку фотоальбома. Фотографии все еще на месте – а где им еще быть. Я мысленно встряхиваю себя за плечи. А чего я вообще ждала? Неужто думала, что они исчезнут вместе с ней?

Я набираю полные легкие воздуха, чтобы успокоиться, а затем вывожу на экран фотографию. Сделанную за день до новогодней вечеринки. Мы с Джи ходили в торговый центр за нарядными платьями. Первая фотография – она в темно-синем платье с короткими рукавами.

Помню ее слова: «Надо, чтобы все от нас обалдели. Это не годится». «Это же просто вечеринка», – ответила я тогда, но Джи только помотала головой с нетерпеливым видом. «Да ладно тебе, Кей. Ты же знаешь, что это не просто вечеринка. Это Та Самая Вечеринка. Завтрашняя ночь изменит все».

На следующем снимке – я. На мне платье в зеленых пайетках, и в голове только одна мысль: да, Джи, эта ночь изменит все.

Я поднимаю голову в тот самый момент, когда мимо быстро проходит Гектор. Я вскакиваю, убираю телефон и бегу вслед за ним.

– Гектор! – окликаю его я.

Он оборачивается.

– Ты еще здесь? – Он растерял прежний запал, теперь это человек, который вымотан до предела.

Я озадаченно морщу лоб.

– А ты?.. Твоя мама?..

– Она очнулась, разговаривает, это уже хоть что-то.

– Это же здорово, Гектор.

Он молча кивает.

– Твой папа хочет прислать кого-то за твоими вещами. – Он все бездумно кивает. – Я хочу, чтобы ты знал: можешь остаться у меня. То есть я знаю, что там тесновато и не очень-то удобно из-за папы…

Гектор прокашливается.

– Мне нужно домой.

Его ответ звучит логично – так и было бы в нормальной семье. Но отношения в нормальных семьях не основаны на явном презрении. В нормальных семьях не принято срываться друг на друга в больничных коридорах. Человек из нормальной семьи не станет тайком прокладывать путь через всю Европу, чтобы повидаться с матерью, чья жизнь висит на волоске. Его ответ звучит логично, такой ответ мне и нужен, так ведь? Дистанция.

Тогда почему я чувствую себя так, будто получила пощечину?

– Конечно. – Я стараюсь не выдать, что испытываю боль – без всяких на то оснований.

Он хмурится.

– Сестра сегодня возвращается домой, мне нужно съездить и забрать ее.

– Да, конечно, – торопливо повторяю я, проклиная себя за эгоизм. Сегодня речь не обо мне.

Гектор делает шаг в мою сторону, разглядывает мое лицо.

– Просто, чтобы ты знала… – Он снова откашливается. – Ну… я бы предпочел пойти с тобой.

Я пытаюсь прочесть его взгляд, понять, кто мы теперь друг другу.

– Напишешь мне, как все пройдет?

Он вытаскивает из кармана телефон.

– Добавь свой номер. – Я вбиваю цифры, чувствуя на себе его взгляд. Он робко уточняет: – Ты сама продержишься там с папой?

– Конечно. Это всего одна неделя. Уверена, что справлюсь. – Я выдавливаю из себя улыбку, но не сомневаюсь, что выходит криво и неискренне. – Я не успела сообщить наш адрес.

– Я сам передам, – говорит Гектор, и его слова звучат скованно. – И спасибо тебе за то, ну, знаешь… что помогла сюда добраться.

Он смотрит на меня так, будто хочет сказать еще что-то. Нас затапливает безмолвие, целое море невысказанного.

– Мне пора.

Я киваю, улучая мгновение, чтобы удалиться. Иду прочь, но в последний момент оборачиваюсь. Открываю рот, однако не могу произнести ни звука. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, а потом Гектор уходит в противоположную сторону и растворяется в дальнем конце коридора.

31

Помимо «Карманного словаря Пи-Джи», мы с Поппи, Леннон и Джи стали пользоваться кодом «агент Сквиррел» [5]. Стоило лишь произнести «агент Сквиррел» перед тем, как рассказать что-то остальным, как этот факт автоматически попадал в черный список тех вещей, которые ни в коем случае нельзя выносить за пределы комнаты. Если бы одна из нас упомянула об «агенте Сквирреле» за пределами нашего круга, мы бы выдали всему классу ее секреты из этого черного списка.

Леннон обычно говорила что-то вроде: «Агент Сквиррел, у меня нет ногтя на третьем пальце левой ноги».

Факты Поппи в основном касались парней: «Агент Сквиррел, я играла в гольф с Томом Сейпером в субботу вечером».

«Агент Сквиррел, я купила майку, пошла гулять в ней в субботу вечером, но не сняла бирку и потом вернула ее в магазин», – подобное рассказывала Джи.

Даже если бы эти факты всплыли в школе, вряд ли хоть один из них мог вызвать у кого-то реальный интерес. За исключением, возможно, моего: «Агент Сквиррел, я никогда не была на свиданиях. Ни разу». Такое заявление могло уничтожить мою репутацию.

Поппи и Леннон поддразнивали меня на этот счет, заявляли, что я не из тех, с кем ходят на свидания, а потом принимались хихикать. У них, конечно, были наготове отговорки.

– Ой, Кара, не бесись. Это же комплимент! – говорила Леннон. Ага, конечно.

– Да-да, – поддакивала ей Поппи. – Свидания переоценены. Помнишь, как я ходила на свидание с Джейком – вот это был ужас! – Между прочим, после того свидания она говорила совершенно иное – забавно, как меняются твои воспоминания, если парень больше не зовет тебя гулять.

Джи никогда меня не дразнила. Когда мы оставались вдвоем, она говорила, что я слишком хороша для парней из нашей школы. Но все было не так, мы обе об этом знали. Мне вполне хватало кавалеров: я постоянно тусовалась с парнями – монашкой я не была. Просто никто из них не хотел проводить время со мной наедине.

Никто до Гектора.

Перед глазами всплывает лицо Джи. Я невольно вспоминаю все те часы, которые мы провели за обсуждением парней. Интересно, думаю я, каким бы она сочла Гектора – достойным свиданий? Думаю о том, каково ей было бы увидеть меня с Гектором, когда с момента ее смерти не прошло и года… Ожидала бы она от меня такого?

Во мне закипает злость, и я чувствую тошноту. Да что я, черт возьми, за человек такой?

В комнату заходит папа – он садится на диван напротив меня. Я не реагирую на его появление, только смотрю в окно и вслушиваюсь в звуки извне.

– Родных Гектора в новостях показывают, – говорит он.

– Я в курсе, – мрачно откликаюсь я.

– Они знали, что он в Лондоне?

– Ему же подписали разрешение приехать и остановиться здесь.

Он шумно выдыхает.

– Он вечером сюда вернется?

– Нет? – Бесит, что мой ответ звучит как вопрос, словно если я оставлю ему лазейку, есть шанс, что он ею воспользуется.

Звонят в дверь, и я подскакиваю – мне не терпится закончить этот разговор. Я спускаюсь вниз и открываю пришедшему. За дверью стоит незнакомая мне женщина.

– Я за вещами Гектора, – говорит она.

Отец, который спустился следом, отвечает вместо меня:

– Пойду все соберу.

Когда он уходит, я сцепляюсь взглядами с этой женщиной. Надо бы спросить у нее, как там мама Гектора. Лучше ли ей. Как там сам Гектор. Помирился ли он с отцом. Глядя на нее, я понимаю, что в глубине души надеялась, что за вещами явится сам Гектор. В повисшей тишине меня настигают мысли о Джи, отчего я вообще не могу выдавить из себя ни слова.

Через несколько минут отец возвращается с вещами Гектора, и спустя еще секунду той женщины уже и след простыл.

Поднимаясь обратно, я ругаю себя. С чего бы Гектору звонить в мою дверь? Я ведь сделала то, чего он от меня хотел, так ведь? Доставила его сюда. Как и сказал его отец, Гектору просто нужно было, чтобы я помогла ему сюда добраться. И больше ничего.

Он ничего мне не должен, и мне не стоит от него чего-то ждать.

– Ты расстроилась, что это был не он, – говорит отец, заняв то же место на диване и нарушив тишину, которая установилась в комнате, где нас теперь всего двое. Я растягиваюсь на диване напротив, остро ощущая, что мы впервые за пять лет общаемся наедине. – Сейчас он там, где и должен быть, Кара. В трудные времена близкие должны держаться вместе.

– Только не в нашем случае, – ядовито цежу я. Внезапно вся моя злость изливается на отца. Годы обиды распирают меня. Гектора рядом нет, и мне больше не на что отвлечься.

Мои слова коробят его.

– Это не наш случай.

– Почему не наш? – раздраженно спрашиваю я. Роняю лицо в ладони – мое тщательно выстроенное самообладание начинает разваливаться по кирпичикам. Гектор. Тот поцелуй. Джи. Лицо Джи. Я чувствую, что меня несет – с немыслимой скоростью. – Ты нас бросил.

– Ох, Кара…

Я смотрю на него, неспособного подобрать слова, и злость внутри меня изливается через край.

– У тебя было пять лет, пап. Пять лет, чтобы придумать какое-нибудь идиотское объяснение своему поступку, а сейчас ты и слова выдавить не можешь. Выглядит жалко.

Отец вжимает голову в плечи, тоже опускает лицо в ладони, и на секунду я уже готова поверить, что он признал поражение. Но затем он выпрямляется, проводит рукой по тому, что осталось от его шевелюры, лицо напряжено, в глазах решимость. Он готов спорить.

Я не даю ему открыть рот.

– Если бы ты не ушел, мы бы никогда не уехали в Штаты. Я бы никогда не познакомилась с Джи, я бы не водила уже год к тому моменту, я бы никогда не села в ту машину. Джи была бы жива, здорова и на безопасном расстоянии от меня.

Я знаю, что увязываю воедино то, что никак между собой не связано, что проецирую свои чувства на него, но до чего же приятно излить все накопившееся – наверное, то же утром чувствовал и Гектор.

Отец откашливается, нервно разминает пальцы рук.

– Я понимаю, что ты испытываешь потребность обвинить кого-то, и я готов быть этим человеком. Готов на все сто. Скажу больше, я этого заслуживаю. Но, Кара, невозможно жить в сослагательном наклонении. Корить себя задним числом – глупо. Это ни к чему не приведет. Я знаю, что тебе нелегко, но так будет не всегда. Твоя мама рассказывала мне, каково тебе было там, в Штатах… Но взгляни на себя. Несмотря на все, что случилось с тобой за этот год, ты прекрасно справляешься.

– Прекрасно? – Я соскакиваю с дивана, намереваясь сбежать отсюда, но вспоминаю, что я и так уже в «своей» комнате и бежать мне некуда. Поэтому я стою спиной к нему и смотрю в окно. – Зря я сюда приехала. Глупо было думать…

– Я очень рад, что ты здесь. – Отец меняет позу, поворачивается ко мне. – Кара… Я знаю, что обязан объясниться с тобой и что сделать это нужно было давным-давно. Дело в том… что я даже не знаю, с чего начать.

Я плюхаюсь обратно на диван и прижимаю к груди подушку.

– Хм-м, даже не знаю… Как насчет «я изменил твоей матери с ее лучшей подругой, Кара»? – говорю я своим самым язвительным тоном. – Все ведь так и было, разве нет?

Его лицо становится бесцветным.

– А что, пап? Это ведь правда. Не стоит совершать поступки, о которых не говорят вслух. – Эти слова комком встают у меня в горле.

Отец молчит, будто пытается вспомнить надлежащие слова. Это странно, поскольку часть меня хочет, чтобы так и было, – часть, которая просто не желает даже слышать оправданий его поступку. Но есть и другая часть – часть, которая надеется, что существует достойная причина его простить. Которая гадает, возможно ли это вообще.

– Я совершил ошибку, – говорит он и для пущей убедительности поднимает руки, изображая капитуляцию.

Я вскидываю брови.

– Да что ты говоришь… Ну и где же она? Вы все еще вместе?

– Нет. Она вернулась к мужу.

Я изучаю его лицо, пытаясь понять его реакцию.

– Ты ее любил?

Он качает головой. Ответ однозначен:

– Нет.

Я невольно хмурюсь – он говорит правду.

– Тогда зачем ты это сделал?

Отец прижимает ладонь ко лбу и зажмуривается на долгие несколько секунд.

– Иногда люди принимают неверные решения, Кара. Я мог бы рассказать, как до такого дошел, но есть ли в этом смысл? Результат ведь все тот же – я сделал это, поддавшись порыву, и отмотать назад уже нельзя. Не знаю, что тебе сказать, кроме того, что мне очень, очень жаль, – не проходит ни дня, чтобы я не пожалел о том решении. Знай я, что вы уедете в Штаты…

Я смотрю на него без всякого выражения.

– Что? Тогда бы ты так не поступил? Не ожидал, что мама не простит тебя?

– Я не это имел в виду…

– Так это прозвучало…

– Кара, прошу, дай мне закончить. – Отец вытирает руки о джинсы. – Мне нет никаких оправданий. Я знал, что поступаю неправильно. Мой поступок был глупым, и эгоистичным, и самонадеянным… Каким он только ни был. Прошу, поверь, я расплачиваюсь за то решение каждый божий день.

Очень долго я просто молчу и сверлю его взглядом. Он ждет, а у меня в голове крутятся его слова. Я пытаюсь вникнуть в них вместе и по отдельности, я понимаю их смысл и не понимаю. Больше ему сказать нечего, но я не уверена, что этого разговора достаточно.

– Фраза «люди принимают неверные решения» не оправдывает твой поступок, – наконец подаю голос я.

– И я не говорю, что оправдывает, я просто пытаюсь быть с тобой честен. Я считаю, что ты заслуживаешь как минимум этого. А потом, когда станешь старше, когда тебе самой придется принять решение, ты вспомнишь обо мне и у тебя будет пример, как делать не нужно. И ты поступишь правильно.

Меня передергивает.

– Думаешь? За последнее время я приняла немало ужасных решений.

Отец морщится.

– Автомобильная авария – это не решение, Кара. Постоянно случаются вещи, над которыми у нас нет власти.

– Только не надо мне рассказывать, что подобное – просто воля случа…

– Послушай, Кара, ты должна понима…

– Воля случая – это фигня, папа. Судьба – удел тех, кому не хватает мозгов установить причинно-следственные связи. Я открыла дверь машины, я вставила ключ в зажигание, я не превышала скорость. Если бы я ехала быстрее или медленнее, возможно, все сложилось бы иначе – мы не оказались бы в тот момент в том самом месте. Но все было не так. – Мой голос звучит ровно, безжизненно. – Я приняла те решения. Причина аварии – я. Она умерла из-за меня.

Я массирую руку в том месте, где у меня шрам. Разговор свернул не туда, и я не понимаю, в какой момент это произошло. Довольно долго отец не произносит ни слова. Я жду, когда он скажет то, что я уже слышала миллион раз:

Это не твоя вина. Ты ее не убивала. Это несчастный случай. Все будет хорошо…

– У всех нас есть шрамы из прошлого, Кара, – говорит он, пристально глядя на меня, и у меня такое чувство, будто он понимает куда больше, чем мама, отчим и все психотерапевты штата Калифорния вместе взятые. Он протягивает руку в мою сторону. Не знаю почему, но я не возражаю, когда он накрывает своей ладонью мою. – Просто живи как живется. Тебе как никому известно, до чего жизнь хрупкая и мимолетная штука, – держись за нее, пока можешь. Просто верь, что однажды все пройдет.

Мне хочется сказать ему столько всего! Но удается произнести лишь семь слов:

– Не могу тебе простить, что ты ушел.

– Я знаю, – произносит он с печальным видом.

Мне хочется сказать, что часть меня хочет простить. Как хочется сказать матери, что я не виню ее в том, что она отослала меня прочь, потому что ни одна из нас не видела выхода из той ситуации.

Как хочется сказать Джи, что мне жаль. Мне так жаль, Джи. Это должна была быть я. Я не могу понять, почему ты на моем месте.

32

Ночью Джи снова приходит ко мне во сне. Когда я просыпаюсь, меня вновь придавливает всей тяжестью случившегося, отчего становится трудно дышать и нарастает паника. Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видела этот сон – еще до того, как Гектор пропал перед каникулами. Вызывает его жалость окружающих, я уверена в этом. Отец вряд ли сказал бы, что все пройдет, знай он, что я утаила от него. От них всех.

Остаток недели проходит незаметно. Я притворяюсь, что у меня куда больше домашки, чем на самом деле, целыми днями торчу в гостиной и, ссылаясь на усталость, рано ложусь. Несмотря на то что я невозможно вымотана, я оттягиваю момент засыпания ради того, чтобы не видеть ее каждую ночь. Все в этом сне неправильно: она в нем совсем не такая, какой была в реальной жизни.

Когда я думаю о Джи, мне вспоминаются ее мягкость и доброта – она всегда была готова стать посмешищем из-за неподходящей спортивной формы, если бы это помогло выручить другую мишень для насмешек.

Ее стакан всегда был наполовину полон – в отличие от моего, наполовину пустого. Это она была доброй, а стервой была я.

Я знала и тогда, я пользовалась этим.

Время тянется невыносимо медленно, и я умоляю его ускориться, давая себе опасные обещания. Если я вернусь в школу, я буду честна со всеми… Если я смогу спокойно спать, я все им расскажу…

Гектор не звонит, так что я вынуждена довольствоваться компанией папы, который пересказывает мне все новости: отец Гектора публично заявил, что с его женой произошел несчастный случай и она идет на поправку. Ни слова про таблетки.

Всю неделю я не выключаю телефон и держу его под рукой. Просто на всякий случай.

Я надеюсь, что Гектор полетит одним рейсом со мной, но его там нет. Когда самолет взлетает, я автоматически натягиваю маску для сна, твердо настроенная добраться до школы без приключений.

Я выхожу из такси, и меня окатывает волной морозного воздуха. На этот раз я рада холоду. Облегчение, которое я испытываю, вернувшись сюда, кажется ненормальным и в то же время приятным. Возвращение сюда почти ничем не отличается от первого прибытия, однако я замечаю то, чего не видела раньше. Например, что снежные шапки на горах вокруг похожи на идеально взбитые меренги, а цвета – ярче, не такие тусклые. Я обещаю себе: в этот раз я буду бороться изо всех сил. В этот раз я буду честна – вопреки всему, что неизбежно за этим последует. Это – моя единственная надежда.

Сумку я отправляю наверх лифтом, а сама поднимаюсь по лестнице на шестой этаж. Преодолев последнюю ступеньку, останавливаюсь отдышаться и бросаю взгляд налево, в коридор, который ведет в крыло мальчишек. Несмотря на все, меня волнует, здесь ли Гектор – и вернется ли он вообще?

Все мысли о нем уходят на дальний план, когда я захожу в нашу спальню. Рэн уже там, сидит за моим столом.

– Слава богу, ты вернулась, – говорит она. – Я провела ужасно странную неделю с Фредом, и теперь вот сижу тут и перевариваю ее, дожидаясь твоего возвращения.

Сбросив сумку с плеча, я улыбаюсь.

В комнате что-то изменилось, и я лихорадочно кручу головой, пытаясь понять, что именно. Рэн косится назад, и, отследив ее взгляд, я наконец вижу, что здесь нового. К пробковой доске над моим столом приколоты три большие фотографии. На одной из них мы с Гектором на качелях, снятые со спины. Вторая – Рэн и Фред играют в мини-гольф, селфи сделано с его длинной руки, которую видно в кадре. Но третья фотография удивляет меня больше всего. Это черно-белый снимок мамы с близнецами, сделанный, похоже, совсем недавно.

– Откуда ты?.. – начинаю я, переведя взгляд на Рэн, которая внимательно наблюдает за моей реакцией.

– Мадам Джеймс дала мне электронный адрес твоей мамы – надеюсь, ты не против?

Я ощущаю прилив чувства – чувства, которое не могу выразить словами. Вместо слов я обнимаю ее. Она издает странный звук – смесь изумления и чего-то еще, а потом обнимает меня в ответ.

– Спасибо, – шепчу я. И понимаю, что должна сделать это прямо сейчас, пока не передумала. Я была не права. Гектор был не прав. Закрываться от тех, кому мы дороги, – неправильно. Рэн – не Джи, но в моей жизни есть место и для нее. Она может быть моей подругой, я могу впустить ее к себе в душу, даже больше – я хочу этого.

– Рэн, я тебе кое-что не рассказала…

Она нервно сглатывает.

– Я знаю про аварию, Кара. Фред тоже.

Как бы мне ни хотелось обо всем ей рассказать, мне снова не по себе. Я чувствую себя виноватой, нечестной – из-за всего, что от них скрывала.

– Вам Гектор рассказал?

Рэн избегает встречаться со мной взглядом.

– На прошлой неделе мы с Фредом тебя погуглили.

От этих слов я, настоящая трусиха, чувствую облегчение. Ей известен только сам факт.

– Оттуда тоже можно было узнать, пожалуй. Но это далеко не вся история… – Я должна рассказать ей все. Заставляю себя решиться.

Крутанувшись на стуле, она разворачивается лицом к середине комнаты и жестом велит мне сделать то же самое.

– Я готова слушать.

Я смотрю в ее темно-карие глаза, такие невинные и наивные, и настраиваюсь рассказать ей историю от и до. Я действительно намерена открыть ей все – правда, но почему-то в итоге рассказываю ей ту же версию, что и Гектору.

– Спасибо, что была со мной честна, – говорит Рэн, когда в комнату входит мадам Джеймс, чтобы отметить наше присутствие и забрать у нас телефоны. Маленькая часть меня умирает от ее искренности. Нужно взять свои слова обратно. Нужно рассказать ей все, как было. Но тут Рэн начинает рассказывать мне, как провела неделю с Фредом, и я убеждаю себя, что момент для правдивой истории упущен.

Как делала уже не раз.

33

Я – трусиха. У меня есть миллион отговорок, чтобы не рассказывать остальным о том, что я натворила, но только эта – настоящая. Я трусиха, потому что мне не хватает сил признать, что я наделала.

Я забираюсь в свою кровать и обнаруживаю на подушке записку, в которой всего два слова: Крыша. Полночь. Спать я и не думаю, только лежу без движения несколько часов, пока все не затихает, а затем спускаюсь с кровати и крадусь в общую комнату. Дверь пожарного выхода снова подперта и приоткрыта на дюйм.

Держась за перила, я поднимаюсь по лестнице. Ледяной металл проступает там, где облупилась краска, и холод обжигает пальцы – перчатки я забыла.

На пути к карнизу крыши у меня из головы почему-то не выходит образ отца, который остался один, в своей лондонской квартире. Он проводил меня до зала ожидания, смотрел, как я исчезаю за рамкой пункта предполетного досмотра. Оглянувшись на него, я увидела, что он опечален. Все было не так: спустя пять лет разлуки мы наконец-то провели вместе неделю, и он должен был быть счастлив, но вместо этого, похоже, осознал, что быстро починить все сломанное им не выйдет.

Помню, когда мы прилетели в Штаты, я не могла понять, почему нам вообще надо было уезжать. Довольно долго я считала маму слабачкой из-за того, что она решила оставить в прошлом все, из чего состояли наши жизни в Лондоне. Я кричала ей ужасные вещи, твердила ей, что она даже не попыталась бороться, что сдалась. Все это время она хранила спокойствие, и тогда меня это страшно бесило. Мне хотелось быть услышанной, мне хотелось, чтобы она передумала, и мы уехали домой.

«Есть два вида лжи, – говорила она. – Низкая и высокая. Высокую ложь можно оправдать, потому что это ложь ради спасения других, но низкую оправдать нельзя – в этом случае люди лгут, чтобы спасти собственную шкуру».

Я поняла, что она имела в виду, только через несколько месяцев, когда подслушала, как она обсуждает с Майком папину измену. И с тех пор, когда мы вставали перед очередной дилеммой, я никогда не сомневалась в ее словах. «Высокая и низкая, – повторяла она. – Будь честна с собой и отличай одну от другой».

Гектор сидит на стенке террасы.

– Калифорния, – приветствует от меня. – Я надеялся, что ты придешь.

Когда я вижу его, во мне вновь что-то меняется. Он как ни в чем не бывало ждет, когда я преодолею последние ступеньки. В выражении его лица нет ни проблеска эмоций; словно я не ходила с ним в больницу, словно он не рассказывал мне о брате, словно я не была с ним невероятно близка. Гектор ведет себя нормально, будто у него все нормально, и у меня все нормально, и встречаться в полночь здесь, на крыше шестиэтажного здания, тоже абсолютно нормально. Это будоражит и пугает в равной мере. И больше всего меня пугает то, что, когда я рядом с ним, я сама почти в это верю.

Я не могу позволить себе верить.

Поднявшись на крышу, я забираюсь на стенку и сажусь лицом к нему. Секунду мы просто смотрим друг на друга, и вся бравада покидает меня.

– Ты в порядке? – спрашиваю я и ищу в его лице ответ.

– Почти, – отвечает Гектор и застегивает молнию пальто до подбородка.

У меня возникает странное желание чуть расстегнуть ее, но я сдерживаю этот порыв.

– А мама как?

– Лучше. – Он морщится. – Она легла в какой-то холистический центр реабилитации под Лондоном. Ну, знаешь, чтобы отучиться от привычки пить снотворное. – Он отворачивается от меня; вид у него на миг становится ранимый – редкое зрелище. – Я пытался до тебя дозвониться.

– Наверное, я не слышала…

– Ты дала мне неправильный номер, – обрывает он меня. Его голос звучит настороженно.

Я хмурюсь, и через секунду до меня доходит, что я сделала. Ладони сжимаются в кулаки, сгребая снег.

– О боже… То есть ты… ты дозвонился до нее?

Гектор коротко кивает, и у меня внутри все сжимается.

– Я в больнице пересматривала фотографии… И, видимо, случайно… Ты, наверное, думаешь, что я чокнутая…

Он останавливает меня жестом – поднимает руку, а потом робко кладет ее мне на колено. Когда он касается меня, я снова испытываю то чувство. То согревающее, обнадеживающее ощущение полета где-то глубоко в душе. Я убираю ногу из-под его руки, но не успеваю увидеть его реакцию, как он соскакивает на пол.

– Пойдем, – говорит он. – Устрою тебе экскурсию по куполам.

Я смущенно сползаю со стенки. Гектор протягивает руку, чтобы помочь мне перелезть низкую стенку с другой стороны террасы, отделяющую ее от центральной части крыши.

– Помни, туда заходить не стоит, – говорит он, указывая на черепицу. – Держись ближе к стенкам.

Мы огибаем центральный золотистый купол, слабо освещаемый уличными фонарями.

– Гектор, что мы де…

– Вон там городок, но ты это и так знаешь, – перебивает он меня. – И если мы подойдем к куполу слева, ты увидишь часовню, вон там, в дальнем углу. Видишь?

Я киваю, желая только, чтобы он перестал вести себя так, будто ничего не случилось.

– Гектор…

– А вон там, Калифорния, – продолжает Гектор, указывая на прогалину в лесу на ближайшем к нам горном склоне, – раньше была станция железной дороги. Оттуда к нам когда-то тянулась еще одна канатная дорога. Там, кажется, стоял отель, но станцию канатки убрали, когда закрылась железнодорожная станция. Поезд во время войны сошел с рельсов или что-то такое – по-моему, с тех пор этим направлением больше не пользовались.

Я хмурюсь, внутри набухает раздражение. Почему он не дает мне сказать?

– Гектор, пожалуйста.

Он резко разворачивается ко мне, его фигуру очерчивает свет, отражающийся от куполов.

– Я пытаюсь отвлечь тебя, Калифорния. Я прямо вижу, как у тебя мозг кипит, – ты хочешь сказать мне что-то, чего говорить не стоит.

– Я хочу рассказать тебе правду, – цежу я сквозь зубы.

– Не надо, – произносит Гектор. – Ты будешь препарировать то, что случилось в Лондоне. Давай просто… не будем. Не сегодня.

– Что конкретно из того, что случилось в Лондоне, ты имеешь в виду?

– Все, – отвечает он. – Просто перестань все усложнять… Ты на чудесной полуночной экскурсии. Ты уже в Швейцарии, на чертовой крыше.

– Да что за мания у вашей семейки насчет крыш? – Я тут же зажимаю рот ладонью, потому что в лице у него мелькает боль. – Прости, я не знаю, зачем это сказала. Я не знаю…

– Кара, какого?.. – начинает он, и голос его звучит грубее, чем когда-либо. – Зачем ты так говоришь?

– Я ведь сука, Гектор, – повысив голос, отвечаю я. – Я же предупреждала тебя об этом, а ты мне не поверил. Я не хороший человек. Прости.

Он смотрит на меня, глаза его широко распахнуты, и я не могу этого вынести. Я бросаюсь к лестнице, бегу прямо по черепице, от хождения по которой он меня предостерегал. В тот самый момент, когда я теряю равновесие, он оказывается сзади, и подхватывает меня за талию, и не дает упасть, и выбивает из меня весь дух.

Я чувствую его спиной, он так близко. Он не убирает руку, и на долю секунды я вжимаюсь в него. Возможно, он больше никогда не захочет оказываться в такой близи от меня.

– Кара, что происходит?

– Пожалуйста, не надо сочувствия, – прошу я его. – Не сейчас.

Гектор через плечо заглядывает мне в лицо.

– Что случилось?

Я думаю, не сказать ли все напрямую: тебе нельзя сближаться со мной, потому что я сделала нечто ужасное – нечто непростительное, и ты все поймешь, когда узнаешь, о чем я. У меня внутри все сжимается, словно предупреждая: ты не обязана этого делать. Но это не так. Я должна ему рассказать.

– Я кое-что от тебя скрыла…

Гектор выпускает меня из своей хватки, затем ведет к безопасному участку крыши – мы доходим до нижней стенки террасы. Он тянет меня вниз на наше привычное место и усаживает так, чтобы видеть мое лицо. Я не сопротивляюсь, потому что не чувствую собственных ног.

– Рассказывай, – говорит он, глядя на меня в замешательстве и смущении.

Я не отвожу взгляд.

– Мне все время снится один и тот же сон. Как будто я опять в той машине.

– Авария повторяется?

Мне вдруг становится очень холодно, и этот холод никак не связан с температурой воздуха здесь, на крыше.

– Не совсем.

Гектор греет руки дыханием. Кажется, что он очень далеко, – а может, все дело во мне. Такое чувство, будто мое тело существует отдельно от слов, которые выходят из моего рта. Я слышу то, что говорю, но чувствую только адреналин, к горлу приливает кровь, отчего произносить слова у меня выходит большим трудом.

– Ты же знаешь, что сны нереальны, так ведь?

Меня охватывает волнение.

– Я знаю, что он нереален, Гектор. В этом сне она – я, а я – это она. Или, по крайней мере, она остается в живых, а я… ну, я…

– Ты умираешь?

Я киваю.

– И перед тем как я отключаюсь, она кое-что мне говорит…

– Что она говорит? – Ему не терпится узнать. – Давай, Калифорния, можешь рассказать мне.

Прозвище Калифорния – вот что придает мне сил. Гектор не воспринимает меня всерьез; он думает, что все это просто шутка.

– Она говорит: «Это твоя вина…»

Он смотрит на меня в упор.

– Мы это уже обсуждали, Кара. Ты не виновата в той аварии. Перестань возвращаться к этой мысли…

Я отшатываюсь от него, и голос у меня начинает дрожать.

– Она не это имеет в виду.

Что-то вспыхивает в его глазах – вероятно, он уже понял это по моему лицу. И наконец, тоном, подобающим моменту, задает вопрос:

– Что ты наделала?

Есть два вида лжи – я знаю это сейчас и знала тогда. Но в какой-то момент предпочла закрыть глаза на разницу.

34

Новогодняя ночь, Сан-Франциско

Вдалеке раздается звон дверного звонка. Я в последний раз смотрюсь в зеркало – на мне новое платье, купленное специально для этого вечера: в зеленых пайетках, выбрано с умыслом.

В машине Джи сразу заводит речь о вечеринке.

– Джеймс сказал, что хочет поговорить со мной о чем-то важном… Думаю, что сегодня все случится.

– Он предложит тебе встречаться?

– Не хочется сглазить, давай не будем, окей?

– Окей, – отвечаю я и заставляю себя улыбнуться.

Джи переводит тему на Скотта, и, чтобы отвлечь ее, я выуживаю из сумки четвертак. Она подбрасывает его, и события сегодняшней ночи приходят в движение.

Прибыв на вечеринку, мы расходимся в разные стороны, и я оседаю в ближайшей к выходу комнате – вместе с Леннон раскладываю по мискам «Доритос». Она отпускает многозначительный комментарий насчет моего наряда; я отвечаю ей тем же. Все в мире идет своим чередом.

Леннон объявляет, что приехали парни, – в тот же самый миг рядом возникает Поппи, которая приносит сплетни про Джеймса и Джи.

– Никому не рассказывай, – говорит Поппи, – но мне кажется, что она неправильно все поняла. На прошлой неделе Джеймс сказал мне, что не хочет быть в отношениях…

Произносит это она с каким-то восторгом, что напоминает мне: для Поппи информация – это просто информация, и для счастья ей достаточно быть ее источником. В этот момент приходит Джеймс, и наш разговор обрывается. Я наблюдаю за тем, как Джи буквально вешается на него. Когда они отходят друг от друга, мы сцепляемся взглядами.

Рядом со мной пристраивается Скотт, и я прикидываю, чем закончится для меня эта ночь. Решение я принимаю молниеносно: развернувшись к Скотту, я подолгу смотрю ему в глаза, поигрываю с волосами, хлопаю ресницами.

Я лезу из кожи вон и слежу, чтобы Джеймс это видел.

Я хорошо отыгрываю свою роль – за последние месяцы я успела отработать этот номер. Я вливаюсь в тусовку. Притворяюсь, что мне весело. Притворяюсь, что беззаботна, уступчива… что чувства у меня не обострены до предела, что я не полна предвкушения.

Через час или около того Джи неуклюже плюхается на диван рядом со мной и Скоттом.

– Мы с Джеймсом официально пара, – объявляет она – язык у нее заплетается.

Я спешу обнять ее и сжимаю в объятиях дольше положенного, потому что не хочу показывать свое смятение. Через ее плечо я бросаю гневный взгляд на Джеймса, в горле у меня встает комок.

Он беззвучно отвечает мне: «Я не знаю, как это…» Но тут Джи отстраняется от меня и убегает, чтобы сообщить новость Леннон и Поппи, и я тоже поднимаюсь и ухожу.

Джеймс ловит меня за локоть у подножия лестницы и разворачивает к себе.

– Постой, Кара. Ты не дала мне объяснить…

Я зло смотрю на него.

– Поздновато для этого, кажется.

– Пожалуйста… Просто выслушай меня. Давай где-нибудь вдвоем поговорим. – Он тянет меня за собой по лестнице и заводит в ближайшую свободную спальню.

Я стою к нему спиной и смотрю в противоположную стену.

– Ты говорил, что собираешься порвать с ней.

Джеймс отвечает мне взглядом, полным отчаяния.

– Я пытался, Кара.

– Не слишком успешно! – Я разворачиваюсь к нему лицом, закипая от возмущения.

– Я сказал ей, что мне надо с ней поговорить, что она мне правда нравится, но… Она будто меня вообще не слышала, а потом стала перебивать и сказала, что давно ждала этой ночи и очень рада, что в новый год мы вступим парой.

– И тебе не пришло в голову развеять ее заблуждение?

Джеймс приближается ко мне на шаг.

– Да как я мог? Она была так счастлива и вся светилась, и я, ну… – Он тянется к моей щеке, я отталкиваю его руку. – Кара, пожалуйста…

– Пожалуйста? Что ты хочешь от меня услышать, Джеймс?

Он делает еще один шаг и на сей раз заключает мое лицо в ладони и тянет меня к себе.

– Это ты мне нравишься, Кара. Ты ведь это знаешь, правда? Я как-нибудь это исправлю, клянусь.

У меня такое чувство, будто я взлетаю, и когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, я отвечаю на поцелуй, прижимаюсь к нему и обхватываю его руками за шею. Все вокруг растворяется – есть только мы.

Дверь спальни с грохотом распахивается, и объятия Джеймса ослабевают.

– Это что, шутка? – говорит Джи, и голос у нее ледяной, по-своему жуткий. Я оборачиваюсь и вижу ее силуэт – она прожигает нас взглядом, стоя в дверном проеме. Она смотрит то на него, то на меня, и в лице ее отражается палитра эмоций: шок, недоумение, злость, опустошенность… ревность.

Она обращается к Джеймсу:

– Ты только что предложил мне встречаться… Так что тогда ты делаешь с ней? – Слова «с ней» Джи выплевывает так, будто это грязное, омерзительное ругательство.

Я делаю шаг в ее сторону, тянусь к ней.

– Джи, я могу объяснить…

Она отмахивается от меня, на глазах у нее выступают слезы. Ее слегка пошатывает, и я вспоминаю, как много она уже выпила.

– Ты. Кто бы мог подумать.

– Джи… – молю я ее. Сердце колотится у меня в висках, стуча в унисон с моим учащенным дыханием. Я знаю, что счет идет на секунды, – в мою пользу сыграет только то, что я скажу прямо сейчас. Но в голову не приходит ни одного словечка.

– Боже, ну ты и шалава, Кара, – произносит Джи с таким ядом в голосе, какого я от нее раньше не слышала.

Это слово повисает в воздухе, обжигая меня будто каленым железом, и я понимаю, что, если сейчас не выберусь отсюда, стены этого дома, вероятно, схлопнутся надо мной. Я протискиваюсь мимо них и бегу вниз по лестнице. Хватаю сумку Джи с кухонного стола и роюсь в ней в поисках ключей.

По телу расползается холодок. Чего вообще я ждала от Джеймса? Что он поговорит с Джи, и мы объявим ей, что встречаемся? Такое чувство, что грудная клетка сжимается, выталкивая из легких весь воздух. Мне не терпится убраться отсюда, сбежать от всего этого. Его лицо в дюйме от моего, его руки, обнимающие меня, его губы… Все, что несколько секунд назад казалось таким приятным, теперь представляется чем-то очень, очень плохим.

Леннон тянет меня за локоть.

– Потанцуй с нами.

Я грубо отмахиваюсь от нее, нащупываю ключи, и, кажется, несколько секунд спустя я уже в машине, даю задний ход.

Чьи-то руки бьют по капоту.

– Куда это ты собралась на моей машине?

Джи подходит к пассажирской дверце и моментально ныряет внутрь. Я жду, что сцена ярости продолжится, но довольно долго в стоящей на месте машине слышно только тихое жужжание двигателя.

В конце концов Джи поворачивается ко мне и говорит:

– Скажи, что это был просто один поцелуй.

Я сжимаю руки в кулаки. Мне хочется поднять на нее взгляд, но я не могу.

Она резко втягивает воздух.

– Я ведь заступалась за тебя, ты знала?

Теперь она говорит тише, злее. Часть меня хочет, чтобы она кричала, наорала на меня, – всяко было бы лучше, чем этот тон.

– Весь этот год, – продолжает Джи, – про тебя болтали настоящие гадости, о том, сколько парней ты уже охмурила. Я всегда была на твоей стороне.

– О, Джи… А я была на твоей.

Она горько усмехается.

– Ты всегда была на своей. Как только представился момент, ты воткнула мне в спину нож.

Джи отворачивается к окну. Спустя миг я наклоняюсь к ней, чтобы пристегнуть ее. Она сама натягивает ремень, но на полпути к фиксатору наши руки соприкасаются, и она отдергивает свою, попадая мимо замка. Я защелкиваю ее ремень, а по щекам у нее тихо сбегают слезы.

– Прости, Джи. Я не знаю, почему мы так поступили, – говорю я ей, когда мы уже на шоссе и по лобовому стеклу хлещет дождь.

Она поворачивает лицо ко мне, ее щеки расчерчены потеками туши.

– Ты так поступила, Кара. Ты. Моя лучшая подруга…

Пронзительно вопит гудок, ярко вспыхивают фары, и все взрывается.

35

– То есть поцеловала его не твоя подружка Поппи, – говорит Гектор, и это звучит как нечто среднее между замешательством и ужасом – именно так оно и должно быть. – Это была ты.

Я не могу на него смотреть.

– Это была я, – ровным голосом вторю я.

– И вся история о том, как-тебе-нравится-Скотт, – это просто для меня было придумано? То есть он тебе вообще не нравился?

– Я… ну, наверное, я его использовала. Это Джи хотела, чтобы я с ним встречалась. Думаю, она хотела, чтобы у нас были бойфренды, которые знают друг друга, но меня это не интересовало…

– Потому что тебя интересовал ее бойфренд, – очень тихо, едва различимо произносит Гектор.

Я киваю, жалея, что не могу помотать головой. Жалея, что все это случилось на самом деле.

Он громко выдыхает и начинает хохотать. Однако это не веселый смех; этот – горький, скептический.

– Ох, Кара, не ищешь ты легких путей в жизни, – говорит он с явным раздражением в голосе. – Почему?

Я подумываю дать задний ход и сказать ему, что все-таки была пьяна. Что была сама не своя. Что это случилось всего один раз. Другими словами, подумываю снова ему соврать.

Воздух вокруг нас затапливает тишина – и это я должна ее нарушить. Но что я могу ему ответить? Как я могу сказать, что мне просто нравилось чувствовать себя привлекательной, желанной? Я наслаждалась вниманием, потому что, когда Джи начала встречаться с ним, я почувствовала себя лишней. Я устала быть не той, с кем, по выражению Поппи, «ходят на свидания». Мне было одиноко, поэтому, когда Джеймс подкатил ко мне, я ему не отказала. По сути, в этом и было все дело: я радовалась, что теперь не так уж одинока.

– Я… – Слова подводят меня.

При свете луны мне видно, как раздражение, написанное на его лице, сменяется чем-то другим. И на секунду это проступает четко: осуждение. Ночной воздух густеет, обступает со всех сторон. Несмотря на то что надежды нет, несмотря на то что это я решила саботировать отношения с Гектором, рассказав ему обо всем, во мне просыпается инстинкт самосохранения.

Пусть это и дико, но я хочу, чтобы он понял. Хочу, чтобы он разглядел: я не монстр.

– В тот момент все казалось правильным. Я могла себе это объяснить. У меня была сотня доводов, почему оно того стоило.

– А сейчас? – спрашивает Гектор. Дурацкий вопрос. Уж он-то знает, что ни одного довода в пользу такого не существует. Ни единого.

– Я знаю, что это было неправильно, – торопливо отвечаю я, надеясь как-то этим его утешить. Глупо, конечно, ведь это не утешает даже меня. – Я не жду, что ты… Ну, я знаю… Знаю, что это непростительный поступок.

Гектор не шевелится, никак не реагирует. Не сочувствует мне и не пытается проявить понимание, чтобы мне стало хоть чуточку легче.

– Не непростительный, – наконец говорит он, – но что-то типа того.

Я сдаюсь; я больше не пытаюсь найти для себя оправдание. Ничего уже не поделать. Я опоздала с покаянием – я опоздала со всем, что касается его. Или, что куда важнее, ее. Я прерывисто дышу, а затем продолжаю:

– Она бы так и не простила меня, если бы осталась жива. Я уверена.

Гектор застывает.

– Да?

Я киваю, зная, что он меня не видит. Во рту ужасно пересохло, и мне хочется убраться отсюда как можно скорее – туда, где не придется отвечать за то, что я наделала. Я отталкиваюсь руками от черепицы и поднимаюсь.

Он не пытается меня остановить. Его неподвижность по-настоящему задевает меня, будто, не шевелясь, не реагируя, он уязвляет меня сильнее всего.

Голосок у меня в голове интересуется: разве ты можешь его в этом винить? Чего ты ожидала? Думала, он скажет, что предать лучшую подругу, приревновав ее, – это нормально? Что твой поступок можно понять, ведь ты чувствовала себя обделенной? Что твой честный рассказ о содеянном только больше расположит его к тебе? Что, раз она мертва, все это не так уж страшно? Но ты знаешь, что этим только все испортила, и винить в этом можешь только себя.

Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме этого голоска, поэтому поначалу не вижу ее, ее длинных рыжих волос, развевающихся на ветру. А потом замечаю: видимо, она пришла сюда следом за мной. От шока, написанного на лице у Рэн, мне становится физически тошно. Я делаю шаг в ее сторону и второй раз за ночь забываю о скользкой черепице.

Все происходит словно в замедленной съемке, но занимает один миг. Ноги теряют опору. Задом я приземляюсь на крышу. Руки взлетают в воздух, пальцы беспомощно цепляются за пустой воздух. Я соскальзываю к краю крыши.

Руки обхватывают мою правую кисть и останавливают мое падение. Мои ступни – в считанных дюймах от водосточного желоба и обрыва высотой в шесть этажей.

Я закрываю глаза и, распластавшись на крыше морской звездой, пытаюсь вспомнить, как это – дышать.

– Ты в порядке? – спрашивает Гектор, и его голос звенит, срывается… это проделки адреналина.

Я мотаю головой, не открывая глаз, и пытаюсь справиться с приливом адреналина, захлестнувшим и меня. Пытаюсь умерить чувство глубокой благодарности за то, что все еще жива. Все-таки причин не задерживаться на крыше у меня куда больше.

Запястье начинает ныть. Я задираю голову – оно все еще заключено в крепкой хватке Гектора. Он так не ослабил ее, хотя мне уже ничего не грозит. Рукав задрался, и в тусклом свете звезд мой шрам-зигзаг ярко выделяется на фоне кожи.

Он хватает мою вторую руку и одним ловким движением затаскивает меня к себе на стенку. Очутившись в безопасности, я осматриваюсь в поисках Рэн, но вижу лишь последний промельк ее волос, когда она скрывается под лестницей.

– Прости, – хрипло, с отчаянием в голосе говорю я. – Я пыталась тебя предупредить. Я ужасный человек.

– Не мне тебя прощать, Кара, – после долгой паузы отзывается Гектор.

– Знаю, – признаю я и смотрю на него с мольбой, мысленно убеждая его понять. – Я должна была тебе рассказать. Я знаю, что момент неподходящий, – я знаю, что у тебя и так забот полно, и в сравнении с тем, что переживаешь ты… – Я не знаю, что еще сказать. – Ты должен был узнать, – без надежды добавляю я. – Прости.

Он кивает:

– Неприглядная правда.

Я нервно сглатываю.

– Хуже уже не будет.

– Надеюсь на это, Кара. Очень надеюсь. – Гектор взмахом указывает на лестницу. – Тебе бы лучше Рэн найти. Времени у тебя в обрез. – А затем отворачивается и снова упирается взглядом во тьму.

36

Я не была на похоронах Джи. В тот день меня только выписали из больницы, и я себя неважно чувствовала.

Очередная ложь.

Я была в синяках, бинтах и потрясена, но стоять вполне могла. Я могла прийти.

Помню, как мама с Майком вернулись домой: лицо у нее опухло от слез, рука слишком крепко вцепилась в руку Майка. Я чистила один апельсин больше часа, сковыривая его жесткую шкурку обкусанными до корней ногтями. Помню, как думала, что это должно быть больно, но не чувствовала вообще ничего.

Помню, как думала, что покинула свое тело, поскольку все это не могло быть правдой.

Мама села на диван рядом со мной и произнесла все то, что обычно говорят после похорон.

– Красивая была служба. Удивительно много людей. Все очень любили Джорджину, да? Ее отец произнес речь – замечательную, от лица всей семьи.

Да, ее все любили, хочется заорать мне. Конечно, ее любили. И она все равно умерла. То, что на службе было удивительно людно, этого не изменит.

– Бойфренд Джорджины вроде приятный парень, – сказал Майк. – Сидел в первом ряду вместе с ее семьей. Они, похоже, по-настоящему с ним сроднились.

– Джеймс сидел с мистером и миссис Кантер? – спросила я, и оба уставились на меня. Вероятно, потому что это были мои первые слова за весь день.

– Да, дорогая, – ответила мама. – Мы с ним познакомились после службы. Он спрашивал про тебя.

– Как он?

– Что ты имеешь в виду?

– Именно то, что сказала. Нормально выглядел? Расстроенным? Как он держался?

Она взглянула на меня со странным видом.

– Он был безутешен, Кара. Вполне ожидаемо.

Я заскрипела зубами; на меня накатила жгучая злость. Меня шокировало это чувство – и то, что я вообще что-то почувствовала.

Помню, как встала, как сказала родителям, что иду прогуляться, как они удивились моему решению выйти из дома. Хромая и вся в повязках, я как-то умудрилась преодолеть два квартала, отделявшие меня от дома Джеймса, и стучалась в дверь, пока он не открыл.

У него за спиной я заметила наших школьных друзей. Их было много. Помню, как к горлу резко подкатила тошнота. Что это было? Поминки после поминок? Мне было больно видеть всех их вместе – без меня. Без Джи.

– Кара, – сказал Джеймс, выйдя на крыльцо и прикрыв за собой дверь. – Ты выглядишь…

– У тебя что тут, вечеринка? – оборвала я его.

– Это не вечеринка, – возразил он, и мне было приятно видеть, в какой ужас его привело это предположение. Джеймс молча смотрел на меня несколько секунд, будто не знал, что еще сказать. Я почувствовала себя полной идиоткой. – Что ты здесь делаешь?

Я пыталась вспомнить, почему мы так поступили. Я старалась, правда старалась увидеть в нем хоть что-то, что могло бы это оправдать. Что могло бы облегчить эту ситуацию.

Дорогая Джи, я охмурила твоего бойфренда, но оно того стоило, потому что… потому что… не стоило оно того.

– Держись подальше от Кантеров. Клянусь тебе, Джеймс, если ты хотя бы…

В его лице проступила злость.

– Если я что, Кара?

– Они ведь только что… они только что потеряли… – Я пыталась что-то объяснить, но слова путались, цеплялись друг за друга, поэтому я лишь сказала: – Просто не вешай им лапшу на уши, они и без этого обойдутся. Если бы они знали, как ты поступил с Джи…

– Тс-с, Кара, говори тише. – Джеймс с тревогой оглянулся на дверь.

– То есть ты никому не рассказал?

Я пришла в замешательство. Если никто ни о чем не знал, почему тогда никто так и не навестил меня в больнице?

– Нет, конечно, – ответил он и посмотрел на меня как на ненормальную. – Об этом знаем только мы с тобой.

– И Джи, – добавила я, и у меня перехватило дыхание. – А ты теперь изображаешь любящего бойфренда. Противно смотреть.

У него на лице заходили желваки.

– Джи по-настоящему мне нравилась, знаешь ли, – очень тихо сказал он.

В этот момент распахнулась дверь, и до меня донесся голосок Поппи:

– Джеймс, с кем ты тут разговариваешь?

Она ошарашенно распахнула глаза, увидев меня с моими синяками и повязками, но взглядом со мной так и не встретилась. Спустя миг позади нее возникла Леннон.

– Кара, что ты тут делаешь?

Годы доброй дружбы превратились в пепел.

Я вспомнила, что накануне мне сказала мама: «Когда происходит что-то ужасное, друзья показывают свою истинную суть. Тут, Кара, либо всплывешь, либо потонешь. Позвони девочкам – они тебя удержат на плаву. Для этого и нужны подруги».

Поппи и Леннон не были в курсе всей тяжести моего проступка, но все равно отстранились и наблюдали, как я тону.

37

После стольких лет дружбы с Леннон и Поппи мне было обидно, что они так и не навестили меня в больнице. Однако в то же время мне так было проще. Они отвернулись от меня, но и я не возражала. Мне не хотелось, чтобы они узнали, что еще я натворила.

Странно, что после всего нескольких месяцев знакомства с Рэн я отношусь к подобному совсем иначе – даже если она испытывает то же, что и они. Когда я возвращаюсь в нашу комнату, она притворяется, что спит, а утром просто уходит молча. Я ее не виню. Я могла бы быть честна с ней с самого начала. У меня была возможность рассказать ей вчера все без утайки, и в очередной раз я предпочла соврать ей.

Я знаю, что у Рэн есть полное право отвернуться от меня после всего, что я от нее скрыла. А еще я знаю, что на сей раз приложу все силы, чтобы этого не случилось. Я одеваюсь, но спускаюсь по лестнице не спеша, в страхе перед тем, что мне предстоит.

Гектор ждет у подножия лестницы, расслабленно привалившись к стене и попивая кофе из картонного стаканчика. Второй стакан он молча протягивает мне.

Я принимаю кофе, но держу дистанцию; я больше не понимаю, кто мы с Гектором друг для друга.

– Где ты?..

– Это для персонала, – скучающим тоном говорит он. – Думаю, тебе лучше обойтись без завтрака. Рэн уже там, пышет гневом. – Я бросаю на него взгляд, в котором сквозит отчаяние, но он лишь качает головой. – Давай просто пройдемся перед уроками.

Он хватает школьное пальто с ближайшей вешалки и бросает мне, а затем, не дожидаясь меня, уходит в сторону главного выхода. Пружинистым шагом он идет по одной из тропинок, что петляют между зданиями школы. В небе цвета морской волны нет ни облачка, но на улице явно минусовая температура – воздух ледяной, кусачий. Час ранний, и снег вокруг лежит нетронутый – только вызывающе поблескивает в свете солнечных лучей.

Мне приходится прибавить шаг, чтобы догнать его; кофе выплескивается из стакана и попадает на мерзлую землю.

– Ты со мной еще разговариваешь? – робко спрашиваю я, с явной тревогой и позорной надеждой в голосе.

– У меня есть вопросы, – сообщает Гектор рассудительным тоном. Он останавливается, взглянув на меня, делает оборот вокруг своей оси и шагает дальше – чуть медленнее. – И довольно много.

Теперь я иду с ним в ногу, стараясь держать дистанцию в ярд.

– Спрашивай что угодно.

– Что было после того, как ты выписалась из больницы? Ты с кем-нибудь из них после этого встречалась?

– Мимоходом, – отвечаю я и рассказываю о том, что произошло после похорон. Рассказываю о Джеймсе и о том, как мы не знали, о чем говорить. Рассказываю про девчонок, которые смотрели на меня так, будто я вообще черт знает кто. Рассказываю, как, стоя на том самом крыльце, я внезапно поняла, что все это время Джи была моим спасательным кругом, и я понятия не имела, как теперь без нее жить.

Мы доходим до часовни на другой стороне горного склона. Гектор указывает на потертые каменные ступени, которые ведут ко входу. Мы усаживаемся на разной высоте лицом друг к другу, я – чуть выше. Холод камня пробирается сквозь шерстяную юбку, и я подтягиваю под себя подол пальто.

Он делает большой глоток кофе, хмурится.

– У тебя еще остались к нему чувства?

– К Джеймсу? Зачем ты вообще об этом спрашиваешь?

Гектор вглядывается в мое лицо, словно такой ответ его не устраивает, и говорит:

– Это простой вопрос: да или нет?

– Нет. Конечно нет. – Я сижу, потупившись в землю. – Что ты хочешь от меня услышать? Когда умерла Джи, все чувства, которые я вроде как к нему испытывала, тоже умерли… Потому что такова правда. Я просто не думала, что тебе нужно это объяснять. Я не тосковала по нему втайне все эти месяцы – тебя это интересует, Гектор?

– Я не знаю, что думать, Кара, – говорит он тише прежнего. – Не знаю, что хочу от тебя услышать. Я пытаюсь переварить то, что ты рассказала вчера; пытаюсь нарисовать в своей голове четкую картинку того, что случилось.

– Картинка так себе, – мрачно замечаю я. – Если уж я не могу найти себе оправдания, то ты и подавно не сможешь.

На пенек рядом с нами садится черная птица с рыжим клювом, расправляет крылья и чистит перышки – мы молча наблюдаем за ней. Раньше молчание Гектора не тяготило меня. Я с ужасом осознаю, что прямо сейчас он определяется с отношением ко мне. Меня осеняет, что если я продолжу говорить, то, возможно, оттяну момент его решения.

– В Лондоне, после того как ты уехал домой, – начинаю я, и он переводит взгляд с птицы на меня, – у нас с папой было что-то типа разговора по душам…

Гектор заинтересованно поднимает одну бровь.

– Он велел мне ориентироваться на него. Сказал, что, когда придет время, я вспомню, как он облажался, и точно не повторю его ошибки.

– Неплохой совет.

Я морщусь.

– Только запоздалый. Я уже совершила такую же ошибку.

– Кара, это не связанные случаи. Я к тому, что ты вряд ли унаследовала от него ген предательства.

– Знаю, знаю. Просто я много лет осуждала – ненавидела его за то, как он поступил. И сама в итоге поступила точно так же.

– К чему ты клонишь?

– Можешь меня ненавидеть. Это было бы логично.

Не понимаю, что выражает его лицо, что на нем написано.

– Я не ненавижу тебя, Кара, – наконец говорит Гектор.

– Я не хочу поступать, как он. Я видела, что бывает… – Мои следующие слова звучат чуть громче шепота. – Я боюсь, что уже слишком поздно. Что я уже стала такой, как он; а я… я не хочу такой быть.

– Не смотри на меня так, – произносит он, скривившись при виде моего лица. – Я боюсь этого не меньше твоего.

– Что я похожа на отца?

Он качает головой.

– Что я похож на своего.

Мы надолго упираемся друг в друга взглядами.

– Ты вообще не похож на отца.

Гектор улыбается.

– Да ты же с ним секунд пять общалась от силы.

Я сверлю его взглядом, полным железной решимости.

– Ага, ну, знаешь, я в таком разбираюсь.

Он резко встает, стряхивает снег со штанин, протягивает мне руку и помогает подняться. Так и не выпустив мою ладонь, он в конце концов заключает меня в объятия, и это кажется едва ли не попыткой примирения.

– Что?.. – Его куртка заглушает мои слова.

– Давай больше не будем об этом. Ничего уже не поделать, – говорит он. – И, если уж честно, я думаю, что ты уже достаточно себя за все наказала, так ведь?

Вот оно. То, о чем я даже не мечтала. Прощение. Принятие. От Гектора. Где-то глубоко в горле жжет и щиплет. Все вокруг кажется нереальным, поэтому я льну к нему, стискиваю край его куртки, жалея, что не могу найти слов, чтобы выразить, как это для меня важно. Как для меня важен он.

Но Гектор отстраняется, размыкает объятия, и мне становится ясно: с прощением или без него, как раньше уже не будет. Я так и не поняла, что он решил – я так и не знаю, кто мы с ним друг для друга.

– Нам пора. Скоро уроки начнутся. – Он ведет меня на тропинку, которая идет к главному зданию школы. Когда в поле зрения появляются окна оранжереи, Гектор чуть замедляет шаг. – Последний вопрос.

– Да?

– Зачем ты соврала? Было бы гораздо проще, если бы ты с самого начала рассказала все как есть.

– Да я едва могла сама себе признаться в том, что натворила. А ты проявил такое понимание… Ты был таким… Как я могла тебе об этом рассказать?

Он кладет мне на плечо тяжелую ладонь.

– Слабая отмазка, Кара.

– А еще это правда.

Вся школа гудит от разговоров – ученики наверстывают упущенное за неделю в разлуке, а я весь день пытаюсь улучить момент, чтобы поговорить с Рэн.

На биологии нас просят разбиться на пары для новой лабораторной работы. Рэн не вызывается со мной (как бывало раньше), поэтому мне в партнеры назначают девушку по имени Тереза. У нее открытое, доброе лицо и аккуратное афро. И, что самое главное, ее не тяготит быть в паре со мной – улыбаясь, она без всяких возражений подсаживается ко мне. Пока мы ставим опыт, я украдкой поглядываю на Рэн, увлеченную разговором с Гектором; она упорно на меня не смотрит.

После домашки Рэн выходит во двор и направляется к качелям. Я иду за ней, внутри тошно от нарастающего напряжения. Я знаю, что мне придется с ней поговорить, но какая-то невидимая сила будто стреноживает меня, не дает мне шагать быстрее.

Я останавливаюсь в паре метров от ее одинокой фигуры, опускаюсь на качели, которые дальше всего. Ее, похоже, не удивляет мое появление – интересно, думаю я, пришла ли она сюда, зная, что я приду следом? Вполне в ее духе. Она добрая.

Я внезапно осознаю, как она мне дорога. Наверное, я знала об этом все время – просто не разрешала себе в это поверить. Решение я принимаю моментально: придется умолять – буду умолять. Я должна помириться с ней любой ценой.

– Рэн… Прости ме…

Она не ждет, пока я договорю.

– Ты подружилась бы со мной в то время?

Помедлив с ответом, я решаю, что врать не буду. Сейчас или никогда.

– Нет. Я бы на тебя и внимания не обратила.

Рэн кивает, словно убеждаясь в какой-то мысли.

– Потому что мне нравятся девочки?

– Твои вкусы – не причина всех твоих бед.

Ее брови взмывают вверх.

– Твоя авария – не причина всех твоих, хватит уже сваливать все на нее.

– Я… я не сваливаю.

– Я вчера ночью много думала, почему ты соврала. Гектор говорит, это потому, что тебе не все равно, что мы подумаем…

– Мне правда не все равно, – подтверждаю я, хватаясь за этот шанс.

– Но ты могла бы еще сто лет назад нам все рассказать, – нетерпеливо говорит Рэн. – Вместо этого ты придумала целую паутину лжи. Увязала все, что случилось, и получился большой клубок бреда.

– Все действительно связано…

Она яростно мотает головой.

– Нет, не связано. Ты смешала две вещи, которые не имеют друг к другу отношения. Ты попала в аварию не потому, что встречалась с ее бойфрендом у нее за спиной. Твоя авария – не какое-то там кармическое воздаяние за твой проступок. Ты приняла несколько отстойных решений, но все это были твои решения, так что, будь добра, отвечай за них. Ты могла бы отказать ее бойфренду, но решила этого не делать. Ты могла бы рассказать мне правду вчера вечером, но решила этого не делать. Меня не огорчает сам твой поступок – это уже в прошлом; ты не можешь изменить то, что уже случилось. Но ты можешь решить, как и что будет дальше. Ты можешь прекратить врать своим друзьям, Кара. А мы ведь твои друзья, разве нет?

– Я пыталась тебе рассказать, – тонким голосом говорю я. – Я правда хотела, но, наверное, испугалась. Я думала, что ты перестанешь со мной общаться, что возненавидишь меня, на что у тебя, конечно, есть полное право. Ты уже столько всего для меня сделала; я боялась, что если расскажу тебе, ты не захочешь иметь со мной ничего общего…

Рэн бросает на меня взгляд, говорящий: ну так, в общем-то, и случилось, правда?

– Ты соврала мне; Гектору же рассказала правду. В одну и ту же ночь.

И тут я понимаю, как это выглядит со стороны Рэн. Так, будто я предпочла парня подруге. Опять. Но все совсем не так. Хотела бы я объяснить ей, что это не так. Я не поэтому рассказала Гектору – я не пыталась приманить его. Скорее наоборот: он оказался слишком близко. Нужно было, чтобы он понял, кто я на самом деле.

– Рэн… Я понимаю, на что это, наверное, похоже, но…

– Послушай, Кара, – вновь перебивает она меня, – я не знаю, что там произошло между вами на каникулах. Я знаю, что ты рассказала ему про аварию несколько недель назад, – и не обижаюсь на тебя за это. Гектор умеет припереть к стенке, когда захочет. Когда я спросила у него, он сказал, чтобы я дождалась, пока ты сама мне об этом расскажешь, и меня это устроило. Я понимаю, почему ты не спешишь мне открыться, но ты же явно видела, что я не пытаюсь занять место Джи. Когда мы с тобой подружились, я вообще о ней не знала. Я просто пыталась быть тебе хорошей подругой…

– Ты – чудесная подру…

– Дай мне договорить, – осаживает она меня.

Я замолкаю, вцепляясь в деревянную скамью с такой силой, что занозы сами лезут под ногти.

– Пройдет некоторое время, прежде чем я снова смогу тебе доверять.

Я все киваю и киваю, ошеломленная ее терпимостью. Я обещаю себе сделать что угодно, лишь бы загладить вину перед ней, как-то исправить эту ситуацию.

– Прости меня, Рэн. Хотела бы я вернуть все вспять; хотела бы я рассказать тебе все с самого начала; хотела бы я все сделать иначе. Пожалуйста, знай, что мне очень жаль.

Я стараюсь вложить в эти слова все, что чувствую, все до последней капли. Кроме слов у меня больше ничего и нет; я должна сделать так, чтобы их было достаточно.

– Окей, Кара, – коротко говорит она, прежде чем снова исчезнуть в зарослях деревьев. – Но прошу тебя. Больше никакого вранья.

38

Следующим утром я долго не могу заставить себя выбраться из постели, хотя проснулась несколько часов назад. Стоило бы ликовать, что Рэн хватило великодушия дать мне второй шанс. Стоило бы постараться, быть не такой букой, не такой холодной, не такой собой… но я думаю только о том, что Джи мне второй шанс уже не даст. Что я уже не смогу рассказать ей, как мне жаль.

Рэн уходит завтракать, не дожидаясь меня, что следовало бы воспринять как побуждение к тому, чтобы вылезти из кровати. Я не прощена сполна – мне еще нужно доказать, что я заслуживаю доверия. Но я не могу заставить себя пошевелиться, руки лежат поверх одеяла и придавливают меня вместе с ним к постели, тело – тяжелое и нечувствительное, и впервые за долгое время я разглядываю свой шрам. Привычное желание прикрыть его сменилось беспримесной яростью, пригвоздившей меня к месту. Из-за него мне хочется кричать и беситься. Хочется вырвать его с мясом, освободить себя от этой травмы. Почему он – все, что мне досталось? Почему я отделалась такой мелочью в ту ночь, когда было потеряно так много?

Я выспалась так, как не высыпалась давно, и это меня тоже злит. Я закрываю глаза, приказываю себе уснуть, потому что тот сон не пришел ко мне сегодня ночью, и это кажется неправильным. Разве не я пыталась избежать этого сна неделями? Разве не я просыпалась в холодном поту, увидев ее лицо? Тогда откуда во мне эта острая нужда увидеть его снова? Откуда во мне этот страх от мысли, что сон больше не придет?

Кто-то открывает дверь без стука.

– Тебе пора вставать, – говорит Гектор. – Если не выберешься из кровати, то рискуешь пропустить захватывающий урок истории.

У меня нет сил, чтобы удивиться его появлению, – что он снова заявился в женское крыло. А может, меня просто больше ничего не удивляет. Я поворачиваю голову, чтобы его видеть. Даже такое незначительное движение требует от меня значительных усилий.

– Откуда?..

– Догадался. – Гектор театрально вскидывает брови. – Ты не пришла на завтрак, Рэн говорит, что у вас перемирие, поэтому я предположил, что проблема в этом. Давай, Калифорния, вставай. Вы с ней еще не все прояснили, и к тому же у нас тест на следующем уроке – внеплановая проверочная, так ведь у вас это называют? Ты же обожаешь проверочные.

– Внеплановые проверочные на то и внеплановые, Гектор. В этом весь их смысл – их устраивают, когда ты этого не ожидаешь.

– Да, ну я-то знаю, чего ждать, поскольку видел листочки с сегодняшней проверочной, – говорит он.

Я смотрю в потолок.

– На столе у месье Това?

– В ящиках с его бумагами, – как ни в чем не бывало отвечает Гектор. – Это тоже была проверка на ловкость. Их вообще-то довольно трудно вскрыть. Кажется, он подозревает, что это я. – Он откашливается. – Короче, я не поболтать сюда пришел. Я пришел, чтобы вытащить тебя из постели.

После вчерашнего мне стоило бы вести себя получше и с ним. Надо постараться. Я знаю, что должна постараться… но лишь качаю головой.

Он взмахивает рукой, указывая на мою кровать.

– Ты хочешь, чтобы я прямо влез туда и своими руками тебя вытащил? Серьезно?

– Ты не посмеешь, – говорю я. Тревога в моей голове пробивается сквозь оцепенение.

– Да ладно уж, Калифорния, – знаешь ведь, что посмею. – Гектор делает шаг к кровати и берется обеими руками за лестницу. Секунду мы проводим в молчаливом противостоянии, а потом он начинает взбираться вверх. – Я поднимаюсь…

– Пожалуйста, Гектор, мне только один денек нужен. Я не могу… Я чувствую… Я просто хочу тишины.

– Все у тебя нормально, Кара, – деловито говорит он. – С тобой не происходит ничего ужасного.

Глядя на него, с такой готовностью, с такой решительностью настроенного доказать мне, что все нормально, я переполняюсь стыдом.

– Пойдем, – он тянет за уголок одеяла. – Если день реально будет паршивый, сошлешься на плохое самочувствие.

Я поднимаю ладонь в знак капитуляции.

– Дай мне одеться хоть.

Его лицо растягивается в сияющей, обезоруживающей улыбке.

– Я тебя снаружи подожду, – произносит Гектор. И, зная его уже достаточно хорошо, я понимаю, что он готов прождать за дверью хоть весь день, лишь бы доказать, что он прав.

На то, чтобы одеться, у меня уходит вдвое больше времени, чем обычно. Но я делаю это ради парня, который стоит у меня за дверью.

– Не торопишься ты – хотя с чего бы? – говорит он, кладя руки мне на плечи и направляя вперед по коридору. Он вызывает лифт – тот сразу же открывает двери. – Заходи.

Я захожу – сама не знаю, почему. Возможно, потому, что, после того как он вытащил меня из постели, хочется, чтобы он считал меня нормальной – ну, или почти. Возможно, потому, что, когда он рядом, я верю, что способна на что-то невозможное, на невероятное. Как бы там ни было, я заставляю себя войти в клетку. Его нетерпеливость придает мне сил – это мы уже проходили.

Скрипнув, лифт замирает между этажами.

– Что происходит? – Моя тревога расползается во все стороны, занимая каждый уголок лифта. Я смотрю на Гектора, ожидая, что он обнадежит меня в своей привычной манере. – Почему он остановился?

– Не знаю, – равнодушно отвечает он. – Почему ты меня-то спрашиваешь?

– Потому у тебя обычно есть ответы на все вопросы, – огрызаюсь я.

– Сломался, наверное.

– Сломался, наверное? – переспрашиваю я – внутри нарастает ужас. – Ну так почини его!

– Не могу. Придется нам подождать.

Сползая спиной по стене, я оседаю на пол.

– Это надолго? До обеда все на уроках. Мы можем тут на несколько часов застрять.

– Я не телепат, – заявляет Гектор, садится на пол напротив меня и вытягивает ноги. Они упираются в стенку за моей спиной, подчеркивая, в каком крошечном пространстве мы оказались заперты. – И, упреждая твой вопрос, – здесь нет аварийной кнопки.

– Я не могу здесь быть, – говорю я, слыша, как в моем голосе проступает паника. Сердце бешено колотится в груди. Стены лифта начинают расплываться, движутся и нависают надо мной.

– Можешь, конечно, – возражает он и садится на колени так, что наши лица оказываются в паре дюймов друг от друга. Я жду, что он начнет меня подначивать, но вместо этого получаю простое и честное: – Можешь, потому что у тебя нет выбора.

Мое дыхание только учащается.

– Ты не понимаешь…

– Пойми сама. – Гектор берет мое лицо в ладони. Этот жест удивляет меня, я забываю дышать, вся моя концентрация заключена в этом моменте. Я сосредотачиваюсь на его лице, отвлекшись от всего остального, и где-то на заднем плане стены больше не смыкаются над нами. – С тобой здесь ничего не случится.

Я смотрю на него глазами, полными отчаяния.

– Зачем ты все это для меня делаешь?

– Я думал, это и так понятно. – Он тянет меня подняться. Мы смотрим друг на друга; воздух вокруг так и искрит напряжением. Секунды идут, и в уголке сознания я гадаю, чего он ждет. Но вместо того чтобы подступить ближе, он делает шаг назад, и в этот самый миг лифт оживает. Вместо ожидаемого облегчения я испытываю лишь одно разочарование.

– Видишь, – говорит Гектор, пока лифт со скрипом едет вниз. – Все не так уж плохо, правда?

Я ошарашена, что никак не связано с неполадками в лифте, но руки у меня не дрожат. Я пытаюсь отыскать в себе смелость сказать ему о том, что крутится в моей голове, но, прежде чем успеваю раскрыть рот, в поле зрения попадает панель с кнопками, и я замечаю красный тумблер с большой надписью «СТОП». Я перевожу взгляд с тумблера на Гектора, и выражение его лица меняется. На секунду вид у него становится виноватый, и этого мне оказывается достаточно, чтобы понять.

Меня разыграли.

Я теряю самообладание. Ни на секунду не задумавшись, я отвешиваю ему мощную пощечину.

– Пошел ты, Гектор.

Я выскакиваю из лифта и выбегаю сквозь двойные двери на улицу. Останавливаюсь, только когда руки упираются в кованую ограду. Вцепляюсь в ее край и перегибаюсь вниз. Выбежавший следом Гектор останавливается позади меня. Даже открытого пространства мне теперь недостаточно; я хочу оказаться как можно дальше от него.

Что я наделала? Позволила себе стереть все границы разумного. Минуту назад я расстраивалась, что лифт поехал.

Джи мертва.

Ее нет.

А я думала о другом. О Гекторе.

– Чего тебе от меня надо? – ору я на него, осмелев от ярости. – Какого черта тебе надо?

– Кара, послушай…

– Нет, это ты послушай! – кричу я. – Сначала ты рассказываешь мне свои секреты, потом целуешь меня, потом я рассказываю тебе свои, а ты меня прощаешь – поверить только! Ты меня прощаешь! – Я грубо, с неверием усмехаюсь. – А теперь еще это. Ты запер меня в лифте, хотя знал… знал… Ты намеренно сводишь меня с ума. Это что для тебя, игра? Я – игрушка?

– Не сердись на меня, – тихо произносит Гектор. – Я просто хотел тебе показать, что ты все можешь.

– Хотел мне показать… Знаешь, когда я в последний раз оказывалась заперта в таком же маленьком пространстве? Когда висела вниз головой в машине с моей мертвой подругой! Несколько часов! Ты хоть имеешь представление, что при этом испытываешь, Гектор? Когда часами торчишь рядом с лучшей подругой, пока ее тело остывает? Знаешь? Не знаешь, конечно! Тебя ведь из машины не вырезали!

Внезапно я снова оказываюсь там. Выдранные из платья темно-зеленые нитки свисают вдоль моего тела. Пайетки, смешавшиеся с кровью и осколками стекла, везде: на приборной панели, на потолке. Она тоже здесь: бледная, израненная, безжизненная. И я тянусь к ней, но правая рука не слушается. Я перевожу взгляд на руку – на рваную рану до кости. В глазах плывет, но нет, я должна оставаться в сознании. Я должна привести ее в чувство. Я пытаюсь дотянуться до нее левой рукой, но ремень безопасности слишком тугой, не дает мне сдвинуться с места. Так что я кричу на нее, приказываю ей очнуться. Очнись, Джи. Пожалуйста, очнись. Я повторяю эти слова снова и снова, пытаюсь вывернуться из-под ремня, пытаюсь высвободиться, пытаюсь разбудить ее. Очнись, Джи. Пожалуйста, очнись.

Гектор касается моего плеча.

– Кара, я…

Я взбешенно стряхиваю его руку.

– Держись от меня подальше, Гектор. Избавься от своей идеи спасти меня, принуждая делать всякое… О чем ты думал? Что станешь тем, кто волшебным образом меня исцелит? Что, сумев помочь мне, ты как-то искупишь вину за то, что не смог помочь брату и не можешь помочь матери? Хватит, Гектор! Я не пластырь, чтобы склеить твою разбитую семью.

На его лице проступает боль, но мне плевать. Я настолько зла, что других чувств во мне не осталось. Гектор делает глубокий вдох и подходит ко мне с протянутой рукой. Я отталкиваю ее. Он все равно приближается.

– Тебе уже лучше, Кара.

– Нет, не лучше, – ядовито сплевываю я. – То, что я наконец-то рассказала тебе все начистоту, не значит, что я исцелилась. Не значит, что я способна жить дальше… ВЗГЛЯНИ НА МЕНЯ! Я же не в себе! И это, по-твоему, лучше?

Он понижает голос.

– Ты напугана, Кара, и это нормально. Это значит, что все по-настоящему, это значит, что есть прогресс.

Я хохочу; мой смех звучит жестоко, безумно.

– Думаешь, меня пугает, что я иду на поправку?

Он не медлит с ответом:

– Да. Я это знаю.

Вот же она, прямо перед моим носом. Правда – в конце-то концов. Все, я сама это признала; я сказала это вслух – и я все еще жива. Прощение Гектора и Рэн продемонстрировало мне, что я способна жить дальше. Я признала свою вину, больше меня ничто не тяготит. Если я буду честна, если стану прикладывать усилия, я смогу выплыть из этой тусклой серости, смогу обрести новых друзей, смогу позволить себе влюбиться, снова что-то почувствовать. Смогу заново выстроить свою жизнь. Сны прекратятся, и я опять буду крепко спать.

Эта правда шокирует больше всего.

Если Джи не станет больше приходить ко мне во снах, забуду ли я ее? Если я буду жить дальше, значит ли это, что она останется в прошлом?

И я знаю, что где-то в тех глубинах души, куда я не отваживалась заглядывать прежде, живет та часть меня, которая не хочет двигаться дальше. Которая не хочет, чтобы у меня в поле зрения не было Джи. Потому что если я соглашусь жить без нее, это будет значить, что я с ней попрощалась, и если я попрощаюсь с ней, не решат ли сделать то же все остальные? И тогда смерть Джи потеряет значение. Она превратится в маленькое пятнышко в наших воспоминаниях; в пятнышко, на которое мы предпочитаем не смотреть, чтобы не провалиться снова в яму горя. Я слишком любила ее, чтобы вот так с ней расстаться. Она слишком особенная, слишком важная часть моей жизни, чтобы просто взять и превратиться в воспоминание. Если я не буду горевать по ней, если перестану испытывать вину за то, что причинила ей, я переживу ее смерть. И я не могу этого принять. Просто не могу.

Я чувствую, как разваливаюсь, как рассыпаюсь на мелкие кусочки, которые уже не склеить. Гектор обнимает меня, и я бьюсь в его руках, сражаюсь с ним, не желая, чтобы он ко мне прикасался. Я в бешенстве; я в агонии. И мне больно, как никогда прежде, – эта боль ослепляющая, ни с чем не сравнимая, непреодолимая.

Прекратив сопротивляться ему, я разражаюсь плачем. Все вокруг темнеет, и я ощущаю полное опустошение.

Эта печаль ничего не облегчает. Вообще ничего.

39

Слезы все не заканчиваются.

Я пла́чу за все те месяцы, на протяжении которых плакать не могла.

Я пла́чу, потому что не успела столько всего сказать.

Я пла́чу из-за пропасти, которая осталась у меня в душе вместо Джи.

Я пла́чу, пока окончательно не теряю чувство времени.

Я пла́чу, пока все окончательно не расплывается перед глазами.

Пока меня не начинает тошнить.

Пока я не начинаю задыхаться.

Пока не теряю сознание.

40

Я просыпаюсь от звука голосов. С минуту пытаюсь понять, где я. Это не наша спальня – я обнаруживаю, что лежу в обычной кровати (а не на чердаке), одной из множества таких же, что тянутся в ряд, отделенные друг от друга бело-зелеными шторами в полоску, которые расцветкой напоминают маркизы над окнами главного здания. Я смутно помню, как мне помогли сюда добраться, как кто-то переодел меня в пижаму, прежде чем я опять провалилась в никуда.

Руку – правую, со шрамом – что-то придавливает, и, опустив взгляд, я вижу, что на ней лежат – лицо скрыто копной рыжих волос.

– Где я? – Голос звучит хрипло – горло затекло от долгого сна и саднит от долгого плача. Давно такого не было.

Рэн резко садится, ее лицо озаряется румянцем облегчения.

– Ты в Меде, – говорит она.

Я прокашливаюсь и озадаченно моргаю.

– В чем?

– Эм-м, это специальная палата, где распоряжается сестра – школьная медсестра, я имею в виду, – объясняет Рэн. – Сюда кладут, если заболеешь. Но ты не больна, конечно, – поправляется она. – Просто, ну, ты отключилась, Кара.

Я смотрю на свои руки, лежащие поверх одеяла. Бесцветные, без ран.

– И давно я в отключке?

Отвечает мне другой голос.

– Почти двадцать четыре часа, – натянутым голосом говорит Фред. Я перевожу взгляд в ту сторону – он стоит у стены напротив. Он не один: рядом Гектор.

– Я весь день проспала? – Я прижимаю ладони к щекам. Они горят, в глаза будто песка насыпали, несмотря на долгий сон. Я смутно помню, что просыпалась несколько раз за ночь, вертелась и крутилась, но так толком и не проснулась. Внутри проклевывается стыд, но я изо всех сил гоню его прочь. – По шкале от одного до десяти, насколько опухшей я выгляжу?

Я жду грубости от Гектора – жду, что он продолжит свою игру, но вместо этого получаю серьезный и искренний ответ:

– Ты выглядишь абсолютно нормально, Кара.

Неправда. Мне стоило бы переживать о том, что я закатила перед ним катастрофическую истерику. Я обращаюсь к нему:

– Мне очень жаль… Я не знала, что так произойдет. Я…

– Тебе не за что извиняться, – перебивает Гектор, не глядя мне в глаза.

В его голосе звучит нечто, чему я не могу найти определения, – что-то вроде злости. В голове мелькает вопрос – как мы с ним тут сошлись, оба необратимо искореженные горем, и все-таки в совершенно разном состоянии. Как ему, потерявшему брата, удается так хорошо держаться? Как ему удается жить, избегая тени погибшего брата? С другой стороны, возможно, я вижу лишь то, что хочу видеть. Невозможно понять, насколько изменила Гектора эта смерть, потому что я его не знала, когда его брат еще был жив. Равно как и он знает меня только ту, какой я стала после смерти Джи. И я, живая и здоровая, узнала о потере Гектора только спустя пять недель знакомства с ним. Что это говорит обо мне? Что я до того зациклена на себе, что везде и от всех отгораживаюсь своей травмой, тогда как он сумел справиться со своей? Или его потеря, как и моя, напоминает о себе почти все время, но он просто лучше умеет это скрывать?

Открывается дверь, и заходит миссис Кинг.

– О, прекрасно! Ты проснулась, Кара. – Она окидывает взглядом моих посетителей. – И вы трое все еще здесь? Завтрак вот-вот начнется. Идите, займитесь своими делами. Навестите Кару попозже. – Ни один из них не двигается с места. Она резко хлопает в ладоши – эхо этого звука разносится по комнате. – Марш!

Словно разбуженные ото сна, все трое начинают шевелиться. В дверях Гектор оборачивается, и мы встречаемся взглядами. Он смотрит странно и несфокусированно, будто не видит меня.

После их ухода миссис Кинг подходит к соседней кровати и садится на нее. Я сажусь повыше, опираясь на подушки. На это у меня уходит немало сил; такое чувство, будто я не спала неделями, хотя только что очнулась от многочасового сна.

– Они готовы были здесь всю ночь просидеть, знаешь ли, – говорит миссис Кинг.

– Даже Фред?

Она понимающе улыбается:

– Даже Фред. Сестра Хелен не разрешила. В итоге они всю ночь просидели в общей комнате – так мне сказала мадам Джеймс. В пять утра она прекратила попытки загнать их в кровати. Они возвращались обратно каждый раз. Хотели быть здесь, когда ты проснешься. Думаю, больше всего они хотели, чтобы ты знала: тебе нечего стыдиться.

– Простите… – начинаю я.

Она изображает, что застегивает рот.

– Горе нельзя игнорировать, Кара. Ты слишком долго держала его в себе. То, что произошло вчера… произошло бы рано или поздно в любом случае.

Слеза тихо сбегает по моей щеке; я гадаю, всегда ли теперь так будет. Разрешив себе выплакаться, я, видимо, открыла шлюз.

– Как ты себя чувствуешь?

Я пытаюсь подыскать слова, но ни одно не приходит мне в голову.

– Гектор рассказал мне, что натворил, – говорит миссис Кинг и дотрагивается до моего плеча. – Что устроил в лифте. Если тебя это утешит, он заверил меня, что ему ужасно стыдно, но я все равно хочу, чтобы ты знала: он будет наказан как следует. Я назначила его на дежурство до конца учебного года.

– На дежурство?

– Ну, знаешь, всякие дела, которыми никто не хочет заниматься. Помимо всего прочего он будет укладывать младших по вечерам.

– Рэн тоже это делает…

– Да, – подтверждает она, – но Рэн сама вызвалась. До твоего появления она всегда производила на меня впечатление глубоко одинокого человека. Думаю, она, в первую очередь, вызвалась заниматься этим потому, что ей хотелось чем-то занять свои вечера. А вот Гектора общественно полезная работа никогда не привлекала.

– Он ведь не виноват в том, что я… ну, знаете, психанула, – тихо говорю я. – Я не обижена на него за то, что он остановил лифт, правда. Наверное, мне следовало ожидать от него чего-то такого.

Миссис Кинг стонет и бурчит себе под нос:

– Ох уж этот Гектор…

– Нет, я к тому, что, наверное, все давно к этому шло. Он – в своей бестолковой манере – пытался мне помочь.

– Думаю, ты права, – соглашается она, снимает очки и начинает протирать их своим джемпером. И смотрит на меня с задумчивым видом. – Вы с ним очень сблизились. Он будет скучать по тебе.

У меня замирает сердце.

– Скучать по мне? Почему? Я ведь никуда не уезжаю, правда?

– Сегодня утром я разговаривала с твоей мамой. Она хочет прилететь сюда и забрать тебя.

Я вытягиваюсь в струну.

– Она хочет забрать меня из Хоуп?

– Да, кажется, таковы ее планы.

Все, что случилось за последние несколько дней, проносится у меня в голове на быстрой перемотке. Крыша. Лифт. Слезы, неудержимые и опустошающие. Но были и другие моменты. Когда Гектор вытащил меня из кровати, хотя я думала, что не способна пошевелиться. Все трое у моей постели, когда я пришла в себя. Никогда прежде друзья не навещали меня в больничной палате. Я думаю о том, каково мне будет лишиться и их. Какой была бы моя жизнь, не попади я сюда. Меня пронзает боль.

– Не разрешайте ей этого делать, – взволнованно прошу я.

– Ты хочешь остаться?

– Остаться здесь – мой единственный шанс выплыть, – говорю я, потому что в глубине души понимаю: какие бы сложности меня здесь ни ждали, вариант с отъездом куда хуже. Но при виде выражения ее лица меня обжигает другая мысль. – Если только вы сами не хотите, чтобы я уехала? Я знаю, что доставила немало хлопот с тех пор, как приехала сюда.

Миссис Кинг хмурится.

– Разумеется, я бы хотела, чтобы ты осталась, но решать это, конечно же, не мне.

Меня затапливает облегчением.

– Я ей позвоню. Я скажу ей, что хочу остаться. Ей придется согласиться.

– Я обещала ей, что попрошу тебя позвонить, как только ты проснешься, так что это хорошая идея. – Миссис Кинг достает телефон из кармана брюк, но отдает его мне не сразу. – Прежде чем ты это сделаешь, хочу, чтобы ты знала: ты можешь уехать отсюда, Кара. Если считаешь, что дома тебе будет лучше, я не хочу, чтобы тебе казалось, будто тебя вынуждают здесь остаться. Мы с мистером Кингом прикладываем все силы, чтобы нашим ученикам было хорошо в этом месте, но я знаю, что это не всегда возможно. Мы помогли здесь многим, но некоторым – не смогли… – Миссис Кинг осекается, и я задаюсь вопросом, не брата ли Гектора она имеет в виду.

Она встает.

– Скоро вернусь. Позвони маме – ей не терпится с тобой поговорить.

– Ты плакала, – говорит мама так, будто ей в это не верится.

У меня срывается голос.

– Мам…

– Все в порядке, Кара. Я за тобой приеду. Отправить тебя туда было дурацкой идеей. Я просто думала… Я была в отчаянии.

Я набираю в грудь воздух, чтобы успокоиться.

– Я не хочу, чтобы ты за мной приезжала.

– Я могу понять, чем тебя расстроила. Я могу понять, почему ты не хочешь меня видеть после того, как я отправила тебя туда, но мы вернемся домой и…

– Я хочу остаться тут, мам, – объясняю я – в моих словах звучит уверенность. – Я должна.

– Ты ничего не должна, дорогая. Ты можешь вернуться домой. Я должна быть рядом с тобой, – говорит мама. Я слышу ее отрывистые вздохи и гадаю, не расплакалась ли в конце концов и она.

Я качаю головой и только потом вспоминаю, что она меня не видит.

– Я должна справиться сама.

– Я прилечу.

– Нет, мам, все в порядке. Я в порядке, честно. – Это не совсем правда, но сейчас я ближе к этому состоянию, чем когда-либо.

– Твои учителя, твой папа – все они говорили, что ты вроде как справляешься, – сбивчиво, надрывно произносит она. – И я просто оставила тебя там… Почти с тобой не общалась… я думала, что лучше оставить тебя в покое.

– Ты была права. Отправив меня сюда, ты поступила как нельзя лучше, мама.

– Судя по всему, там ты гораздо быстрее пошла на поправку, чем здесь. – Ее голос звучит настойчиво. – И хорошо, что спустя столько времени ты все-таки съездила в Лондон…

– Наверное, да.

– Дорогая, ты точно уверена, что хочешь остаться?

– Точно, мам.

– Мы еще все обсудим, когда ты вернешься домой на Рождество, ладно? Ты ведь прилетишь, правда?

– Конечно, – неуверенно отвечаю я. А потом до меня доходит: она ревнует, боится, что я снова попрошусь к отцу. Меня захлестывает внезапный прилив любви к моей глупой маме.

– Вот тогда я за тобой и прилечу, – жестко добавляет она. – Не обсуждается.

– Окей, мам. – А потом я добавляю натянутым, извиняющимся тоном: – Я буду чаще тебе звонить, больше тебе рассказывать. Обещаю.

Мама смеется. Я слышу в этом смехе грусть, сожаление… а еще облегчение и любовь. И несмотря на то, что по моему лицу струятся слезы, я тоже смеюсь.

Через полчаса возвращается миссис Кинг.

– Ну так что решили? Останешься или уедешь?

Я отдаю ей телефон и смахиваю с глаз остатки слез.

– Остаюсь.

Она сияет.

– Чудесно. Это правда чудесно, Кара.

– Мне надо на уроки? – спрашиваю я, думая о том, как все это напоминает юбилей школы. Интересно, все уже в курсе случившегося?

Миссис Кинг качает головой.

– Думаю, тебе стоит отдохнуть денек. Взять тайм-аут, дать себе время все переварить. А еще я думаю – и я обсудила это с твоей мамой, – что тебе следует начать заниматься с нашим школьным психологом.

– И мама согласилась с вами, да? – удивленно уточняю я.

– Выговориться бывает полезно, – говорит она. – Ты ведь и сама успела в этом убедиться?

В некотором роде да.

41

Тем вечером в общей комнате стоит взволнованный галдеж, причину которого я вскоре обнаруживаю – на доске объявлений висит большой плакат. Золотой вязью на нем написано «Зимний бал», а внизу стоит дата: последний учебный день семестра.

Когда я вхожу, голоса затихают, по комнате расползаются приглушенные шепотки. Я подумываю смыться, но тут меня окликает Рэн. Она жестом подзывает меня к себе – они с Фредом сидят на подоконнике. Она придвигается к нему, освобождая для меня место рядом.

– Мы переживали… думали, что, может, ты уехала.

Позади них в эркерном окне видно располосованное небо. Разноцветные участки – огненно-рыжий, сиреневый и темно-синий – сливаются воедино в лучах заходящего солнца.

Я сажусь возле Рэн, чувствуя, что притягиваю взгляды.

– Была такая вероятность, – тихо говорю я, выдыхая с облегчением, когда вокруг возобновляется галдеж. – Утром мама грозилась приехать и увезти меня отсюда.

– Но ты остаешься?

– Остаюсь, – отвечаю я, внимательно наблюдая за ее реакцией.

– Это хорошо, – произносит Рэн. Я вижу, что она действительно так думает.

– Где Гектор? – спрашиваю я, внезапно осознав, что его не видно.

– С сегодняшнего вечера он на дежурстве, – сообщает Рэн, поднимаясь, – так что, наверное, загоняет младших в кровати. Кстати, я сегодня тоже дежурю у девочек. Увидимся в спальне, Кара. – Она кладет руку мне на плечо. – Знаешь, я правда рада, что ты остаешься.

Когда она уходит, мы с Фредом молча сидим в своем уголочке общей комнаты.

– Ты все-таки был прав насчет меня. – Я делаю первую подачу, решив раз и навсегда разобраться с напряженностью между нами. Он ждал у моей постели, пока я очнусь; я обязана ему как минимум этим.

– Ну ты и правда кое-что скрывала, – немного застенчиво отзывается он.

– Да, – подтверждаю я. Что тут еще скажешь?

– Я не пытался разозлить тебя просто из вредности – ты же сама это понимаешь, да?

Я не знаю, что на это ответить, поскольку понимаю – я ведь и не пыталась узнать его поближе.

Остатки света за окном тускнеют; хлопья снега кружатся в воздухе, оседая на оконных рамах. Я пытаюсь придумать, как бы понормальнее ему ответить. Оба раза, когда мы с Фредом общались наедине, заканчивались ссорой, и когда мы сталкиваемся взглядами в непривычно спокойной обстановке, на уме у обоих явно одно и то же.

– Пожалуй, лягу сегодня пораньше, – говорит он и встает.

– И я.

На лестничной площадке мы расходимся в противоположные стороны, и я украдкой улыбаюсь с облегчением. Возможно, мы с ним еще поладим.

На следующий день уроки проходят без происшествий, и я задерживаюсь допоздна в оранжерее, доделывая домашку, которую пропустила, пока лежала в Меде. Тут безлюдно, если не считать парочки таких же отстающих. В дальнем углу библиотекарь выдает Гектору внушительную охапку книг. Я жду, когда он посмотрит на меня, но этого не происходит: он переносит книги на ближайший стол и начинает раскладывать их по стопкам.

Я собираю свои вещи и робко приближаюсь к нему, думая только о том, что мы так и не общались с тех самых пор, как я впала в истерику у него на глазах во дворе школы.

– Я тебя толком сегодня не видела, – тихо говорю я.

– Да, немного суматошный день вышел, – произносит он, не отвлекаясь от книг.

На секунду мне кажется, что Гектор сейчас задаст мне вопрос, но он отворачивается и поднимается по лестнице на балкон. Сквозь проемы в темном деревянном ограждении я наблюдаю, как он беспорядочно втискивает книги на полки.

– Послушай, Гектор, насчет того, что случилось…

Его руки застывают, вцепившись в одну из полок.

– Я перегнул палку.

– Ты не виноват…

– Кара, я так больше не могу, – перебивает он и наконец смотрит мне в глаза.

Я поднимаюсь на балкон, чтобы быть с ним вровень.

– Так – это как? Ты же ничего не сделал?

Гектор улыбается, но улыбка выходит кислой.

– Слушай, Кара, ты тогда сказала, что я надеялся тебя исцелить…

– Я была зла, когда сказала это, Гектор. Прости, я не имела в виду…

Он останавливает меня жестом.

– Ты была права. Я пытался помочь тебе, Кара.

– И у тебя получилось.

Он смеется, но звучит это гулко, как эхо, которое вот-вот утихнет.

– Нет, не получилось.

– Ну, я тебя и не просила помогать мне…

– Да, ну, пройти мимо тебя было трудно. Ты бы видела себя, когда только приехала сюда.

– Я знаю, знаю – мне тогда было паршиво.

– Кара, «паршиво» – не то слово. У тебя был такой вид, будто ты не решила, что делать дальше: то ли выпилиться окончательно, то ли вернуться к жизни. Я сразу же его узнал…

– Из-за брата, – вставляю я.

– Я упустил этот момент с братом, – с горечью говорит Гектор. – Мне не хотелось совершить ту же ошибку и с тобой. И все шло так хорошо… Тебе стало гораздо лучше, Кара; мне хотелось, чтобы ты поняла, как здорово продвинулась. Я решил, что, пережив «поломку» лифта, ты осознаешь это сама… но, знаешь ли, все у нас с тобой очень запуталось. Ты слишком глубоко впустила меня в свою жизнь, я слишком глубоко впустил тебя в свою. Правда в том, что я не планировал заходить так далеко.

На сердце мне ложится камень, который тяжелеет с каждой секундой.

– Что ты имеешь в виду?

Он избегает моего взгляда.

– Кара, я… я больше не могу служить тебе опорой.

– Служить мне опорой? – Я ошарашенно смотрю на него – лицо серьезное, в глазах – жестокость. Неужели между нами больше ничего и нет? Я для него – проект, способ утолить чувство вины? Я делаю резкий вдох. – Что ты пытаешься сказать?

– Я пытаюсь сказать, что сейчас, наверное, будет лучше, если…

– Если что? – спрашиваю я и слышу, как звенит отчаяние в моем голосе.

– Если я оставлю тебя в покое, – заканчивает Гектор, и эти слова придавливают меня своим смыслом.

Я смотрю на него в упор, мысленно велю ему передумать, но его лицо непроницаемо, ничего не выражает.

– Ладно, – выдавливаю я и ухожу прочь, пока он не заметил, как меня ранили его слова.

Я торопливо шагаю по коридору, ведущему в холл, и смаргиваю слезы, из-за которых стены в темных панелях расплываются перед глазами. Я так спешу оказаться в своей комнате, подальше от всех, прежде чем разрыдаюсь в полную силу, что врезаюсь в кого-то у подножия лестницы. Отступив на шаг, я узнаю свою новую напарницу с биологии – Терезу.

– Полегче! – восклицает она, хватаясь за перила, чтобы не упасть, а затем, заметив выражение моего лица, добавляет: – У тебя все в порядке?

– Сойдет, – резко отвечаю я.

Она смотрит на меня с недоумением, но с расспросами не лезет.

– Я тебя искала. Ты знаешь, что тебя письмо ждет на стойке с корреспонденцией?

– Чего?

Тереза по-доброму улыбается.

– Тебе письмо пришло.

– Мне?

Она кивает.

– Весь день там тебя ждет. Прости – надо было сразу его забрать, но я не знала – вдруг ты намеренно его оставила? Тебе сюда. – Она показывает на дверь справа от нас.

Я неохотно бормочу «спасибо» и открываю дверь, за которой обнаруживается массивный стол из красного дерева. В центре стола лежит всего одно письмо. При виде почерка у меня перехватывает дух. Эти неопрятные каракули знакомы мне не хуже маминых. Дома у Джи ее мама Карен везде оставляла записки. Джи сама удивлялась, когда мы находили их в самых неожиданных местах: на пульте от телевизора – с запретом включать его, пока мы не сделаем домашнее задание, на холодильнике – с рассказом о том, какой перекус она для нас приготовила. Мы даже тренировались подделывать ее почерк, чтобы писать себе освобождения от физры. Но сейчас это не вызывает у меня улыбку. Письмо Карен пришло как по заказу: напомнить мне, что мой прогресс – полная противоположность той трагедии, которую я оставила в прошлом.

Я прячу письмо в рукав и иду прямиком в спальню, где достаю его и разглаживаю у себя на коленях. Штемпель незнакомый: это письмо отправили не из Штатов. Я делаю глубокий медленный вдох и осторожно вскрываю конверт. Внутри открытка. Подпись гласит: Венеция, мост Риальто. При виде фотографии я вздрагиваю. Джи мечтала побывать в Венеции; родители обещали свозить ее туда после того, как она окончит школу. Пару лет назад она только об этом и твердила.

– Представь, Кей: целый город на воде, – говорила она.

Открытка дрожит в моих руках, но я заставляю себя перевернуть ее.

Кара,

Мы наконец-то решились на путешествие в Европу – если уж не вместе с Джорджиной, то хотя бы в память о ней.

Я знаю, что мы давно не виделись, но в следующие выходные мы будем неподалеку от тебя и подумали, что можем заглянуть в твою новую школу. Мы связались с директором и обо всем договорились, так что увидимся в следующую субботу.

Карен и Тед

У меня такое чувство, будто я тону. Так вот зачем они мне написали. Я не видела их с тех пор, как лежала в больнице. Они навестили меня всего дважды; мы все понимали, почему для них это тяжело. Всякий раз, увидев меня, они задавались вопросом, которым я задаюсь каждый день: почему я выжила, а их дочь – нет?

Когда через час Рэн возвращается в спальню, я показываю ей это послание. Она терпеливо расшифровывает его смысл вместе со мной. В конце сообщения нет никаких «наилучших пожеланий», но, с другой стороны, Карен никогда раньше мне не писала, и я не знаю, использует ли она вообще такие выражения. И еще обращение «Кара». Выглядит формально, отстраненно – обычно она ко всем обращается «дорогая». Неужели она не написала бы «дорогая Кара», если бы действительно соскучилась по мне?

На следующий день я нахожу на кровати записку. Она от миссис Кинг: сообщает, что, когда приедут Кантеры, за мной кого-нибудь пришлют.

Я забываю о Гекторе; я забываю обо всем, что меня тревожило. Теперь меня занимают одни вопросы.

Зачем спустя столько времени родителям Джи встречаться со мной, когда я на другом конце света?

Неужели нам еще есть что сказать друг другу?

42

В городке проходит зимняя ярмарка, и всем в школе разрешают ее посетить. Рэн зазывает меня съездить туда после домашки, говорит, что это поможет мне отвлечься от предстоящего визита Кантеров. Я и не возражаю, радуясь поводу проветриться.

Главную площадь заполняют сотни маленьких деревянных лотков, их крыши прогибаются под толстым слоем нетронутого снега. Город увешан зигзагами разноцветных светящихся гирлянд, протянутых от здания к зданию. Ель в центре площади успели нарядить – с ее ветвей свисает множество крошечных новогодних игрушек.

Мы перемещаемся от одного лотка к другому: один от пола до потолка увешан блестящими рождественскими сувенирами; в другом на столе разложены теплые шарфы всех мыслимых оттенков. А еще есть целый ряд лотков с едой, где в воздухе висит густой аромат глинтвейна. Мы застреваем у того, где продаются крошечные модели зданий, отлитые из шоколада, а в другом пробуем образцы сыра и чатни, выложенного на куски теплого багета. В конце концов, устав слоняться, мы останавливаемся на краю ярмарки и покупаем по кружке горячего шоколада. Вырубленные изо льда скамейки накрыты меховыми ковриками.

– Какой она была? – осторожно спрашивает Рэн. Нет нужды уточнять, кого она имеет в виду.

– Эм-м…

– Можешь не рассказывать, если не хочешь, – добавляет она. – Прости, сама не знаю, зачем спросила. Не стоило.

– Нет, все нормально, – отвечаю я, а затем делаю большой глоток шоколада, чтобы оттянуть время. Он густой, приторный, но удивительным образом успокаивает. – Я просто не знаю, как ответить. Она была непростым человеком…

Я пытаюсь понять, как ее лучше описать. Если бы мне задали этот вопрос год назад, я бы сказала, что она была хорошенькой, популярной, веселой… Сейчас кажется, что ни в одном из этих слов не осталось смысла.

– Вы с ней были похожи? – подсказывает Рэн.

Я сглатываю.

– Она была лучше, чем я, более надежной. – Слова встают у меня поперек горла.

Я тщетно стараюсь подобрать слова, чтобы описать Джи как можно точнее. Слова все никак не находятся. Я пытаюсь представить ее, но единственный ее образ, который приходит на ум, – тот, что в машине. Меня заполняет острое желание восстановить в памяти, какой она была, прежде чем… Прежде чем что? Прежде чем ее образ окончательно сотрется из памяти?

– Она не спускала другим дурные поступки, – продолжаю я, подавляя эту мысль. – Вот такой она была преданной подругой. Защищала своих друзей.

– Как думаешь, ей бы понравилось здесь? – спрашивает Рэн; в ее глазах отражаются яркие огни площади.

– Она возненавидела бы холод, но была бы в восторге от выбора парней, – отвечаю я и чувствую, как уголки губ расползаются в улыбке. – Она всегда говорила, что хотела бы встречаться с кем-нибудь из Европы.

Рэн улыбается.

– Ну, у нас тут не то чтобы отборный материал.

Я смеюсь, а затем, воспользовавшись моментом, меняю тему:

– Вы с Фредом вроде помирились, да?

Она шумно сопит.

– До конца пока не очень понятно, – признается она. – Скажем так: я думаю, что он больше не захочет приезжать ко мне на каникулы.

– Может быть, оно и к лучшему? – предполагаю я.

– Может быть? – откликается Рэн, и это звучит так, будто она сама задается подобным вопросом.

– Знаешь, ты ведь можешь просто рассказать родителям правду.

Она смотрит на меня со смесью изумления и скепсиса.

– А ты можешь поступиться своей гордостью и признаться Гектору, что к нему чувствуешь.

Я закашливаюсь, подавившись горячим шоколадом.

– Я не… я… Да нечего расск… И вообще, не меняй тему.

Рэн хохочет при виде моего лица, громко и беспечно.

– Не так уж все и просто, понимаешь теперь?

– Да нет, просто, – говорю я без тени юмора в голосе. – Гектор сказал, что больше не хочет проводить со мной время. Сказал… Он буквально сказал, что устал быть мне опорой.

Она сверлит меня взглядом, вид у нее раздраженный.

– Он не серьезно, Кара.

– О, я уверена, что вполне серьезно. Он сказал, что мы слишком сблизились. И что он оставит меня в покое. – Я больше не храбрюсь и, поморщившись, тихо добавляю: – Ты бы слышала, как это прозвучало.

– Люди часто говорят гадости, когда им больно.

– Но ведь это логично, – возражаю я. – Поначалу я не могла взять в толк, почему он уделяет мне столько внимания. Потом, когда я узнала про его брата, стало понятнее. Я думала, что мы с ним, ну, что мы понимаем друг друга.

– Так и есть. – Рэн качает головой. Шоколад выплескивается из ее стакана на меховой коврик, и она принимается торопливо его стирать, чтобы не осталось пятна. – Послушай, Кара, я думаю, он все еще не оклемался после Лондона. Иногда, чтобы прийти в себя после возвращения в Хоуп, у него уходит неделя или даже больше. Думаю, ему очень непросто даются поездки домой – особенно в этот раз. И еще я думаю, что он был шокирован случившимся в то утро. – Она виновато улыбается.

– Я думаю, что ты слишком великодушна, – говорю я. – Он признался, что я для него что-то вроде проекта.

Рэн опускает кружку и обращает на меня все свое внимание.

– Если бы так и было, он бы ни за что не рассказал тебе про Сантьяго. Кара, после того, что произошло с его братом тем летом, он разговаривал со мной и Фредом об этом всего один раз. Он сказал, что вообще не хотел об этом говорить. Ему не нужны были от нас ни жалость, ни сочувствие, ни что-либо еще. Он просто хотел забыть об этом. Сомневаюсь, что он вообще обсуждал это с тех пор хоть с кем-то. Кроме тебя.

Я мотаю головой.

– И сестры.

– Ну, может, они обсуждают это во время каникул. Я ничего об этом не знаю.

– Или когда по телефону разговаривают?

Рэн качает головой:

– Гектор отсюда почти никому не звонит. То есть он иногда созванивается с мамой, и на этом все.

– Все не так, – в замешательстве говорю я. – Он каждое утро ждет звонка Валерии.

Она вскидывает брови, по-настоящему удивившись.

– Впервые слышу. Хотя звучит логично – Фред жалуется, что он встает безумно рано. Ну вот, пожалуйста. С чего бы ему рассказывать тебе о том, чего не знаем даже мы с Фредом, если он относится к тебе как проекту, если ему на тебя наплевать?

– Нельзя ранить тех, на кого тебе не наплевать.

– Люди всегда ранят самых близких. – Ее рот складывается в улыбку сочувствия. – Поэтому так и больно.

Сказать по правде, мне больно – слишком больно, – и от слов Гектора до сих пор саднит внутри, как от свежих ран.

– Я не могу больше об этом говорить, Рэн, – произношу я серьезно. – Пожалуйста. Я не могу больше говорить о нем.

43

Всю следующую неделю я не отваживаюсь снова подняться на крышу. Более того, я вообще нигде не встречаю Гектора, кроме как на уроках. Даже если я и просыпаюсь посреди ночи, что случается все реже и реже, я заставляю себя остаться в постели. И, поскольку я с ужасом предвкушаю приезд родителей Джи, время проходит быстрее.

В субботу после обеда я отправляюсь в оранжерею под предлогом заняться домашкой. Я поднимаюсь на балкон, взбираюсь все выше и выше, пока не оказываюсь достаточно далеко от всех, кто корпит над заданиями внизу. Чем выше я забираюсь, тем темнее становится вокруг – прозрачная крыша завалена толстым слоем снега. Я задаюсь вопросом, как стекло не ломается под его весом, как ему удается выдержать такую тяжесть.

На уровне четвертого этажа я отыскиваю круглую нишу для чтения, спрятанную между двумя рядами книжных стеллажей и вырезанную из того же темного дерева. Стянув с полки книгу наугад, я залезаю в нишу и, устроившись там с книгой, открываю ее где-то на середине. Я не пытаюсь вчитаться; слова плывут перед глазами, сердце громко колотится. Я изо всех сил пытаюсь успокоиться, но чем больше усилий я к этому прикладываю, тем хуже становится. Мои тело и разум тянут меня в разные стороны, и я зависаю непонятно где, пока до меня не доносится звук чьих-то шагов, стучащих в унисон с моим сердцем. В тот момент, когда этот шум становится почти нестерпимым, все внезапно затихает.

– Так вот где ты прячешься. – Мой взгляд падает на лестницу, где мистер Кинг театрально держится за бок. – Опасная затея – вынуждать человека такого преклонного возраста преодолевать столько ступенек.

Я настороженно распахиваю глаза. Он совсем не старый – ему максимум около шестидесяти. Вблизи становится заметно, что в его каштановых волосах пробивается седина, кожа вдоль подбородка чуточку обвисла. На нем темно-синий костюм, желтый галстук с рисунком в виде снежинок и очки в черной оправе. Он улыбается.

– Двигайся, – говорит он и присаживается в ту же деревянную нишу. Она рассчитана только на одного. Ее бока загибаются вверх, поэтому, когда он садится, мы оказывается в некомфортной близости друг от друга.

– Они уже здесь?

– Скоро будут, – отвечает директор и, забрав у меня книгу, которую я типа читаю, захлопывает ее. Только сейчас я замечаю титул: «Жизнь в Средние века: социологический анализ». – Легкое чтение?

– Я не особенно вчитывалась.

– Пришла сюда отвлечься? – уточняет он. Я киваю. – Знаешь, думаю, нам с тобой стоило пообщаться раньше. Это полностью мое упущение. – Вокруг его глаз собираются морщинки. – Но, знаешь, у нас с тобой есть нечто общее. Я тоже потерял лучшего друга примерно в твоем возрасте.

– Сочувствую, – это слово само срывается с моих губ. Звучит не к месту, конечно. Это банальная инстинктивная реакция на трагедию, в которой нет никакого смысла.

– Не стоит, – говорит мистер Кинг. – В отличие от тебя я не был рядом с ним, когда это случилось. И он был чуть старше твоей подруги, хотя ненамного. Он умер, когда ему было чуть за двадцать. Но я все равно предпочитаю думать, что ему стоило прожить дольше. Школа, знаешь ли, – это не настоящая жизнь. Это то, к чему тебя обязывают, так? Закончив ее, ты начнешь самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Сама решать, чем действительно хочешь заниматься. Никаких обязательных к посещению уроков и отбоя строго по часам – скоро ты сможешь устанавливать собственные правила. Правда, нас с другом в этом возрасте не особенно волновали правила. Вряд ли мне стоит тебе об этом рассказывать, – продолжает он. – Дурной пример, знаешь ли. Миссис Кинг меня убьет.

Я невольно улыбаюсь.

– Миссис Кинг очень добра ко мне.

– Она уникальная женщина, – говорит он. И жестом обводит пространство вокруг. – Я бы не сумел выстроить все это без нее. Она не знала моего друга так, как я, но видела, как на меня повлияла его смерть. И понимание, полученное после этого опыта, вложила сюда.

– Какое именно? – не сдержавшись, спрашиваю я.

– Что жить и выживать – не одно и то же. – Мистер Кинг поворачивается ко мне и смотрит на меня в упор. – Она, моя жена, помогла многим ученикам. И это не для развлечения или рекламы школы – она прикладывает все свои силы, чтобы ученики провели здесь время с максимальной пользой, и считает личным провалом, если они уезжают отсюда в худшем состоянии, чем когда прибыли. Особенно после истории с…

– Сантьяго, – заканчиваю я за него.

– Гектор тебе рассказал? – спрашивает директор, и его глаза вспыхивают за очками.

– Она не виновата… в его смерти, – говорю я.

Он многозначительно смотрит на меня.

– Но ведь чувство вины так легко прилипает к тебе, согласись?

Я перевожу взгляд с него вдаль, за окно, на улицу, где в кои-то веки не идет снег. Деревья не шевелятся, они окоченели, как и я.

Мистер Кинг поднимается и протягивает мне руку, предлагая встать.

– Если я что-то и усвоил в жизни, Кара, – это то, что, даже не будучи виноватым, ты можешь все равно испытывать чудовищное, непреодолимое чувство вины.

Я вылезаю из ниши и следую за ним к лестнице.

– Как звали вашего друга?

– Чарльз Хоуп. – Он улыбается, а до меня доходит, что это значит. – Почти тридцать лет прошло с тех пор, как он умер, можешь поверить? Поразительно, как время летит.

Следующие слова вырываются у меня непроизвольно, и я сразу же жалею, что он их услышал:

– Это невыносимо.

Директор с озадаченным видом оборачивается на полпути к лестнице.

– Почему?

– Теперь я боюсь взросления еще сильнее прежнего.

– Но ты ведь подросток, – изумленно говорит он. – Разве не хочет каждый подросток повзрослеть как можно скорее? Я вот хотел. Мы с Чарльзом в те времена только и мечтали о том, чтобы вырасти и стать мудрее, избавиться от всех ограничений юности. Мы не хотели быть молодыми – хотели сразу стать взрослыми. Думали, что взрослым живется лучше.

Я набираю в грудь воздух и думаю о Джи. Ей всегда будет семнадцать, она никогда не повзрослеет, никогда не испытает того, что мы надеялись пережить вместе, того, что я успела пережить без нее за минувший год.

– Чем старше я становлюсь, тем младше остается она. Расстояние между нами только растет, и этого никак не изменить.

– Разумеется, не изменить, – говорит директор.

Я хмурюсь.

– Что вы имеете в виду?

– Ты уже пережила худшее – и уцелела. Назад пути нет, только вперед. Время имеет значение только для тех, кто жив. И это время теперь принадлежит тебе.

Я обдумываю его слова, но решаю не комментировать их.

– Какой вообще смысл во всем этом, если мы все равно умрем? Уйдем в небытие. Ничто из того, что мы делаем, не переживет нас.

– Нет, переживет, – возражает мистер Кинг. – Твоей подруги уже нет, но все, чего вы с ней достигли вместе, продолжает жить. Она будет твоей планкой – того, что ты ждешь от дружбы. Того, как ты держишься, переживая не испытанное прежде, сталкиваясь с тем, что не успела разделить с ней. Того, как ты любишь. Она будет с тобой, внутри тебя до конца твоей жизни.

– Этого недостаточно.

– Ничего не поделать, – говорит он. – Это урок, который непросто усвоить в твоем возрасте, Кара, но рано или поздно с ним приходится столкнуться – всем нам.

– Усвоить, что все мы умрем?

– Я бы скорее сказал: усвоить, что ты все еще жива.

– Я знаю, что я жива, – ворчу я.

– Правда? – Он прищуривается. – Точно знаешь?

44

Дать задний ход уже не выйдет. Пусть я и знаю, что Кантеры отправились в Европу не ради того, чтобы навестить меня, но, чтобы доехать сюда, им пришлось серьезно перестроить планы. Нельзя просто проехать мимо школы Хоуп; она стоит на обрыве горы, на отдалении от всех и вся – именно за это я и полюбила ее.

Шагая за мистером Кингом по коридору с зеленым ковровым покрытием, я не могу отделаться от мысли, что с неохотой преодолеваю этот путь – обратный путь к самым жутким и мрачным моментам моего прошлого. Прошлого, от которого я стремлюсь отдалиться; прошлого, которое мне все советуют оставить в прошлом.

Когда мистер Кинг открывает дверь в кабинет, меня пригвождают к месту две пары глаз. Они выглядят печальнее, чем мне помнится; они – смесь воспоминаний и настоящего.

Миссис Кантер встает.

– Кара.

Как приветствовать обездоленных родителей твоей лучшей подруги? Расплакаться. По крайней мере, я так и делаю. Шагнуть вперед. Сказать что-то нечленораздельное. Попытаться выразить, как тебе жаль. Разрыдаться в голос.

– О, дорогая, – говорит миссис Кантер, подходит и прижимает меня к себе. Мистер Кантер позади нее наблюдает за этой сценой. Он тоже встает, нервно прячет руки в карманы. – Мы не хотели расстраивать тебя своим приездом. Этого нам хотелось меньше всего на свете.

– Я не понимаю, зачем вы приехали, – выдавливаю я между всхлипами.

– Чтобы повидаться с тобой, конечно, – отвечает она, еще сильнее стискивая меня в объятиях, и утешающе гладит по спине. – Чтобы узнать, как у тебя дела.

Так едва ли не хуже. Как она находит в себе силы, чтобы утешать меня? Как жестоко с моей стороны вообще допускать такое. Я отстраняюсь от нее и отступаю на шаг, создавая между нами дистанцию, которую ей, наверное, хочется иметь.

– Кара, может, зайдешь и присядешь? – В поле зрения возникает миссис Кинг. Она обводит приглашающим жестом комнату, которая изменилась с тех пор, как я здесь была. Диван передвинули в середину, и теперь он стоит напротив камина, а по бокам – два кресла, которые смотрят на него. Я опускаюсь в одно из кресел. Столько недель прошло с того момента, как я сидела здесь; столько всего изменилось.

– Миссис Кинг рассказывала нам, как вам здесь живется, – с воодушевлением в голосе говорит миссис Кантер. – Я так понимаю, намечается довольно классный бал.

– Простите.

Она непонимающе хмурится.

– За что ты извиняешься?

– За бал, – заикаясь, начинаю я, но не могу справиться с дрожью. – Это так глупо… так бессмысленно.

– Почему это бессмысленно?

Слова выплескиваются из меня:

– Потому что Джи не может на него пойти. Потому что я жива. Потому что я живу ее жизнью – или проживаю ту жизнь, которая должна была достаться ей. Которую я у нее отняла. Простите. Мне очень, очень, очень жаль. – Лицо у меня мокрое; у меня даже нет сил поднять руки и стереть слезы со щек.

Не знаю, понятно ли я выражаюсь.

Мистер Кантер прочищает горло.

– Кара, ты ничего не отнимала у Джорджины. – Его лицо испещряют морщины – их куда больше, чем было раньше.

– Я отняла у нее все, – всхлипываю я.

– Ты вела машину, Кара, – обрывает он меня. – Ты была за рулем, когда грузовик врезался в нее сбоку, но твоей вины в том, что случилось, нет.

Он – последний, от кого я ожидаю это услышать; я не могла представить, что он может так думать. Мое тело непроизвольно реагирует на эти слова. Напряжение, сгустившееся внутри меня, немного ослабевает.

– Она села в ту машину из-за меня. Мы поругались… – говорю я и перевожу взгляд с него на нее, дожидаясь, когда мистер Кантер поймет, что он не прав. Когда миссис Кантер вмешается с осуждением?.. Не дрогнув, она только смотрит на меня с чем-то вроде жалости во взгляде.

– Кара, она не обязана была садиться в машину, – произносит мистер Кантер. – Она сама так решила. Само собой понятно, что, знай хоть одна из вас о том, что должно случиться, вы бы не сели в ту машину. Это не твоя вина.

– Мы всем наврали о том, куда поехали той ночью, – говорю я, пытаясь дать ему повод осудить меня. Хоть какой-то повод.

– Все так, Кара, – соглашается он, – и у нас ушло немало времени, чтобы смириться с этой ложью. Но все ваши друзья сделали абсолютно то же самое. Вы подростки – вы и должны нарушать правила.

– Я думала… думала…

– Ты думала, что мы перестали тебя навещать, потому что считали тебя виновной и не хотели тебя видеть. – Я киваю, и он переглядывается с миссис Кантер. – Чувство вины, Кара, – это сильная эмоция. Всепоглощающая. Она мешает увидеть картинку в целом. Мы с Карен, ну, как бы…

– Мы сами это испытали, – вмешивается миссис Кантер. Она отворачивается, но я замечаю, как по ее щеке сбегает слеза. – Мы винили себя за то, что как следует не расспросили вас о том, куда вы собрались той ночью. Мы винили себя за то, что сами не устроили новогодний праздник, ради которого она могла бы остаться дома. За то, что не были рядом. За то, что не вели ту машину, чтобы заметить тот грузовик. – Она смахивает слезы кончиками пальцев. – Такое чувство вины, Кара, пожирает тебя живьем – искажает воспоминания, портит все.

– Мы считали, что это мы ее подвели, – говорит мистер Кантер, пока его жена переводит дух. – И довольно долгое время нам не хватало сил быть рядом с тем, что напоминало нам о Джорджине, – включая тебя, разумеется. Мы не знали, как поддержать друг друга, поэтому и тебя мы поддержать не могли. Но даже с учетом этого отдалиться от тебя было неправильным решением с нашей стороны.

Я мотаю головой – в ней никак не укладывается то, что я слышу.

– У вас было – и все еще есть – полное право отдалиться от меня. И, пусть это и не важно, знайте: я ненавижу себя за то, что лишила вас Джи.

– Но ведь не только мы ее лишились, правда? Ты тоже ее потеряла. После аварии наше горе затмило все остальное, и мы этого не понимали. – Миссис Кантер вытягивается в струну, взгляд ее становится серьезным. – Но, Кара, тебе надо кое-что понять: возненавидеть себя куда проще, чем простить. А тебе пора простить себя, дорогая.

То, что они говорят, ничем не отличается от того, в чем все остальные пытались убедить меня на протяжении всего прошлого года. И, несмотря на то что я уже добилась прогресса, мне никак не удавалось принять мысль, что от чувства вины можно избавиться навсегда. Я думаю, что в первую очередь мне нужно было услышать это именно от них – только их прощение поставит точку. Только их прощение весомо.

Я смотрю на них с неверием и облегчением. Я ищу в их лицах признаки того, что они так говорят, только чтобы утешить меня. Но ничего не нахожу.

– Если это не моя вина, значит, это просто нелепая случайность. Если Джи погибла от нелепой случайности, значит, мир перевернулся вверх дном. Она была слишком хорошим – слишком важным человеком, чтобы вот так умереть, – едва дыша, цежу я.

– Но это не было нелепой случайностью, Кара. Хотел он того или нет, водитель того грузовика въехал в вас. Это из-за него мы все остались без Джорджины. Не могу представить, каково это – быть единственной выжившей в чем-то подобном, но мы не испытываем к тебе ненависти, потому что уцелела только ты. Мы рады, что ты здесь – что ты выжила. Это единственное хорошее, что случилось той ночью.

Мы с миссис Кантер встречаемся взглядами. Она хлопает по месту на диване между собой и мужем, и, когда я направляюсь к ним, мистер и миссис Кинг покидают комнату. Кантеры берут меня за руки. Миссис Кантер закатывает рукав моей толстовки, обнажая шрам. Она ведет по нему пальцем, и я изо всех сил стараюсь не отдернуть руку.

– Как так выходит, что жизнь продолжается и без нее? – шепчу я.

– Просто жизнь не стоит на месте, – отвечает мистер Кантер, и вид у него невероятно печальный. – И никому из нас не под силу ее остановить.

Я сердито трясу головой, словно отрицание этого факта может как-то его опровергнуть.

– Мы еще столько всего хотели сделать вместе.

Слезы катятся по его щекам, и он стискивает мою руку. Внезапно я понимаю, до чего эгоистично с моей стороны такое сказать. Перевести тему на себя. У них явно было куда больше совместных планов, чем у нас с ней. Они уже не увидят, как их дочь заканчивает школу или колледж, не увидят, как она находит любовь, не проводят ее к алтарю, не понянчат внуков. Впервые я воспринимаю потерю Джи отдельно от собственного горя. Это потеря ее мамы и папы. Ее родственников. Всех, кто ее знал и любил.

Я проваливаюсь в их объятия, и мы так и сидим, склеившись на диване в комок взаимного утешения, на протяжении долгого времени. И в это самое время я думаю о том, каково это – шагнуть в будущее без нее. Каково это будет для всех нас.

Миссис Кантер отодвигается на краешек дивана. Ей явно тяжело, и по их виду я понимаю, что они стараются сдерживать слезы только из-за меня.

– Кара, мы отключим телефон Джорджины, когда вернемся домой. Ты не звонила уже давно…

Я резко втягиваю воздух.

– Откуда вы?..

– Не только тебе иногда хочется услышать ее голос, – говорит она и снова притягивает меня к себе. – Но нам нужно поставить точку, дорогая. Нужно постараться жить дальше.

Меня хватает только на один всхлип.

– Столько всего осталось невысказанным.

– Мы понимаем, – говорит миссис Кантер, и в голосе ее отчетливо слышна тоска – такая же, как та, с которой я живу.

Я не сомневаюсь, что из всех, с кем я общалась после смерти Джи, ее родители точно это понимают. Понимают, как никто другой.

45

Отъезд Кантеров вызывает у меня очередной прилив слез. Я благодарна им за визит, хотя перед ним испытывала один лишь ужас. Пожалуй, я всегда знала, что рано или поздно мне придется встретиться с ними лицом к лицу, но даже не догадывалась, что получу настоящее искупление. Какие бы приятные чувства я сейчас ни испытывала, это палка о двух концах. Я не могу отделаться от мысли, что со смертью такое не провернешь; у меня уже не будет второго шанса сказать Джи все то, что я хотела бы ей сказать. Я не смогу попросить прощения, объясниться или признать ее правоту. Нет ничего, кроме пропасти на ее месте, времени, которое мчится с безжалостной скоростью, и моих теряющих четкость воспоминаний.

Когда я возвращаюсь в спальню, Рэн уже там. При виде меня она быстро хватает книгу, и у меня такое чувство, что она дожидалась моего прихода. На секунду все это кажется абсурдом. Как я вообще оказалась в такой ситуации? Как так вышло, что у меня есть человек – друг, – который за меня волнуется и ждет?

Она окидывает меня взглядом, вероятно, оценивая ущерб.

– Они уехали?

Я бормочу невнятное «да».

– А ты… ну, ты сама как?

Я нервно сглатываю, тяну время, чтобы отбросить сомнения, которые испытываю. Я оседаю на свой стул и, помолчав пару секунд, принимаюсь рассказывать Рэн обо всем.

Вторую половину дня мы проводим, прогуливаясь по территории школы, замотанные в несколько слоев одежды, чтобы не дать лютому холоду одолеть нас. Вдруг неподвижный воздух сотрясает жуткий залп из пушек. Я бросаю на Рэн испуганный взгляд.

– Лавины спускают, – поясняет она, будто только и ждала момента, чтобы успокоить меня.

– Чего-чего?

– О, не волнуйся, это абсолютно безопасно. Лавины маленькие, их сход контролируют. Так делают, когда наверху скапливается снег, который может рухнуть сам, – опасаться нужно как раз таких случаев. Ты привыкнешь к этому звуку в следующем семестре, когда начнется настоящая жара. – При виде моего лица она широко улыбается, и мы, развернувшись, топаем обратно в школу.

Я мысленно жонглирую словами «следующий семестр». Рэн произносит их как нечто само собой разумеющееся. Не могу не думать о том, что я не считала их таковыми, когда только приехала сюда, и что, пережив визит Кантеров, я преодолела последнее препятствие.

Я реально добилась слишком большого прогресса, чтобы взять и повернуть все вспять.

46

Обсуждения Зимнего бала заполняют коридоры Хоуп. К началу декабря все разговоры ведутся только о том, кто с кем идет.

Шагая вверх по лестнице после уроков, я вдруг понимаю, что абсолютно те же разговоры слышала и в Штатах. Мы часами совещались, кто кого пригласит, какая пара будет самой неожиданной, а кого вообще не позовут на бал. Правда, кое-что в этих массовых увеселениях всегда наводило на меня ужас. У Леннон неизменно были один-два парня на примете, на которых она могла рассчитывать, для Поппи тоже не было проблемой добыть для себя приличного кавалера, Джи тоже не обламывалась, а вот я… Я никогда не ходила на балы без пары, но ко мне ни разу не подкатывали с приглашением за несколько недель, как к ним.

Тогда меня волновало, что обо мне подумают другие; сейчас это меня уже не так волнует. На сей раз я вообще отгоняю эти мысли.

Стоит мне решить, что я не буду встревать ни в какие связанные с балом разговоры, как Тереза отводит меня в сторону в коридоре девчачьего крыла.

– Кара, я надеялась с тобой поговорить, – начинает она. – Ты общалась с Рэн после ужина?

– Нет. А что такое? В чем дело?

Она смущенно мнется.

– Ну, в общем… вышло немного неловко, потому что Фред пригласил меня составить ему пару на балу на следующей неделе.

Из меня словно воздух выкачали.

– Серьезно?

Она нерешительно кивает.

– Я… я не знаю. Я просто думала, что он пойдет с Рэн, как и в прошлом году, но, в общем… он сказал, что хочет пойти со мной.

– Это же хорошо, Тереза, – говорю я, но, увидев выражение ее лица, поправляюсь: – То есть это же здорово. Правда ведь? Ты ведь хочешь пойти с ним?

– Да, но я не хочу быть его парой, если это обидит Рэн. Я спросила у нее, не против ли она, и она сказала «нет», но… не знаю, будь я на ее месте, мне бы это не понравилось.

До чего ожидаемо, что Фред пригласил на бал кого-то настолько обходительного – ту, на кого трудно за это разозлиться.

– Когда ты ей об этом сказала? Недавно?

– Сразу после ужина, – отвечает Тереза.

– Ты видела, куда она потом пошла?

Она смотрит на меня с тревогой.

– О боже, так и знала, что это плохая идея. Я откажу Фреду.

– Не надо, – говорю я. – Рэн не захочет, чтобы ты отказывалась из-за нее. Если он тебе нравится, иди вместе с ним. Слушай, давай чуть позже поболтаем?

Не дожидаясь ее ответа, я протискиваюсь мимо одноклассников и мчусь вниз по лестнице. Рэн я нахожу там, где и думала ее найти, – в художественной мастерской. Увидев меня, она вяло улыбается.

Я придвигаю первый попавшийся стул поближе к ней и тихо говорю:

– Ты в порядке?

Она пожимает плечами с наигранной беспечностью, но лицо выдает ее.

– Тебе Тереза сказала?

Я мрачно киваю.

– Глупо с моей стороны так реагировать.

– Это понятная реакция, – говорю я и обнимаю ее одной рукой.

– Разве? – спрашивает Рэн. – Почему бы Фреду не пригласить на бал кого-то еще? Мы ведь с ним не встречаемся. Он имеет право позвать кого угодно; даже больше – мне стоило бы радоваться, что он наконец-то позвал на свидание кого-то, кроме меня. Почему же я не рада за него?

Ответить несложно.

– Потому что он всегда был твоим.

Рэн качает головой.

– Но это так нечестно с моей стороны. Я знаю, что Фред был не очень-то дружелюбен с тобой и вообще весь этот семестр ужасно все усложнял, чего ты, возможно, и не заметила. Но, знаешь, я думаю, что все эти годы просто полагалась на него в подобных делах. Вроде как принимала его рядом как данность. Не сомневалась, что он пригласит меня. Знала, что он захочет провести время со мной. И все было просто и понятно. Но… после этого семестра я уже ни в чем не уверена. Ну и в любом случае нечестно с моей стороны требовать этого от него, и все равно я этого жду. Я должна радоваться за него. Ох, Кара, что со мной не так?

– Все с тобой так, Рэн. Ощущать такие противоречия – совершенно нормально.

Она тянется ко мне и сжимает мою ладонь.

– Как же мы пойдем на бал, Кара?

– Я не понимаю, в чем проблема пойти на бал без пары.

– Вот ты бы пошла без пары на выпускной? – Я не отвечаю, и она улыбается. – Вот именно.

– А вместе мы пойти не можем?

И тут ее разбирает смех.

– Что тут смешного? – озадаченно спрашиваю я.

– Ох, Кара, я благодарна тебе за это предложение, но я думала, что ты пытаешься не привлекать к себе внимания.

– Тогда, может, с Гектором пойдешь? Почему бы и нет?

Рэн странно смотрит на меня, будто не может поверить, что я такое предложила. Возможно, потому что с момента нашего разговора на зимней ярмарке я ни разу не упоминала его вслух. Я, конечно, вижу его на каждом уроке, но мы ни разу и словом не перемолвились. Когда мы с Рэн приходим на ужин, он почему-то всегда уже покидает столовую, и я не знаю, где он делает домашку, – скрывается ли где-то в укромном уголке на одном из верхних уровней оранжереи или вообще туда не приходит. Я стараюсь не искать его взглядом, но его и без того нигде не видать.

Кашлянув, я спрашиваю:

– А что в этом такого?

– Ничего, – поспешно отвечает Рэн, – ничего. Просто…

Я изображаю равнодушие, но внутри у меня все скручивается в узел.

– Он уже кого-то пригласил.

– Очень в этом сомневаюсь, – пристально глядя на меня, говорит она. – Подозреваю, он был так занят, принимая все свои разнообразные наказания, что и подумать об этом не успел. В смысле, я не слышала, чтобы он кого-то пригласил. Хочешь, уточню у него самого?

– Нет, – твердо отвечаю я.

Рэн кивает и не пытается меня переубедить – она все понимает.

– Я вот думаю: вдруг мы уже опоздали. Может, вариантов для нас уже и не осталось.

Я смотрю на нее с серьезным видом.

– Слушай, я давно хотела спросить у тебя кое-что важное.

– Ну давай…

– Окажешь ли ты мне честь быть моей парой и сопроводить меня на бал?

При виде выражения ее лица я хохочу. Смех отдается гулким эхо, привлекая к нам внимание горстки учеников, которые сидят то тут, то там в этом просторном помещении. В какой-то момент Рэн заражается им и тоже начинает хохотать.

На следующий день, когда мы приходим на урок истории, Джой и Ханна уже сидят на своих местах с улыбочками, не предвещающими ничего хорошего. Мы садимся за парту, расположенную как можно дальше от них.

– Рэн, я тут услышала новость, – невинно говорит Джой, в ее глазах – жалость. – Сочувствую.

– Новость? – переспрашивает Рэн.

– Твой «бойфренд» пригласил на бал другую, – встревает Ханна, изображая пальцами кавычки.

Рэн сглатывает.

– Он мне не…

– О, я уверена, что ты найдешь себе пару, – говорит Джой. – Большинство парней уже заняты, но все мы знаем, что ты предпочи…

– Хватит! – Я с грохотом кидаю свои учебники на парту, отчего Джой вздрагивает. – Ты просто до смерти заколебала меня своими неуместными комментариями обо всем на свете!

Джой вытягивается в струну и сверлит меня взглядом, полным гнева.

– Что ты только что сказала?

Не успеваю я раскрыть рот, как Рэн, опустившись на свое место, твердо и свирепо отвечает ей:

– То, что ты слышала!

В класс влетает месье Това.

– Все по местам, пожалуйста.

Я сажусь на соседнее место с Рэн и обнаруживаю, что Гектор сидит точно напротив меня. На лице у него появляется едва заметный намек на улыбку, но я поворачиваюсь к Рэн.

– Спасибо, – бормочет она себе под нос.

– Да ты сама эту тему закрыла, – бормочу я в ответ.

Больше она ничего не говорит, но вид у нее едва ли не торжествующий. Рэн поджимает губы, но я точно знаю, что она пытается сдержать улыбку.

Когда приходит время ужина, уже вся школа, кажется, только и обсуждает нашу стычку с Джой и Ханной. К концу дня атмосфера стала по-настоящему нервной.

– Не понимаю, из-за чего весь сыр-бор, честно, – говорю я Рэн, накладывая себе паэлью из большого блюда в центре стола. – Ты ведь и раньше давала им отпор, разве нет?

– Было дело, – отвечает она, – но все же не настолько в лоб.

– Но другие-то тоже отпор давали?

У нее довольное выражение лица – таким оно было весь сегодняшний день.

– Из девочек… никому прежде не удавалось оставить за собой последнее слово.

– Думаешь, наш инцидент исчерпан? – спрашиваю я, бросая взгляд на столик Ханны и Джой, которые увлечены беседой.

Рэн забирает у меня ложку.

– Знаешь, я думаю, что на сей раз – да.

В столовую заходит хмурый мужчина. Я узнаю его с первого взгляда, потому что ему здесь не место. Следом за ним шагает миссис Кинг, и они направляются в нашу сторону – проходя мимо столов, мужчина вглядывается в лица сидящих, которые смотрят на него с любопытством.

– Что он тут делает? – шепотом спрашивает Рэн.

– С мамой Гектора все хорошо, да? – шепчу я в ответ, и у меня внутри внезапно все сжимается в комок.

Рэн уверенно кивает.

– Да, и, похоже, ей гораздо лучше; я только сегодня у Гектора про нее спрашивала.

Когда они подходят к нам, до меня долетают слова миссис Кинг: «Руперт, я передам ему, что ты ушел. Лучше не усугублять».

Я озадаченно смотрю на Рэн и беззвучно спрашиваю: «Руперт?»

– Потом объясню, – шепчет Рэн.

– Я не позволю ему просто взять и уйти, хлопнув дверью, – резко отвечает отец Гектора. Они останавливаются у нашего стола, и мистер Сандерсон бросает на меня сердитый взгляд.

– Ты видела моего сына?

Меня снова шокирует его грубость, отсутствие хотя бы приветствия.

– Сегодня вечером – нет, – отвечает за меня Рэн, поскольку я молчу; не уверена, что мне стоит вообще открывать рот. Она поворачивается к миссис Кинг. – С ним ведь все в порядке?

Отец Гектора с раздражением переводит взгляд с меня на Рэн.

– Все с ним нормально. Просто закатил сцену, ничего нового.

Миссис Кинг улыбается, но улыбка выходит натянутой.

– Не будем мешать вам ужинать, девочки. – Затем она поворачивается к отцу Гектора и с нажимом добавляет: – Я передам Гектору, что ты ушел.

Его взгляд остается ледяным, глаза мечут молнии, а миссис Кинг тем временем направляет его к выходу из столовой. Привычным жестом она тянет его локоть, но он сбрасывает ее руку.

– Элис, я отправил их сюда не для того, чтобы ты тут поощряла их разгильдяйство… – Что он говорит дальше, мы уже не слышим.

Я оборачиваюсь к Рэн.

– Элис? Погоди, Рэн… – Я смотрю, как они удаляются в сторону главного холла, и вижу то, что невозможно отрицать. – То есть миссис Кинг… миссис Кинг – тетя Гектора?

– Тс-с, – шипит Рэн и нервно оглядывается. – Он будет не рад, если кто-то об этом узнает.

– Ты серьезно?

– Мы с самого начала поклялись держать это в секрете. Он не хочет, чтобы люди об этом знали.

– Почему это так важно?

– Так его брат решил, – произносит Рэн заметно тише прежнего, будто опасаясь подвести Гектора. – Он говорил, что, если об этом узнают, пойдут слухи, что учителя для них поблажки делают и исключения.

– Вообще-то так и есть, – замечаю я.

– Сейчас – да, но не раньше. При Сантьяго такого не было.

Я смотрю на Рэн, и в горле у меня собирается комок.

– Как думаешь, Гектор в норме? Я к тому, что ты видела его сегодня. У него все окей?

– Ну… – уклончиво начинает она.

– Рэн?

– Последние несколько недель он сам не свой. Я теперь гораздо реже его встречаю.

– Почему ты ничего не сказала?

Она тяжело вздыхает.

– Ты сказала, что не хочешь больше о нем говорить. У тебя и так хлопот хватало, включая визит Кантеров и все такое. И он повел себя с тобой, как козел, – ты ему вообще-то ничем не обязана.

И тут, в этот самый миг, до меня доходит, что обязана – несмотря ни на чувства, несмотря ни на что. Я много чем обязана Гектору.

Я роняю лицо в ладони, убираю волосы с лица.

– Насколько все плохо?

Рэн нервно сглатывает.

– Точно знаю, что Фред встревожен.

Я резко встаю – решение принято. Ножки стула скрежещут по паркету, сидящие за соседним столом оборачиваются.

Глаза у Рэн расширяются.

– Кара… что ты делаешь?

– Мне нужно с ним поговорить.

– Слушай, он в последнее время не очень-то разговорчив… – начинает она, но я обрываю ее:

– Я была так зациклена на себе, я… Поверить не могу, что была такой эгоисткой.

– Кара, он же сам тебе сказал, что хочет держаться от тебя подальше.

Пусть часть меня очень боится, что он тогда не соврал, другая часть невольно задается вопросом, как все было бы, послушайся он меня, когда много недель назад я велела ему оставить меня в покое. В последнее время я была сконцентрирована на себе. А ведь он заботился обо мне, когда я в этом нуждалась, он не отступался, когда я отталкивала его, но стоило ему оттолкнуть меня, как я просто с этим смирилась.

– Люди говорят гадости, когда им больно. Ты сама это сказала, Рэн.

Боль. Я хорошо знаю, что это. Я знаю, насколько тяжелее, когда остаешься с болью наедине.

Объявляется Фред – садясь рядом с Рэн, он смахивает с куртки тонкий слой снега.

– Что происходит? – как бы невзначай спрашивает он.

– Кара хочет поговорить с Гектором, – отвечает Рэн.

Ложка в руке Гектора застывает на полпути к тарелке.

– Флаг в руки.

– Он в оранжерее, да? Я не знаю, где он теперь домашку делает.

Фред заглатывает полную ложку паэльи и бросает на меня усталый взгляд.

– Последнюю неделю он прячется, когда делает домашку.

– Что? Почему?

Фред закатывает глаза.

– Лучше тебе этого не знать.

– Ну и когда ты теперь его увидишь?

Он пожимает плечами.

– После дежурства, наверное. Закончив с делами, он сразу приходит в спальню.

– Ясно, – говорю я. У меня появляется идея. – Ну, тогда до скорого.

– Кара… – начинает Фред.

– Фред… – Я вторю его нервной интонации и вопросительно смотрю на него, ожидая очередного предостережения.

– Я…

– Можешь не утруждаться, Фред, – без обиняков говорю я.

– Ладно, не буду, – отвечает он с набитым ртом. – Только не удивляйся, если у него будет убийственный настрой, Кара. По пути сюда я наткнулся на его отца.

– Знаю, – перебиваю я его. – Мы его тоже видели. До скорого.

Я направляюсь в сторону выхода, но Рэн догоняет меня, прежде чем я успеваю ступить за порог столовой.

– Кара, ты же ничего не скажешь про миссис Кинг? Просто мы с Фредом обещали Гектору…

– Агент Сквиррел, – недолго думая, отвечаю я.

– Агент кто?

Сердце совершает кувырок.

– Ой, ерунда. Просто глупая присказка, которой мы пользовались в Калифорнии. – Рэн выжидающе смотрит на меня. – Она просто значит «обещаю».

– Окей. – Она сжимает мое плечо на прощание. – Пусть будет агент Сквиррел.

Миссис Кинг стоит у главного входа школы. За ней мелькают фары отъезжающего такси. Услышав шорох моих шагов по каменным плитам, она оборачивается.

– Кара, – говорит она. При виде ее натянутой улыбки я задаюсь вопросом, какими еще любезностями они успели обменяться с отцом Гектора, прежде чем он уехал. – Идешь домашку делать?

Я говорю напрямик:

– Миссис Кинг, мне нужно, чтобы вы меня наказали.

– У нас тут нет наказаний, милая, – она явно в замешательстве. – Только дежурства.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Тогда дежурство. Назначьте меня на дежурство.

Миссис Кинг смотрит на меня, будто говоря: «Да ты рехнулась, что ли?»

– Кара, мы не назначаем на дежурства без особого повода. Это исправительная работа, а не развлечение.

– Рэн сама вызвалась укладывать младших. Разве это не дежурство? Так вот, я вызываюсь дежурить там, где сегодня дежурят наказанные.

– Кара, но зачем это тебе? – Я терпеливо жду, пока ее лицо не озаряет догадка. – Мой тебе совет: сегодня его лучше не трогать. Он, кхм, настроен не лучшим образом.

Я тоже вела себя с ним не лучшим образом, думаю я. Это ни разу не мешало ему отыскать меня, когда я в этом нуждалась.

– Отправляйся делать домашку, Кара, – произносит она и сворачивает в коридор в сторону своего кабинета. – Утро вечера мудренее. Завтра и увидитесь.

Я провожаю ее взглядом, а затем плетусь обратно в столовую, где народу стало заметно меньше. Персонал кухни толпится в углу, отделяя ножи от вилок и счищая остатки еды с тарелок. Мое появление Мэри, любимица Гектора, встречает с подозрением во взгляде.

– Ужин закончен, Кара. Тебе пора за домашку садиться.

Я подступаю ближе.

– Уже иду, – говорю я. – Просто хотела спросить, не сделаете ли вы мне одно одолжение.

– Спрашивай, – с нетерпением отзывается она.

– Мне нужно, чтобы сегодня вы назначили меня на дежурство.

Мэри смеется.

– Ясно. Кара, это так не работает. Иди домашку делать.

– Я не могу, – с отчаянием в голосе возражаю я. – Мне нужно увидеть… Мне нужно. Дело… ну, в Гекторе.

Ее суровые черты смягчаются.

– Что еще он натворил?

– Ничего. Он просто… В общем, сегодня здесь был его отец и, кажется, устроил ему взбучку. Я просто хочу убедиться, что он в порядке, а он сегодня как раз на дежурстве. Так что буду благодарна, если вы не против сделать мне выговор за что-нибудь.

– Странная ты девушка, Кара.

Я бросаю на нее умоляющий взгляд.

– Пожалуйста!

– Мадам Монелль отправила их на склад спортинвентаря вощить лыжи для занятий в следующем семестре. Там просто морозилка, – предупреждает она. – Будь я на твоем месте, ни за что бы туда не сунулась. Поговори с ним в оранжерее, когда придет домашку делать, или – еще лучше – завтра.

– Он не придет в оранжерею, – раздраженно говорю я. – Прошу вас. Увидеться с ним сегодня – мой долг.

Мэри в нерешительности смотрит на меня.

– Жизнь этого мальчика не баловала.

Я киваю.

– Поднасрала ему жизнь.

Ее брови взмывают к потолку.

– Что за выражения, Кара! С чего ты взяла, что можешь общаться со мной в такой манере? Возможно, вечер на дежурстве будет для тебя уроком.

Я закрываю глаза. Наконец-то.

– Жди здесь, – сурово велит Мэри – и выражение лица у нее соответствующее. Вернувшись, она вручает мне сэндвич, завернутый в бурую бумагу. – Отнеси ему – я заметила, что он не пришел ужинать.

Я принимаю сверток и беззвучно говорю ей «спасибо».

– Ты еще пожалеешь об этом «спасибо», когда зайдешь в тот сарай. – Она качает головой и исчезает в глубине кухни. Когда же выглядывает снова, чтобы шугануть меня, клянусь, на секунду ее лицо расплывается в едва различимой улыбке.

47

После домашки Рэн рассказывает мне, как добраться до склада спортинвентаря. В итоге я нахожу его только потому, что это единственное здание в округе, в котором горит свет. Мэри была права, назвав его сараем, – тонкие полоски света, просачиваясь в щелки между рассохшимися досками, ложатся на присыпанный снегом гравий. Крыша затянута колтунами зеленых ползучих растений, плети которых свисают по бокам от запотевших окон и цепляются за щеколды. Внутри как в морозилке: температура там едва ли не ниже, чем снаружи. К стенам приставлен разнообразный зимний спортинвентарь: деревянные сани, лыжные палки всех мыслимых размеров, лыжи – сотни лыж. В центре несколько съежившихся от холода учеников сбились в кучку вокруг деревянной скамьи. Мадам Монелль наблюдает за тем, как они шлифуют скользящие поверхности лыж.

– Кара, – отрывисто говорит она. – Опаздываешь.

– Простите, – бормочу я. – Заблудилась…

– Найди себе место в конце. Гектор, покажи ей, что надо делать.

Я иду к Гектору, он поднимает на меня взгляд. На его лице мелькает удивление, но выражение быстро сменяется на суровое. Он молча кладет лыжу нужной стороной вверх на скамью передо мной, но вскоре его одолевает любопытство.

– В чем ты провинилась? – Несмотря на его унылый и бесцветный тон, я рада, что он снова со мной разговаривает.

Я деловито подтягиваю лыжу к себе.

– Выругалась при Мэри.

Гектор почти улыбается:

– Достаточный повод.

Я придвигаю к нему сверток.

– Она для тебя сэндвич сделала.

– Эта женщина – просто чудо, – говорит он, но звучит это все равно безэмоционально. Он отдает мне свою щетку и уходит за другой. Некоторое время я наблюдаю за ним в тишине, притворяясь, что пытаюсь запомнить, как надо действовать. На самом же деле я разглядываю его ладони в перчатках, его длинные руки, вспоминаю, где на них татуировка, и пытаюсь сформулировать то, что хочу ему сказать.

Он меня опережает.

– Значит, ты опять со мной разговариваешь. Ты поэтому здесь?

– Я сказала тебе, почему я здесь. Выруга…

– Кара, не вешай лапшу, – осаживает он меня. – Ты слишком законопослушна, чтобы взять и случайно попасть на дежурство.

Я делаю глубокий вдох.

– Фред предупреждал, что у тебя убийственный настрой.

Гектор злобно усмехается.

– Ах, ну разве не прелестно? Вы теперь все вместе сплетничаете обо мне?

Я смотрю на него, и с его лица сходят все краски. И несмотря на то что в помещении стоит галдеж, замерзшие ученики ноют, не желая заниматься делом, Гектора окружает кокон тишины. Я тянусь, чтобы коснуться его, но в последний момент передумываю. Что я делаю? Он прав. Мы почти не общались несколько недель. Я все еще злюсь на него, так ведь? Я пытаюсь нащупать гнев внутри себя, но, глядя на него, испытываю только стыд.

– Они переживают за тебя, – говорю я и дрогнувшим голосом добавляю: – Я переживаю…

– Я был с тобой честен, Кара, – произносит он, глядя мне прямо в глаза. – Дистанция. Вот чего я хочу.

Я заставляю себя выдержать его ледяной взгляд.

– Хочешь? Правда?

Гектор пристально смотрит на меня, оценивает то, что видит. И, пусть и настроившись на худшее, я вздрагиваю, когда он отвечает:

– Да.

У меня не выходит сдержаться, и глаза наполняются слезами.

– Не плачь, – просит Гектор, и, кажется, он расстроен. – Пожалуйста, не плачь.

– Эй, вы двое, давайте-ка шлифуйте! – прикрикивает на нас мадам Монелль. – Вы тут работать должны, а не время тянуть.

Я рада этой заминке. Сосредоточив все внимание на лыже перед собой, я пытаюсь обуздать эмоции.

– Прости, – говорю я. Слова эти звучат чуть громче выдоха.

Он прекращает шлифовать и куда более привычным голосом отзывается:

– Тебе не за что извиняться.

Я не даю ему продолжить.

– Прости за то, что втянула тебя в свои переживания. Прости, что тебе пришлось служить мне опорой. Прости за все обидные слова, которые я говорила о твоей маме, твоем брате. Гектор, прости меня – за все.

– Кара, мне…

– Можешь ничего не говорить, – обрываю я его. – Я просто хочу, чтобы ты знал: я понимаю, что это, возможно, ничего не значит, – но я рядом.

Он отступает на шаг, прислоняется к скамье, стоящей сзади.

– Значит, ты его видела?

Я разворачиваюсь и прислоняюсь к той же скамье рядом с ним, но на некотором расстоянии.

– Чего он хотел? Все ведь в порядке?

Гектор пытается держать лицо, но выходит не очень.

– Хотел отчет, – наконец говорит он. – Он был на какой-то конференции в Женеве, поэтому заехал сюда.

– Отчет о чем?

– Обо мне. Я… ну, после каникул оценки у меня испортились. Миссис Кинг позвонила ему.

Я откашливаюсь.

– То есть он приехал сюда узнать, как у тебя успехи?

Он грубо усмехается – что ему не идет.

– Скорее, чтобы сообщить, какими должны быть мои успехи.

– А-а.

Он замечает, что я потираю руки.

Теперь Гектор смотрит на меня – напряженно, но приподняв одну бровь. Я гадаю, что это значит: хочет ли он поговорить со мной – и хочет ли вообще, чтобы я была рядом.

И вдруг понимаю, что все эти недели вообще много думала о нем.

Я сознаю, что мы уже давно не стояли так близко друг к другу, и в то же время кажется, что с тех пор не минуло ни секунды. Зря я позволила ему тогда отдалиться от меня – а теперь уже слишком поздно. Он не позволил мне отдалиться, когда я того хотела. В эту игру мы всегда играли вдвоем, но я пожелала выйти из игры, когда решила, что с меня хватит.

Я прочищаю горло.

– По твоему лицу очень трудно понять, что у тебя на уме, знаешь ли…

– А вот у тебя на лице каждая твоя мельчайшая эмоция написана, – договаривает Гектор.

– Неправда, – насупившись, говорю я.

Он улыбается – коротко, но искренне.

– Правда-правда.

И на секунду между нами снова воцаряется прежняя легкость.

Его улыбка превращается в гримасу.

– Я не могу быть тебе другом, Кара. Я пытался. Это слишком тяжело.

Я стискиваю ладони, чтобы те не дрожали. Он стягивает свои перчатки и бросает их мне.

– Держи.

Я сминаю их в комок, кидаю на лыжу, что лежит передо мной, а затем заставляю себя сделать то, на что должна была решиться еще несколько недель назад. Гектор стоит, вцепившись руками в скамью, и я беру одну его ладонь и крепко сжимаю ее.

Он шумно выдыхает и, подняв лицо, смотрит мне в глаза. Одним взглядом я стараюсь рассказать ему тысячу разных вещей. Что я тоже не могу быть его другом. Что с дружбы, возможно, все началось, но закончится явно не ею. Что закончить все будет для меня почти невыносимо, но я приму это. Ради него. Потому что невозможно передать словами, сколько всего он для меня сделал. И если он просто хотел доставить меня к нынешней точке – что ж, этого достаточно. В конце концов, он привел меня на взлетную полосу, с которой я могу стартовать сама, – и одного этого мне уже хватит, чтобы простить все остальное.

То есть самое главное, что я пытаюсь сообщить Гектору, – что я прощаю его, как он простил меня.

Проходит минута. Потом еще одна. И еще.

Его глаза сканируют мое лицо, и я гадаю, понимает ли он, пытается ли тоже что-то безмолвно мне сказать. Он отводит взгляд, нервно сглатывает, не произносит ни слова.

А потом – всего на мгновение – сжимает мою руку в ответ.

48

Наступает день бала. Всех, кто не учится в двух старших классах, в полдень отправляют по домам. Первый этаж школы гудит как улей: всюду движение, ходят табуны родителей, прибывают такси и автобусы. Наверху, в коридоре у девочек, образуется пробка перед зеркалами, а в воздухе висит тошнотворное облако туалетной воды.

– Просто предупреждаю, – говорит Рэн, когда я возвращаюсь в нашу спальню в поисках уединения, – я сегодня вечером сильно накрашусь.

– Я в шоке, – откликаюсь я с деланым ужасом и подхожу к своему столу, где с прошлой среды меня дожидается посылка от «Федекс». Мама, в восторге от мысли о том, что я, прямо как нормальный тинейджер, собираюсь на вечеринку, провисела со мной на телефоне целый час, обсуждая, какое платье мне прислать. В итоге я велела ей выбрать самой. У меня все равно не имелось кавалера; в особенном платье не было нужды. Но, открыв коробку, я понимаю, что совершила ошибку. Надо было слушать внимательнее, потому что теперь мне вообще не в чем идти. Платье насыщенно-синего цвета, с высоким горлом и сшито из летящей ткани, присборенной у талии.

– Красивое, – отмечает Рэн, в отражении зеркала наблюдая за тем, как я вскрываю посылку. Она вкалывает последнюю шпильку во французскую косу, которую уложила вокруг головы, и подходит ко мне.

– Я не могу в нем пойти, – говорю я, плюхаясь на стул. Возможно, я неверно все восприняла – и это повод пропустить бал, который был мне так нужен. Теперь, когда такой повод есть, я почему-то ощущаю нечто вроде разочарования.

– Почему? Оно тебе очень пойдет. – Рэн берет платье, прикладывает его к себе. – Боже, тебе придется позвать меня в Штаты, чтобы мы смогли пройтись по магазинам. Выглядит фантастически.

– Может, и фантастически, но оно без рукавов. – Я задираю рукав школьной формы, демонстрируя свой шрам.

Рэн вздрагивает – его уродство все еще ее шокирует, – и я это замечаю. Если уж ей не удается сдержаться, то надежды на остальных в школе нет и подавно. Она торопливо – даже больше автоматически – пытается скрыть свою реакцию и говорит:

– Ну и ладно.

– Нет, не ладно, – возражаю я. – Я не против, чтобы ты это видела, но показывать его всей школе точно не готова.

– Нет, я к тому, что мы можем поменяться платьями. Я надену это, а ты наденешь мое – оно с рукавами. – Она подходит к шкафу и вынимает оттуда лаконичное зеленое платье, расшитое пайетками на плечах. И бросает его мне. – Тебе повезло, что мне идет цвет твоего. Мама разрешает мне носить вещи только строго определенной палитры – из-за самостоятельно выдуманных ею ограничений для рыжеволосых. – Рэн встряхивает волосами в глупой девчачьей манере, как обычно делает, когда хочет разрядить обстановку.

– О, Рэн, спасибо за предложение, но я не могу просить тебя о таком.

– Решено, – заявляет она. – Мне твое все равно больше нравится. И не спорь.

Я подвешиваю ее платье на перекладину лестницы моей кровати и благодарно улыбаюсь – но улыбка выходит неубедительной.

Она в явном замешательстве.

– Что не так? Оно тебе не нравится?

– Дело не в этом, – отвечаю я. – В прошлый раз, когда я ходила на вечеринку, на мне было зеленое платье с длинными рукавами и, ну… – Длинные нити с зелеными пайетками, свисавшие с меня, царапали мне кожу, пока я дергалась, пытаясь выбраться из той ловушки. А еще были те, что слетели с нитей, рассыпались по всему полу и приборной панели и мерцали, как жуткие огоньки, когда свет фонарей спасательных служб затопил машину.

Рэн кладет руку мне на плечо.

– Сегодня – совсем другой случай, Кара.

Я делаю глубокий вдох.

– Не знаю, смогу ли…

– Ты решила, что сделаешь с прической? – спрашивает она, стараясь отвлечь меня от этих мыслей.

– С прической?.. – запинаясь, спрашиваю я. Как я могу обсуждать прически? Как прическа может быть моим главным поводом для волнений?

– А ты не думала о том, чтобы… – Рэн пальцами изображает, как отрезает кончики волос.

– Ну, если только ты не обладаешь секретным талантом парикмахера, то вряд ли тут есть какие-то варианты.

– Я – нет, – отвечает она и кривится. – Но я знаю кое-кого, кто, вероятно, сможет тебе помочь. Правда, тебе это не понравится.

Ханна – с блестящими, идеально выпрямленными волосами – стоит позади кресла, в котором я сижу, с ножницами наготове.

– Сомневаюсь, что нам хватит времени, чтобы их покрасить, а жаль, потому что твой природный русый тон ужасно унылый. – У меня стойкое чувство, что она очень довольна собой – или довольна тем, что мне пришлось в чем-то на нее положиться.

– Подравняем кончики, и хватит, – говорю я, не сводя глаз с ножниц в зеркале. По словам Рэн, Ханна – местный специалист по наведению красоты. Она готова исполнять любые прихоти: восковая эпиляция, стрижки, коррекция бровей, маникюр, пирсинг – все, что захочешь. Пару лет назад случился инцидент с челкой, в котором были замешаны две девочки, но поднимать эту тему строго запрещено. Меня не впечатляют заверения Рэн о том, что лучше Ханны никто не справится и что та не захочет рисковать репутацией, а потому ничего не испортит, – я доверяю ей не больше, чем первому встречному.

Она приступает к стрижке; сухие пожелтевшие кончики волос клочками падают на полотенце, подложенное под мой стул.

– Ну, Кара, с кем сегодня идешь на бал?

– Мы с Рэн идем вместе.

Ее реакция бесценна. Глаза у нее распахиваются, и она теряет дар речи.

– Как… типа как…

Интересно, думаю я, можно ли помучить ее подольше, но затем понимаю, что вряд ли это как-то поможет Рэн.

– Как подруги, да.

Ханна поджимает губы.

– А с парнем ты не хотела пойти? – Я не отвечаю ей, и она продолжает: – Ой, тебя же не пригласили. Ой, бедная. Сочувствую. – В ее тоне нет и намека на сочувствие.

– Я сама так решила, – сообщаю я и бросаю на нее в зеркале испепеляющий взгляд.

Ее глаза вспыхивают.

– Как можно решить отправиться на бал без кавалера?

Я ненадолго задумываюсь, как бы ей ответить, и говорю:

– После всего, что было со мной в этом году, мне не хотелось ничего усложнять.

Выражение ее лица меняется.

– Ага… Я слышала о том, что с тобой случилось.

Это удивляет меня. Если бы она знала про мою аварию, то явно взяла бы это знание себе на вооружение. Прежде чем я успеваю спросить, откуда она об этом узнала, в комнату входит Джой, и на мгновение смягчившиеся черты Ханны снова ожесточаются. Джой вытаскивает из-под подушки бутылку водки, отхлебывает и передает ее Ханне. Я снова перевожу взгляд на ножницы.

А затем, увидев прическу Рэн, Джой, ко всеобщему удивлению, просит уложить ее волосы каким-нибудь похожим образом. Пусть мы и понимаем, что свою роль в появлении этой просьбы, видимо, сыграл алкоголь, я отмечаю изумление, расцветающее на лице Рэн, и ее довольный вид. Когда они уходят искать еще одно зеркало, я вдруг осознаю, что Рэн переживает насчет вечера даже больше, чем я. Скорее всего, ей за эти годы ни разу не приходилось пускаться в нечто подобное без Фреда под рукой.

В отсутствие Рэн и Джой в комнате воцаряется многозначительная тишина. Первой ее нарушает Ханна:

– Я заметила твой шрам, когда ты переодевалась перед физрой.

Я киваю, но демонстрировать его ей не спешу.

Она кивком указывает на ножницы, и вид у нее внезапно становится беззащитный.

– У меня тоже есть.

Я разворачиваюсь к ней лицом и понимаю, что хмурюсь.

– Шрам?

Ханна кивает и задирает юбку – через все левое бедро проходит участок сморщенной неровной кожи.

– Пожар в доме, – объясняет она, торопливо прикрывая шрам юбкой. – Если кому-нибудь расскажешь…

– Я твой секрет не выдам.

Ханна пригвождает меня взглядом, а затем снова принимается за мои волосы. Шум фена означает, что мы можем не продолжать эту тему. Как раз когда она заканчивает, в комнату входит немного раскрасневшаяся Рэн – без Джой.

– Идем наряжаться? – спрашивает она, так и не отпуская дверь, которую открыла.

– Рэн, – говорит Ханна – в ее голосе снова звучит злорадство, – насколько я понимаю, вы идете вместе?

– А, да, ты разве не знала? – с приторной улыбочкой отвечает Рэн. – А как насчет тебя, Ханна? Кому оказана честь сопровождать тебя сегодня вечером?

– О, я иду с Дрю, – гордо заявляет она. – Он упрашивал меня весь семестр, и я в конце концов уступила. Если честно, отказать было трудно – он же явно самый симпатичный парень в Хоуп.

Мы с Рэн переглядываемся. Я догадываюсь, о чем она думает: сейчас – идеальный момент для того, чтобы поведать, как всю эту неделю мы развлекались, наблюдая за Дрю, который подкатил к двум другим девушкам, дважды получил от ворот поворот и только потом пригласил Ханну. Но, пусть у нее и вредный нрав, она только что открыла мне важный секрет. Причин, почему она решила показать мне свой шрам, мог быть миллион: может, хотела, чтобы мне стало спокойнее, может, чтобы сообщить, что и сама пережила нечто страшное, дать мне понять, что я не одна. С тем же успехом это могло быть просто желанием открыться, получить сочувствие или что-то совсем иное. Как бы там ни было, в этот раз я решаю ее пощадить.

– Спасибо, что привела мои волосы в порядок, Ханна, – говорю я, вставая и выталкивая Рэн из комнаты, прежде чем она успеет что-нибудь сказать.

– Ну, теперь у тебя хоть более-менее презентабельный вид, – произносит Ханна. – Будь добра, упоминай почаще, чья это работа.

49

Все столы в оранжерее придвинуты к стенам. Стол слева от меня до краев уставлен корзинками с булочками, подносами с ветчиной и сыром на шпажках, мини-кишами и маленькими мисками с картошкой фри. Стол напротив полностью занят капкейками, которые украшены снежинками. В дальнем углу оранжереи народ толпится у бара, а в центре, вдоль стеклянной стены располагается танцпол в черно-белую клетку. Сотни окон натерты до блеска, во дворе виднеется рождественская ель. Помещение подсвечено огнями снаружи, где вдоль стен развешаны сотни уличных гирлянд, с которыми учителя сновали еще на юбилее школы.

Когда мне рассказывали о Зимнем бале, его масштаб явно преуменьшили: все это впечатляет меня куда больше, чем я ожидала. Головокружительное зрелище.

Я держусь поближе к Рэн – мы в толпе тех, кто спускается по лестнице и, очутившись внизу, получает от учителей по две синих фишки. За эти фишки можно получить напитки – нам разрешены две порции спиртного, за каждую из которых нам на запястье ставят штамп, чтобы никто не превысил квоту, обзаведясь чужими фишками.

Мы стоим в углу оранжереи, высматривая знакомые лица, и замечаем у бара Фреда и Терезу. Фред опускает фишку в одну из двух больших стеклянных ваз на краю стола и, не прерывая беседы, протягивает руку для штампа, а до меня доходит, почему было столько шума из-за того, кто с кем идет. На парочки разбились все.

– Пойдем в бар? – предлагаю я Рэн, которая несмело поглядывает на Фреда с Терезой. – Хочешь, к другому концу подойдем?

Она оглядывает зал в поисках варианта получше, но в конце концов уступает. К тому моменту, когда мы приближаемся к бару, вокруг него уже скапливается толпа. Рэн сильно нервничает – такого я за ней еще не замечала. Чем больше людей обступает нас, тем более дерганой она становится и неуклюже пробивает себе путь к началу очереди. Она опустошает пластиковый стаканчик с вином еще до того, как успевает отдать свою фишку. Я выхожу из очереди и останавливаюсь в стороне, думая, что она идет следом, но кто-то вовлекает ее в беседу, прежде чем я успеваю ей махнуть. Постояв пару минут в одиночестве, я беззвучно сообщаю ей, что иду в туалет. Там я хотя бы знаю, чем заняться.

Когда я возвращаюсь, Рэн нигде не видно. Я гуляю вдоль столов и убиваю время, изображая, будто меня невероятно привлекают капкейки со снежинками. Периодически я ищу взглядом знакомые лица: Рэн, Гектора – теперь, когда мы вступили в своего рода перемирие, я могу признать, что высматриваю его. Черт, сейчас в качестве компании сошел бы даже Фред. Но вечеринка в полном разгаре, на танцполе царит движение, и, даже пробираясь сквозь толпу или еще пару раз заглядывая в туалет в поисках Рэн, я так и не нахожу, с кем бы потусоваться.

Примерно через час я решаю, что нужно поискать на улице, – не буду же я околачиваться тут всю ночь. Я прохожу оранжерею насквозь и иду к боковому коридору, откуда двойные двери выводят меня во двор. Брусчатку расчистили от снега, и в нескольких местах стоят уличные обогреватели для тех, кому захочется подышать свежим воздухом. Сейчас таких желающих нет – кроме меня. Конечно, я такая одна. Пухлые золотистые подушки разложены на скамьях, стоящих вдоль двора, и, убедившись, что там не мокро, я сажусь на одну из них.

Из-за дерева выступает темная фигура, отчего я испуганно вздрагиваю.

– Привет, – говорит Гектор и идет ко мне. В темно-синем бархатном пиджаке он выглядит неприлично хорошо. Шагая в мою сторону, он поигрывает парой фишек.

– Привет, – откликаюсь я.

Он останавливается на некотором отдалении, губы складываются в улыбку, но глаза у него невеселые.

– Так себе вечеринка, да? – Я пожимаю плечами, а он не сводит с меня глаз. – Где Рэн?

– Не могу ее найти. Она ведет себя довольно странно.

– Да, ну, она выбралась на подобное мероприятие в одиночку впервые… Я даже не помню, за сколько времени.

До меня доходит, что он прав и, раз уж я пытаюсь наладить со всеми отношения, мне стоило бы быть внимательнее в баре. Что, если Рэн тоже меня ищет? Я не проверяла верхние уровни оранжереи. Возможно, мы просто разминулись, пока разыскивали друг друга. Я поднимаюсь.

– Я пойду и еще разок попробую ее найти…

– Погоди, – тихо говорит Гектор. – Удели мне пару минут. Я… короче, я должен объясниться с тобой, Кара.

Я снова опускаюсь на скамью, но мотаю головой.

– Послушай, Гектор, это…

Он останавливает меня жестом.

– Нет, дай мне сказать. Просто выслушай меня, ладно? Так у тебя хотя бы будет информация, чтобы ты могла принять какое-то решение.

– Я слушаю, – говорю я, но его слова вызывают у меня опасения. Решение? Какое еще решение?

– Гектор, ты не обязан…

– Прошу тебя, Кара. Ты должна понять. В Лондоне… у меня все внутри запуталось. Мама, Санти… Я никого и никогда не подпускал к себе так близко, как тебя в те дни. И, когда я вернулся домой, мне стало страшно. А еще то, что я устроил тебе в лифте, – я облажался, Кара. Не стоило мне этого делать. Тем утром тебе было плохо – я увидел это и просто решил показать тебе, как сильно ты уже продвинулась вперед. Я хотел, чтобы ты почувствовала, как далеко ушла, увидела себя моими глазами. Но я перегнул палку. И это был чистый эгоизм. После этого мне стало невыносимо быть рядом с тобой.

– Чистый эгоизм? – переспрашиваю я.

– Кинги сказали, чтобы я оставил тебя в покое, прекратил на тебя давить. Они сказали, что тебе нужно время побыть одной, что я мешаю тебе прийти в себя, – я думал, что они правы. Что так будет правильно… С моей стороны было эгоистично заставлять тебя…

– Зачем ты мне сейчас все это рассказываешь? – перебиваю я его.

Гектор принимается расхаживать передо мной, поглядывая в сторону двора, будто стены способны закончить этот разговор за него. В итоге он просто говорит:

– Я пытался улучить удачный момент, чтобы все тебе объяснить.

Я встаю – меня вдруг захлестывает раздражение.

– У тебя сотня моментов была, Гектор. Ты мог еще вчера на складе все сказать.

– Да, но я ведь и не знал, захочешь ли ты вообще выслушать мои объяснения. На складе ты заговорила со мной впервые за несколько недель.

– И кто в этом виноват? Ты вроде тоже не особенно искал со мной встреч все это время.

Его шаг ускоряется, и он начинает бурно жестикулировать.

– Ты не облегчала мне задачу, знаешь ли. Не давала мне повода заговорить с собой.

Я закипаю.

– С каких это пор тебе нужен повод?

– Я думал, что у меня нет шансов, – цедит он сквозь зубы. – Думал, после того, что я тебе наговорил, что я тебе сделал, ты больше не захочешь иметь со мной ничего общего. Ты можешь меня в этом винить? Ты сама дала задний ход, Кара!

– Ты сам меня об этом попросил! – не выдерживаю я.

Гектор садится на скамью и бессильно роняет лицо в ладони.

– Слушай, все это бессмысленно, – говорит он, и что-то внутри меня обрывается.

Не может это быть бессмысленно. Не может. Звучит как дурацкая песня на репите. Я не вынесу это еще раз; я больше не хочу об этом слышать.

Я просто не выдержу этого.

Гектор набирает в грудь воздух.

– Я просто скажу все как есть. Я тебе соврал. Я сказал, что у тебя все на лице написано. Это и правда, и нет. Одного я никогда не мог понять. После каникул я никак не мог понять, что ты чувствуешь… Послушай, ты ведь меня знаешь – знаешь меня лучше, чем большинство здесь, поэтому понимаешь, что извиняться я не умею. Но я не хотел, чтобы ты завтра уехала домой, так и не узнав… – Он резко встает, но голос у него срывается. Зеленые глаза прищурены. – Послушай, я вчера был с тобой честен. Я не могу быть тебе просто другом.

Я моргаю.

– Ты не так сказал.

– Что?

– Ты не говорил, что не можешь быть мне просто другом. Ты сказал, что не можешь быть мне другом. И точка. Ты сказал, что тебе нужна дистанция, что дружить со мной слишком тяжело.

– Тяжело. – Гектор понижает голос. – Рэн – мой друг. Фред – мой друг. То, что я испытываю к тебе… это другое. Ясно? Ты не в курсе, но с тех пор, как ты появилась здесь, мне стало лучше. Однако я давно выстроил стену между собой и остальными. С момента, когда Санти… – Гектор проводит ладонью по месту на рукаве, под которым прячется татуировка. – Ты – первый человек, рядом с которым я снова почувствовал себя частью реального мира. Правда в том, что не общаться с тобой эти несколько недель было просто ужасно; я не знаю, как раньше жил здесь без тебя.

Сердце яростно бьется мне в ребра. Я в какой-то неправильной сказке. Это не может быть правдой.

Гектор делает шаг ко мне.

– Я не считаю тебя другом и уж точно не хочу быть тебе просто другом, Кара. Ты значишь для меня гораздо больше.

Я запрокидываю голову, закрываю глаза – лицо мое направлено к звездам. Будь это обычный момент, я бы почувствовала, как мороз щиплет щеки, я бы потирала руки, пытаясь согреться, я бы дрожала от холода. Но сейчас я словно в огне.

– Пожалуйста, Кара, скажи что-нибудь.

– Я не знаю, что сказать, – только и отвечаю я.

– Послушай, все окей, если… то есть я пойму, если ты решишь, что я опоздал.

Меня вдруг осеняет: я ведь могу ответить так, что он сразу поймет, каковы мои чувства. Я не раздумаю; я не колеблюсь. Я просто целую его.

Окружающая атмосфера меняется в секунду, дистанция между нами сокращается до нуля. Все остальное становится поверхностным, неважным, и мы оба поглощены этим головокружительным моментом. Кажется, будто все волшебные чувства, что я когда-либо испытывала, слились воедино. Это поцелуй, для описания которого не хватит самых ярких слов. Такой, в сравнении с которым весь мир исчезает, и остаемся только я, Гектор и ночное небо над нами.

Я жду, когда во мне проснется вина, когда голосок внутри примется меня отчитывать, убеждать, что я не заслуживаю подобного счастья. Но внутри все тихо.

Когда мы размыкаем объятия, я не могу отвести от него глаз. Не могу поверить, что из полного отчаяния выросло нечто настолько прекрасное. Не могу поверить, что после всего случившегося мне достался еще один шанс.

Позади нас во дворе что-то гремит, и я оборачиваюсь. Рэн стоит, прислонившись к распахнутым двойным дверям, а под ногами у нее разбитый глиняный горшок, рассыпавшаяся земля и растение, лишившееся дома.

– Вот вы где, – говорит она, пошатываясь.

Кажется, что все вокруг перевернулось вверх дном, но ясно только одно: Рэн пьяна.

Мы подбегаем к ней. Она пытается посмотреть на нас, но с трудом разлепляет глаза.

– Похоже, я напилась. – Язык у нее заплетается, ноги подгибаются.

Гектор ловит ее на лету.

– Господи, Рэн, да сколько же ты выпила?

Она что-то неразборчиво бормочет.

Он поднимает ее на руки.

– Думаю, для тебя вечеринка закончена. В кровать – сейчас же.

Рэн кивает, ее голова безвольно болтается у него на плече, пока он несет ее по школе. Кнопку лифта он нажимает локтем. Когда двери его открываются, я застываю – всего на секунду – и думаю: а не подняться ли по лестнице? Не успев толком все обдумать, я захожу в лифт вслед за Гектором. Пока мы едем на шестой этаж, я не дышу – и выдыхаю, только когда мы выходим на лестничную площадку, где в кресле напротив лифта сидит мадам Джеймс и читает. Завидев нас, она роняет книгу.

– Гектор, Кара, Рэн! Что происходит?

– Ничего страшного, – уверенным голосом отвечает Гектор. – Просто выпила чуть больше, чем следовало.

Ноздри мадам Джеймс свирепо раздуваются.

– А я ведь говорила, что нельзя вам давать спиртное. Не знаете вы своей нормы.

– Хм-м… Кажется, тут виноват не тот напиток, который выдают за фишки, – замечает Гектор, и уголки его губ ползут вверх. – Чтобы так опьянеть, пришлось бы изрядно им накачаться. Я не вижу у нее на руках штампов, а вы?

Я открываю дверь в нашу комнату и придерживаю ее, чтобы все могли войти. Нас, вероятно, посещает одна и та же мысль: как взгромоздить человека в таком состоянии на кровать-чердак? Я озвучиваю ее первой.

– Как думаете, может, не стоит ей спать на втором этаже?

– Ты права, – соглашается мадам Джеймс. – Кара, поможешь мне спустить матрас?

Мы кладем матрас в центре комнаты, и Гектор осторожно опускает на него Рэн. Я достаю с кровати ее одеяло и укрываю ее, и тут снова распахивается дверь.

Там Фред, белый как полотно.

– Я видел, как вы в лифт зашли! Как она?

– Оклемается, – отвечает Гектор. – Ей просто надо проспаться.

– А вам, мальчики, не стоит ей мешать, – строго произносит мадам Джеймс. – Вам обоим пора. Это крыло девочек, если вы не забыли.

– Мы помним, – кивает Гектор.

– О, в этом я не сомневаюсь. Хотя в обычное время так не скажешь, – говорит она, вскинув брови. – Топайте отсюда, оба. ВОН!

Глаза у меня расширяются от страха. В прошлый раз, когда я была на вечеринке, все было так же. На мне было зеленое платье в пайетках. Я была трезва; моя лучшая подруга – пьяна. Я отвечала за нее. Я ее подвела.

Гектор кладет одну ладонь мне на плечо, другой касается моей щеки.

– Все будет хорошо, ты ведь знаешь? – И, взглянув на него, я это понимаю.

У мадам Джеймс такой вид, будто она вот-вот взорвется. Она своими руками выталкивает Фреда с Гектором в коридор. Перед уходом она оборачивается ко мне.

– Мне пора идти, я должна сообщить сотрудникам, что вечеринку пора заканчивать. Скажи мне, ты ведь не пила?

– Нет, – честно отвечаю я, демонстрируя ей свои чистые запястья.

Мадам Джеймс пристально смотрит на меня, видимо, пытаясь понять, не умолчала ли я о том, что прикладывалась к водке.

– Хорошо, – в конце концов говорит она и хлопает меня по плечу. – Я пришлю сюда сестру Хелен. А ты пока присмотри за ней. Хорошо?

Я подумываю отказаться, но потом вспоминаю подробности сегодняшнего вечера. Сейчас середина декабря, не Новый год. Мы в Швейцарии, не в Сан-Франциско. Та ночь – худшая, незабываемая – всегда будет для меня камнем преткновения, если я сама это не изменю. Я не могу позволить ей определять мою жизнь и дальше. Я должна раз и навсегда доказать себе, что та ночь уже в прошлом.

Поэтому мой ответ мадам Джеймс полон решимости:

– Само собой.

50

Я всю ночь не смыкаю глаз, все свои силы сосредотачивая на том, чтобы следить за состоянием Рэн. Фоном слушаю, как в коридор стекаются рассерженные ученицы, которых учителя раньше обещанного разогнали по спальням. Сестра Хелен заглядывает проверить Рэн и с алкотестером уходит проверять, насколько трезвы остальные.

Еще пару часов я наблюдаю за ней, сидя на своем стуле. Потом, когда в коридоре все наконец-то затихает, я, устав от долгого сидения, стаскиваю одеяло со своей кровати и ложусь на полу рядом с Рэн.

Я прислушиваюсь к ее дыханию, иногда, если во сне она откидывается на спину, переворачиваю ее обратно на бок. Я присматриваю за ней, я несу ответственность за нее, и она выживает.

Просыпается она ранним утром.

– О боже, – говорит она, оглядывая свою импровизированную постель. – Я жива?

– Да, – отвечаю я и с облегчением улыбаюсь.

– А по самочувствию так не скажешь, – стонет Рэн, убирая с лица спутавшиеся волосы. Подводка у нее растеклась и размазалась под глазами так, что она выглядит, будто не спала неделями. – Что случилось?

– Я не знаю, – отвечаю я и, достав со стола свою косметичку, протягиваю ей влажную салфетку. – Ты сначала куда-то запропастилась, а потом, когда вышла во двор, оказалась… «навеселе» даже близко не описывает это состояние. Что ты пила?

Она бледнеет пуще прежнего.

– Отхлебнула водки у Джой, пока делала ей прическу… Наверное, в этом было все дело.

– Сколько ты выпила?

– Хм… Довольно много.

– Ну, значит, это оно. – Я могу думать лишь о том, что она жива. Я отвечала за нее, и она осталась жива.

– О боже, неужели я так опозорилась? Я видела Фреда и Терезу – они целовались, а потом никак не могла найти тебя и не знала, что делать. Все разбились на парочки, так что я вернулась сюда и выпила еще… – Она проводит руками по матрасу. – Как я здесь оказалась?

– Гектор тебя принес.

Ее лицо расслабляется.

– О, слава богу. То есть на этом все? Только вы с Гектором видели, насколько плохо дело?

– И Фред, – добавляю я, наблюдая за тем, как она это воспримет. – Фред заходил узнать, как ты.

Ее лицо светится.

– Правда? Я ему что-нибудь сказала?

Я пытаюсь придумать, как бы ответить ей помягче.

– Эм-м, Рэн, ты была без чувств.

Она небрежно отмахивается.

– Ясное дело. Я имею в виду, когда мы были внизу, на вечеринке. У меня в памяти провалы.

– Я не знаю. Я тебя вообще там не видела. Я больше не смогла тебя найти после того, как оставила в баре.

– Погоди. Если тебя не было со мной и не было с Фредом, то с кем ты тогда тусовалась?

Я молчу. Все становится понятно без слов.

Рэн резко садится и тут же, скривившись, хватается за голову.

– У меня впереди поездка длиной в четыре часа. Кажется, я умру.

Я смеюсь, потому что сама-то я точно жива и видеть ее в таком состоянии даже забавно.

Она шутливо грозит мне пальцем.

– Ну-ка расскажи мне все.

И, пока мы собираем вещи, я рассказываю.

Мадам Джеймс вызывает Рэн к себе, чтобы назначить ей наказание. Когда она уходит, я обвожу комнату взглядом. Пройдет четыре недели, прежде чем я вернусь сюда, и перед отъездом мне нужно сделать еще кое-что. Я достаю фотографию, спрятанную между страниц пустого блокнота, который я привезла с собой.

В дверь робко стучат. Я поспешно кладу фотографию на стол лицом вниз.

– Войдите, – откликаюсь я.

В комнату заходит Фред.

– Привет, – натянуто здоровается он. – Я зашел проведать Рэн. У нее все нормально?

– Она в порядке. В этот самый момент принимает наказание.

– А-а, – тянет он и неловко мнется у входа. Я вижу, что у него на языке вертится что-то еще.

– Что такое? – нахмурившись, спрашиваю я.

– Да ничего особенного, – говорит Фред, – просто я… ну, я типа хотел тебе сказать, что был не прав насчет тебя. Я думал, что твое появление здесь нарушит баланс, а на самом деле ты его нам и вернула. Всех нас нужно было ткнуть во что-то носом, и, видя, с какой готовностью ты решаешь собственные проблемы, мы поняли, что нам тоже стоит этим заняться.

Это что, такое извинение? Слова из шести букв я так и не услышала и, судя по его виноватому виду, уже не услышу. Но в то же время это признание, сделать которое явно стоило ему немалых усилий. И он здесь, не так ли? Если не считать это извинением, то я уж и не знаю, чего еще ждать.

Мы с вызовом смотрим друг на друга, гадая, кто сдастся первым. Через минуту Фред, не выдержав, смеется, и мы оба признаем поражение. Я ненадолго обнимаю его – скорее ради галочки. Мы быстро разрываем эти объятия; я ловлю себя на том, что улыбаюсь от того, как мы спешим отстраниться друг от друга, и от неловкости, которую оба испытываем.

Когда он уходит, я перевожу взгляд на пробковую доску и фотографии на ней. При виде всех этих лиц я осознаю одну простую истину, насколько восхитительную, настолько же и опустошающую. Жизнь без Джи существует, и я прямо сейчас проживаю ее.

Я прикалываю ее фотографию на доску и смотрю на нее впервые за много месяцев. Вот же она: светлые прямые волосы до плеч, серые глаза, ямочка на левой щеке. Улыбка, которая придавала ей не столько восторженный, сколько удивленный вид; подвеска с буквой «Кей» у нее на шее, висящая под самым выгодным углом. Я долго не могу отвести от нее глаз, и, когда мне это наконец удается, в них стоят слезы. Потому что – теперь я это понимаю – я все-таки не забыла ее.

Внизу все учителя, на кого ни взгляни, выглядят так, будто кипят от злости. Упреки разлетаются во все стороны. Родителям будет доложено. Все, кто не улетает ранним рейсом, должны остаться и помочь навести порядок после вечеринки. Дежурство теперь не пустая угроза, а реальность, которую раздают щедрой рукой.

Затем начинают прибывать родители. В море людей, наводнившем главный холл, я с легкостью замечаю маму – волосы обесцвечены до крайней степени, наряд безупречен, будто она не пролетела только что через полмира. Когда она видит меня, ее лицо озаряется радостью, а затем она, не говоря ни слова, крепко обнимает меня.

– Я соскучилась, – бормочу я ей в плечо. И это правда. Для меня невероятно важно, что она прилетела сюда, чтобы сопроводить меня домой.

– О, Кара, я тоже по тебе соскучилась, – наконец говорит она. – Как ты? Я только что услышала, что тут вчера случилось.

Кто-то откашливается рядом с нами. Обернувшись, я обнаруживаю миссис Кинг.

– Мадам Джеймс рассказала мне о том, что произошло накануне, Кара. – Она опускает руку мне на плечо. – Я рассказала твоей маме, что ты была просто молодцом.

Мама кладет мне руку на спину между лопаток – это почти покровительственный жест. Она оглядывает хаос вокруг; интересно, думаю я, отправила бы она меня сюда, если б знала, как сильно отличается школа Хоуп от той, в которую я ходила в Штатах. Внезапно меня накрывает чувством невероятной благодарности за то, что ни одна из нас не подозревала, что меня здесь ждет. Мы и представить не могли, как жизнь в Хоуп изменит меня.

– Каре нужно задержаться и помочь с уборкой? – спрашивает мама.

– Нет-нет, – улыбаясь, отвечает миссис Кинг. – Кара, ты свободна. Увидимся в следующем семестре.

Мама подхватывает мою дорожную сумку с пола.

– Готова?

Я оглядываюсь, проверяя, нет ли рядом тех, кого я больше всего хочу увидеть. Высматривая Рэн, я замечаю Джой, которая получает строгий выговор от женщины с очень грозным лицом – вне всяких сомнений, это ее мать. Я обвожу взглядом толпу и наконец-то нахожу Рэн – она погружена в беседу с мадам Джеймс, Фред терпеливо дожидается рядом. Она на миг поднимает глаза, будто почувствовав, что я смотрю на нее, и отвечает мне вялой улыбкой. Она беззвучно говорит мне что-то вроде «я тебе позвоню» и прощально машет рукой. Я высматриваю Гектора, и в тот самый миг, когда уже готова сдаться и уйти, вижу его – он пробирается сквозь толпу людей, преграждающих выход с лестницы.

Я поднимаю ладонь и говорю маме:

– Две минуты.

Она кивает.

– Я подожду тебя снаружи. Не задерживайся, дорогая. Такси уже ждет.

Глаза Гектора находят меня, пока я иду в его сторону. Он кивком указывает на комнату с корреспонденцией.

– Я думал, ты уехала, – тихо говорит он, открывая передо мной дверь.

– Почти.

Он достает из кармана телефон, разблокирует его и протягивает мне. На сей раз я, сосредоточившись, вбиваю собственный номер.

– Это точно твой? – ласково спрашивает он. – Хотелось бы тебя на том конце услышать, знаешь ли.

– Точно мой, – отвечаю я, глядя в его решительные зеленые глаза. Мне не хочется с ним прощаться. – Ну, похоже, до следующего семестра.

– А, кстати об этом, – зловещим тоном начинает Гектор. – У меня есть для тебя неприятная новость.

Я взволнованно смотрю на него, но он улыбается.

– Говори же…

– Помнишь, я говорил тебе, что у меня есть родственники в Штатах? – Я киваю. – Так вот, я только разговаривал с мамой… Рождество она проведет в своем центре, так что мы с сестрой до конца года улетаем к дяде с тетей.

– К каким еще дяде и тете? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

– К мистеру и миссис Кинг, – отвечает он и хохочет над выражением, которое принимает мое лицо. – Рэн сказала, что ты сама догадалась. У них есть дом…

– На окраине Сан-Франциско. Я знаю.

– Ну как? – все еще посмеиваясь, спрашивает Гектор.

– Не такая уж это неприятная новость, а?

По-прежнему улыбаясь, он делает шаг ко мне и, прежде чем мы обнимаемся на прощание, шепчет:

– Я надеялся, что ты так скажешь.

Снаружи ясно – на горизонте ни облачка. Мама надевает свои огромные темные очки, а я заслоняю глаза ладонью от удивительно слепящего декабрьского солнца. Она подводит меня к ожидающему такси. Я без колебаний сажусь в машину рядом с ней. Когда мы начинаем спускаться с горы, я оборачиваюсь и смотрю, как исчезает школа.

Мамин телефон звонит, и, когда она отвечает, я достаю собственный мобильный из кармана. Включив его, я первым делом открываю журнал звонков, пролистываю красные отметки о пропущенных звонках от мамы, поступивших в тот день, когда я сюда приехала. В самом низу стоит имя Джи, а под ним – невозможно большая цифра. Мне не приходится бороться с желанием проверить, сдержали ли ее родители свое обещание отключить ее номер от сети, – я знаю, что звонить ей больше не буду. И, приняв эту мысль, чувствую, как что-то внутри меня сдвигается.

Я открываю ее контакт, и мой палец на секунду зависает над ним. Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох и удаляю ее номер.

По мере нашего спуска деревья сливаются в одну сплошную массу, в безлюдных пространствах проступают первые признаки цивилизации. Меня это не тревожит. Возможно, я отдалилась от той жизни достаточно, чтобы больше не бояться возвращения; может, я наконец-то готова встретиться лицом к лицу с тем, что ждет меня дома.

Телефон, который я прижимаю к кожаному сидению такси, жужжит у меня под рукой. Я переворачиваю его экраном к себе, и на нем высвечивается сообщение.

В маске или без?

Улыбнувшись, я набираю ответ – не торопясь, чтобы прочувствовать всю его значимость.

Без.

Эпилог

Новогодняя ночь, Сан-Франциско

Время почти пришло – до полуночи осталось меньше часа. Я провела без Джи целый год – без нескольких минут.

– Еще не приехали? – спрашивает Рэн, ее лицо идет квадратиками из-за неважной связи.

– Пока нет, – отвечаю я, закрывая маркер колпачком, – но мы всегда везде опаздывали. Время еще есть.

– У вас там без двадцати полночь, да? – На экране телефона я вижу, как она сверяется с часами. – Где Гектор?

– На улице. – Я вижу его в окно дома Джи – или дома ее родителей. Считается ли дом ее домом, если ее там уже нет? Могу ли я его так называть?

Гектор и его сестренка Валерия сидят за деревянным столом для пикника, что-то пишут на бумажных фонариках, которые всем раздал отец Джи – такой же есть и у меня, я сплющиваю его пальцами. Я смотрю, как Валерия устраивается рядом с Гектором, что-то говорит, отчего он смеется. Я задерживаю на нем взгляд чуть дольше, чем следует, – могу бесконечно любоваться им.

– Кара, ты еще там?

Я опускаю взгляд на телефон, но картинка с Рэн пропала, и мне остался один только ее голос.

– Я тут. Но уже мне пора.

– Позвони мне завтра – когда у тебя будет завтра. Только сначала сверься с разницей во времени, ладно?

Я улыбаюсь, пусть она меня и не видит.

– Обещаю. Завтра поболтаем, Рэн.

– И еще, Кара, – говорит она, прежде чем я успеваю нажать отбой. – С Новым годом. Я знаю, что у вас он еще не настал, но у меня – уже, так что…

– С Новым годом.

– Знаешь, этот год будет лучше прошлого. Без вариантов.

– До завтра. – Я молча киваю, а затем нажимаю отбой.

У меня уходит пара минут, чтобы собраться с духом и выйти в сад Джи. У меня с этим местом связано так много воспоминаний – чудесных, ужасных, непримечательных. Сколько всего со мной здесь было за эти годы, и вернуться сюда сейчас, спустя все это время, спустя этот год…

В саду полно народа, живая изгородь по периметру украшена гирляндами. В одном углу мама Джи разливает по одноразовым стаканчикам подогретый сидр с пряностями. Вдали я замечаю собственную маму, которая увлечена разговором с папой Джи – они в другом конце сада, где тот заканчивается утесами, за которыми уже море. Тихий океан сегодня – одна чернота, безлунная пропасть.

Я иду в сторону Гектора с фонариком в руке, готовая расправить его, когда придет нужный момент. На полпути мне преграждают дорогу. Я поднимаю лицо и ошарашенно утыкаюсь взглядом в Джеймса.

Сказать, что он удивлен нашей встрече, – ничего не сказать.

– Кара! Я не ожидал… Что ты здесь делаешь?

Я молча смотрю на него, застигнутая врасплох, хотя догадывалась, что он здесь будет. Миссис Кантер предупредила меня, что пригласила почти весь наш бывший класс.

Мелькают чьи-то светлые волосы, и рядом с ним возникает Поппи.

– Джеймс, нам надо подписать фонарик, – говорит она, сплетая свои пальцы с его и пытается увести его к стопке тех, которые еще никто не взял. Джеймс не двигается с места, и, обернувшись, Поппи наконец замечает меня.

– Кара! – говорит она едва ли не с изумлением в голосе и обводит меня взглядом с ног до головы. – Я тебя не узнала. Ты изменилась.

Тут не поспоришь. Я действительно изменилась. И в то же время нет. Мой взгляд соскальзывает на ее руку, которой она вцепилась в Джеймса, и я понимаю, что не удивлена. И судить ее не могу – уж я-то точно.

Спустя миг появляется Леннон. Одна без другой и раньше не ходила, так почему сейчас должно быть иначе? Я чувствую крошечный, остренький укол тоски при мысли о том, что когда-то это были мы с Джи.

– Кара! – восклицает она, при виде меня удивившись не меньше других. – Что ты здесь делаешь? Я думала, ты в Швейцарии.

– Там тоже каникулы бывают, – отвечаю я. – Через несколько дней улечу обратно.

Леннон смотрит на меня с неприкрытым любопытством.

– Как оно там? Есть хорошие ребята?

– Не такие, как здесь, – улыбаясь, отвечаю я, но в подробности не вдаюсь. Сомневаюсь, что слова «хорошие ребята» значат для нас с ней одно и то же.

– Ну, там нормально, да?

Я отвечаю кивком, после чего между нами повисает долгая пауза, поскольку мы не знаем, о чем говорить друг с другом.

– А вы тут сами как? – спрашиваю я, в основном чтобы нарушить неловкую тишину.

Поппи разражается тирадой обо всем, что я пропустила, – проще всего это объяснить ее нервозностью. Я вполуха слушаю главные сплетни выпускного класса в Сан-Франциско. Улавливаю новость о том, что Лорна Мэттьюс теперь встречается со Скоттом, который стал предметом всеобщих переживаний, потому что внезапно бросил баскетбольную команду. До меня доносятся слова «шок» и «можешь в это поверить?», но я едва вникаю в их смысл. За спинами моих собеседников Гектор поднимается с места.

Он идет в мою сторону, и наши взгляды встречаются; он вопросительно обводит глазами Поппи, Леннон и Джеймса, а затем снова смотрит на меня.

Когда он уже достаточно близко, я вижу, как он спрашивает одними губами: «Помочь?»

Я незаметно киваю, и через пару секунду он уже рядом.

– Жаль вас прерывать, но уже почти полночь, и я надеюсь, вы не против, если я украду у вас Кару? – перебив Поппи на полуслове, спрашивает он и кладет руку мне на плечи. Не дожидаясь их ответа, он разворачивает меня и уводит прочь.

Через пару шагов я оборачиваюсь – выпучив глаза от изумления, они ошарашенно молчат.

– Рада была вас всех увидеть, – бросаю я через плечо. Я говорю это почти искренне – это уже что-то.

Гектор уводит меня в конец сада, его ладонь – между моими лопатками.

– Ну и как это было? – еле слышно спрашивает он, когда мы просачиваемся сквозь толпу людей, собирающихся возле утеса.

– Не так ужасно, как я ожидала, – отвечаю я. Он искоса смотрит на меня, проверяя, не вру ли я. – Правда. Странно, но нормально. Хорошо, что это всего на один вечер.

Когда мы подходим к обрыву, к нам подскакивает Валерия.

– Не могу горелку прикрепить, – ворчит она, показывая на их фонарик. – Она не держится.

Гектор наклоняется и привязывает маленькую квадратную горелку к нижней части фонарика. Я замечаю слабые очертания цифры восемь на одной из его сторон, и рисую такую же на своем фонарике.

– Отпускаем ровно в полночь, – оглашает план папа Джи, раздавая длинные спички всем, мимо кого проходит. – Осталось три минуты.

Я держу оба фонарика, пока Гектор их поджигает, а потом мы переворачиваем их, и бумажные стенки расправляются, когда жар наполняет их изнутри. Все вокруг делают то же самое, и сад освещается их огоньками, и чернота океана уже не кажется такой непроницаемой.

– Начинаем отсчет, – кричит отец Джи, и все принимаются считать вслух.

Десять, девять, восемь…

С фонариком в руках, который улетит, как только я его отпущу, я смотрю налево, где стоят Поппи, Леннон и Джеймс – лица из моего прошлого.

Семь, шесть, пять…

Я перевожу взгляд вправо, на Гектора – мое настоящее, мое будущее; он берет меня за руку.

Четыре, три…

Я в последний раз смотрю на сам фонарик, на слова, которые я написала для Джи, и успеваю прочитать только последнюю строку. …не хватает тебя. Боже, как мне тебя не хватает. И я никогда тебя не забуду.

Два, один…

Я отпускаю фонарик в небо.

Благодарности

Во-первых, безмерное спасибо моему агенту Лауре Уильямс – за твою поддержку с самого начала. Спасибо, правда, спасибо тебе. Не могу тебе передать, как много это для меня значит.

Спасибо гениальной команде издательства Ink Road, благодаря которой публикация этой книги не просто состоялась, но и принесла мне огромную радость. Я очень вам благодарна.

Спасибо Араминте Уайтли, Филиппе Милнс-Смит и другим чудесным людям, с которыми я работаю в LAW FM, за восторг, с которым вы приняли новость о том, что я написала эту книгу, и за вашу бесконечную поддержку. Мне очень повезло работать со всеми вами.

Спасибо Шелли Вайнер и всем, с кем я подружилась в Faber Academy. Эти шесть месяцев изменили мою жизнь – и это ваша заслуга.

Спасибо Талии Проктор из издательства Little, Brown, преподавшей мне курс английской грамматики. Если бы вы не взяли меня под свое крыло, та ненавистная точка с запятой так и осталась бы для меня чем-то из мифов.

Спасибо Кейт Гамильтон за то, что любезно восполнила все пробелы в моих познаниях о том, как устроен Международный бакалавриат; и спасибо Бэкки Аркрайт за ответы на вопросы медицинского толка. Как видите, я творчески подошла к тому, что вы мне рассказали. Простите, пожалуйста.

Большое спасибо Эмили Торнтон и Рози Мани-Куттс, которые прочли эту книгу, прежде чем она попала к кому-либо еще; спасибо Ливи Орр-Юинг, которая жила со мной, когда я начала ее писать; и спасибо Клем и Дэйзи Франклин, которые жили со мной позже. Вам многое пришлось вытерпеть – надеюсь, когда-нибудь я смогу достойным образом выразить, как я вам благодарна.

Не будет преувеличением сказать, что школьная дружба, завязавшаяся в этой книге, изменила несколько жизней. Поэтому я хочу поблагодарить собственных школьных друзей, которые много лет назад изменили и мою жизнь. Спасибо и Клио Эккелерсли, которая технически не относится к категории школьных друзей, но являет собой живое подтверждение тому, что иногда спасательный круг можно встретить в более позднем возрасте. Эту книгу я писала на протяжении множества вечеров, выходных и дней рождения, которые должна была проводить с тобой. Спасибо тебе за понимание, за поддержку и за то, что продолжала со мной общаться, даже когда я тебя подводила. Ты научила меня и продолжаешь учить меня всему лучшему, что можно узнать о любви. В этой книге так много тебя и всего того, что ты для меня сделала.

И, наконец, спасибо моей многострадальной семье. Розе и Джеку, которые всегда заботятся обо мне. И моим родителям – хотела бы я найти достаточно слов, чтобы выразить все, что чувствую.

Примечания

1

Булочка с шоколадом (фр.). – Здесь и далее: примеч. пер.

2

Международный бакалавриат (International Baccalaureate, IB) – универсальная школьная программа, которая преподается в школах 125 стран мира и поддерживается частным образовательным фондом, основанным в Швейцарии в 1968 году. Обучение ведется на английском, французском или испанском языке.

3

PG Pocket Dictionary. В американском и британском английском сочетанием букв PG (parental guidance – «под надзором родителей») маркируется возрастной ценз для фильмов со сценами жестокости или откровенного толка, которые детям рекомендуется смотреть только с разрешения родителей.

4

Деятельность Meta Platform Inc. запрещена на территории Российской Федерации.

5

Персонаж американского мультсериала 1965 года «Шоу тайного агента Сквиррела» – анимационной пародии на шпионские фильмы о Джеймсе Бонде.

Content

Нина Де Пасс
Год без тебя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Эпилог

Благодарности

Примечания